(1)  Ста­рень­кий двух­этаж­ный дом с об­луп­лен­ной шту­ка­тур­кой стоял на краю го­ро­да. (2)  Над две­рью ви­се­ла синяя с бе­лы­ми бук­ва­ми вы­вес­ка: «Го­род­ской дом ребёнка». (3)  Ва­лен­тин, а за ним и Коля вошли в одну из ком­нат, где си­де­ла жен­щи­на-⁠на­чаль­ни­ца.

(4)  Ни­ко­лай при­мо­стил­ся на стуле возле стен­ки, и, пока Ва­лен­тин объ­яс­нял цель их ви­зи­та, маль­чик огля­дел­ся. (5)  Ком­на­та, в ко­то­рой вдоль стен сто­я­ли шкафы с не­пло­хи­ми иг­руш­ка­ми, сразу видно, ино­стран­но­го про­из­вод­ства, и на сте­нах ви­се­ли раз­но­цвет­ные ка­лен­да­ри и пла­ка­ты, была про­стор­ной и свет­лой. (6)  3а спи­ной у дет­ской на­чаль­ни­цы не­гром­ко гудел фин­ский хо­ло­диль­ник, а на окнах ко­лы­ха­лись ро­зо­вые за­на­вес­ки из кра­си­вой ткани.

—  (7)  Вы зна­е­те,  — за­го­во­ри­ла на­чаль­ни­ца,  — мы у себя до­ку­мен­ты не хра­ним, всё пе­ре­даётся даль­ше, в дет­ский дом, в ин­тер­нат. (8)  У тебя что со­хра­ни­лось,  — спро­си­ла, об­ра­ща­ясь к Коле,  — мет­ри­ка¹, это ясно, а ещё что?

—  (9)  Ни­че­го,  — ска­зал он в смя­те­нии.

—  (10)  А ты очень хо­чешь найти маму?

(11)  Он вздрог­нул и ото­ро­пел от глу­по­го во­про­са, сму­тил­ся, мот­нул го­ло­вой, потом про­го­во­рил:

—  (12)  Не очень...

—  (13)  Ну и ум­ни­ца!  — вос­клик­ну­ла на­чаль­ни­ца и вну­ши­тель­но про­из­нес­ла, раз­де­ляя слова:  —  (14)  Как! (15)  Пе­да­гог! (16)  Я утвер­ждаю! (17)  Что! (18)  Лучше! (19)  Не ис­кать!  —  (20)  И вдруг до­ба­ви­ла каким-⁠то не­ожи­дан­но че­ло­ве­че­ским тоном:  —  (21)  А то разо­ча­ру­ешь­ся. (22)  Ста­нешь ещё более... оди­нок. (23)  Но вы, ко­неч­но, за­ез­жай­те не­дель­ки через три-⁠че­ты­ре, я за­про­шу наш де­пар­та­мент, потом за­яв­ка уйдёт в архив, зна­е­те, всё те­перь не так про­сто...

—  (24)  Ни­ко­лай, сту­пай в ма­ши­ну,  — улы­ба­ясь, мягко по­про­сил Ва­лен­тин, и па­рень, веж­ли­во по­про­щав­шись, вышел в ко­ри­дор.

(25)  Он по­сто­ял в ко­ри­до­ре и уже хотел ухо­дить, но вдруг пошёл не к вы­хо­ду, а вдоль по ко­ри­до­ру, за­стлан­но­му крас­ной до­рож­кой. (26)  Дет­ский писк ста­но­вил­ся внят­нее, отчётли­вее, и Коля от­крыл белую дверь: в боль­шой и свет­лой ком­на­те вдоль стен сто­я­ли ря­да­ми де­ре­вян­ные кро­ват­ки, а в них ле­жа­ли мла­ден­цы. (27)  Взрос­лых нигде не было видно. (28)  Ни­ко­лай дви­нул­ся между ря­да­ми, осмат­ри­вая лица со­всем ма­лень­ких людей, гля­дев­ших на него кто с удив­ле­ни­ем, кто с без­раз­ли­чи­ем, как вдруг за спи­ной услы­шал чей-⁠то голос:

—  (29)  Вы как тут ока­за­лись?!

(30)  Он обер­нул­ся. Перед ним сто­я­ла жен­щи­на  — мед­сест­ра, на­вер­ное.

(31)  А Ни­ко­лая била в висок ужас­ная мысль. (32)  Он знал, был уве­рен, но ему тре­бо­ва­лось под­твер­жде­ние, и он спро­сил:

—  (33)  Их бро­си­ли?

(34)  Тётка усмех­ну­лась:

—  (35)  Ни­че­го страш­но­го. (36)  Вы­рас­тим. (37)  Вы­хо­дим. (38)  Вы­кор­мим.

—  (39)  А вы чего-⁠то хо­ро­шо живёте!  — вдруг ска­зал Ни­ко­лай.  —  (40)  Хо­ло­диль­ни­ки-⁠мо­ро­зиль­ни­ки, иг­руш­ки.

—  (41)  Как же,  — от­ве­ти­ла она,  — к нам вся­кие аме­ри­кан­цы пач­ка­ми едут, де­ти­шек усы­нов­ля­ют. (42)  Наши-⁠то бе­лень­кие, кре­пень­кие, прав­да, боль­ных много, да разве это для аме­ри­ка­нок-⁠то беда? (43)  У них вон всё есть, вся­кие ле­кар­ства. (44)  Вот наших и берут. (45)  И по­да­роч­ки везут, а как же, чего тут пло­хо­го? (46)  И дет­кам хо­ро­шо, и дому, где вы­рос­ли.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич (род. в 1935 г.)  — пи­са­тель, жур­на­лист. Осо­бое вни­ма­ние в своих про­из­ве­де­ни­ях пи­са­тель уде­ля­ет роли семьи и школы в вос­пи­та­нии ребёнка, в фор­ми­ро­ва­нии его ха­рак­те­ра.

----------

¹Мет­ри­ка  — сви­де­тель­ство о рож­де­нии.

(1)  Как-⁠то летом Лёвка, при­мо­стив­шись на за­бо­ре, по­ма­хал рукой Серёже.

—  (2)  Смот­ри-⁠ка... ро­гат­ка у меня. (З)  Сам сде­лал! (4)  Бьёт без про­ма­ха!

(5)  Ро­гат­ку ис­про­бо­ва­ли. (6)  Марья Пав­лов­на вы­гля­ну­ла из окна.

—  (7)  Это не­хо­ро­шая игра, ведь вы мо­же­те по­пасть в моего кота.

—  (8)  Так что же, из-⁠за ва­ше­го кота нам и по­иг­рать нель­зя?  — дерз­ко спро­сил Лёвка.

(9)  Марья Пав­лов­на при­сталь­но по­смот­ре­ла на него, взяла Мур­лыш­ку на руки, по­ка­ча­ла го­ло­вой и за­кры­ла окно.

—  (10)  Ну и на­пле­вать!  — ска­зал Лёвка.  —  (11)  Мне в во­до­сточ­ную трубу по­пасть хо­чет­ся.

(12)  Он долго вы­би­рал ка­ме­шек по­круп­нее, потом на­тя­нул длин­ную ре­зин­ку  — из окна Марьи Пав­лов­ны со зво­ном по­сы­па­лись стёкла. (13)  Маль­чи­ки за­мер­ли.

—  (14)  Бежим!  — крик­нул Лёвка, и ре­бя­та бро­си­лись наутёк.

(15)  На­ста­ли не­при­ят­ные дни ожи­да­ния рас­пла­ты.

—  (16)  Ста­ру­ха обя­за­тель­но по­жа­лу­ет­ся,  — го­во­рил Лёвка.  — (17)  Вот злю­щая какая! (18)  По­до­жди... я ей устрою штуку! (19)  Будет она знать...

(20)  Лёвка по­ка­зал на Мур­лыш­ку, ко­то­ро­го лю­би­ли все со­се­ди, по­то­му что он ни­ко­му не до­став­лял хло­пот, а це­лы­ми днями мирно спал за окном, под­толк­нул Серёжу и за­шеп­тал что-⁠то на ухо то­ва­ри­щу.

—  (21)  Да, хо­ро­шо бы,  — ска­зал Серёжа.

(22)  Про­шло не­сколь­ко дней.

(23)  ...Укрыв­шись с го­ло­вой шер­стя­ным оде­я­лом и осво­бо­див одно ухо, Серёжа при­слу­ши­вал­ся к раз­го­во­ру ро­ди­те­лей.

—  (24)  Как ты ду­ма­ешь, куда он мог деть­ся?

—  (25)  Ну что я могу ду­мать,  — усмех­нул­ся отец.  —  (26)  Может, пошёл кот по­гу­лять, вот и всё. (27)  А может, украл кто-⁠ни­будь? (28)  Есть такие под­ле­цы...

—  (29)  Не может быть,  — ре­ши­тель­но ска­за­ла мать,  — на этой улице все знают Марью Пав­лов­ну. (З0)  Никто так не оби­дит ста­рую, боль­ную жен­щи­ну... (31)  Ведь этот Мур­лыш­ка  — вся её жизнь!

(32)  На дру­гой день Марья Пав­лов­на по­до­шла к маль­чи­кам.

—  (ЗЗ)  Ре­бят­ки, вы не ви­де­ли Мур­лыш­ку?  —  (34)  голос у неё был тихий, глаза серые, пу­стые.

—  (35)  Нет,  — глядя в сто­ро­ну, ска­зал Серёжа.

(З6)  Марья Пав­лов­на вздох­ну­ла, про­ве­ла рукой по лбу и

мед­лен­но пошла домой. (37)  Лёвка скор­чил гри­ма­су.

—  (38)  Под­ли­зы­ва­ет­ся... (39)  А вред­ная всё-⁠таки,  — он по­кру­тил го­ло­вой.  —  (40)  И прав­да, сама ви­но­ва­та... (41)  Ду­ма­ет, если мы дети, так мы и по­сто­ять за себя не су­ме­ем!

—  (42)  Фи!  — свист­нул Лёвка.  —  (43)  Плак­са какая! По­ду­ма­ешь  — рыжий кот про­пал!

(44)  Так про­шло ещё не­сколь­ко дней. (45)  Все со­се­ди вклю­чи­лись в по­ис­ки кота, а не­счаст­ная Марья Пав­лов­на со­всем от­ча­я­лась и слег­ла с сер­деч­ным при­сту­пом.

(46)  И ре­бя­та не вы­дер­жа­ли.

—  (47)  Надо найти ста­руш­ку, ко­то­рой мы от­да­ли кота,  — ре­ши­ли они.

(48)  Но легко ска­зать «найти», а где её сы­щешь те­перь, когда столь­ко дней про­шло.

(49)  Не­ожи­дан­но им по­вез­ло: они уви­де­ли её на го­род­ском рынке и опро­ме­тью бро­си­лись к по­жи­лой жен­щи­не, ко­то­рая даже ис­пу­га­лась:

—  (50)  Да чего вам от меня на­доб­но-⁠то?

—  (51)  Ко­ти­ка ры­же­го, ба­буш­ка! (52)  Пом­ни­те, мы от­да­ли вам на улице.

—  (53)  Ишь ты... (54)  Назад, зна­чит, взять хо­ти­те? (55)  Кот ваш орёт днём и ночью. (56)  Со­всем не нра­вит­ся он мне.

(57)  Когда ста­руш­ка при­ве­ла их к сво­е­му до­ми­ку, Лёвка прыг­нул в па­ли­сад­ник, уце­пил­ся обе­и­ми ру­ка­ми за де­ре­вян­ную раму и при­жал­ся носом к окну:

—  (58)  Мур­лыш­ка! (59)  Уса­тень­кий...

(60)  Через ми­ну­ту маль­чиш­ки тор­же­ствен­но ша­га­ли по улице.

—  (61)  Толь­ко б не упу­стить те­перь,  — пых­тел Лёвка.  — (62)  Нашёлся-⁠таки! (6З)  Уса­тый-⁠по­ло­са­тый!

* Осе­е­ва-⁠Хмелёва Ва­лен­ти­на Алек­сан­дров­на (1902—1969)  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца. Са­мы­ми из­вест­ны­ми её про­из­ве­де­ни­я­ми стали по­ве­сти «Динка», «Динка про­ща­ет­ся с дет­ством».

(1)  Она воз­ник­ла перед взгля­дом Алек­сея как-⁠то ве­че­ром, в час бе­ше­но­го при­сту­па его боли, и мимо не про­шла, за­дер­жа­лась. (2)  Это уж потом узнал Пря­хин, что ра­бо­та­ет тётя Груня не са­ни­тар­кой, не мед­сест­рой, а вахтёршей, сидит при входе, а после смены об­хо­дит гос­пи­таль­ные па­ла­ты, чтобы кому во­дич­ки по­дать, кому по­до­ткнуть хо­лод­ное су­кон­ное оде­яль­це, хотя никто её об этом не про­сил. (3)  Толь­ко разве надо про­сить, когда война, когда люди нуж­да­ют­ся в со­стра­да­нии боль­ше, чем в хлебе? (4)  И не­гра­мот­ная ста­ру­ха бро­ди­ла ве­че­ра­ми между коек, взби­вая по­душ­ки, кладя ком­прес­сы на жаром пы­шу­щие лбы и при­го­ва­ри­вая, при­го­ва­ри­вая какие-⁠то сло­веч­ки, то ли уба­ю­ки­вая ими, то ли сказ­ку какую вол­шеб­ную рас­ска­зы­вая.

(5)  Вот так же вошла она в Алек­се­ев взгляд, в его рас­ши­рен­ные болью зрач­ки, при­ло­жи­ла ла­до­шку к щеке, как-⁠то удоб­но об­ло­ко­ти­лась, по­сто­я­ла ми­ну­точ­ку, вздох­ну­ла и на­кло­ни­лась к Пря­хи­ну, не­ожи­дан­но силь­но, но ак­ку­рат­но при­под­ня­ла одной рукой его го­ло­ву, а дру­гой взби­ла по­душ­ку.

(6)  Когда за­кан­чи­ва­лось её де­жур­ство, уса­жи­ва­лась те­перь тётя Груня на та­бу­рет возле Алек­сея, сма­чи­ва­ла угол­ком по­ло­тен­ца ссох­ши­е­ся, запёкши­е­ся его губы, и об­ти­ра­ла лицо, и под­но­си­ла во­дич­ки, и всё время гла­ди­ла она его хо­лод­ную, не­жи­вую руку и при­го­ва­ри­ва­ла, при­го­ва­ри­ва­ла, не жалея слов, мяг­ких, как хо­ро­шая по­вяз­ка.

(7)  И гла­ди­ла она и гла­ди­ла Алек­сея по хо­лод­ной руке и, ви­ди­мо, до­би­лась-⁠таки сво­е­го. (8)  Рука по­ро­зо­ве­ла, стала тёплой, и од­на­ж­ды Пря­хин по­смот­рел на тётю Груню осо­знан­но и за­пла­кал. (9)  И она за­пла­ка­ла тоже. (10)  Толь­ко её слёзы лёгкие были. (11)  3нала тётя Груня, что сво­е­го до­би­лась, что те­перь вы­жи­вет этот сол­дат, по­то­му что боль свою по­бе­дил, и ещё за­пла­ка­ла она от­то­го, что муж её и сын с фрон­та давно ве­сточ­ки не шлют и, может, вот так же, как этот бе­до­ла­га Алек­сей Пря­хин, в гос­пи­та­ле где-ни­будь ма­ют­ся, вот так же стра­дая и му­ча­ясь... (12)  Как же могла она, мать и жена, не хо­дить в па­ла­ты после де­жур­ства, как могла не при­го­ва­ри­вать своих лас­ко­вых слов, как могла не по­мочь Алек­сею?

(13)  После вы­пис­ки тётя Груня при­ве­ла Алек­сея в свой домик, чи­стень­кий и уют­ный.

(14)  В углу за за­на­вес­кой вроде от­дель­ной ком­нат­ки, и тётя Груня кив­ну­ла на неё:

—  (15)  Вон твоя ком­на­туш­ка.

—  (16)  Тётя Груня, как с тобой рас­счи­ты­вать­ся-⁠то стану?  — улыб­нул­ся Пря­хин.  —  (17)  Каким зла­том-⁠се­реб­ром?

—  (18)  И-⁠и, милай,  — от­ве­ти­ла тётя Груня сер­ди­то.  —  (19)  Кабы люди за всё друг с друж­кой рас­счи­ты­вать­ся при­ня­лись, весь бы мир в ма­га­зин пре­вра­ти­ли. (20)  Храни нас Бог от этого ма­га­зи­на! (21)  Тогда уж добро из­ни­что­жит­ся! (22)  Не ста­нет его.

—  (23)  По­че­му?  — уди­вил­ся Алек­сей.

(24)  Тётя Груня стро­го на него по­гля­де­ла.

—  (25)  По­то­му как добро без ко­ры­сти. (26)  Аль не знал?

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич (род. в 1935 г.)  — пи­са­тель, жур­на­лист. Осо­бое вни­ма­ние в своих про­из­ве­де­ни­ях пи­са­тель уде­ля­ет роли семьи и школы в вос­пи­та­нии ребёнка, в фор­ми­ро­ва­нии его ха­рак­те­ра.

(1)  Солн­це пле­щет­ся в со­цве­ти­ях черёмухи, сле­пит глаза ро­зо­вы­ми крас­ка­ми зари. (2)  Вот ми­но­ва­ла ночь. (3)  Ве­че­ром  — тор­же­ство, вру­че­ние ат­те­ста­тов, танцы. (4)  Вы­пуск­ной вечер моего клас­са...

(5)  Де­сять лет назад, когда я толь­ко при­ш­ла ра­бо­тать в школу-⁠ин­тер­нат после ин­сти­ту­та, мне дали пер­во­кла­шек из дет­ско­го дома, и я часто вспо­ми­наю ту суб­бо­ту, когда уви­де­ла своих «птен­цов» на лест­ни­це. (6)  На каж­дой сту­пень­ке сто­я­ли ма­лень­кие люди в серых ко­стюм­чи­ках и ко­рич­не­вых пла­тьи­цах. (7)  Нет, на­звать их ма­лы­ша­ми не по­во­ра­чи­вал­ся язык: это были пе­чаль­ные ма­лень­кие люди. (8)  Они сто­я­ли друг над друж­кой, го­ло­ва над го­ло­вой, руки по швам, они за­мер­ли, точно го­то­ви­лись сфо­то­гра­фи­ро­вать­ся. (9)  Толь­ко вот глаза, ко­неч­но, были не для фо­то­гра­фии: удивлённые, пе­чаль­ные, не­по­ни­ма­ю­щие глаза. (10)  Они на­блю­да­ли, как дру­гих детей род­ствен­ни­ки за­би­ра­ли на вы­ход­ные домой. (11)  Внизу царил смех, ки­пе­ла ра­дость, а там, на сту­пень­ках, дро­жа­ла обида. (12)  Помню то острое чув­ство вины, ко­то­рое прон­зи­ло меня, и при­шли про­стые мысли: у ма­лы­шей ни­ко­го нет, им нужен кто-то, очень близ­кий нужен. (13)  Им нужен дом. (14)  Род­ные люди.

(15)  И я со всей пыл­ко­стью и са­мо­на­де­ян­но­стью, ко­то­рые свой­ствен­ны мо­ло­дым, при­сту­пи­ла к делу. (16)  По­лу­чив со­гла­сие ди­рек­то­ра ин­тер­на­та, я на­пи­са­ла ста­тью в га­зе­ту, где рас­ска­за­ла про наших ре­бя­ти­шек. (17)  Ещё я на­пи­са­ла о том, что ре­бя­там нужны близ­кие кон­так­ты с дру­ги­ми лю­дь­ми, чтобы эти люди были дру­зья­ми детей на всю жизнь. (18)  Не род­ны­ми, так близ­ки­ми.

(19)  В день вы­хо­да га­зе­ты я очень вол­но­ва­лась. (20)  Но ре­зуль­тат не за­ста­вил себя ждать. (21)  В пят­ни­цу с ран­не­го утра школь­ный ве­сти­бюль был полон на­ро­ду: при­шли люди, ко­то­рые хо­те­ли взять наших пер­во­кла­шек на вы­ход­ные к себе домой. (22)  Выбор был велик, же­ла­ю­щих при­греть наших ребят ока­за­лось боль­ше чем до­ста­точ­но, но мы да­ва­ли раз­ре­ше­ние толь­ко после по­дроб­но­го раз­го­во­ра с каж­дым из при­шед­ших. (23)  И вот что из этого по­лу­чи­лось.

(24)  Пер­вый класс мы за­кон­чи­ли с таким ре­зуль­та­том: пя­те­рых де­ти­шек усы­но­ви­ли и удо­че­ри­ли. (25)  Де­сять маль­чи­ков и де­во­чек, как мы и пред­по­ла­га­ли, нашли хо­ро­ших дру­зей. (26)  Ше­сте­ро  — об­сто­я­тель­ства сло­жи­лись так  — в гости хо­дить пе­ре­ста­ли.

(27)  Можно счи­тать, бла­го­по­луч­ный исход. (28)  Счёт шесть-⁠пят­на­дцать. (29)  Но судь­ба ше­сте­рых, вер­нув­ших­ся в ин­тер­нат на­все­гда, му­чи­ла меня дол­гие-дол­гие годы. (30)  Ше­сте­ро моих детей, при­кос­нув­шись к се­мей­но­му огню, ли­ши­лись его тепла. (31)  В них, при­зна­юсь чест­но, вся эта ис­то­рия оста­ви­ла нелёгкий след, и мне часто ка­за­лось, что со вре­ме­нем боль не ути­ха­ла, а по­лу­ча­ла новое вы­ра­же­ние. (32)  Ничем не объ­яс­ни­мым не­по­ви­но­ве­ни­ем, кас­ка­дом двоек, гру­бо­стью. (33)  И целых де­вять сле­ду­ю­щих лет я пы­та­лась вы­ров­нять нити, рас­пу­тать узлы и свя­зать глад­кую ре­бя­чью судь­бу. (34)  И с точки зре­ния ре­зуль­та­тив­но­сти счёт пят­на­дцать-⁠шесть не так уж плох. (35)  Но я не про пят­на­дцать. (36)  Я про шесть...

(37)  Раным-⁠рано. (38)  На улице тишь, толь­ко шар­ка­ет мет­лой двор­ник. (39)  День лишь за­ни­ма­ет­ся. (40)  И вдруг... (41)  Хор го­ло­сов  — маль­чи­ше­чьих и дев­ча­чьих  — скан­ди­ру­ет под моим окном:

—  (42)  Ма-⁠ма На-⁠дя! (43)  Ма-⁠ма На-⁠дя!

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич (род. в 1935 г.)  — пи­са­тель, жур­на­лист. Осо­бое вни­ма­ние в своих про­из­ве­де­ни­ях пи­са­тель уде­ля­ет роли семьи и школы в вос­пи­та­нии ребёнка, в фор­ми­ро­ва­нии его ха­рак­те­ра.

(1)  В вос­кре­се­нье отец раз­бу­дил меня, когда было ещё со­всем темно.

—  (2)  Вста­вай-⁠ка живо! (3)  Всю кра­со­ту про­спишь, соня. (4)  На те­те­ре­ви­ный ток опоз­да­ем!

(5)  Я с тру­дом оч­нул­ся от дрёмы, на­ско­ро умыл­ся, выпил круж­ку мо­ло­ка, и, когда я был готов, мы дви­ну­лись в путь.

(6)  По рых­ло­му снегу сту­па­ли на­у­гад, то и дело про­ва­ли­ва­ясь в кол­до­би­ны. (7)  Пря­мо­го пути не было, при­ш­лось сде­лать крюк  — обой­ти ни­зи­ну. (8)  И тут я вспом­нил, что ружьё-⁠то мы за­бы­ли...

—  (9)  Не беда,  — успо­ко­ил меня отец.  — Не за тем идём...

(10)  Я опу­стил го­ло­ву: что же де­лать в лесу без ружья?! (11)  Ми­но­ва­ли же­лез­но­до­рож­ное по­лот­но и через поле по узкой тропе за­спе­ши­ли к ещё сон­но­му, го­лу­бе­ю­ще­му вдали лесу.

(12)  Ап­рель­ский воз­дух тре­вож­но и свежо пах талой землёй. (13)  У до­ро­ги за­сты­ли вербы в се­реб­ря­ном пуху. (14)  Вне­зап­но отец оста­но­вил­ся, за­та­ил ды­ха­ние... (15)  Вдали, в бе­рез­ня­ке, кто-⁠то робко, не­уве­рен­но бор­мо­тал.

—  (16)  Кто-⁠то проснул­ся?  — спро­сил я.

—  (17)  Те­те­рев-⁠косач,  — от­ве­тил отец.

(18)  Я долго при­гля­ды­вал­ся и за­ме­тил на де­ре­вьях боль­ших чёрных птиц. (19)  Мы спу­сти­лись в овраг и по­до­шли к ним ближе.

(20)  Те­те­ре­ва не спеша поклёвы­ва­ли на берёзах почки, важно про­ха­жи­ва­лись по вет­кам. (21)  А одна птица си­де­ла на вер­ши­не берёзы, взду­ва­ла шею, вски­ды­ва­ла крас­но­бро­вую го­ло­ву, рас­пус­ка­ла ве­е­ром хвост и всё гром­че и силь­нее бор­мо­та­ла: «Чуф-⁠фых-⁠х, бу-⁠бу-⁠бу». (22)  Ей по оче­ре­ди, с рас­ста­нов­кой вто­ри­ли дру­гие птицы.

—  (23)  3наешь,  — ска­зал отец,  — это луч­шая песня. (24)  По­слу­ша­ешь её, и весь месяц на душе празд­ник!

—  (25)  Какой?

—  (26)  Ве­сен­ний... (27)  Конец зим­не­му цар­ству...

(28)  Отец вдох­нул пол­ной гру­дью воз­дух, снял шапку.

—  (29)  Скоро у ко­са­чей пляс­ки да иг­ри­ща на бо­ло­тах пой­дут. (30)  Му­зы­ка  — лес­ная ка­пель. (31)  А слова какие!

(32)  Тут он под­бо­че­нил­ся, охнул... да и запел впол­го­ло­са:

—  (ЗЗ)  Куплю ба­ла­хон, про­дам шубу...

(34)  С той поры про­шло более трид­ца­ти лет, но по сей день помню хо­лод­ную ап­рель­скую ночь, не­близ­кий путь к лесу, се­ребрёный бе­рез­няк, тёмные си­лу­эты птиц и песню...

* Бар­ков Алек­сандр Сер­ге­е­вич (1873—1953)  — из­вест­ный фи­зи­ко-⁠гео­граф, док­тор гео­гра­фи­че­ских наук. Яв­ля­ет­ся со­зда­те­лем учеб­ни­ков, по­со­бий по пре­по­да­ва­нию гео­гра­фии в школе.

(1)  Я сидел перед живым Ива­ном Бу­ни­ным, следя за его рукой, ко­то­рая мед­лен­но пе­ре­ли­сты­ва­ла стра­ни­цы моей общей тет­рад­ки...

(2)  Пи­сать стихи надо каж­дый день, по­доб­но тому, как скри­пач или пи­а­нист не­пре­мен­но дол­жен каж­дый день без про­пус­ков по не­сколь­ку часов иг­рать на своём ин­стру­мен­те. (3)  В про­тив­ном слу­чае ваш та­лант не­из­беж­но оску­де­ет, вы­сох­нет, по­доб­но ко­лод­цу, от­ку­да дол­гое время не берут воду. (4)  А о чём пи­сать? (5)  О чём угод­но. (6)  Если у вас в дан­ное время нет ни­ка­кой темы, идеи, то пи­ши­те про­сто обо всём, что уви­ди­те. (7)  Бежит со­ба­ка с вы­су­ну­тым язы­ком,  — ска­зал он, по­смот­рев в окно,  — опи­ши­те со­ба­ку. (8)  Одно, два чет­ве­ро­сти­шия. (9)  Но точно, до­сто­вер­но, чтобы со­ба­ка была имен­но эта, а не какая-ни­будь дру­гая. (10)  Опи­ши­те де­ре­во. (11)  Море. (12)  Ска­мей­ку. (13)  Най­ди­те для них един­ствен­но вер­ное опре­де­ле­ние... (14)  На­при­мер, опи­ши­те вью­щий­ся куст этих крас­ных цве­тов, ко­то­рые тя­нут­ся через огра­ду, хотят за­гля­нуть в ком­на­ту, по­смот­реть через стек­лян­ную дверь, что мы тут с вами де­ла­ем...

— (15)  На­ко­нец, опи­ши­те во­ро­бья,  — ска­зал Бунин,  — я знаю: вы при­шли в от­ча­я­ние от того, что всё уже ска­за­но, все стихи на­пи­са­ны до вас, новых тем и новых чувств нет, все рифмы давно ис­поль­зо­ва­ны и затрёпаны; раз­ме­ры можно пе­ре­честь по паль­цам; так что в ко­неч­ном итоге сде­лать­ся по­этом не­воз­мож­но. (16)  В юно­сти у меня тоже были по­доб­ные мысли, до­во­див­шие меня до су­ма­сше­ствия. (17)  Но это, ми­ло­сти­вый го­су­дарь, вздор. (18)  Каж­дый пред­мет из тех, какие окру­жа­ют вас, каж­дое ваше чув­ство есть тема для сти­хо­тво­ре­ния. (19)  При­слу­ши­вай­тесь к своим чув­ствам, на­блю­дай­те окру­жа­ю­щий вас мир и пи­ши­те. (20)  Но пи­ши­те так, как вы чув­ству­е­те, и так, как вы ви­ди­те, а не так, как до вас чув­ство­ва­ли и ви­де­ли дру­гие поэты, пусть даже самые ге­ни­аль­ные. (21)  Будь­те в ис­кус­стве не­за­ви­си­мы, при­не­си­те новое. (22)  Этому можно на­учить­ся. (23)  И тогда перед вами от­кро­ет­ся не­ис­чер­па­е­мый мир под­лин­ной по­э­зии. (24)  Вам ста­нет легче ды­шать.

(25)  Но я уже и без того дышал легко, жадно, но­вы­ми гла­за­ми рас­смат­ри­вая всё, что меня окру­жа­ло...

(26)  Я упи­вал­ся на­чав­шей­ся для меня новой счаст­ли­вой жиз­нью, су­лив­шей впе­ре­ди столь­ко пре­крас­но­го! (27)  Я понял, что по­э­зия была вовсе не то, что счи­та­лось по­э­зи­ей, а чаще всего была имен­но то, что никак не счи­та­лось по­э­зи­ей. (28)  Мне не надо было её разыс­ки­вать, от­ку­да-то вы­ко­вы­ри­вать. (29)  Она была тут, рядом, вся на виду, она сразу по­па­да­ла в руки  — сто­и­ло лишь внут­рен­не ощу­тить её по­э­зи­ей. (30)  И это внут­рен­нее ощу­ще­ние жизни как по­э­зии те­перь без­раз­дель­но вла­де­ло мною.

(31)  Лишь по­то­му, что я вдруг узнал, понял всей душой: веч­ное при­сут­ствие по­э­зии  — в самых про­стых вещах, мимо ко­то­рых я про­хо­дил рань­ше, не по­до­зре­вая, что они в любой миг могут пре­вра­тить­ся в про­из­ве­де­ние ис­кус­ства, стоит толь­ко вни­ма­тель­но в них всмот­реть­ся.

* Ка­та­ев Ва­лен­тин Пет­ро­вич (1897—1986)  — рус­ский пи­са­тель. Опре­де­ля­ют два глав­ных на­прав­ле­ния его твор­че­ства  — ге­ро­и­че­ская па­те­ти­ка и са­ти­ра.

(1)  Был ок­тябрь, на лугах гу­ля­ло стадо, и до­но­си­ло дымом с кар­то­фель­ных полей. (2)  Я шёл мед­лен­но, по­смат­ри­вая на пе­ре­ле­ски, на де­ре­вень­ку за ло­щи­ной, и вдруг ясно пред­ста­вил жи­во­го Не­кра­со­ва. (3)  Ведь он в этих ме­стах охо­тил­ся, бро­дил с ружьём. (4)  Может, у этих ста­рых дуп­ли­стых берёзок и он оста­нав­ли­вал­ся, от­ды­хая на при­гор­ке, бе­се­до­вал с де­ре­вен­ски­ми ре­бя­тиш­ка­ми, думал, сла­гал стро­ки своих сти­хов. (5)  Может, по­то­му как живой и ви­дит­ся на этих до­ро­гах Не­кра­сов, что он со­здал, бывая здесь, много по­э­ти­че­ских про­из­ве­де­ний, вос­пел кра­со­ту верх­не­волж­ской при­ро­ды.

(6)  Сама по себе при­ро­да вечна и почти не­из­мен­на. (7)  Пройдёт сто лет, люди при­ду­ма­ют новые ма­ши­ны, по­бы­ва­ют на Марсе, а леса будут та­ки­ми же, и так же будет при­горш­ня­ми раз­бра­сы­вать ветер зо­ло­той берёзовый лист. (8)  И так же, как сей­час, при­ро­да будет бу­дить в че­ло­ве­ке по­ры­вы твор­че­ства. (9)  И так же будет стра­дать, не­на­ви­деть и лю­бить че­ло­век...

(10)  Плыли мы как-⁠то вниз по Вет­лу­ге на ста­рой де­ре­вян­ной барже. (11)  Ра­бо­чие лес­пром­хо­за, их было че­ло­век де­сять, иг­ра­ли в карты, ле­ни­во пе­ре­го­ва­ри­ва­лись и ку­ри­ли. (12)  А две по­ва­ри­хи и жен­щи­на из рай­о­на си­де­ли на корме и ели яб­ло­ки. (13)  Река сна­ча­ла была узкой, бе­ре­га унылы, с лоз­ня­ком и оль­хой, с ко­ря­га­ми на белом песке. (14)  Но вот баржа обо­гну­ла от­мель и вышла на ши­ро­кий про­стор. (15)  Глу­бо­кая и тихая вода ла­ки­ро­ван­но бле­сте­ла, слов­но в реку вы­ли­ли масло, и в это чёрное зер­ка­ло смот­ре­лись с об­ры­ва за­дум­чи­вые ели, тон­кие берёзки, тро­ну­тые жел­тиз­ной. (16)  Ра­бо­чие от­ло­жи­ли карты, а жен­щи­ны пе­ре­ста­ли есть. (17)  Не­сколь­ко минут сто­я­ла ти­ши­на. (18)  Толь­ко катер по­стре­ли­вал глу­ши­те­лем да за кор­мой вски­па­ла пена.

(19)  Вско­ре мы вышли на самую се­ре­ди­ну реки, и, когда за из­ги­бом по­ка­зал­ся ху­то­рок с убе­га­ю­щей в поле до­ро­гой, жен­щи­на скло­ни­ла го­ло­ву набок и за­пе­ла тихо:

Куда бе­жишь, тро­пин­ка милая,

Куда зовёшь, куда ведёшь...

(20)  По­ва­ри­хи тоже стали гля­деть на до­ро­гу и, пока жен­щи­на де­ла­ла паузу, как бы забыв что-то, по­вто­ри­ли пер­вые слова песни, а потом уж все вме­сте ладно и со­глас­но за­кон­чи­ли:

Кого ждала, кого лю­би­ла я,

Уж не во­ро­тишь, не вернёшь...

(21)  Они не­ко­то­рое время мол­ча­ли, не от­ры­вая серьёзных лиц от бе­ре­га, и, вздох­нув, по­пра­вив пла­точ­ки, про­дол­жа­ли петь, смот­ря друг на друга и как бы чув­ствуя род­ство душ.

(22)  А муж­чи­ны, сдви­нув брови и под­жав губы, тоже уста­ви­лись на ху­то­рок, и кое-кто из них не­воль­но под­тя­ги­вал, не зная слов или стес­ня­ясь петь в голос. (23)  И целый час все вме­сте пели они эту песню, по не­сколь­ку раз по­вто­ряя одни и те же строч­ки, а баржа ка­ти­ла себе вниз по Вет­лу­ге, по лес­ной дикой реке. (24)  Я смот­рел на них, вдох­новлённых, и думал о том, что вот все они раз­ные, а сей­час вдруг они как бы оди­на­ко­вы­ми стали, что-то за­ста­ви­ло их сбли­зить­ся, за­быть­ся, по­чув­ство­вать веч­ную кра­со­ту. (25)  Ещё по­ду­мал я и о том, что кра­со­та, видно, живёт в серд­це каж­до­го че­ло­ве­ка и очень важно су­меть раз­бу­дить её, не дать ей уме­реть, не проснув­шись.

* Гри­бов Юрий Та­ра­со­вич  — со­вре­мен­ный пи­са­тель, член ред­кол­ле­гии серии книг «Живая па­мять», автор книг «Со­ро­ко­вой бор», «Ржа­ной хлеб», «Пе­ре­лом лета» и др.

(1)  Жил в ста­ни­це ста­рый-⁠пре­ста­рый дед. (2)  Все давно по­за­бы­ли его фа­ми­лию и имя, звали про­сто Гри­нич­ка...

(3)  Дед Гри­нич­ка любил петь песни. (4)  Сядет, бы­ва­ло, на за­ва­лин­ку, зажмёт от­по­ли­ро­ван­ный ру­ка­ми ко­стыль и на­чи­на­ет петь. (5)  Он пел хо­ро­шо, мо­ло­дым, со­всем не скри­пу­чим, как у его од­но­сель­чан, го­ло­сом, пел ста­рин­ные ка­за­чьи песни. (6)  За­крыв глаза, за­ки­нув про­сто­во­ло­сую белую го­ло­ву чуть назад, он мог вы­во­дить це­лы­ми днями, по­мо­гая песне плав­ны­ми взма­ха­ми руки.

(7)  Ре­бя­тиш­ки все­гда со­би­ра­лись во­круг него, ло­жи­лись на траву, под­пе­рев ку­лач­ка­ми непутёвые го­ло­вы и по­рас­крыв рты, слу­ша­ли, как сказ­ку. (8)  Песни плыли про уда­лых ка­за­ков, про во­ро­гов ока­ян­ных, про Дон-⁠ба­тюш­ку. (9)  Песен Гри­нич­ка зна­вал много и редко когда по­вто­рял одни и те же. (10)  Го­во­рят, что дед был лихим ка­за­ком-⁠ру­ба­кой в мо­ло­до­сти, за удаль на­граждён «Ге­ор­ги­ем», был за­пе­ва­лой в ка­за­чьей сотне от ста­ни­цы.

(11)  Он пел про­тяж­но, с над­ры­вом и какой-то не­че­ло­ве­че­ской гру­стью. (12)  При­хо­ди­ли его слу­шать не­ред­ко и взрос­лые: сядут во­круг деда, а Гри­нич­ка, ни­ко­го не за­ме­чая, как бы раз­го­ва­ри­вая с самим собой, пел и пел...

(13)  Его од­но­пол­ча­не почти все перемёрли, остав­ши­е­ся охали и бо­ле­ли, а он, к удив­ле­нию всех, ужил­ся со своей ста­ро­стью. (14)  Мно­гие счи­та­ли, что имен­но песни дер­жа­ли дух бод­рым, худое тело  — пря­мым, а глаза  — ост­ры­ми и мо­ло­ды­ми.

(15)  Жил Гри­нич­ка один в по­лу­раз­ва­лив­шей­ся, кры­той со­ло­мой хате. (16)  По­лу­чал пен­сию за уби­тых на войне сы­но­вей, из­ред­ка за­бе­га­ла при­брать­ся и по­сти­рать дочь, жи­ву­щая на дру­гом краю ста­ни­цы. (17)  Она, го­во­рят, не­сколь­ко раз уво­ди­ла к себе жить ста­ри­ка, но про­хо­ди­ло время, он опять воз­вра­щал­ся на свою за­ва­лин­ку.

(18)  Много ис­то­рий и ска­зок знал дед, но все сказы на­чи­нал и за­вер­шал уда­лой или груст­ной пес­ней. (19)  Ка­за­лось, сме­жив глаза, пред­став­лял он себя мо­ло­дым, чинно си­дя­щим за сто­лом за­по­лош­ной ка­за­чьей сва­дьбы, или летел он на коне в атаку. (20)  Тогда он вска­ки­вал и по­ка­зы­вал, как ру­ба­ли ав­стри­я­ков.

—  (21)  Шашки вон!  — ко­ман­до­вал ста­рик, тряс уз­ло­ва­ты­ми зем­ли­сты­ми паль­ца­ми свой ду­бо­вый ко­стыль и одним махом сру­бал метёлки жир­ной ле­бе­ды. (22)  Потом са­дил­ся, долго сидел бес­шум­ный, что-⁠то пе­ре­би­рая си­зы­ми гу­ба­ми, отыс­ки­вая, как на чётках, нуж­ный ка­му­шек, и как бы сама собой сна­ча­ла тихо, потом всё силь­ней и отчётли­вей, не­то­роп­ли­во и про­стор­но, как сама степь, с губ его текла песня, груст­ная, горь­кая, как по­лынь, о ка­зач­ке, не до­ждав­шей­ся мужа с войны, и си­ро­ти­нуш­ках дет­ках её, на­прас­но уби­той гор­ли­це, об уми­ра­ю­щем ям­щи­ке и на­ка­зе его или ещё о чём-⁠то таком, что серд­це сво­ди­ло пе­ча­лью, навёрты­ва­лась го­ря­чая слеза. (23)  Ре­бят­ня шмы­га­ет но­са­ми и вы­ти­ра­ет чу­ма­зы­ми ла­до­шка­ми боль­шие, ещё глу­пые глазёнки...

(24)  А Гри­нич­ка всё пел! (25)  По­сте­пен­но голос его креп, ста­рик вста­вал и, от­мах­нув ко­ря­вые руки назад, как бы при­гла­шал взгля­нуть на это про­шлое... (26)  Рас­ка­ти­сто, мо­гу­че пел о ка­за­чьих на­бе­гах и уда­лом Стень­ке Ра­зи­не.

(27)  Жгуч и прон­зи­те­лен взгляд из-под сивых и лох­ма­тых бро­вей! (28)  И не при­ве­ди Бог, если он отыс­ки­вал в ком-⁠то скры­тую чер­во­то­чи­ну! (29)  Хо­ди­ли к нему, как на ис­по­ведь, хо­ди­ли за не­глас­ным со­ве­том: как жить? (30)  Чего сто­ишь? (31)  Что мо­жешь оста­вить после себя?

(32)  Когда Гри­нич­ка пел, теп­ле­ла душа, и ухо­дил дур­ман су­ет­но­го дня, и каж­дый ста­но­вил­ся доб­рей и чище.

* Сер­ге­ев Юрий Ва­си­лье­вич (род. в 1948 г.)  — со­вре­мен­ный рус­ский пи­са­тель. Глав­ной темой твор­че­ства яв­ля­ет­ся тема Ро­ди­ны.

(1)  Сей­час я по­ни­маю, что это был пёс-⁠чудак. (2)  Стран­ный, не­обыч­ный и, можно ска­зать, вы­да­ю­щий­ся. (3)  Если бы он ро­дил­ся че­ло­ве­ком, то о нём обя­за­тель­но на­пи­са­ли бы книгу в серии «Жизнь за­ме­ча­тель­ных людей». (4)  Но тогда, в дет­стве, его не­су­раз­ные вы­ход­ки, на­ив­ная ре­бяч­ли­вость, не­сов­ме­сти­мая с гроз­ным зва­ни­ем сто­ро­же­во­го пса, сен­ти­мен­таль­ность меня порою до­во­ди­ли до бе­шен­ства.

(5)  Во-⁠пер­вых, клич­ка. (6)  Звали его Бо­ро­жай. (7)  Най­ди­те на земле ещё одну со­ба­ку, ко­то­рая имеет такое не­ле­пое имя! (8)  Во-⁠вто­рых, мой пёс был трус­лив до не­при­ли­чия. (9)  Сто­и­ло кому-то из ребят гроз­но за­ры­чать, как мой Бо­ро­жай по-⁠бабьи взвиз­ги­вал, низко при­се­дал и, пет­ляя, дра­пал со всех ног под на­смеш­ли­вое улю­лю­ка­нье. (10)  А я в этот мо­мент готов был про­ва­лить­ся сквозь землю. (11)  Вон у То­ли­ка Кар­бы­ше­ва пёс так пёс! (12)  3овут Гром, гля­нет  — так дрожь до самых пяток про­би­ра­ет.

(13)  В-⁠тре­тьих... (14)  Да что там, в-⁠тре­тьих... (15)  Всё у этого пса не поймёшь как. (16)  Иг­ра­ет с цып­ля­та­ми... (17)  Где это ви­да­но: со­ба­ка иг­ра­ет с цып­ля­та­ми?! (18)  Они с вос­тор­жен­ным пис­ком бе­га­ют по двору, мух го­ня­ют, и этот здо­ро­вен­ный бал­бес с ними но­сит­ся на­пе­ре­гон­ки. (19)  Тоже мне охот­ник! (20)  Кошка котят при­нес­ла, так он от этих котят не от­хо­дит, как будто это его род­ные дети. (21)  Ляжет перед ними, ще­ко­чет их жи­во­ти­ки своим мох­на­тым хво­стом, те при­кры­ва­ют глаз­ки, слад­ко жму­рят­ся, лапки под­ни­ма­ют и до­воль­но урчат. (22)  А двор я охра­нять буду?

(23)  Но од­на­ж­ды слу­чи­лось такое, о чём до сих пор рас­ска­зы­ва­ют в наших ме­стах. (24)  У со­се­дей за­го­рел­ся до­ща­тый сарай. (25)  Коров они успе­ли вы­ве­сти, а телёнок в самой даль­ней клети был за­крыт  — не под­берёшься. (26)  Жар, дым, он, бед­ня­га, уже не мычит, а сто­нет, всем жалко, но ведь в огонь не по­ле­зешь. (27)  А Бо­ро­жай но­сит­ся кру­гом, лает по-⁠бе­ше­но­му, людей зовёт, потом раз  — и си­га­нул в рас­пах­ну­тую дверь, от­ку­да лезли клубы чёрного дыма. (28)  Тут уж му­жи­ки не вы­дер­жа­ли, встре­пе­ну­лись, схва­ти­лись за то­по­ры, зад­нюю стену ото­дра­ли и телёнка вы­та­щи­ли. (29)  На­смерть пе­ре­пу­ган­но­го, уго­рев­ше­го, но жи­во­го. (30)  А Бо­ро­жай мой в дыму, ви­дать, вы­хо­да не нашёл, за­бил­ся в даль­ний угол и за­дох­нул­ся. (31)  Потом, когда огонь по­ту­ши­ли, его вы­та­щи­ли.

(32)  Стран­ный был пёс! (33)  Какая ещё со­ба­ка в огонь по­ле­зет?! (34)  Потом быв­шие хо­зя­е­ва, у кого мой отец Бо­ро­жая брал щен­ком, мне ска­за­ли, что мы имя не­ча­ян­но ис­ка­зи­ли. (35)  По-⁠на­сто­я­ще­му его звали По­ра­жай. (36)  От слова «по­ра­жать»! (37)  А отец, на­вер­ное, не рас­слы­шал, вот и по­лу­чи­лась ду­рац­кая клич­ка. (38)  После у нас жили дру­гие со­ба­ки. (39)  Нор­маль­ные. (40)  Они ле­ни­во си­де­ли на цепи, сви­ре­пым ры­ча­ни­ем про­го­ня­ли цып­лят, если те лезли в их миску.

* Лос­ку­тов Ми­ха­ил Пет­ро­вич (1906–1940)  — пи­са­тель и пуб­ли­цист, ра­бо­тал в жанре очер­ко­вой прозы, со­че­та­ю­щей до­ку­мен­таль­ность и ху­до­же­ствен­ность.

—  (1)  Ба­бу­ля, это к тебе,  — ска­за­ла Та­неч­ка, входя в квар­ти­ру в со­про­вож­де­нии двух де­во­чек и од­но­го серьёзного маль­чи­ка. (2)  Сле­пая Анна Фе­до­тов­на сто­я­ла на по­ро­ге кухни, не видя, но точно зная, что ре­бя­тиш­ки за­стен­чи­во жмут­ся у по­ро­га.

—  (3)  Про­хо­ди­те в ком­на­ту и рас­ска­зы­вай­те, по ка­ко­му делу при­шли,  — ска­за­ла она.

—  (4)  Ваша внуч­ка Таня рас­ска­за­ла, что у вас фа­ши­сты убили сына и что он вам писал пись­ма. (5)  А мы взяли почин: «Нет не­из­вест­ных ге­ро­ев». (6)  И ещё она ска­за­ла, что вы ослеп­ли от горя.

(7)  Маль­чик вы­па­лил всё одним духом и за­мол­чал.

(8)  Анна Фе­до­тов­на уточ­ни­ла:

—  (9)  Сын успел на­пи­сать всего одно пись­мо. (10)  А вто­рое на­пи­сал после его смер­ти его то­ва­рищ.

(11)  Она про­тя­ну­ла руку, взяла с при­выч­но­го места папку и от­кры­ла её. (12)  Дети не­дол­го по­шу­шу­ка­лись, и боль­шая де­воч­ка ска­за­ла с не­скры­ва­е­мым не­до­ве­ри­ем:

—  (13)  Это же всё не­на­сто­я­щее!

—  (14)  Пра­виль­но, это копии, по­то­му что на­сто­я­щи­ми пись­ма­ми я очень до­ро­жу,  — по­яс­ни­ла Анна Фе­до­тов­на, хотя ей не очень-⁠то по­нра­вил­ся тон.  —  (15)  От­крой­те верх­ний ящик ко­мо­да. (16)  До­стань­те де­ре­вян­ную шка­тул­ку и пе­ре­дай­те её мне.

(17)  Когда ей по­ло­жи­ли на руки шка­тул­ку, она от­кры­ла её, бе­реж­но до­ста­ла бес­цен­ные ли­сточ­ки. (18)  Дети долго раз­гля­ды­ва­ли до­ку­мен­ты, шеп­та­лись, а потом маль­чик не­ре­ши­тель­но ска­зал:

—  (19)  Вы долж­ны пе­ре­дать эти до­ку­мен­ты нам. (20)  По­жа­луй­ста.

—  (21)  Эти пись­ма ка­са­ют­ся моего сына, по­че­му же я долж­на пе­ре­дать их вам?  — почти ве­се­ло уди­ви­лась она.

—  (22)  По­то­му что у нас в школе со­зда­ют музей ко дню ве­ли­кой По­бе­ды.

—  (23)  Я с удо­воль­стви­ем отдам ва­ше­му музею копии этих писем.

—  (24)  А зачем нам ваши копии?  — с вы­зы­ва­ю­щей агрес­си­ей вдруг вкли­ни­лась в раз­го­вор стар­шая де­воч­ка, и Анна Фе­до­тов­на по­ди­ви­лась, каким офи­ци­аль­но-не­че­ло­ве­че­ским может стать голос ребёнка.  —  (25)  Музей не возьмёт копии.

—  (26)  Не возьмёт, и вы не бе­ри­те.  —  (27)  Анне Фе­до­тов­не очень не по­нра­вил­ся этот тон, вы­зы­ва­ю­щий, пол­ный не­по­нят­ной для неё пре­тен­зии.  —  (28)  И, по­жа­луй­ста, вер­ни­те мне все до­ку­мен­ты.

(29)  Они молча от­да­ли ей пись­ма и по­хо­рон­ку. (30)  Анна Фе­до­тов­на ощу­па­ла каж­дый ли­сток, удо­сто­ве­ри­лась, что они под­лин­ные, ак­ку­рат­но сло­жи­ла в шка­тул­ку и ска­за­ла:

—  (31)  Маль­чик, по­ставь шка­тул­ку на место. (32)  И за­двинь ящик плот­но, чтобы я слы­ша­ла.

(33)  Но слы­ша­ла она сей­час плохо, по­то­му что преды­ду­щий раз­го­вор силь­но обес­по­ко­ил её, уди­вил и оби­дел.

—  (34)  Трус не­счаст­ный,  — вдруг отчётливо, с не­ве­ро­ят­ным пре­зре­ни­ем ска­за­ла боль­шая де­воч­ка.  —  (35)  Толь­ко пикни у нас.

—  (36)  Всё равно нель­зя,  — го­ря­чо и не­по­нят­но за­шеп­тал маль­чик.

—  (37)  Молчи лучше!  — обо­рва­ла его де­воч­ка.  —  (38)  А то мы тебе такое устро­им, что на­пла­чешь­ся.

(39)  Но и этот гром­кий голос про­ле­тел, ви­ди­мо, мимо со­зна­ния Анны Фе­до­тов­ны. (40)  Она ждала скри­па за­дви­га­е­мо­го ящика, вся была со­сре­до­то­че­на на этом скри­пе и, когда на­ко­нец он раз­дал­ся, вздох­ну­ла с об­лег­че­ни­ем:

—  (41)  Сту­пай­те, дети. (42)  Я очень уста­ла.

(43)  Де­ле­га­ция молча уда­ли­лась.

(44)  Го­речь и не очень по­нят­ная обида скоро оста­ви­ли Анну Фе­до­тов­ну...

(45)  Ве­че­ром внуч­ка как обыч­но чи­та­ла ей пись­мо сына, но Анна Фе­до­тов­на вдруг про­го­во­ри­ла:

—  (46)  Он чего-⁠то не хотел, а они гро­зи­лись, пу­га­ли его. (47)  Таня! (48)  За­гля­ни в шка­тул­ку!

—  (49)  Нету,  — тихо ска­за­ла Таня.  —  (50)  По­хо­рон­ка на месте, фо­то­гра­фии, а писем нет.

(51)  Анна Фе­до­тов­на при­кры­ла сле­пые глаза, на­пряжённо при­слу­ша­лась, но душа её мол­ча­ла, и голос сына более не зву­чал в ней. (52)  Он угас, умер, погиб вто­рич­но, и те­перь уже погиб на­все­гда. (53)  Пись­ма, поль­зу­ясь её сле­по­той, вы­ну­ли не из шка­тул­ки  — их вы­ну­ли из её души, и те­перь ослеп­ла и оглох­ла не толь­ко она, но и её душа...

* Ва­си­льев Борис Льво­вич (1924)  — рус­ский пи­са­тель. Тема войны и судь­бы по­ко­ле­ния, для ко­то­ро­го война стала глав­ным со­бы­ти­ем в жизни, стала глав­ной в его твор­че­стве и нашла от­ра­же­ние во мно­гих про­из­ве­де­ни­ях, таких как «А зори здесь тихие...», «В спис­ках не зна­чил­ся», «Зав­тра была война» и др.

(1)  Ва­си­лий Ни­ки­тье­вич вот уже не­сколь­ко дней сту­чал ног­тя­ми по ба­ро­мет­ру и шёпотом чер­ты­хал­ся  — стрел­ка сто­я­ла: «сухо, очень сухо». (2)  За две не­де­ли не упало ни капли дождя, а хле­бам было время зреть. (3)  Земля рас­трес­ка­лась, от зноя вы­цве­ло небо, и вдали, над го­ри­зон­том, ви­се­ла мгла, будто пыль от стада. (4)  По­го­ре­ли луга, по­туск­не­ли, стали свёрты­вать­ся ли­стья на де­ре­вьях. (5)  Когда до­маш­ние со­би­ра­лись за сто­лом, они уже не шу­ти­ли, как пре­жде: лица у отца и ма­туш­ки были оза­бо­чен­ные.

(6)  За обе­дом Ва­си­лий Ни­ки­тье­вич, вы­би­вая паль­ца­ми дробь по краю та­рел­ки, ска­зал:

—  (7)  Если зав­тра не будет дождя, уро­жай погиб.

(8)  Ма­туш­ка, вздрог­нув, опу­сти­ла го­ло­ву. (9)  Слыш­но было, как глухо, точно в бреду, зве­не­ла муха в огром­ном окне. (10)  Стек­лян­ная дверь на бал­кон была за­кры­та, чтобы из сада не несло жаром.

—  (11)  Не­уже­ли  — опять го­лод­ный год,  — про­го­во­ри­ла ма­туш­ка,  — боже, как ужас­но!

—  (12)  Да, вот так: сиди и жди казни,  — отец подошёл к окну и гля­дел на небо, за­су­нув руки в кар­ма­ны брюк.  —  (13)  Ещё один день этого ока­ян­но­го пекла, и  — вот тебе го­лод­ная зима, тиф, па­да­ет скот, мрут дети...

(14)  Не­по­сти­жи­мо.

(15)  Обед кон­чил­ся в мол­ча­нии. (16)  Когда все разо­шлись и дом по­гру­зил­ся в по­сле­обе­ден­ный сон, Ни­ки­та остал­ся в сто­ло­вой один. (17)  В по­лу­ден­ной зло­ве­щей ти­ши­не толь­ко зве­не­ли мухи, все вещи были слов­но подёрнуты пылью. (18)  Ни­ки­та не знал, куда при­ткнуть­ся, и, взды­хая, при­мо­стил­ся в углу на ста­рый ди­ван­чик, ко­то­рый стоял возле стола. (19)  По­не­во­ле взгляд его оста­но­вил­ся на зло­счаст­ном ба­ро­мет­ре. (20)  И в эту ми­ну­ту Ни­ки­та уви­дел, что синяя стрел­ка на ци­фер­бла­те да­ле­ко от­де­ли­лась от зо­ло­той стрел­ки и дро­жит между «пе­ре­мен­чи­во» и «бурей». (21)  Ни­ки­та за­ба­ра­ба­нил паль­ца­ми в стек­ло  — стрел­ка ещё пе­ре­дви­ну­лась на де­ле­ние к «буре».

(22)  Ни­ки­та по­бе­жал в биб­лио­те­ку, где спал отец. (23)  По­сту­чал. (24)  Сон­ный, из­мя­тый голос отца спро­сил по­спеш­но:

—  (25)  А, что? (26)  Что такое?..

—  (27)  Папа, поди  — по­смот­ри ба­ро­метр...

—  (28)  Не мешай, Ни­ки­та, я сплю.

—  (29)  По­смот­ри, что с ба­ро­мет­ром де­ла­ет­ся, папа...

(30)  В биб­лио­те­ке было тихо. (31)  Отец, оче­вид­но, никак не мог проснуть­ся. На­ко­нец зашлёпали его босые ноги, по­вер­нул­ся ключ, и в при­от­кры­тую дверь про­су­ну­лась вскло­чен­ная бо­ро­да.

—  (32)  Зачем меня раз­бу­дил?.. (33)  Что стряс­лось?..

—  (34)  Ба­ро­метр по­ка­зы­ва­ет бурю.

—  (35)  Врёшь,  — взвол­но­ван­ным шёпотом про­го­во­рил отец, и по­бе­жал в залу, и сей­час же от­ту­да за­кри­чал на весь дом:  — Саша, Саша, буря!.. (36)  Будет дождь! (37)  Ура!.. (38)  Спа­се­ны!

(39)  Том­ле­ние и зной уси­ли­ва­лись. (40)  За­молк­ли птицы, мухи осо­ло­ве­ли на окнах. (41)  К ве­че­ру низ­кое солн­це скры­лось в рас­калённой мгле. (42)  Но стрел­ка ба­ро­мет­ра твёрдо ука­зы­ва­ла  — «буря». (43)  Все до­маш­ние со­бра­лись у круг­ло­го обе­ден­но­го стола. (44)  Го­во­ри­ли шёпотом, огля­ды­ва­лись на рас­кры­тые в не­ви­ди­мый сад бал­кон­ные двери.

(45)  И вот в мерт­вен­ной ти­ши­не глухо и важно за­шу­ме­ли вётлы на пруду, до­ле­те­ли ис­пу­ган­ные крики гра­чей. (46)  Шум ста­но­вил­ся всё креп­че, тор­же­ствен­нее. (47)  И на­ко­нец силь­ным по­ры­вом ветра при­мя­ло ака­ции у бал­ко­на, пах­ну­ло све­же­стью в дверь, внес­ло не­сколь­ко сухих ли­стьев, миг­нул огонь в ма­то­вом шаре лампы, и на­ле­тев­ший ветер за­сви­стел, за­вы­вая в тру­бах и в углах дома. (48)  Весь сад те­перь шумел, скри­пе­ли ство­лы, ка­ча­лись не­ви­ди­мые вер­ши­ны. (49)  И вот  — бело-⁠синим осле­пи­тель­ным све­том рас­кры­лась ночь. (50)  На мгно­ве­ние чёрными очер­та­ни­я­ми по­яви­лись де­ре­вья, низко скло­нив­ши­е­ся над землёй. (51)  И  — снова тьма. (52)  И грох­ну­ло, об­ру­ши­лось всё небо. (53)  За шумом никто не услы­шал, как упали и по­тек­ли капли дождя на стёклах. (54)  Хлы­нул дождь  — силь­ный, обиль­ный, по­то­ком. (55)  Ма­туш­ка стала рядом с отцом в бал­кон­ных две­рях, глаза её были полны слёз. (56)  Запах влаги, прели, дождя и травы на­пол­нил зал.

* Алек­сей Ни­ко­ла­е­вич Тол­стой (1883–1945)  — рус­ский пи­са­тель, автор ав­то­био­гра­фи­че­ской по­ве­сти «Дет­ство Ни­ки­ты», ряда фан­та­сти­че­ских ро­ма­нов, три­ло­гии «Хож­де­ние по мукам», ис­то­ри­че­ско­го ро­ма­на «Пётр I», а также мно­же­ства рас­ска­зов и пьес.

(1)  Костя был рас­стро­ен ссо­рой с со­сед­кой по даче Вер­кой и пошёл в лес.

(2)  Когда он вышел на про­га­ли­ну, то оста­но­вил­ся, уви­дев, что забрёл в не­зна­ко­мое место. (З)  Сев на траву под берёзой, рос­шей по­сре­ди по­ля­ны, Костя уткнул­ся лицом в ко­лен­ки, за­крыл глаза, и тот­час в го­ло­ве за­вер­те­лись мысли о Верке

(4)  Удуш­ли­вая обида на­ка­ти­ла новой вол­ной. (5)  Костя обвёл взгля­дом по­ля­ну, ища, на чём бы со­рвать злость, и уви­дел се­мей­ство му­хо­мо­ров, гор­де­ли­во вы­став­ля­ю­щее на­по­каз свою брос­кую кра­со­ту. (б)  Костя ма­ши­наль­но на­щу­пал на земле шишку и со всего раз­ма­ха за­пу­стил её в самый боль­шой гриб.

(7)  Вдруг раз­дал­ся звон­кий окрик:

—  (8)  Эй! (9)  Ты чего руки рас­пус­ка­ешь?

(10)  По бли­зо­сти ни­ко­го не было. (11)  На мгно­ве­ние Косте по­чу­ди­лось, что в лист­ве осины, рас­ту­щей не­по­далёку, мельк­нул не­яс­ный си­лу­эт. (12)  Он при­гля­дел­ся: в кроне де­ре­вьев про­све­чи­ва­ло небо, во­круг вол­но­ва­лись и тре­пе­та­ли зелёные ли­стья. (13)  Не­ко­то­рое время Костя оза­да­чен­но ози­рал­ся по сто­ро­нам, ни­ко­го не об­на­ру­жил, но злость про­шла без следа. (14)  Вдруг рядом что-⁠то про­сви­сте­ло и стук­ну­лось о ствол де­ре­ва, по спине про­бе­жал хо­ло­док. (15)  Костя огля­нул­ся: прямо над его го­ло­вой из шер­ша­вой берёзовой коры тор­ча­ла стре­ла, и не какая-⁠ни­будь бу­та­фор­ская или иг­ру­шеч­ная, а на­сто­я­щая, с ме­тал­ли­че­ским на­ко­неч­ни­ком. (16)  Про­сле­див тра­ек­то­рию полёта стре­лы, Костя мед­лен­но перевёл взгляд на осину и на этот раз в самом деле уви­дел в зе­ле­но­ва­тых бли­ках тре­пе­щу­щих ли­стьев дев­чон­ку. (17)  Та це­ли­лась в него из лука.

—  (18)  Ты что, спя­ти­ла?!  — не своим го­ло­сом за­орал Костя и спря­тал­ся за де­ре­во.

—  (19)  Ладно, вы­хо­ди, не трону,  — звон­ко за­сме­я­лась дев­чон­ка.

(20)  С лов­ко­стью обе­зья­ны луч­ни­ца слез­ла по­ни­же, по­вис­ла на ветке и, от­пу­стив руки, спрыг­ну­ла на землю. (21)  На вид она была ро­вес­ни­цей Кости.

(22)  Дев­чон­ка как дев­чон­ка: серые глаза, об­сы­пан­ный вес­нуш­ка­ми вздёрну­тый нос, вью­щи­е­ся во­ло­сы, вихра­ми тор­ча­щие в раз­ные сто­ро­ны.

(23)  Толь­ко одета стран­но­ва­то для лес­ной про­гул­ки: бо­си­ком и в пёстром жёлто-⁠зелёном пла­тьиш­ке, не­при­мет­ном в лист­ве.

—  (24)  Да не бойся ты,  — ска­за­ла дев­чон­ка и улыб­ну­лась.

(25)  Лицо её уди­ви­тель­но пре­об­ра­зи­лось, в гла­зах за­пля­са­ли озор­ные ис­кор­ки, а на щеке по­яви­лась ямоч­ка. (26)  По­сте­пен­но к Косте воз­вра­ща­лась утра­чен­ная сме­лость, и вме­сте с тем вски­па­ло пра­вед­ное воз­му­ще­ние.

—  (27)  Ты со­об­ра­жа­ешь, что де­ла­ешь? (28)  Чуть че­ло­ве­ка не убила. (29)  Тоже мне, Робин Гуд!

—  (30)  Ой, чего взду­мал. (31)  Я в тебя не це­ли­лась. (32)  Я зло оста­но­вить хо­те­ла. (ЗЗ)  Не злись, обида  — худой то­ва­рищ.

—  (34)  Не це­ли­лась,  — пе­ре­драз­нил её Костя.  —  (35)  А ты, ко­неч­но, все­гда в яб­лоч­ко по­па­да­ешь,  — под­тру­нил над не­зна­ком­кой Костя.

—  (З6)  Какое ж на берёзе яб­лоч­ко? (37)  Может, ты су­ме­ешь сде­лать так, что на берёзе яб­лоч­ки по­явят­ся?

(38)  3а серьёзно­стью её тона было не разо­брать, то ли она шутит, то ли у неё с юмо­ром ту­го­ва­то и она тол­ку­ет всё бук­валь­но.

—  (39)  Слу­шай, от­ку­да ты такая взя­лась? (40)  Что-⁠то я тебя в дач­ном посёлке не видел,  — ска­зал Костя.

—  (41)  Да я не с дачи, а из лесу.

(42)  Те­перь всё вста­ло на свои места. (43)  3начит, это дочка лес­ни­ка.

(44)  Не­уди­ви­тель­но, что она знает лес как свои пять паль­цев, стре­ля­ет из лука и лазит по де­ре­вьям не хуже маль­чиш­ки.

—  (45)  А здо­ро­во ты с луком управ­ля­ешь­ся. (46)  Меня на­учишь?

—  (47)  Тебе нель­зя. (48)  Ты, поди, в белок да птиц стре­лять ста­нешь.

(49)  Он отвёл глаза.

—  (50)  Ладно, кто ста­рое по­мя­нет... (51)  Пойдём лучше, я тебе мою чер­нич­ную по­ля­ну по­ка­жу,  — пред­ло­жи­ла дев­чон­ка, резво про­шмыг­ну­ла мимо за­ро­с­лей ку­стар­ни­ка и по­ма­ни­ла Костю за собой.

* Крю­ко­ва Та­ма­ра Ша­ми­льев­на (род. в 1953 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, автор про­из­ве­де­ний для детей и юно­ше­ства. В книге «Костя + Ника» рас­ска­за­на ис­то­рия вза­и­мо­от­но­ше­ний под­рост­ков. Автор по­ка­зы­ва­ет, как на­сто­я­щая лю­бовь по­беж­да­ет всё: не­по­ни­ма­ние, рав­но­ду­шие и даже недуг. Сюжет по­ве­сти лёг в ос­но­ву ху­до­же­ствен­но­го филь­ма «Ко­стя­Ни­ка. Время лета».

(1)  Новая зна­ко­мая пред­ло­жи­ла Косте по­смот­реть чер­нич­ную по­ля­ну и по­ма­ни­ла его за собой. (2)  Она легко, слов­но ше­лест ве­тер­ка, за­блу­див­ше­го­ся в лист­ве, сколь­зи­ла между раз­рос­ши­ми­ся ку­ста­ми и низко сви­са­ю­щи­ми вет­ка­ми де­ре­вьев. (З)  Лес точно рас­сту­пал­ся перед ней. (4)  Босые ноги сту­па­ли уве­рен­но, не за­ме­чая ни ко­лю­чек, ни суч­ков, зелёное пла­тье сли­ва­лось с буй­ной рас­ти­тель­но­стью. (5)  Костя сле­до­вал за ней, со­сре­до­то­чив­шись на зо­ло­ти­стой ше­ве­лю­ре своей спут­ни­цы, сол­неч­ным пят­ном мель­кав­шей меж вет­вей.

—  (6)  Сюда. (7)  При­шли,  — услы­шал он.

(8)  Костя пошёл на зов и ока­зал­ся на едва за­мет­ной троп­ке, ве­ду­щей к лес­но­му бо­лот­цу, по­рос­ше­му осо­кой. (9)  На коч­ках-⁠ост­ров­ках где групп­ка­ми, а где по одной при­стро­и­лись берёзы. (10)  Ветер те­ре­бил зо­ло­ти­сто-⁠зелёное кру­же­во крон, и де­ре­вья рас­ка­чи­ва­лись, слов­но во­ди­ли мол­ча­ли­вый хо­ро­вод.

(11)  Дев­чон­ка си­де­ла на по­ва­лен­ной берёзе, по­кры­той мяг­ким бар­ха­том мха. (12)  Во­круг куд­ря­вым ков­ром стла­лись за­рос­ли чер­ни­ки. (13)  Тёмно-⁠фи­о­ле­то­вые брыз­ги ягод сплошь усы­па­ли неж­ную зе­лень ли­сточ­ков.

—  (14)  Вот это да!  — Костя при­свист­нул при виде та­ко­го бо­гат­ства.

—  (15)  Нра­вит­ся? (16)  Это моя по­ля­на.

(17)  Дев­чон­ка от­ве­ла от Кости на­смеш­ли­вый взгляд, спрыг­ну­ла с берёзы и при­се­ла на кор­точ­ки. (18)  Её под­рост­ко­вая фи­гур­ка была ху­день­кой и уг­ло­ва­той. (19)  Она была не той, за ко­то­рой бе­га­ют все маль­чиш­ки.

—  (20)  Тебя как зовут?

—  (21)  Ника, а тебя?

—  (22)  Костя. (23)  А пол­ное имя от Ники  — Ве­ро­ни­ка, что ли?  — по­ин­те­ре­со­вал­ся он про­сто так, из веж­ли­во­сти.

—  (24)  Нет. (25)  Это...  — дев­чон­ка гля­ну­ла на ягоды и объ­яви­ла:

—  (26)  Ника  — это Чер­ни­ка.

—  (27)  Ага, очень при­ят­но, а я  — бо­ярыш­ник,  — усмех­нул­ся Костя.

(28)  Ника во­про­си­тель­но уста­ви­лась на него.

—  (29)  А го­во­рил, что Костя.

—  (30)  Ты что, со­всем шуток не по­ни­ма­ешь? (31)  Ко­неч­но, Костя. (32)  Но и ты ведь не чер­ни­ка.

—  (33)  На­вер­ное, нет,  — улыб­ну­лась Ника.  —  (34)  Про­сто се­год­ня у меня чер­нич­ное на­стро­е­ние, зна­чит, я  — Чер­ни­ка. (35)  3наешь, Ника  — это очень удоб­ное имя, оно может обо­зна­чать всё что угод­но.

—  (36)  Как это?  — не понял Костя.

—  (37)  Ну, если у меня на­стро­е­ние зем­ля­нич­ное, я сразу стану Земля-⁠Никой. (38)  А могу и Брус-⁠Никой. (39)  Или, к при­ме­ру...  — вдруг она за­мол­ча­ла и уста­ви­лась на Костю так, слов­но уви­де­ла его впер­вые.

—  (40)  А ты, по­жа­луй, прав. (41)  Ни­ка­кая я не Чер­ни­ка. (42)  Те­перь я точно знаю, какое у меня на­стро­е­ние и как меня зовут!

—  (43)  Ну и как же?

—  (44)  Ко­стя­ни­ка, вот как!  — воз­буждённо со­об­щи­ла Ника. (45)  Щёки её пы­ла­ли, а глаза го­ре­ли, слов­но она сде­ла­ла ве­ли­кое от­кры­тие.  —  (46)  Костя и Ника, по­ни­ма­ешь, по­лу­ча­ет­ся Костя-⁠Ника.

—  (47)  Здо­ро­во! (48)  С тобой не со­ску­чишь­ся!  — вос­клик­нул Костя.

(49)  Он сам бы и не по­ду­мал, что их имена скла­ды­ва­ют­ся в одно слово.

(50)  3а раз­го­во­ра­ми они вер­ну­лись на ту по­ля­ну, где встре­ти­лись, и усе­лись под берёзой. (51)  Обыч­но Костя не на­хо­дил тем для раз­го­во­ра с дев­чон­ка­ми, но Ника не по­хо­ди­ла на его же­ман­ных од­но­класс­ниц, кор­чив­ших из себя взрос­лых. (52)  Может быть, от­то­го, что она жила со своим де­душ­кой в лесу, с ней было легко и про­сто.

(53)  Ника го­во­ри­ла о по­вад­ках лес­ных зве­рей, а Костя, при­крыв глаза, слу­шал её рас­ска­зы и не за­ме­тил, как за­дре­мал. (54)  Солн­це сто­я­ло уже вы­со­ко над лесом, когда Костя оч­нул­ся и от­крыл глаза: кру­гом бу­ше­ва­ла листва, де­воч­ки не было. (55)  В сме­ше­нии всех от­тен­ков зе­ле­ни было не раз­гля­деть ни зелёно-⁠жёлтого пла­тья, ни сол­неч­но­го пятна волос.

(56)  Те­перь эта встре­ча ка­за­лась не­ре­аль­ной. (57)  «Может, при­ви­де­лось?»  — по­ду­мал Костя. (58)  Но, с дру­гой сто­ро­ны, он так яв­ствен­но видел её и они вме­сте хо­ди­ли на чер­нич­ную по­ля­ну. (59)  Сны не бы­ва­ют та­ки­ми ре­аль­ны­ми. (60)  Решив, что он обя­за­тель­но вернётся и сам по­пы­та­ет­ся найти эту де­воч­ку, Костя под­нял­ся и на­пра­вил­ся домой.

* Крю­ко­ва Та­ма­ра Ша­ми­льев­на (род. в 1953 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, автор про­из­ве­де­ний для детей и юно­ше­ства. В книге «Костя + Ника» рас­ска­за­на ис­то­рия вза­и­мо­от­но­ше­ний под­рост­ков. Автор по­ка­зы­ва­ет, как на­сто­я­щая лю­бовь по­беж­да­ет всё: не­по­ни­ма­ние, рав­но­ду­шие и даже недуг. Сюжет по­ве­сти лёг в ос­но­ву ху­до­же­ствен­но­го филь­ма «Ко­стя­Ни­ка. Время лета».

(1)  С ночи за­ря­дил дождь. (2)  Небо про­ху­ди­лось, и по­то­ки воды щедро по­ли­лись на землю. (З)  Вре­ме­на­ми ли­вень за­ти­хал и пе­ре­хо­дил в уны­лую мо­рось, а потом, со­брав­шись с си­ла­ми, при­пус­кал вновь, на­стой­чи­во ба­ра­ба­ня в окна и от­пля­сы­вая чечётку на же­стя­ных кры­шах.

(4)  На­стро­е­ние у Кости было тоск­ли­вым, под стать по­го­де. (5)  После зав­тра­ка он пе­ре­брал­ся на чер­дак, гордо име­ну­е­мый вто­рым эта­жом. (б)  Де­лать было ре­ши­тель­но не­че­го. (7)  Костя вспом­нил, что при­хва­тил из дома не­сколь­ко книг.

(8)  Устро­ив­шись на своём из­люб­лен­ном ди­ва­не, он по­гру­зил­ся в та­ин­ствен­ный и пре­крас­ный мир фан­та­зии, где оби­та­ют эльфы и го­бли­ны, где силь­ные лич­но­сти бо­рют­ся про­тив зла, где не бы­ва­ет серых буд­ней.

(9)  Ко­неч­но, всё это было вы­дум­кой, но втай­не Костя меч­тал хоть раз в жизни стать сви­де­те­лем на­сто­я­ще­го чуда.

—  (10)  Ко­стик, съез­ди в ма­га­зин за хле­бом, дождь уже кон­чил­ся,  — услы­шал он голос ма­те­ри.

(11)  Магия книж­ных строк тот­час уле­ту­чи­лась. (12)  Он на­тя­нул крос­сов­ки, при­ла­дил на ба­гаж­ник ста­рень­ко­го ве­ло­си­пе­да пласт­мас­со­вую кор­зин­ку и, взяв спи­сок по­ку­пок, по­ка­тил в ма­га­зин.

(13)  На об­рат­ном пути Костя сре­зал до­ро­гу и по­ехал через луг.

(14)  Вско­ре по­ка­зал­ся дач­ный посёлок, со всех сто­рон окружённый лесом.

(15)  Он вспом­нил о Нике, встре­ча с ко­то­рой была, по­жа­луй, самым ярким со­бы­ти­ем этого лета.

(16)  И вдруг он уви­дел ЕЁ. (17)  ика си­де­ла в шез­лон­ге и ли­ста­ла жур­нал. (18)  Костя за­стыл как гро­мом поражённый. (19)  Мень­ше всего он ожи­дал уви­деть новую зна­ко­мую имен­но здесь, в дач­ном посёлке. (20)  Это от­кры­тие так по­ра­зи­ло его, что он забыл обо всём.

—  (21)  Эй, Ника, при­вет!

(22)  Де­воч­ка ото­рва­лась от чте­ния и уста­ви­лась на Костю, будто ви­де­ла его впер­вые.

—  (23)  При­вет,  — не­ре­ши­тель­ным эхом ото­зва­лась она.

(24)  От столь хо­лод­но­го приёма Костя опе­шил. (25)  Ему ка­за­лось, что в лесу они по­дру­жи­лись, на­сколь­ко во­об­ще можно по­дру­жить­ся с дев­чон­кой.

—  (26)  Что ты так на меня смот­ришь? (27)  Я же Костя. (28)  Не пом­нишь, что ли?  — ска­зал он.

(29)  Ника от­ри­ца­тель­но по­мо­та­ла го­ло­вой. (30)  И вдруг Костю осе­ни­ло: она его на­роч­но разыг­ры­ва­ет!

—  (31)  Да кон­чай при­ду­ри­вать­ся! (32)  Я тебя рас­ку­сил,  — за­сме­ял­ся Костя. (33)  Де­воч­ка улыб­ну­лась, и Костя вновь по­ра­зил­ся, до чего улыб­ка с ямоч­кой на щеке ме­ня­ет её лицо. (34)  Те­перь он окон­ча­тель­но убе­дил­ся, что перед ним та самая лес­ная Ника. (35)  Толь­ко в её го­ло­се скво­зи­ла какая-⁠то обречённость, ко­то­рую Костя ни­ко­гда не встре­чал в своих сверст­ни­ках.

(З6)  Сде­лав вид, что не за­ме­тил про­изо­шед­шей в Нике пе­ре­ме­ны, он по­ста­рал­ся сгла­дить воз­ник­шую от­чуждённость.

—  (37)  Может, за чер­ни­кой схо­дим? (38)  Сей­час уже не так сыро.

(39)  Ника по­мол­ча­ла, а потом едва слыш­но про­из­нес­ла:

—  (40)  Я не могу идти в лес.

—  (41)  Чего это вдруг?  — уди­вил­ся Костя.

—  (42)  Я не могу хо­дить,  — ска­за­ла Ника.

—  (43)  То есть как не мо­жешь?  — не понял Костя.

—  (44)  Тебе что, объ­яс­нить?  — ни с того ни с сего разо­зли­лась Ника.

(45)  На этот раз чаша Ко­сти­но­го тер­пе­ния пе­ре­пол­ни­лась. (46)  Сколь­ко

можно вы­но­сить её ка­при­зы и вы­дум­ки? (47)  Без огляд­ки вы­ско­чил он на улицу, схва­тил ве­ло­си­пед и по­ка­тил его прочь.

(48)  На сле­ду­ю­щий день Костя опять ехал в ма­га­зин через дач­ный посёлок и думал о том, что про­изо­шло с Никой. (49)  Не­ожи­дан­но не­да­ле­ко от дома Ники он встре­тил сво­е­го друга Стёпку.

(50)  На пер­вом этаже этого огром­но­го дома горел свет, из при­от­кры­то­го окна ли­лась фор­те­пьян­ная му­зы­ка.

—  (51)  Кто это там на фор­те­пья­но иг­ра­ет?  — спро­сил Костя.

—  (52)  Ты что, с луны сва­лил­ся? (53)  3десь ху­дож­ник живёт, зна­ме­ни­тый. (54)  А на пи­а­ни­но его дочка иг­ра­ет,  — со­об­щил Стёпка.

—  (55)  Дочка?  — пе­ре­спро­сил Костя.

(56)  Стёпка с удив­ле­ни­ем по­смот­рел на Костю.

—  (57)  Ты что, ни­че­го не зна­ешь?

—  (58)  Чего не знаю?  — пе­ре­спро­сил Костя.

—  (59)  Она же хо­дить не может.

(60)  Страш­ные слова не­ле­по по­вис­ли в воз­ду­хе.

* Крю­ко­ва Та­ма­ра Ша­ми­льев­на (род. в 1953 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, автор про­из­ве­де­ний для детей и юно­ше­ства. В книге «Костя + Ника» рас­ска­за­на ис­то­рия вза­и­мо­от­но­ше­ний под­рост­ков. Автор по­ка­зы­ва­ет, как на­сто­я­щая лю­бовь по­беж­да­ет всё: не­по­ни­ма­ние, рав­но­ду­шие и даже недуг. Сюжет по­ве­сти лёг в ос­но­ву ху­до­же­ствен­но­го филь­ма «Ко­стя­Ни­ка. Время лета».

(1)  По­ли­на ра­бо­та­ла до­мо­пра­ви­тель­ни­цей у из­вест­но­го ху­дож­ни­ка Ро­ди­о­на Вик­то­ро­ви­ча Ива­но­ва. (2)  Этим летом хо­зя­е­ва уеха­ли в Гер­ма­нию, оста­вив на неё свою дочь Ни­кан­д­ру, ко­то­рая не могла хо­дить и с каж­дым годом ста­но­ви­лась всё не­снос­нее: ка­приз­ная, вздор­ная дев­чон­ка.

(3)  На­ка­ну­не, придя от при­я­тель­ни­цы, По­ли­на гла­зам своим не по­ве­ри­ла, за­став Ни­кан­д­ру и её но­во­го зна­ко­мо­го Костю за мытьём по­су­ды. (4)  Пре­жде и речи не шло, чтобы де­воч­ка по­мо­га­ла по дому. (5)  Это всё вли­я­ние её при­я­те­ля: уж не­из­вест­но  — к худу или к добру?

(6)  От­ку­да было По­ли­не знать, что со вче­раш­не­го дня мытьё по­су­ды пре­вра­ти­лось для Ники в почти свя­щен­ный ри­ту­ал, по­мо­га­ю­щий про­кру­тить снова и снова вос­по­ми­на­ния о чае­пи­тии с Ко­стей. (7)  Как любой че­ло­век, ко­то­ро­му не­до­ступ­ны про­стые ра­до­сти жизни, Ника ост­рее вос­при­ни­ма­ла звуки, за­па­хи... (8)  Она знала, что па­мять ощу­ще­ний бы­ва­ет порой силь­нее, чем обыч­ная па­мять. (9)  Её руки пом­ни­ли шер­ша­вость ва­фель­но­го по­ло­тен­ца и про­хла­ду мок­рой фар­фо­ро­вой чашки. (10)  До слуха до­но­сил­ся шум те­ку­щей воды, а во­об­ра­же­ние до­ри­со­вы­ва­ло Костю, на­мы­ва­ю­ще­го та­рел­ки возле ра­ко­ви­ны.

(11)  Они о мно­гом го­во­ри­ли. (12)  Де­воч­ка впер­вые так близ­ко и на рав­ных об­ща­лась с ро­вес­ни­ком. (13)  Костя рас­ска­зы­вал о своих ро­ди­те­лях, о том, что мать у него порт­ни­ха и что отец много ра­бо­та­ет.

(14)  От этих мыс­лей Ни­канд­ра пе­ре­ш­ла к раз­мыш­ле­ни­ям о своём отце.

(15)  Она всю жизнь стре­ми­лась при­влечь к себе его вни­ма­ние. (16)  Од­на­ж­ды это почти уда­лось. (17)  Он уви­дел её ри­сун­ки, и на его лице по­явил­ся ин­те­рес. (18)  В тот день Ни­канд­ра ре­ши­ла во что бы то ни стало на­учить­ся ри­со­вать так, чтобы он вос­хи­щал­ся ею. (19)  В дом стал при­хо­дить учи­тель ри­со­ва­ния. (20)  Как она ста­ра­лась! (21)  Ино­гда ей ка­за­лось, что ри­су­нок осо­бен­но удал­ся, и она с вол­не­ни­ем ждала отца, чтобы раз­де­лить с ним ра­дость, но искра ин­те­ре­са боль­ше не за­го­ра­лась на его лице. (22)  Он ми­мо­хо­дом смот­рел, бро­сал: «Не­пло­хо». (23)  Это всё, что она су­ме­ла за­слу­жить. (24)  Но ри­со­вать не пе­ре­ста­ла.

(25)  И в это утро она ри­со­ва­ла и ду­ма­ла о Косте. (26)  Крас­ки не успе­ли про­сох­нуть, как вдруг маль­чик по­явил­ся  — будто по­чув­ство­вал! (27)  Нике не тер­пе­лось по­ка­зать ему новую ак­ва­рель.

(28)  Моль­берт с ак­ва­ре­лью воз­вы­шал­ся по­сре­ди ком­на­ты, а рядом на тум­боч­ке ле­жа­ли крас­ки, кисти и за­ля­пан­ный яр­ки­ми пят­на­ми лист бу­ма­ги, слу­жив­ший па­лит­рой.

—  (29)  Это я на­ри­со­ва­ла для тебя,  — не дав Косте опом­нить­ся, Ника ука­за­ла на моль­берт и за­та­и­ла ды­ха­ние в ожи­да­нии при­го­во­ра.

(30)  Чтобы не оби­деть де­воч­ку, Костя ис­ко­са гля­нул на ак­ва­рель: из травы вы­гля­ды­ва­ла на­ряд­ная ёлочка. (31)  В тёмную зе­лень де­рев­ца впле­лась пара ку­сти­ков ко­стя­ни­ки. (32)  Крас­ные капли ягод алели на ело­вых вет­ках, будто на рож­де­ствен­ской от­крыт­ке.

(33)  Костя не­воль­но при­свист­нул:

—  (34)  Ну ты даёшь! (35)  Сама на­ри­со­ва­ла? (36)  Отпад!

(37)  Ему по­нра­ви­лось! (38)  По­нра­ви­лось! (39)  Нике вдруг стало так легко и ве­се­ло, что она не­воль­но рас­сме­я­лась. (40)  Время от вре­ме­ни гости отца хва­ли­ли её ра­бо­ты, но ни­ка­кие ком­пли­мен­ты не шли в срав­не­ние с ко­рот­ким и ве­со­мым сло­вом «отпад».

—  (41)  Твой отец, на­вер­ное, гор­дит­ся. (42)  Мой бы страш­но уди­вил­ся, если б я чего такое со­тво­рил,  — улыб­нул­ся Костя.

(43)  Ника по­мрач­не­ла. (44)  Ис­ку­ше­ние рас­ска­зать Косте о рав­но­ду­шии отца, о не­по­ни­ма­нии, об оди­но­че­стве было ве­ли­ко, но в по­след­ний миг Ника сдер­жа­лась: не­за­чем выплёски­вать свои обиды.

—  (45)  Он нанял для меня хо­ро­ше­го учи­те­ля по ри­со­ва­нию,  — сдер­жан­но ска­за­ла Ника.

(46)  Рань­ше такая сдер­жан­ность была ей не­свой­ствен­на.

(47)  Ни­кан­дре ещё пред­сто­я­ло на­учить­ся по-но­во­му об­щать­ся с близ­ки­ми ей лю­дь­ми, за­слу­жи­вать их до­ве­рие, а это было труд­но. (48)  Но в её жизни ни­че­го не было легко.

* Крю­ко­ва Та­ма­ра Ша­ми­льев­на (род. в 1953 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, автор про­из­ве­де­ний для детей и юно­ше­ства. В книге «Костя + Ника» рас­ска­за­на ис­то­рия вза­и­мо­от­но­ше­ний под­рост­ков. Автор по­ка­зы­ва­ет, как на­сто­я­щая лю­бовь по­беж­да­ет всё: не­по­ни­ма­ние, рав­но­ду­шие и даже недуг. Сюжет по­ве­сти лёг в ос­но­ву ху­до­же­ствен­но­го филь­ма «Ко­стя­Ни­ка. Время лета».

(1)  Вес­ной 1942 года по ле­нин­град­ским ули­цам мед­лен­но шли две де­воч­ки  — Нюра и Рая Ива­но­вы. (2)  Впер­вые после дол­гой бло­кад­ной зимы oни от­пра­ви­лись пеш­ком с Пет­ро­град­ской сто­ро­ны на Нев­ский про­спект, ко Двор­цу пи­о­не­ров. (3)  Они об­хо­ди­ли перевёрну­тые трам­ваи, пря­та­лись от взры­вов в под­во­рот­нях, про­би­ра­лись по гру­дам раз­ва­лин на тро­туа­рах. (4)  3имой де­воч­ки по­хо­ро­ни­ли мать, умер­шую от го­ло­да, и оста­лись одни в за­копчённой квар­ти­ре с об­ле­де­нев­ши­ми сте­на­ми. (5)  Чтобы со­греть­ся, сжи­га­ли ме­бель, одеж­ду, книги. (6)  Осла­бев­шую Нюру, до войны со­лист­ку зна­ме­ни­то­го ан­сам­бля, ко­то­рым ру­ко­во­дил Исаак Оси­по­вич Ду­на­ев­ский, на сан­ках от­вез­ли в дет­ский дом де­вуш­ки  — бойцы от­ря­да про­ти­во­воз­душ­ной обо­ро­ны. (7)  Рая Ива­но­ва по­сту­пи­ла в ре­мес­лен­ное учи­ли­ще. (8)  На ис­хо­де пер­вой бло­кад­ной зимы их разыс­ка­ла ру­ко­во­ди­тель сту­дии Р. А. Вар­шав­ская. (9)  Как и дру­гие ра­бот­ни­ки Двор­ца пи­о­не­ров, она, толь­ко не­дав­но вы­пи­сан­ная из гос­пи­та­ля, шла по со­хра­нив­шим­ся ад­ре­сам, чтобы найти своих пи­том­цев. (10)  До войны Анич­ков дво­рец был ска­зоч­ным дет­ским цар­ством, и вот те­перь он снова го­то­вил­ся встре­чать детей.

(11)  Из уст в уста пе­ре­да­ва­лась ка­зав­ша­я­ся не­ве­ро­ят­ной весть: «Дво­рец пи­о­не­ров ждёт нас!» (12)  Об этой но­во­сти нель­зя было узнать ни из газет, ни из со­об­ще­ний по радио. (13)  Дво­рец пи­о­не­ров был по­ме­чен на гит­ле­ров­ских кар­тах как во­ен­ный объ­ект. (14)  Как были по­ме­че­ны и Эр­ми­таж, и Рус­ский музей.

(15)  Из рай­о­на в район, из дома в дом пе­ре­да­ва­ли как па­роль: «Со­брать­ся в на­зна­чен­ный час...», и по ули­цам осаждённого го­ро­да дви­га­лись дети  — так на­чал­ся по­двиг пе­да­го­гов и вос­пи­тан­ни­ков ле­нин­град­ско­го Двор­ца пи­о­не­ров.

(16)  Дети, ко­неч­но, были глу­бо­ко по­тря­се­ны вой­ной. (17)  Они ви­де­ли, как ру­шат­ся дома от взры­вов, как па­да­ют в го­лод­ном бес­па­мят­стве люди. (18)  Вера Бо­ро­ду­ли­на по­те­ря­ла отца, Витя Пан­фи­лов пе­ре­жил смерть се­ме­рых род­ных... (19)  В каж­дом доме было горе. (20)  Впе­ре­ди было ещё почти два года бло­ка­ды...

(21)  А в мае 1942 года во Двор­це пи­о­не­ров ра­бо­та­ли мно­го­чис­лен­ные круж­ки: тан­це­валь­ные, во­каль­ные, фор­те­пьян­ные, ру­ко­де­лия, ри­со­ва­ния, ху­до­же­ствен­но­го слова. (22)  Ис­кус­ство по­мо­га­ло детям вы­жить, но они ещё не знали о его под­лин­ной силе.

(23)  Летом 1942 года ребят впер­вые при­гла­си­ли на во­ен­ный крей­сер. (24)  Они по­еха­ли на гру­зо­вой ма­ши­не, за­хва­тив му­зы­каль­ные ин­стру­мен­ты и тан­це­валь­ные ко­стю­мы. (25)  На па­лу­бе ко­раб­ля играл ме­ло­дии Чай­ков­ско­го Витя Пан­фи­лов, тан­це­ва­ла Рая Ива­но­ва, чи­та­ла стихи Вера Бо­ро­ду­ли­на. (26)  По щекам мо­ря­ков, не раз смот­рев­ших смер­ти в лицо, текли слёзы. (27)  3нав­шие цену му­же­ству, мо­ря­ки ви­де­ли силу духа ле­нин­град­ских школь­ни­ков. (28)  Крей­сер го­то­вил­ся идти в бой, из ко­то­ро­го вер­нут­ся не все, и в этих ре­бя­тах была сама оду­хо­творённая на­деж­да. (29)  Про­ща­ясь с детьми, ко­ман­да по­стро­и­лась. (30)  Ре­бя­та стали вру­чать по­дар­ки, ко­то­рые при­вез­ли с собой. (31)  Взяв ма­тер­ча­тый кисет из рук де­воч­ки, стар­ши­на, на груди ко­то­ро­го было два бо­е­вых ор­де­на, ска­зал: «При­ни­маю тре­тью на­гра­ду Ро­ди­ны». (32)  Мо­ря­ки знали цену му­же­ству.

* Л. Ов­чин­ни­ко­ва  — со­вре­мен­ная рос­сий­ская пи­са­тель­ни­ца.

(1)  Я хочу по­ве­дать вам ис­то­рию, ко­то­рая во мно­гом опре­де­ли­ла моё от­но­ше­ние к миру.

(2)  Вся­кий раз, когда за­хо­дит раз­го­вор о людях, хо­ро­ши они или плохи, я вспо­ми­наю этот слу­чай из дет­ства.

(3)  Мы жили в де­рев­не. (4)  Од­на­ж­ды отец взял меня в город. (5)  Помню, мы ис­ка­ли обувь и зашли по до­ро­ге в книж­ный ма­га­зин. (6)  Там я уви­дел книгу. (7)  Я взял её в руки, на каж­дой стра­ни­це книги были боль­шие кар­тин­ки. (8)  Я очень хотел, чтобы отец купил мне эту книгу, но он по­смот­рел на цену и ска­зал: «В дру­гой раз купим». (9)  Книга была до­ро­гой.

(10)  Дома я целый вечер го­во­рил толь­ко о книге. (11)  И вот через две не­де­ли отец дал мне день­ги.

(12)  Когда мы шли к ма­га­зи­ну, мне было страш­но: а вдруг книга уже про­да­на? (13)  Нет, книга ле­жа­ла на месте.

(14)  Мы сели в вагон дач­но­го по­ез­да, и все, ра­зу­ме­ет­ся, сразу за­ме­ти­ли, какую книгу я везу. (15)  Мно­гие пас­са­жи­ры са­ди­лись рядом, чтобы по­смот­реть кар­тин­ки. (16)  Весь вагон ра­до­вал­ся моей по­куп­ке, и на пол­ча­са я стал цен­тром вни­ма­ния.

(17)  Когда поезд отошёл от оче­ред­ной стан­ции, я по­ста­вил книгу на от­кры­тое окно и стал смот­реть на лес, на поля и луга, ко­то­рые мель­ка­ли за окном. (18)  И вдруг  — о ужас! (19)  Книга ис­чез­ла между двой­ны­ми ок­на­ми ва­го­на. (20)  Ещё не по­ни­мая серьёзно­сти по­ло­же­ния, я замер и ис­пу­ган­но смот­рел на отца, на со­се­да-лётчика, ко­то­рый пы­тал­ся до­стать книгу. (21)  Через ми­ну­ту уже весь вагон по­мо­гал нам.

(22)  А поезд бежал, и вот уже скоро наша стан­ция. (23)  Я пла­кал, не желая вы­хо­дить из ва­го­на, тогда лётчик обнял меня и ска­зал:

—  (24)  Ни­че­го, поезд ещё долго будет идти. (25)  Мы обя­за­тель­но до­ста­нем книгу и пришлём тебе. (26)  Скажи мне, где ты живёшь?

(27)  Я пла­кал и не мог го­во­рить. (28)  Отец дал лётчику адрес. (29)  На дру­гой день, когда отец вер­нул­ся с ра­бо­ты, он принёс книгу.

—  (30)  До­стал?

—  (31)  До­стал,  — за­сме­ял­ся отец.

(32)  Это была та самая книга. (33)  Я был на седь­мом небе от сча­стья и засыпáл с кни­гой в руках.

(34)  А через не­сколь­ко дней пришёл поч­та­льон и принёс нам боль­шой пакет. (35)  В па­ке­те была книга и за­пис­ка от лётчика: (36)  «Я же го­во­рил, что мы до­ста­нем её».

(37)  А ещё через день опять пришёл поч­та­льон и опять принёс пакет, а потом ещё два па­ке­та, и ещё три: семь оди­на­ко­вых кни­жек.

(38)  С того вре­ме­ни про­шло почти 30 лет. (39)  Книж­ки в войну по­те­ря­лись. (40)  Но оста­лось самое глав­ное  — хо­ро­шая па­мять о людях, ко­то­рых я не знаю и даже не помню в лицо. (41)  Оста­лась уве­рен­ность: бес­ко­рыст­ных и хо­ро­ших людей боль­ше, чем пло­хих, и жизнь дви­жет­ся вперёд не тем, что в че­ло­ве­ке пло­хо­го, а тем, что есть в нём хо­ро­ше­го.

* Пес­ков Ва­си­лий Ми­хай­ло­вич (род. в 1930 г.)  — пи­са­тель, жур­на­лист, пу­те­ше­ствен­ник.

(1)  В тот день на бе­ре­гу моря Зыбин всё-⁠таки до­стал краба. (2)  Краб был страш­но боль­шой и плос­кий, и, при­смот­рев­шись, на нём можно было раз­гля­деть бугры и ко­люч­ки, какие-⁠то швы, зуб­ча­тые гре­беш­ки. (3)  Если его за­су­шить, по­лу­чит­ся, на­вер­ное, пре­крас­ный су­ве­нир!

(4)  Краб не­де­лю про­си­дел под кро­ва­тью. (5)  Он сидел всё в одном и том же месте, около ножки кро­ва­ти, и, когда кто-ни­будь на­кло­нял­ся над ним, он с гроз­ным бес­си­ли­ем вы­став­лял вперёд за­зуб­рен­ную клеш­ню. (6)  На тре­тий день около усов по­ка­за­лась пена, но, когда Зыбин к нему при­тро­нул­ся, краб пре­боль­но, до крови, за­клеш­нил ему палец. (7)  Тогда Зыбин ногой за­дви­нул краба к самой стене  — вот он там и сидел сна­ча­ла, а потом лежал. (8)  На пятый день его глаза подёрну­лись белой плёнкой, но толь­ко Зыбин при­тро­нул­ся к нему, как он вы­бро­сил вперёд всё ту же страш­ную и бес­по­мощ­ную клеш­ню.

(9)  На пан­ци­ре тоже по­яви­лось что-⁠то вроде пле­се­ни.

(10)  На седь­мой день Зыбин утром ска­зал Лине:

—  (11)  Всё, боль­ше я не могу  — ве­че­ром я его вы­пу­щу.

(12)  Она от­ве­ти­ла:

—  (13)  И я пойду с вами.

(14)  Они до­го­во­ри­лись встре­тить­ся на на­бе­реж­ной.

(15)  Когда стем­не­ло и она по­до­шла к морю, он уже сидел и ждал её. (16)  Краб был в его шляпе. (17)  3ыбин ска­зал:

—  (18)  Вот уж не думал ни­ко­гда, что во мне сидит такой скот! (19)  Об­речь кого-⁠то на мед­лен­ное и му­чи­тель­ное уми­ра­ние! (20)  Ни­ко­гда бы не по­ве­рил, что спо­со­бен на такое! (21)  Я думал: по­си­дит, заснёт, как рыба. (22)  А боль я дол­жен был по­ни­мать... (23)  Этим нель­зя пре­не­бре­гать...

—  (24)  Слу­шай,  — пре­рва­ла его Лина, на­кло­ня­ясь над шля­пой.  —  (25)  Ещё бы день, и он был бы готов.

(26)  Он за­ка­тал до колен брюки и вошёл в воду.

—  (27)  Да,  — ска­зал он.  —  (28)  Ко­неч­но! (29)  Но боль­ше я уже не могу. (30)  У каж­до­го скот­ства есть какой-⁠то есте­ствен­ный пре­дел. (31)  А я перешёл его.

(32)  Он на­кло­нил­ся над водой и опро­ки­нул шляпу. (33)  Под све­том фо­на­ри­ка по бе­ло­му под­вод­но­му пе­соч­ку бе­га­ли свет­лые из­ви­ли­стые тени волн. (34)  Краб упал на спину да так и остал­ся.

—  (35)  Мёртв,  — ска­за­ла Лина, под­няв на Зы­би­на обес­ку­ра­жен­ный взгляд.

—  (36)  Да,  — тя­же­ло со­гла­сил­ся он.  —  (37)  Позд­но. (38)  Ещё вчера...  —  (39)  Смот­ри, смот­ри!

(40)  Спер­ва за­ра­бо­та­ли ноги. (41)  Краб пе­ре­вер­нул­ся, мед­лен­но, с тру­дом под­нял­ся. (42)  Встал, от­ды­хая и от­хо­дя. (43)  Он стоял, боль­шой, ко­ря­вый, стоял и на­би­рал­ся сил. (44)  И как-⁠то сразу же про­па­ли все белые пятна.

—  (45)  Будет жить,  — ска­зал Зыбин твёрдо.

(46)  Какая-⁠то мел­кая рыбёшка при­плы­ла, сверк­ну­ла го­лу­бой ис­крой и сго­ре­ла в луче фо­на­ря, ис­чез­ла.

(47)  Тогда краб дви­нул­ся. (48)  Он пошёл не­ук­лю­же, кря­жи­сто, как танк. (49)  Шёл и слег­ка ша­тал­ся. (50)  Прошёл не­мно­го и оста­но­вил­ся.

—  (51)  Будет жить,  — по­вто­рил Зыбин.  —  (52)  Будет жить!

* Дом­бров­ский Юрий Оси­по­вич (1909–1978)  — рус­ский про­за­ик, поэт, ли­те­ра­тур­ный кри­тик.

(1)  Отца сво­е­го, ко­то­рый погиб на фрон­те, Авалбёк не пом­нил. (2)  Пер­вый раз он уви­дел его в кино, когда маль­чи­ку было лет пять.

(3)  Фильм был про войну, Авалбёк сидел с ма­те­рью и чув­ство­вал, как она вздра­ги­ва­ла, когда на экра­не стре­ля­ли. (4)  Ему было не очень страш­но,

а ино­гда даже, на­о­бо­рот, ве­се­ло, когда па­да­ли фа­ши­сты. (5)  А когда па­да­ли наши, ему ка­за­лось, что они потом вста­нут.

(6)  Вот на экра­не по­яви­лись ар­тил­ле­ри­сты. (7)  Их было семь че­ло­век. (8)  Один из них был смуг­лым, чер­но­во­ло­сым, не­боль­шо­го роста.

(9)  И вдруг мать тихо ска­за­ла:

—  Смот­ри, это твой отец...

(10)  По­че­му она так ска­за­ла? (11)  Зачем? (12)  Может быть, слу­чай­но или по­то­му, что вспом­ни­ла мужа. (13)  И дей­стви­тель­но, сол­дат на экра­не был очень похож на отца на той ста­рой во­ен­ной фо­то­гра­фии, ко­то­рая ви­се­ла у них дома.

(14)  И маль­чик по­ве­рил. (15)  Он уже думал о сол­да­те как о своём отце, и в его дет­ской душе ро­ди­лось новое для него чув­ство сы­нов­ней любви и неж­но­сти. (16)  Как он гор­дил­ся своим отцом! (17)  И война с этой ми­ну­ты уже не ка­за­лась маль­чи­ку за­бав­ной, ни­че­го весёлого не было в том, как па­да­ли люди. (18)  Война стала серьёзной и страш­ной, и он впер­вые ис­пы­тал чув­ство стра­ха за близ­ко­го че­ло­ве­ка, за того че­ло­ве­ка, ко­то­ро­го ему все­гда не хва­та­ло.

(19)  А на экра­не шла война. (20)  По­яви­лись не­мец­кие танки. (21)  Маль­чик ис­пу­гал­ся. (22)  «Папа, танки идут, танки!»  — кри­чал он отцу. (23)  Тан­ков было много, они дви­га­лись вперёд и стре­ля­ли из пушек. (24)  Вот упал один ар­тил­ле­рист, потом дру­гой, тре­тий... (25)  И вот остал­ся толь­ко отец, он мед­лен­но шёл нав­стре­чу танку с гра­на­той в руках.

—  (26)  Стой, не пройдёшь!  — крик­нул отец и бро­сил гра­на­ту.

(27)  В этот мо­мент в него на­ча­ли стре­лять, и отец упал.

—  (28)  Это мой отец! (29)  Вы ви­де­ли? (30)  Это моего отца убили...  — за­кри­чал Авалбёк, желая, чтобы люди гор­ди­лись его отцом так же, как он.

(31)  И тогда со­сед­ский маль­чиш­ка, школь­ник, пер­вым решил ска­зать ему прав­ду.

—  (32)  Да это не твой отец. (33)  Что ты го­ло­сишь? (34)  Это ар­тист. (35)  Не ве­ришь  — спро­си у ки­но­ме­ха­ни­ка.

(36)  Но ки­но­ме­ха­ник мол­чал: взрос­лые не хо­те­ли ли­шать маль­чи­ка его горь­кой и пре­крас­ной ил­лю­зии.

(37)  Мать на­кло­ни­лась к сыну, скорб­ная и стро­гая, в гла­зах её сто­я­ли слёзы.

—  (38)  Пойдём, сынок, пойдём. (39)  Это был твой отец,  — тихо ска­за­ла она и по­ве­ла его из зала.

(40)  Серд­це маль­чи­ка было на­пол­не­но горем. (41)  Толь­ко сей­час он понял, что зна­чит  — по­те­рять отца. (42)  Ему хо­те­лось пла­кать. (43)  Он по­смот­рел на мать, но она мол­ча­ла. (44)  Мол­чал и он. (45)  Он был рад, что мать не видит его слёз.

(46)  Он не знал, что с этого часа в нём начал жить отец, ко­то­рый давно погиб на войне.

* Айтма́тов Чинги́з То­ре­ку́лович (1928–2008)  — кир­гиз­ский пи­са­тель, ма­стер пси­хо­ло­ги­че­ско­го порт­ре­та.

(1)  Солн­це са­ди­лось. (2)  Во­круг пахло ве­чер­ней про­хла­дой. (3)  Птицы за­мол­ча­ли, усту­пив место на­ше­му герою. (4)  Он вска­раб­кал­ся на остат­ки трух­ля­во­го пень­ка, чтобы быть по­вы­ше, и запел. (5)  Это был свет­ля­чок  — ма­лень­кая бу­ка­шеч­ка, и пел он свою не­за­тей­ли­вую пе­сен­ку о том, что видел: пре­крас­ную кар­ти­ну за­ка­та, кра­си­вое небо, зелёное море травы, се­реб­ря­ные слёзы росы и лю­бовь. (6)  Он пел о любви к жизни. (7)  Он во всём видел лю­бовь. (8)  И хоть его во­каль­ные дан­ные были не­бо­га­ты­ми, он думал, что поёт пре­крас­но, ведь у него было так много слу­ша­те­лей, они им вос­хи­ща­лись, каж­дый хотел быть его дру­гом. (9)  Но глу­пый свет­ля­чок не по­ни­мал, что это всё лишь по­то­му, что он об­ла­дал очень не­обыч­ным свой­ством: в от­ли­чие от пан­ци­рей всех осталь­ных свет­ляч­ков, его пан­цирь не про­сто горел зелёным огонь­ком, а пе­ре­ли­вал­ся всеми цве­та­ми ра­ду­ги, как гранёный брил­ли­ант. (10)  А стоит толь­ко од­но­му ска­зать, что он зна­ком с чу­дес­ным свет­ляч­ком, ко­то­рый бле­стит, как брил­ли­ант, то дру­гой, ко­неч­но, решит во что бы то ни стало стать его дру­гом, за ним тре­тий, четвёртый и так далее, а зачем  — никто не знает, про­сто так по­ве­лось.

(11)  Од­на­ж­ды свет­ля­чок за­ме­тил, что его слу­ша­ет бе­ло­ку­рый маль­чик, ко­то­рый сидит рядом в траве, по­вер­нув го­ло­ву к за­хо­дя­ще­му солн­цу.

(12)  Свет­ля­чок до утра пел маль­чи­ку, опи­сы­вая то, что видит, и при­ду­мы­вая всё новые и новые срав­не­ния, а на рас­све­те убе­жал к своим дру­зьям. (13)  Но, про­па­дая среди лести и вос­хи­ще­ния, он всё же ино­гда при­бе­гал на по­лян­ку, где в любое время ждал его маль­чик.

(14)  Время шло, без­жа­лост­но по­жи­рая ми­ну­ты, часы, дни, годы, свет­ля­чок по­ста­рел, по­туск­нел, дру­зей боль­ше у него не было, в гости его не при­гла­ша­ли, им не вос­хи­ща­лись. (15)  Всё было кон­че­но, и свет­ля­чок в от­ча­я­нии побрёл на ту же по­лян­ку, где ждал его маль­чик, подошёл к нему и тя­же­ло вздох­нул. (16)  Маль­чик это услы­шал и, не по­во­ра­чи­вая го­ло­вы, спро­сил:

—  (17)  Что слу­чи­лось? (18)  Тебя так долго не было, и я по тебе со­ску­чил­ся.

—  (19)  А разве ты не ви­дишь?

—  (20)  Нет,  — от­ве­тил маль­чик.

—  (21)  Ну и ладно,  — ска­зал свет­ля­чок.

—  (22)  Рас­ска­жи мне, что ты ви­дишь,  — по­про­сил маль­чик.

—  (23)  Что?  — уди­вил­ся свет­ля­чок.

—  (24)  Спой свою пе­сен­ку. (25)  Мне так нра­вит­ся слу­шать, как ты кра­си­во опи­сы­ва­ешь при­ро­ду, небо, солн­це, траву... (26)  Вот бы хоть раз взгля­нуть на это.

(27)  И тут толь­ко свет­ля­чок понял, что маль­чик сле­пой и ему всё равно, бле­стит у свет­ляч­ка пан­цирь или нет. (28)  Он ему нужен даже без блес­ка. (29)  Он ему нужен!

—  (30)  Давай я тебе се­год­ня рас­ска­жу про друж­бу.

—  (31)  А что это такое? (32)  Ты рань­ше не пел мне об этом.

—  (33)  Рань­ше я про­сто не знал, что это такое, а те­перь знаю.

* Прит­ча  — это не­боль­шой по­учи­тель­ный рас­сказ.

(1)  Од­на­ж­ды в на­ча­ле ок­тяб­ря, рано утром, уходя в гим­на­зию, я забыл ещё с ве­че­ра при­го­тов­лен­ный ма­те­рью кон­верт с день­га­ми. (2)  Их нужно было вне­сти за обу­че­ние в пер­вом по­лу­го­дии.

(3)  Когда на­ча­лась боль­шая пе­ре­ме­на, когда всех нас по слу­чаю хо­лод­ной, но сухой и сол­неч­ной по­го­ды вы­пус­ка­ли во двор и на ниж­ней пло­щад­ке лест­ни­цы я уви­дел мать, толь­ко тогда я вспом­нил про кон­верт и понял, что она, видно, не стер­пе­ла и при­нес­ла его сама.

(4)  Мать, од­на­ко, сто­я­ла в сто­рон­ке в своей об­лы­сев­шей шубёнке, в смеш­ном ка­по­ре, под ко­то­рым ви­се­ли седые во­ло­си­ки, и с за­мет­ным вол­не­ни­ем, как-⁠то ещё более уси­ли­вав­шим её жал­кую внеш­ность, бес­по­мощ­но вгля­ды­ва­лась в бе­гу­щую мимо ораву гим­на­зи­стов, ко­то­рые, сме­ясь, на неё огля­ды­ва­лись и что-⁠то друг другу го­во­ри­ли.

(5)  При­бли­зив­шись, я при­оста­но­вил­ся и хотел было не­за­мет­но про­ско­чить, но мать, за­ви­дев меня и сразу за­све­тясь лас­ко­вой улыб­кой, по­ма­ха­ла рукой, и я, хоть мне и было ужас­но стыд­но перед то­ва­ри­ща­ми, подошёл к ней.

—  (6)  Ва­дич­ка, маль­чик,  — стар­че­ски глухо за­го­во­ри­ла она, про­тя­ги­вая мне остав­лен­ный дома кон­верт и жёлтень­кой руч­кой бо­яз­ли­во, слов­но она жглась, при­ка­са­ясь к пу­го­ви­це моей ши­не­ли,  — ты забыл день­ги, а я думаю  — ис­пу­га­ет­ся, так вот  — при­нес­ла.

(7)  Ска­зав это, она по­смот­ре­ла на меня, будто про­си­ла ми­ло­сты­ни, но, в яро­сти за при­чинённый мне позор, я не­на­ви­дя­щим шёпотом воз­ра­зил, что неж­но­сти те­ля­чьи эти нам не ко двору, что уж коли день­ги при­нес­ла, так пусть сама и пла­тит.

(8)  Мать сто­я­ла тихо, слу­ша­ла молча, ви­но­ва­то и го­рест­но опу­стив ста­рые свои лас­ко­вые глаза. (9)  Я сбе­жал по уже опу­стев­шей лест­ни­це и, от­кры­вая тугую, шумно со­су­щую воз­дух дверь, огля­нул­ся и по­смот­рел на мать. (10)  Но сде­лал я это не по­то­му вовсе, что мне стало её сколь­ко-⁠ни­будь жаль, а всего лишь из бо­яз­ни, что она в столь не­под­хо­дя­щем месте рас­пла­чет­ся.

(11)  Мать всё так же сто­я­ла на пло­щад­ке и, пе­чаль­но скло­нив го­ло­ву, смот­ре­ла мне вслед. (12)  3аме­тив, что я смот­рю на неё, она по­ма­ха­ла мне рукой с кон­вер­том так, как это де­ла­ют на вок­за­ле, и это дви­же­ние, такое мо­ло­дое и бод­рое, толь­ко ещё боль­ше по­ка­за­ло, какая она ста­рая, обо­рван­ная и жал­кая.

(13)  На дворе ко мне по­до­шли не­сколь­ко то­ва­ри­щей и один спро­сил, что это за шут го­ро­хо­вый в юбке, с ко­то­рым я толь­ко что бе­се­до­вал. (14)  Я, ве­се­ло сме­ясь, от­ве­тил, что это об­ни­щав­шая гу­вер­нант­ка и что при­ш­ла она ко мне с пись­мен­ны­ми ре­ко­мен­да­ци­я­ми.

(15)  Когда же, упла­тив день­ги, мать вышла и, ни на кого не глядя, сгор­бив­шись, слов­но ста­ра­ясь стать ещё мень­ше, быст­ро по­сту­ки­вая стоп­тан­ны­ми, со­всем кри­вы­ми каб­луч­ка­ми, про­шла по ас­фаль­то­вой до­рож­ке к же­лез­ным во­ро­там, я по­чув­ство­вал, что у меня болит за неё серд­це.

(16)  Боль эта, ко­то­рая столь го­ря­чо обо­жгла меня в пер­вое мгно­ве­ние, дли­лась, од­на­ко, весь­ма не­дол­го.

* Агеев Ми­ха­ил (Марк Ла­за­ре­вич Леви) (1898–1973)  — рус­ский пи­са­тель.

(1)  И вот по­явил­ся в моей жизни Пав­лик. (2)  У дво­ро­вых и у школь­ных ребят на­все­гда за­се­ло в па­мя­ти, что в нашей паре я был ве­ду­щим, а Пав­лик  — ве­до­мым. (3)  Это оста­лось с той поры, когда я «вво­дил Пав­ли­ка в свет»  — спер­ва во дворе, потом в школе, где он ока­зал­ся на по­ло­же­нии чу­жа­ка.

(4)  На самом деле ду­шев­ное пре­вос­ход­ство было на сто­ро­не Пав­ли­ка. (5)  Моё дол­гое при­я­тель­ство с Митей не могло прой­ти бес­след­но: я при­вык к из­вест­но­му мо­раль­но­му со­гла­ша­тель­ству, а про­ще­ние пре­да­тель­ства не­мно­гим от­ли­ча­ет­ся от са­мо­го пре­да­тель­ства. (6)  Пав­лик не при­зна­вал сде­лок с со­ве­стью, тут он ста­но­вил­ся бес­по­ща­ден. (7)  Нам было лет по че­тыр­на­дцать, когда я на своей шкуре ис­пы­тал, на­сколь­ко не­при­ми­ри­мым может быть мяг­кий, по­кла­ди­стый Пав­лик.

(8)  Я не­пло­хо знал не­мец­кий, до­маш­них за­да­ний ни­ко­гда по этому пред­ме­ту не го­то­вил, но од­на­ж­ды на­стал и мой черёд, когда Елена Фран­цев­на ни с того ни с сего вы­зва­ла меня к доске, будто са­мо­го ря­до­во­го уче­ни­ка, и ве­ле­ла чи­тать сти­хо­тво­ре­ние.

—  (9)  Какое сти­хо­тво­ре­ние? (10)  Меня же не было в школе, я болел.

(11)  Она стала ли­стать класс­ный жур­нал.

—  (12)  Со­вер­шен­но верно, ты от­сут­ство­вал, а спро­сить у то­ва­ри­щей, что за­да­но, не до­га­дал­ся?

(13)  И я нашёл выход. (14)  О до­маш­них за­да­ни­ях я спра­ши­вал у Пав­ли­ка, а он, на­вер­ное, забыл. (15)  Я так и ска­зал Елене Фран­цев­не с лёгкой усмеш­кой, при­зы­вая и её от­не­стись к слу­чив­ше­му­ся юмо­ри­сти­че­ски.

—  (16)  Встань!  — при­ка­за­ла Пав­ли­ку немка.  —  (17)  Это прав­да?

(18)  Он молча на­кло­нил го­ло­ву, и я тут же понял, что это не­прав­да. (19)  Как раз о не­мец­ком я его и не спра­ши­вал.

(20)  Елена Фран­цев­на, забыв обо мне, пе­ре­нес­ла свой гнев на Пав­ли­ка, а он слу­шал её, по обык­но­ве­нию, молча, не оправ­ды­ва­ясь и не огры­за­ясь.

(21)  Когда, до­воль­ный и счаст­ли­вый, я вер­нул­ся на своё место, Пав­ли­ка не ока­за­лось рядом. (22)  Я огля­нул­ся: он сидел через про­ход по­за­ди меня, и у него были хо­лод­ные, пу­стые глаза.

—  (23)  Ты чего это? (24)  Не стоит из-⁠за этого дуть­ся, ну по­кри­чит и за­бу­дет.

(25)  Он мол­чал и гля­дел мимо меня. (26)  Какое ему дело до Елены Фран­цев­ны, он и ду­мать о ней забыл. (27)  Его пре­дал друг. (28)  Спо­кой­но, обы­ден­но и пуб­лич­но, средь бела дня, ради гро­шо­вой вы­го­ды пре­дал че­ло­век, за ко­то­ро­го он, не раз­ду­мы­вая, пошёл бы в огонь и в воду.

(29)  Почти год дер­жал он меня в от­чуж­де­нии. (30)  Все мои по­пыт­ки по­ми­рить­ся так, «между про­чим», успе­ха не имели. (31)  Ни­че­го не по­лу­ча­лось  — Пав­лик не хотел этого. (32)  Не толь­ко по­то­му, что пре­зи­рал вся­кие об­ход­ные пути, мел­кие улов­ки и хит­ро­сти  — при­бе­жи­ще сла­бых душ, но и по­то­му, что ему не нужен был тот че­ло­век, каким я вдруг рас­крыл­ся на уроке не­мец­ко­го.

* На­ги­бин Юрий Мар­ко­вич (1920–1994)  — пи­са­тель-⁠про­за­ик, жур­на­лист и сце­на­рист. Его про­из­ве­де­ния, по­свя­щен­ные темам войны и труда, вос­по­ми­на­ни­ям дет­ства, судь­бам со­вре­мен­ни­ков, пе­ре­ве­де­ны на мно­гие языки мира.

—  (1)  Няня, где Жучка?  — спра­ши­ва­ет Тёма.

—  (2)  Жучку в ста­рый ко­ло­дец бро­сил какой-то ирод,  — от­ве­ча­ет няня.  — (3)  Весь день, го­во­рят, виз­жа­ла, сер­деч­ная...

(4)  Маль­чик с ужа­сом вслу­ши­ва­ет­ся в слова няни, и мысли роем тес­нят­ся в его го­ло­ве. (5)  У него мель­ка­ет масса пла­нов, как спа­сти Жучку, он пе­ре­хо­дит от од­но­го не­ве­ро­ят­но­го про­ек­та к дру­го­му и не­за­мет­но для себя за­сы­па­ет. (6)  Он про­сы­па­ет­ся от ка­ко­го-⁠то толч­ка среди пре­рван­но­го сна, в ко­то­ром он всё вы­тас­ки­вал Жучку, но она сры­ва­лась и вновь па­да­ла на дно ко­лод­ца.

(7)  Решив не­мед­лен­но идти спа­сать свою лю­би­ми­цу, Тёма на цы­поч­ках под­хо­дит к стек­лян­ной двери и тихо, чтобы не про­из­ве­сти шума, вы­хо­дит на тер­ра­су. (8)  На дворе све­та­ет.

(9)  Под­бе­жав к от­вер­стию ко­лод­ца, он впол­го­ло­са зовёт:

—  (10)  Жучка, Жучка!

(11)  Жучка, узнав голос хо­зя­и­на, ра­дост­но и жа­лоб­но виз­жит.

—  (12)  Я сей­час тебя выз­во­лю,  — кри­чит он, точно со­ба­ка по­ни­ма­ет его.

(13)  Фо­нарь и два шеста с пе­ре­кла­ди­ной внизу, на ко­то­рой ле­жа­ла петля, на­ча­ли мед­лен­но спус­кать­ся в ко­ло­дец. (14)  Но этот так хо­ро­шо об­ду­ман­ный план не­ожи­дан­но лоп­нул: как толь­ко при­спо­соб­ле­ние до­стиг­ло дна, со­ба­ка сде­ла­ла по­пыт­ку схва­тить­ся за него, но, по­те­ряв рав­но­ве­сие, сва­ли­лась в грязь.

(15)  Мысль, что он ухуд­шил по­ло­же­ние дела, что Жучку можно было ещё спа­сти и те­перь он сам ви­но­ват в том, что она по­гиб­нет, за­став­ля­ет Тёму ре­шить­ся на вы­пол­не­ние вто­рой части сна  — са­мо­му спу­стить­ся в ко­ло­дец.

(16)  Он при­вя­зы­ва­ет верёвку к одной из стоек, под­дер­жи­ва­ю­щих пе­ре­кла­ди­ну, и лезет в ко­ло­дец. (17)  Он сознаёт толь­ко одно: вре­ме­ни те­рять нель­зя ни се­кун­ды.

(18)  На мгно­ве­нье в душу за­кра­ды­ва­ет­ся страх, как бы не за­дох­нуть­ся, но он вспо­ми­на­ет, что Жучка сидит там уже целые сутки. (19)  Это успо­ка­и­ва­ет его, и он спус­ка­ет­ся даль­ше.

(20)  Жучка, опять усев­ша­я­ся на преж­нее место, успо­ко­и­лась и весёлым по­пис­ки­ва­ни­ем вы­ра­жа­ет со­чув­ствие безум­но­му пред­при­я­тию. (21)  Это спо­кой­ствие и твёрдая уве­рен­ность Жучки пе­ре­да­ют­ся маль­чи­ку, и он бла­го­по­луч­но до­сти­га­ет дна.

(22)  Не теряя вре­ме­ни, Тёма об­вя­зы­ва­ет вож­жа­ми со­ба­ку, затем по­спеш­но ка­раб­ка­ет­ся на­верх. (23)  Но под­ни­мать­ся труд­нее, чем спус­кать­ся! (24)  Нужен воз­дух, нужны силы, а того и дру­го­го у Тёмы уже мало. (25)  Страх охва­ты­ва­ет его, но он под­бад­ри­ва­ет себя дро­жа­щим от ужаса го­ло­сом:

—  (26)  Не надо бо­ять­ся, не надо бо­ять­ся! (27)  Стыд­но бо­ять­ся! (28)  Трусы толь­ко бо­ят­ся! (29)  Кто де­ла­ет дур­ное  — бо­ит­ся, а я дур­но­го не делаю, я Жучку вы­тас­ки­ваю, меня мама с папой за это по­хва­лят.

(30)  Тёма улы­ба­ет­ся и снова спо­кой­но ждёт при­ли­ва сил. (31)  Таким об­ра­зом, не­за­мет­но его го­ло­ва вы­со­вы­ва­ет­ся на­ко­нец над верх­ним сру­бом ко­лод­ца. (32)  Сде­лав по­след­нее уси­лие, он вы­би­ра­ет­ся сам и вы­тас­ки­ва­ет Жучку. (33)  Но те­перь, когда дело сде­ла­но, силы быст­ро остав­ля­ют его, и он па­да­ет в об­мо­рок.

* Гарин-Ми­хай­лов­ский Ни­ко­лай Ге­ор­ги­е­вич (1852–1906)  — рус­ский пи­са­тель. Самым из­вест­ным его про­из­ве­де­ни­ем стала по­весть «Дет­ство Тёмы», с ко­то­рой он начал своё ли­те­ра­тур­ное твор­че­ство.

(1)  Я даже не помню, как на­зы­ва­лась та книга. (2)  Помню толь­ко, что на ко­рич­не­вой об­лож­ке длин­ным зиг­за­гом алел вым­пел ка­ко­го-то па­рус­ни­ка. (3)  Я не осо­бен­но любил чи­тать, но с удо­воль­стви­ем давал книги из нашей до­маш­ней биб­лио­те­ки своим од­но­класс­ни­кам. (4)  Петь­ка Со­лод­ков вы­та­щил её из порт­фе­ля и по­ло­жил на стол. (5)  Мы сто­я­ли у окна и смот­ре­ли на хму­рое ок­тябрь­ское небо, с ко­то­ро­го, слов­но пух, падал ред­кий снег.

—  (6)  Санёк, спа­си­бо за книгу! (7)  Я всю ночь се­год­ня читал: не мог ото­рвать­ся!  — вос­хищённо улы­ба­ясь, про­изнёс Петь­ка и пожал мне руку.

(8)  В это время в класс вошёл Коль­ка Ба­буш­кин  — мой сосед по парте. (9)  Но­са­тый, дол­го­вя­зый, не­склад­ный... (10)  У него не было отца. (11)  Его и ма­лень­кую сестрёнку вос­пи­ты­ва­ла мать, ис­те­рич­ная, крик­ли­вая жен­щи­на, ко­то­рая то и дело при­хо­ди­ла в школу, чтобы разо­брать­ся с обид­чи­ка­ми её детей. (12)  Но такое за­ступ­ни­че­ство, ко­неч­но, толь­ко уси­ли­ва­ло наше пре­зри­тель­но-⁠вы­со­ко­мер­ное от­но­ше­ние к её жал­ко­му от­прыс­ку.

(13)  Уви­дев Ба­буш­ки­на, все су­ро­во умолк­ли, и, когда он кив­ком го­ло­вы, улы­ба­ясь, по­здо­ро­вал­ся с нами, никто даже не взгля­нул на него. (14)  Он по­ста­вил изжёван­ный дер­ма­ти­но­вый порт­фель на стол и вдруг уви­дел книгу. (15)  Она ле­жа­ла на его по­ло­ви­не парты. (16)  Ба­буш­кин замер и бла­го­го­вей­но, слов­но свя­ты­ню, взял её в руки, про­ли­стал стра­ни­цы, и стран­ная вос­тор­жен­ная улыб­ка по­яви­лась на его лице. (17)  Он по­смот­рел на нас и вдруг ска­зал:

—  (18)  Спа­си­бо за по­да­рок!

—  (19)  По­ло­жи книгу на место и не тро­гай чу­жо­го!  — выйдя из оце­пе­не­ния, про­ры­чал я.

(20)  Коль­ка ис­пу­ган­но дрог­нул и вы­ро­нил книгу. (21)  Все за­сме­я­лись. (22)  А он, го­то­вый от стыда про­ва­лить­ся сквозь землю, густо по­крас­нел, то­роп­ли­во под­нял её и, по­гла­див об­лож­ку, ото­дви­нул от себя, слов­но из­ви­ня­ясь за то, что по­смел к ней при­кос­нуть­ся.

—  (23)  Про­сто у меня се­год­ня день рож­де­ния, и я по­ду­мал, что...

(24)  Трид­цать лет про­шло с тех пор, но я до сих пор помню тот слу­чай с кни­гой, когда я не­ча­ян­но раз­ру­шил огром­ный дом че­ло­ве­че­ской веры, когда я сде­лал боль­но дру­го­му и не нашёл в себе му­же­ства ис­пра­вить ошиб­ку. (25)  И наша жизнь пошла по дру­гой до­ро­ге, где всем боль­но и оди­но­ко, где нет тех, кто может под­нять упав­ших.

(26)  А эта книга... (27)  Коль­ка, да я отдал бы тебе всю биб­лио­те­ку! (28)  Да мы бы всё тебе от­да­ли... (29)  Но толь­ко ты сго­рел в танке под Кан­да­га­ром, когда я учил­ся на вто­ром курсе уни­вер­си­те­та. (30)  Боль стала моей не­раз­луч­ной спут­ни­цей, она смот­рит на меня гла­за­ми дол­го­вя­зо­го вось­ми­класс­ни­ка и тер­пе­ли­во на­по­ми­на­ет: че­ло­ве­че­ская жизнь ко­рот­ка, по­это­му ни­ко­гда не жалей того, что мо­жешь дать, ни­ко­гда не от­ни­май того, что у тебя про­сят.

* В. Дро­га­нов  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский пи­са­тель.

(1)  На пер­вой пе­ре­ме­не Жека укла­ды­вал в порт­фель учеб­ни­ки. (2)  Мчав­ша­я­ся между пар­та­ми Ли­са­пе­та Вто­рая за­де­ла порт­фель  — он, пе­ре­вер­нув­шись, бряк­нул­ся на пол. (3)  Из него по­ка­ти­лись ша­ри­ко­вые ручки, какие-то гвоз­ди­ки и шу­ру­пы, а ещё ве­е­ром раз­ле­те­лась пачка боль­ших цвет­ных порт­ре­тов.

(4)  С не­ожи­дан­ной су­ет­ли­во­стью Жека мет­нул­ся их под­би­рать, от­тал­ки­вая лю­бо­пыт­ных. (5)  Но кто-⁠то успел под­нять не­сколь­ко глян­це­вых ли­стов. (6)  И здесь на­ча­лось...

—  (7)  Ре­бя­та, он сдви­нул­ся по фазе! (8)  Он ар­ти­сток со­би­ра­ет!

(9)  Стис­нув до по­бе­ле­ния губы, зыр­кая ис­под­ло­бья, Жека пы­тал­ся от­нять порт­ре­ты, а их пе­ре­бра­сы­ва­ли с парты на парту, пе­ре­да­ва­ли по кругу  — на­ча­лась дет­ская игра «А ну-⁠ка, от­ни­ми!»...

(10)  Вошла учи­тель­ни­ца  — все ки­ну­лись по ме­стам, и на­чал­ся урок. (11)  Ли­са­пе­та Вто­рая на­ца­ра­па­ла за­пи­соч­ку Вере, своей со­сед­ке по парте: «Жеку те­перь за­сме­ют!».

(12)  Вера не­за­мет­но обер­ну­лась к Жеке. (13)  Тот сидел сгор­бясь  — локти в парту, ку­ла­ки под за­ка­ме­нев­шим под­бо­род­ком,  — взгля­дом упи­рал­ся в одну точку  — от всех от­го­ро­жен, за­мкнут, защёлкнут на замок. (14)  Про­сто ди­карь, да и толь­ко.

(15)  После урока Ли­са­пе­та под­ско­чи­ла к Вере:

—  (16)  Верка, я кое-⁠что тебе рас­ска­жу, и ты про­сто умрёшь от удив­ле­ния! (17)  Я ви­де­ла на поч­там­те, как Жека от­прав­лял тол­стые кон­вер­ты!

—  (18)  Кому от­прав­лял?

(19)  Ли­са­пе­та, ко­неч­но, была не­пло­хая дев­чон­ка, но, когда она по­яв­ля­лась, сразу хо­те­лось съёжить­ся  — так она су­е­ти­лась и вра­ща­лась. (20)  Ка­за­лось, будто Ли­са­пе­та на­хо­дит­ся в не­сколь­ких ме­стах сразу.

—  (21)  Пом­нишь, в нашем клас­се учи­лась Лиза Ра­ки­ти­на, ко­то­рая на север уеха­ла? (22)  Вот этой Лизке он и от­прав­лял пись­ма!

—  (23)  Не врёшь?

—  (24)  Верка, я сво­и­ми гла­за­ми ви­де­ла: город Но­рильск, улица, дом, и вот та­ки­ми бук­ва­ми  — Е. Ра­ки­ти­ной!.. (25)  Я спе­ци­аль­но по­до­шла по­бли­же, чтобы адрес про­чи­тать! (26)  Она уеха­ла, а он, пред­ставь, стра­да­ет! (27)  Вот зав­тра в клас­се посмеёмся!

—  (28)Тебе его не жалко?

—  (29)Хоть одну-⁠то из­ви­ли­ну надо иметь! (30)  Кому нужны эти ду­рац­кие тайны?  — фырк­ну­ла Ли­са­пе­та.  —  (31)  И эта Лизка Ра­ки­ти­на тоже хо­ро­ша! (32)  Помню, как она со­би­ра­ла этих актёров, чьи фо­то­гра­фии из жур­наль­чи­ков вы­стри­га­ла! (33)  Ме­щан­ка!

—  (34)  Она со­всем не ме­щан­ка. (35)  Про­сто она плохо видит. (36)  Сидит в кино, а видит одни пятна, и ей хо­те­лось за­пом­нить актёров... (37)  Вот он и от­прав­ля­ет ей от­крыт­ки лю­би­мых актёров... (38)  А Лизка Ра­ки­ти­на боль­ше не живёт в Но­риль­ске! (39)  Опять пе­ре­еха­ла, а он, на­вер­ное, не знает.

(40)  Ли­са­пе­та вдруг яв­ствен­но уви­де­ла, как тол­стые Же­ки­ны кон­вер­ты, об­кле­ен­ные мар­ка­ми, це­поч­кой дви­жут­ся на север, к го­ро­ду Но­риль­ску. (41)  Летят, будто стая гусей. (42)  Их сби­ва­ет вет­ром, и они те­ря­ют­ся где-⁠то в сне­гах, про­па­да­ют бес­след­но. (43)  И ей по­че­му-⁠то стало очень жалко, что эти пись­ма не дой­дут до сво­е­го ад­ре­са­та...

* Шим Эду­ард Юрье­вич (1930–2006)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, дра­ма­тург. Автор не­сколь­ких сбор­ни­ков рас­ска­зов для детей и взрос­лых.

(1)  Сей­час я по­ни­маю, что это был пёс-⁠чудак. (2)  Стран­ный, не­обыч­ный и, можно ска­зать, вы­да­ю­щий­ся. (3)  Если бы он ро­дил­ся че­ло­ве­ком, то о нём обя­за­тель­но на­пи­са­ли бы книгу в серии «Жизнь за­ме­ча­тель­ных людей». (4)  Но тогда, в дет­стве, его не­су­раз­ные вы­ход­ки, на­ив­ная ре­бяч­ли­вость, не­сов­ме­сти­мая с гроз­ным зва­ни­ем сто­ро­же­во­го пса, сен­ти­мен­таль­ность меня порою до­во­ди­ли до бе­шен­ства.

(5)  Во-⁠пер­вых, клич­ка. (6)  Звали его Бо­ро­жай. (7)  Най­ди­те на земле ещё одну со­ба­ку, ко­то­рая имеет такое не­ле­пое имя! (8)  Во-⁠вто­рых, мой пёс был трус­лив до не­при­ли­чия. (9)  Сто­и­ло кому-то из ребят гроз­но за­ры­чать, как мой Бо­ро­жай по-⁠бабьи взвиз­ги­вал, низко при­се­дал и, пет­ляя, дра­пал со всех ног под на­смеш­ли­вое улю­лю­ка­нье. (10)  А я в этот мо­мент готов был про­ва­лить­ся сквозь землю. (11)  Вон у То­ли­ка Кар­бы­ше­ва пёс так пёс! (12)  3овут Гром, гля­нет  — так дрожь до самых пяток про­би­ра­ет.

(13)  В-⁠тре­тьих... (14)  Да что там, в-⁠тре­тьих... (15)  Всё у этого пса не поймёшь как. (16)  Иг­ра­ет с цып­ля­та­ми... (17)  Где это ви­да­но: со­ба­ка иг­ра­ет с цып­ля­та­ми?! (18)  Они с вос­тор­жен­ным пис­ком бе­га­ют по двору, мух го­ня­ют, и этот здо­ро­вен­ный бал­бес с ними но­сит­ся на­пе­ре­гон­ки. (19)  Тоже мне охот­ник! (20)  Кошка котят при­нес­ла, так он от этих котят не от­хо­дит, как будто это его род­ные дети. (21)  Ляжет перед ними, ще­ко­чет их жи­во­ти­ки своим мох­на­тым хво­стом, те при­кры­ва­ют глаз­ки, слад­ко жму­рят­ся, лапки под­ни­ма­ют и до­воль­но урчат. (22)  А двор я охра­нять буду?

(23)  Но од­на­ж­ды слу­чи­лось такое, о чём до сих пор рас­ска­зы­ва­ют в наших ме­стах. (24)  У со­се­дей за­го­рел­ся до­ща­тый сарай. (25)  Коров они успе­ли вы­ве­сти, а телёнок в самой даль­ней клети был за­крыт  — не под­берёшься. (26)  Жар, дым, он, бед­ня­га, уже не мычит, а сто­нет, всем жалко, но ведь в огонь не по­ле­зешь. (27)  А Бо­ро­жай но­сит­ся кру­гом, лает по-⁠бе­ше­но­му, людей зовёт, потом раз  — и си­га­нул в рас­пах­ну­тую дверь, от­ку­да лезли клубы чёрного дыма. (28)  Тут уж му­жи­ки не вы­дер­жа­ли, встре­пе­ну­лись, схва­ти­лись за то­по­ры, зад­нюю стену ото­дра­ли и телёнка вы­та­щи­ли. (29)  На­смерть пе­ре­пу­ган­но­го, уго­рев­ше­го, но жи­во­го. (30)  А Бо­ро­жай мой в дыму, ви­дать, вы­хо­да не нашёл, за­бил­ся в даль­ний угол и за­дох­нул­ся. (31)  Потом, когда огонь по­ту­ши­ли, его вы­та­щи­ли.

(32)  Стран­ный был пёс! (33)  Какая ещё со­ба­ка в огонь по­ле­зет?! (34)  Потом быв­шие хо­зя­е­ва, у кого мой отец Бо­ро­жая брал щен­ком, мне ска­за­ли, что мы имя не­ча­ян­но ис­ка­зи­ли. (35)  По-⁠на­сто­я­ще­му его звали По­ра­жай. (36)  От слова «по­ра­жать»! (37)  А отец, на­вер­ное, не рас­слы­шал, вот и по­лу­чи­лась ду­рац­кая клич­ка. (38)  После у нас жили дру­гие со­ба­ки. (39)  Нор­маль­ные. (40)  Они ле­ни­во си­де­ли на цепи, сви­ре­пым ры­ча­ни­ем про­го­ня­ли цып­лят, если те лезли в их миску.

* Лос­ку­тов Ми­ха­ил Пет­ро­вич (1906–1940)  — пи­са­тель и пуб­ли­цист, ра­бо­тал в жанре очер­ко­вой прозы, со­че­та­ю­щей до­ку­мен­таль­ность и ху­до­же­ствен­ность.

(1)  Де­воч­ку звали Алиса. (2)  Ей было шесть лет, у неё был друг  — те­ат­раль­ный ху­дож­ник. (3)  Алиса могла сво­бод­но войти в те­ат­раль­ный двор, ко­то­рый охра­нял стро­гий сто­рож, а дру­гие дети не могли по­пасть в этот ин­те­рес­ный мир. (4)  Но она была не про­сто де­воч­ка, она  — по­мощ­ник ху­дож­ни­ка.

(5)  Од­на­ж­ды в те­ат­раль­ном дворе Алиса уви­де­ла парня и сразу по­ня­ла, что он не ар­тист.

—  (6)  Ты кто?  — спро­си­ла она парня.

—  (7)  Шофёр,  — от­ве­тил па­рень.

—  (8)  А что ты здесь де­ла­ешь?

—  (9)  Жду.

—  (10)  Кого?

—  (11)  Вик­то­рию Сер­ге­е­ву.

(12)  Сер­ге­е­ва  — ар­тист­ка те­ат­ра, мо­ло­дая и кра­си­вая жен­щи­на. (13)  И Алиса за­да­ла парню «взрос­лый» во­прос:

—  (14)  Ты её лю­бишь?

—  (15)  Нет,  — улыб­нул­ся па­рень.  —  (16)  Я од­на­ж­ды спас её. (17)  В нашем го­ро­де, театр был тогда у нас на га­стро­лях. (18)  Это было вес­ной, в конце марта. (19)  Ре­бя­та ка­та­лись на сан­ках у реки. (20)  Сер­ге­е­ва тоже за­хо­те­ла по­ка­тать­ся. (21)  Ре­бя­та дали ей санки. (22)  Она села и по­еха­ла, сани слу­чай­но вы­еха­ли на лёд, ко­то­рый был тон­ким и хруп­ким, и через ми­ну­ту Сер­ге­е­ва ока­за­лась в ле­дя­ной воде. (23)  Ре­бя­та за­кри­ча­ли, а я был не­да­ле­ко и услы­шал.

—  (24)  И ты прыг­нул в ле­дя­ную воду?

—  (25)  Прыг­нул,  — под­твер­дил па­рень.

—  (26)  Не ис­пу­гал­ся?

—  (27)  Не успел ис­пу­гать­ся.

—  (28)  И не за­бо­лел?

—  (29)  За­бо­лел не­множ­ко.

(30)  Алиса и не­зна­ко­мый па­рень раз­го­ва­ри­ва­ли и не за­ме­ти­ли, как во двор вошли Сер­ге­е­ва и зна­ко­мый ху­дож­ник. (31)  Па­рень пер­вым уви­дел её и ска­зал:

—  (32)  Здрав­ствуй­те, Вик­то­рия! (33)  Вы, на­вер­ное, не пом­ни­те меня? (34)  Я На­за­ров.

(35)  Сер­ге­е­ва вни­ма­тель­но по­смот­ре­ла на парня: она не могла вспом­нить его.

—  (36)  Ну пом­ни­те, как Вы ка­та­лись на сан­ках, а я... (37)  Вы ещё при­гла­си­ли меня в Моск­ву.

—  (38)  Ах, да,  — вспом­ни­ла Сер­ге­е­ва.  —  (39)  Сей­час я ор­га­ни­зую Вам би­ле­ты.

—  (40)  Спа­си­бо,  — ска­зал На­за­ров,  — но я не за этим при­е­хал. (41)  У меня болен отец. (42)  Мы при­е­ха­ли в Моск­ву, но в Москве я знаю толь­ко Вас, и я хотел спро­сить, можем ли мы оста­но­вить­ся у Вас на не­де­лю?

—  (43)  Нет, нет,  — по­спеш­но ска­за­ла Сер­ге­е­ва.  —  (44)  Это не­удоб­но, по­то­му что у меня со­всем ма­лень­кая квар­ти­ра.

—  (45)  Что же де­лать?  — спро­сил па­рень.

—  (46)  Не знаю.

(47)  И тут Алиса взяла парня за руку. (48)  «Пойдём»,  — ска­за­ла она.  —  (49)  «Куда?»  — уди­вил­ся па­рень.  —  (50)  «К нам»,  — ска­за­ла Алиса.

(51)  Она не ду­ма­ла, что ска­жут дома. (52)  Она спа­са­ла парня, спа­са­ла его от по­зо­ра и не­бла­го­дар­но­сти. (53)  А когда спа­са­ют, то долго не ду­ма­ют, а раз  — и в хо­лод­ную воду!

—  (54)  Не­хо­ро­шо как,  — ска­зал ху­дож­ник, когда Алиса и шофёр вышли вме­сте со двора.  —  (55)  Ведь он вам жизнь спас.

—  (56)  Что же, я те­перь па­мят­ник ему долж­на по­ста­вить?  — от­ве­ти­ла Сер­ге­е­ва.

(57)  И тут ста­рый сто­рож вдруг за­кри­чал: (58)  «Вон! (59)  Вон от­сю­да!» (60)  Он делал вид, что кри­чит на маль­чи­шек, ко­то­рые ти­хонь­ко про­бра­лись в те­ат­раль­ный двор. (61)  Но кри­чал-⁠то он на Сер­ге­е­ву.

* Яко­влев Юрий Яко­вле­вич (1923–1996)  — пи­са­тель и сце­на­рист, автор книг для детей и юно­ше­ства.

(1)  Как-⁠то в на­ча­ле июня зашёл к По­ли­кар­пов­не че­ло­век и по­про­сил сдать ком­на­ту на лето. (2)  Он, не тор­гу­ясь, за­пла­тил трид­цать руб­лей.

(3)  Звали его Три­фо­ном Пет­ро­ви­чем. (4)  Он был какой-⁠то уют­ный, весёлый и про­стой че­ло­век, и хо­зяй­ка с пер­во­го же дня при­вык­ла к нему, как к сво­е­му.

(5)  Один раз, по­хо­див около бре­вен­ча­то­го до­ми­ка, Три­фон Пет­ро­вич ска­зал, по­ти­рая руки:

—  (6)  Дай-⁠ка я по­прав­лю тебе, ба­буш­ка, крыль­цо.

—  (7)  Спа­си­бо, ро­ди­мый,  — ска­за­ла По­ли­кар­пов­на,  — толь­ко чуднό мне что-⁠то: пришёл, снял ком­на­ту, даже не по­тор­го­вал­ся, а те­перь ты крыль­цом моим за­ни­ма­ешь­ся, будто и не чужие мы люди.

—  (8)  А что ж, По­ли­кар­пов­на, не­ужто всё толь­ко на день­ги счи­тать? (9)  Я вот тебе по­прав­лю, а ты потом вспом­нишь обо мне доб­рым сло­вом, вот мы, как го­во­рит­ся, и квиты,  — ска­зал он и за­сме­ял­ся.

—  (10)  Те­перь, милый, такой народ пошёл, что за­да­ром никто рукой не по­ше­ве­лит. (11)  О душе те­перь не ду­ма­ют, толь­ко для брюха и живут. (12)  Да смот­рят, как бы что друг у друж­ки из рук вы­рвать, как бы вы­го­ду свою не упу­стить.

—  (13)  Ну, нам с тобой де­лить не­че­го,  — от­ве­чал Три­фон Пет­ро­вич, улы­ба­ясь.

—  (14)  Прямо с тобой душа ото­шла,  — го­во­ри­ла По­ли­кар­пов­на,  — а то уж в людей вера про­па­дать стала.

—  (15)  Вера в че­ло­ве­ка  — это самая боль­шая вещь,  — от­зы­вал­ся Три­фон Пет­ро­вич.  —  (16)  Когда эта вера про­падёт, тогда жить нель­зя.

(17)  Один раз вер­нул­ся Три­фон Пет­ро­вич из го­ро­да весёлый и ска­зал:

—  (18)  Я там в го­ро­де всем по­рас­ска­зал, как тут у вас хо­ро­шо: те­перь хо­зяй­ки не ото­бьют­ся от по­сто­яль­цев, у меня рука лёгкая.

(19)  На­чи­ная с вос­кре­се­нья в де­рев­ню стали при­ез­жать всё новые и новые дач­ни­ки. (20)  Хо­зя­ек охва­ти­ла ли­хо­рад­ка на­жи­вы, и цены под­ня­лись втрое, а так как народ всё ехал, то стали уж ха­пать без вся­кой со­ве­сти.

(21)  Как-⁠то зашла к По­ли­кар­пов­не со­сед­ка. (22)  За раз­го­во­ром не­взна­чай по­ин­те­ре­со­ва­лась, за сколь­ко та сдаёт жильё, а услы­шав ответ, удивлённо рас­кры­ла глаза:

—  (23)  Да ты, бабка, спя­ти­ла со­всем! (24)  У меня есть один, он у тебя с ру­ка­ми за сто оторвёт. (25)  Те­перь по пол­то­рас­та берут, по две­сти!

—  (26)Как по две­сти?..  — спро­си­ла едва слыш­ным го­ло­сом По­ли­кар­пов­на. (27)  У неё по­че­му-⁠то про­пал вдруг голос.  —  (28)  Да ведь рань­ше все дёшево брали...

—  (29)  Мало что рань­ше! (30)  Тогда на­ро­ду со­всем не было, а те­перь от него отбоя нет. (31)  Вот что я тебе скажу: из-⁠за чу­жо­го че­ло­ве­ка ты хо­ро­шую цену упус­ка­ешь, ежели ты его не вы­ста­вишь, потом ты горь­ко по­жа­ле­ешь! (32)  Ну что, до­го­ва­ри­вать­ся с новым по­сто­яль­цем?

(33)  Ста­руш­ка го­рест­но, оза­бо­чен­но смот­ре­ла в сто­ро­ну, при­щу­рив глаза, потом из­ме­нив­шим­ся го­ло­сом то­роп­ли­во про­го­во­ри­ла:

—  (34)  Ре­ше­но! (35)  До­го­ва­ри­вай­ся...

* Ро­ма­нов Пан­те­лей­мон Сер­ге­е­вич (1884–1938)  — рус­ский пи­са­тель. Прозе Ро­ма­но­ва свой­ствен­ны ли­ризм и юмор, ма­стер­ство диа­ло­га, ясный, ре­а­ли­сти­че­ский язык.

(1)  Всё на­ча­лось на пе­ре­ме­не перед ше­стым уро­ком. (2)  Лена Бол­ды­ре­ва, том­ная пыш­но­во­ло­сая кра­са­ви­ца, за­ка­приз­ни­ча­ла:

—  (3)  Слу­шай­те, люди, меня уже до­ста­ла эта химия!

(4)  Кто-⁠то в тон ей про­изнёс с пла­чу­щей ин­то­на­ци­ей:

—  (5)  А кого она не до­ста­ла!

(6)  Этих ре­плик хва­ти­ло для того, чтобы су­ма­тош­ная, ис­кря­ща­я­ся мысль о по­бе­ге с урока вспых­ну­ла мол­нией. (7)  Наш класс счи­тал­ся об­раз­цо­вым, в нём учи­лись во­семь от­лич­ни­ков, и было нечто за­бав­но-⁠пи­кант­ное в том, что имен­но мы, доб­ро­по­ря­доч­ные, при­мер­ные дети, стран­ной, не­обыч­ной вы­ход­кой по­ра­зим всех учи­те­лей, укра­сив туск­лую од­но­тон­ность школь­ных буд­ней яркой вспыш­кой сен­са­ции. (8)  От вос­тор­га и от тре­во­ги ёкало серд­це, и, хотя никто не знал, во что вы­льет­ся наше при­клю­че­ние, об­рат­ной до­ро­ги уже не было.

—  (9)  Толь­ко, народ, чтобы всем кол­лек­ти­вом!  — пре­ду­пре­дил нас Витёк Нос­ков.

(10)  Так как у меня по химии за по­лу­го­дие вы­хо­ди­ла спор­ная четвёрка, мне, чест­но го­во­ря, сбе­гать с урока ре­зо­на не было, но воля кол­лек­ти­ва выше лич­ных ин­те­ре­сов. (11)  Все дви­ну­лись к две­рям, в клас­се оста­вал­ся толь­ко Пет­ру­ха Ва­си­льев, ко­то­рый спо­кой­но, ни на кого не об­ра­щая вни­ма­ния, что-то писáл в тет­ра­ди.

—  (12)  Василёк, ты чего при­сох?!  — крик­нул Нос­ков.  —  (13)  Вре­ме­ни, по­ни­ма­ешь, в обрез: весь класс когти рвёт...

—  (14)  А я разве не пус­каю вас?  — от­ве­тил Пет­ру­ха.

(15)  Нос­ков злоб­но при­щу­рил­ся:

—  (16)  Пет­ру­ха, про­тив кол­лек­ти­ва идёшь!

—  (17)  Я что-⁠то не так делаю? (18)  Вам не надо  — вы ухόдите, мне надо  — я оста­юсь.

—  (19)  Кон­чай, го­во­рю, писáть и давай со­би­рай­ся...

—  (20)  Он, не­бось, кля­у­зу на нас уже стро­чит!  — сост­ри­ла Бол­ды­ре­ва.

—  (21)  Пет­ру­ха, трус, пре­да­тель!

(22)  Пет­ру­ха бес­по­кой­но по­смот­рел на хмуро на­су­пив­ше­го­ся Нос­ко­ва, но ни­че­го не от­ве­тил.

—  (23)  Хо­чешь про­бить­ся в лю­бим­чи­ки за счёт осталь­ных? (24)  Толь­ко знай: под­ха­ли­мов нигде не любят! (25)  Так что ты взвесь, что тебе до­ро­же: оцен­ка за по­лу­го­дие или наше от­но­ше­ние!  — гроз­но про­мол­вил Нос­ков. (26)  Стало тихо, и в этой на­пряжённой ти­ши­не отчётливо про­зву­чал голос Ва­си­лье­ва:

—  (27)  Я ни­ку­да не пойду!

—  (28)  Ну смот­ри!  — ска­зал Нос­ков и с не­при­ми­ри­мой зло­стью по­смот­рел на от­ступ­ни­ка.

(29)  Но вне­зап­но от нас от­де­лил­ся Игорь Ели­се­ев. (30)  Он сел на своё место, рядом с Пет­ру­хой, и стал до­ста­вать из порт­фе­ля учеб­ни­ки.

—  (31)  А ты чего, Гарри?  — не­до­умен­но спро­сил Нос­ков.

—  (32)  Я тоже оста­юсь...

—  (33)  Друга, что ли, спа­са­ешь?  — Нос­ков хмык­нул.

—  (34)  Да, спа­саю. (35)  У его ма­те­ри ин­фаркт был, начнётся ка­ни­тель с нашим по­бе­гом  — её в школу нач­нут дёргать... (36)  Бог знает, чем это кон­чит­ся!  — от­ве­тил Ели­се­ев.

—  (37)  Хоть бы хи­мич­ка тебя спро­си­ла и за­ка­ти­ла пару!  — про­ры­чал взбешённый Нос­ков и плюх­нул­ся на свой стул. (38)  Все осталь­ные, разо­ча­ро­ван­но охая, вер­ну­лись на свои места.

(39)  Ва­си­льев и Ели­се­ев си­де­ли пе­ре­до мной, и я видел, как Пет­ру­ха по­смот­рел на Игоря, ли­став­ше­го учеб­ник, за­дер­жал на нём бла­го­дар­ный взгляд и ле­гонь­ко тро­нул его за ло­коть, а тот обод­ря­ю­ще кив­нул ему в ответ. (40)  На­сто­я­щий друг!

* Н. Та­та­рин­цев (род. в 1947 г.)  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский пи­са­тель-⁠пуб­ли­цист.

(1)  У Юры Хло­по­то­ва была самая боль­шая и ин­те­рес­ная кол­лек­ция марок в клас­се. (2)  Из-⁠за этой кол­лек­ции и от­пра­вил­ся Ва­лер­ка Сне­гирёв к сво­е­му од­но­класс­ни­ку в гости.

(3)  Когда Юра начал вы­тас­ки­вать из мас­сив­но­го пись­мен­но­го стола огром­ные и по­че­му-⁠то пыль­ные аль­бо­мы, прямо над го­ло­ва­ми маль­чи­шек раз­дал­ся про­тяж­ный и жа­лоб­ный вой...

—  (4)  Не об­ра­щай вни­ма­ния!  — мах­нул рукой Юрка, со­сре­до­то­чен­но во­ро­чая аль­бо­мы.  —  (5)  Со­ба­ка у со­се­да!

—  (6)  По­че­му же она воет?

—  (7)От­ку­да я знаю. (8)  Она каж­дый день воет. (9)  До пяти часов. (10)  В пять пе­ре­стаёт. (11)  Мой папа го­во­рит: если не уме­ешь уха­жи­вать, не за­во­ди собак...

(12)  Взгля­нув на часы и мах­нув рукой Юре, Ва­лер­ка в при­хо­жей то­роп­ли­во на­мо­тал шарф, надел паль­то. (13)  Вы­бе­жав на улицу, перевёл дух и нашёл на фа­са­де дома Юр­ки­ны окна. (14)  Три окна на де­вя­том этаже над квар­ти­рой Хло­по­то­вых были не­уют­но темны.

(15)  Ва­лер­ка, при­сло­нив­шись пле­чом к хо­лод­но­му бе­то­ну фо­нар­но­го стол­ба, решил ждать, сколь­ко по­на­до­бит­ся. (16)  И вот край­нее из окон туск­ло за­све­ти­лось: вклю­чи­ли свет, ви­ди­мо, в при­хо­жей...

(17)  Дверь от­кры­лась сразу, но Ва­лер­ка даже не успел уви­деть, кто стоял на по­ро­ге, по­то­му что от­ку­да-⁠то вдруг вы­ско­чил ма­лень­кий ко­рич­не­вый клу­бок и, ра­дост­но визжа, бро­сил­ся Ва­лер­ке под ноги.

(18)  Ва­лер­ка по­чув­ство­вал на своём лице влаж­ные при­кос­но­ве­ния тёплого со­ба­чье­го языка: со­всем кро­шеч­ная со­ба­ка, а пры­га­ла так вы­со­ко! (19)  Он про­тя­нул руки, под­хва­тил со­ба­ку, и она уткну­лась ему в шею, часто и пре­дан­но дыша.

—  (20)  Чу­де­са!  — раз­дал­ся гу­стой, сразу за­пол­нив­ший всё про­стран­ство лест­нич­ной клет­ки голос. (21)  Голос при­над­ле­жал щуп­ло­му не­вы­со­ко­му че­ло­ве­ку.

—  (22)  Ты ко мне? (23)  Стран­ное, по­ни­ма­ешь, дело... (24)  Янка с чу­жи­ми... не осо­бен­но лю­без­на. (25)  А к тебе  — вон как! (26)  За­хо­ди.

—  (27)  Я на ми­нут­ку, по делу.

(28)Че­ло­век сразу стал серьёзным.

—  (29)  По делу? (30)  Слу­шаю.

—  (31)  Со­ба­ка ваша... Яна... (32)  Воет це­лы­ми днями.

(33)  Че­ло­век по­груст­нел.

—  (34)  Так... (35)  Ме­ша­ет, зна­чит. (36)  Тебя ро­ди­те­ли при­сла­ли?

—  (37)  Я про­сто хотел узнать, по­че­му она воет. (38)  Ей плохо, да?

—  (39)  Ты прав, ей плохо. (40)  Янка при­вык­ла днём гу­лять, а я на ра­бо­те. (41)  Вот при­е­дет моя жена, и всё будет в по­ряд­ке. (42)  Но со­ба­ке ведь не объ­яс­нишь!

—  (43)  Я при­хо­жу из школы в два часа... (44)  Я бы мог гу­лять с ней после школы!

(45)  Хо­зя­ин квар­ти­ры стран­но по­смот­рел на не­про­ше­но­го гостя, затем вдруг подошёл к пыль­ной полке, про­тя­нул руку и до­стал ключ.

—  (46)Держи.

(47)  При­шло время удив­лять­ся Ва­лер­ке.

—  (48)  Вы что же, лю­бо­му не­зна­ко­мо­му че­ло­ве­ку ключ от квар­ти­ры до­ве­ря­е­те?

—  (49)  Ох, из­ви­ни, по­жа­луй­ста,  — муж­чи­на про­тя­нул руку.  —  (50)  Давай зна­ко­мить­ся! (51)  Мол­ча­нов Ва­ле­рий Алек­се­е­вич, ин­же­нер.

—  (52)  Сне­гирёв Ва­ле­рий, уче­ник 6-го «Б»,  — с до­сто­ин­ством от­ве­тил маль­чиш­ка.

—  (53)  Очень при­ят­но! (54)  Те­перь по­ря­док?

(55)  Со­ба­ке Яне не хо­те­лось спус­кать­ся на пол, а потом она бе­жа­ла за Ва­лер­кой до самой двери.

—  (56)  Со­ба­ки не оши­ба­ют­ся, не оши­ба­ют­ся...  — бур­чал себе под нос ин­же­нер Мол­ча­нов.

* Же­лез­ни­ков Вла­ди­мир Кар­по­вич (род. в 1925 г.)  — со­вре­мен­ный дет­ский пи­са­тель, ки­но­дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, по­свящённые про­бле­мам взрос­ле­ния, стали клас­си­кой оте­че­ствен­ной дет­ской ли­те­ра­ту­ры и пе­ре­ве­де­ны на мно­гие языки мира.

(1)  Есть люди, ко­то­рые бо­лез­нен­но пе­ре­жи­ва­ют чужие успе­хи. (2)  Таким был Сеня Го­луб­кин. (3)  Ему всюду чу­ди­лись вы­го­ды и при­ви­ле­гии, ко­то­ры­ми об­ла­да­ют дру­гие. (4)  Если кто-⁠то за­бо­ле­вал, Сень­ка го­во­рил: (5)  «Ясно... (6)  Решил от­дох­нуть!» (7)  Если кто-⁠то по­лу­чал пятёрку за до­маш­нее со­чи­не­ние, он спра­ши­вал: (8)  «Что, ма­моч­ка с па­поч­кой по­тру­ди­лись?»

(9)  Ему ка­за­лось, что любые удачи при­хо­дят к людям как бы за его счёт. (10)  За­висть, в ко­то­рой кро­ет­ся исток мно­гих че­ло­ве­че­ских сла­бо­стей и по­ро­ков, не остав­ля­ла Сень­ку в покое...

(11)  Труд­но было отыс­кать людей, более не по­хо­жих друг на друга, чем Ваня и Сень­ка. (12)  В ту пору Ваня ещё очень ему со­чув­ство­вал. (13)  Когда Сеня, пу­та­ясь и на­пря­га­ясь, блуж­дал по ла­би­рин­там зна­ме­ни­тых чет­ве­ро­сти­ший, Ваня стра­дал. (14)  А после урока, на ко­то­ром Го­луб­кин по­лу­чал оче­ред­ную двой­ку, этот вер­зи­ла тес­нил не­вы­со­ко­го Ваню: тот, ока­зы­ва­ет­ся, под­ска­зы­вал не­до­ста­точ­но чётко и ясно.

(15)  Од­на­ж­ды был на­зна­чен «рай­он­ный» дик­тант, и Сеня Го­луб­кин был в па­ни­ке: двой­ка за тот дик­тант гро­зи­ла ему вто­ро­год­ни­че­ством.

(16)  После дик­тан­та Сень­ка бегал по ко­ри­до­ру и вы­спра­ши­вал у своих од­но­класс­ни­ков:

—  (17)  Как пи­шет­ся «в те­че­ние»?  —  (18)  Ему от­ве­ча­ли.

—  (19)  Одна оши­боч­ка есть!  — го­во­рил он и за­ги­бал палец.  —  (20)  А ты сам-⁠то как на­пи­сал? (21)  Пра­виль­но?

(22)  Если ока­зы­ва­лось, что пра­виль­но, Сень­ка ску­лил:

—  (23)  Ну, коне-⁠е-⁠чно, сам на­пи­са-⁠ал!

(24)  После «рай­он­но­го» дик­тан­та у Сень­ки не хва­ти­ло паль­цев на обеих руках: он на­счи­тал две­на­дцать оши­бок. (25)  Кроме за­пя­тых и тире...

(26)  На пе­ре­мен­ке ко мне подошёл Ваня Белов и спро­сил:

—  (27)  Что ж, Вера Мат­ве­ев­на, Го­луб­ки­ну те­перь на вто­рой год оста­вать­ся?

—  (28)  Не знаю. (29)  Ещё не про­ве­ри­ла.

(30)  Когда я усе­лась в учи­тель­ской за тет­ра­ди, ока­за­лось, что шесть работ из пачки ис­чез­ли. (31)  Среди них были дик­тан­ты Сени Го­луб­ки­на и Вани.

(32)  На боль­шой пе­ре­ме­не мы с ди­рек­то­ром в опу­стев­шем клас­се стали про­би­вать­ся к го­луб­кин­ской со­ве­сти. (33)  Имен­но тогда, в раз­гар нашей бе­се­ды, по­явил­ся Ваня Белов и ска­зал:

—  (34)  Я пришёл, чтобы от­дать себя в руки пра­во­су­дия!

(35)  Я не ве­ри­ла, что дик­тан­ты вы­та­щил он, но ди­рек­тор со­гла­сил­ся с вер­си­ей Вани. (36)  После уро­ков ше­сте­ро уче­ни­ков, ра­бо­ты ко­то­рых ис­чез­ли, пе­ре­пи­са­ли дик­тант. (37)  Сеня Го­луб­кин по­лу­чил трой­ку, по­сколь­ку уже успел об­на­ру­жить на пе­ре­ме­не свои ошиб­ки, и перешёл в седь­мой класс.

(38)  Он не про­ник­ся бла­го­дар­но­стью к Ване Бе­ло­ву, на­про­тив, имен­но с тех пор и не­взлю­бил его. (39)  Го­луб­кин не про­стил бла­го­род­ства, как не про­щал он гра­мот­но­сти тем, кто ему же по­мо­гал на­хо­дить ошиб­ки. (40)  Ваня Белов это понял. (41)  После того как Сень­ка оче­ред­ной раз на­со­лил в чём-то сво­е­му спа­си­те­лю, я как бы ми­мо­хо­дом ска­за­ла Ване:

—  (42)  Ну что... ни одно доб­рое дело не оста­ет­ся без­на­ка­зан­ным?

—  (43)  Мало ли что бы­ва­ет!  — от­ве­тил он.  —  (44)  Из-⁠за этого всем не ве­рить?

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и др., по­вест­ву­ют о мире юно­сти.

(1)  Утром в хру­сталь­ной вазе на столе Витя уви­дел огром­ный букет ми­мо­зы. (2)  Цветы были такие жёлтые и све­жие, как пер­вый тёплый день!

—  (3)  Это мне папа по­да­рил,  — ска­за­ла мама.  —  (4)  Ведь се­год­ня Вось­мое марта.

(5)  Дей­стви­тель­но, се­год­ня Вось­мое марта, а он со­всем забыл об этом. (6)  Он не­мед­лен­но по­бе­жал к себе в ком­на­ту, схва­тил порт­фель, вы­та­щил от­крыт­ку, в ко­то­рой было на­пи­са­но: «До­ро­гая ма­моч­ка, по­здрав­ляю тебя с Вось­мым марта и обе­щаю все­гда тебя слу­шать­ся», и тор­же­ствен­но вру­чил её маме.

(7)  А когда он уже ухо­дил в школу, мама вдруг пред­ло­жи­ла:

—  (8)  Возь­ми не­сколь­ко ве­то­чек ми­мо­зы и по­да­ри Лене По­по­вой.

(9)  Лена По­по­ва была его со­сед­кой по парте.

—  (10)  Зачем?  — хмуро спро­сил он.

—  (11)  А затем, что се­год­ня Вось­мое марта, и я уве­ре­на, что все ваши маль­чи­ки что-⁠ни­будь по­да­рят де­воч­кам.

(12)  Он взял три ве­точ­ки ми­мо­зы и пошёл в школу.

(13)  По до­ро­ге ему ка­за­лось, что все на него огля­ды­ва­ют­ся. (14)  Но у самой школы ему по­вез­ло: он встре­тил Лену По­по­ву. (15)  Под­бе­жав к ней, про­тя­нул ми­мо­зу.

—  (16)  Это тебе.

—  (17)  Мне? (18)  Ой, как кра­си­во! (19)  Боль­шое спа­си­бо, Витя!

(20)  Она, ка­за­лось, го­то­ва была бла­го­да­рить его ещё час, но он по­вер­нул­ся и убе­жал.

(21)  И на пер­вой пе­ре­ме­не ока­за­лось, что никто из маль­чи­ков в их клас­се ни­че­го не по­да­рил де­воч­кам. (22)  Ни один. (23)  Толь­ко перед Леной По­по­вой ле­жа­ли неж­ные ве­точ­ки ми­мо­зы.

—  (24)  От­ку­да у тебя цветы?  — спро­си­ла учи­тель­ни­ца.

—  (25)  Это мне Витя по­да­рил,  — спо­кой­но ска­за­ла Лена. (26)  Все сразу за­шу­шу­ка­лись, по­смот­рев на Витю, а Витя низко опу­стил го­ло­ву.

(27)  А на пе­ре­ме­не, когда Витя как ни в чём не бы­ва­ло подошёл к ре­бя­там, хотя уже чув­ство­вал не­доб­рое, Ва­лер­ка стал крив­лять­ся, глядя на него.

—  (28)  А вот и жених пришёл! (29)  Здо­ро­во, юный жених!

(30)  Ре­бя­та за­сме­я­лись. (31)  А тут про­хо­ди­ли мимо стар­ше­класс­ни­ки, и все на него смот­ре­ли и спра­ши­ва­ли, чей он жених.

(32)  Еле до­си­дев до конца уро­ков, он, как толь­ко про­зве­нел зво­нок, со всех ног бро­сил­ся домой, чтобы там, дома, со­рвать свою до­са­ду и обиду.

(33)  Когда мама от­кры­ла ему дверь, он за­кри­чал:

—  (34)  Это ты, это ты ви­но­ва­та, это всё из-за тебя! (35)  Витя вбе­жал в ком­на­ту, схва­тил ве­точ­ки ми­мо­зы и бро­сил их на пол.  —  (36)  Не­на­ви­жу эти цветы, не­на­ви­жу!

(37)  Он стал топ­тать ветки ми­мо­зы но­га­ми, и жёлтые неж­ные цве­точ­ки ло­па­лись и уми­ра­ли под гру­бой подмёткой его бо­ти­нок.

(38)  А Лена По­по­ва несла домой три неж­ные ве­точ­ки ми­мо­зы в мок­рой тря­поч­ке, чтобы они не за­вя­ли. (39)  Она несла их впе­ре­ди себя, и ей ка­за­лось, что в них от­ра­жа­ет­ся солн­це, что они такие кра­си­вые, такие осо­бен­ные...

* Же­лез­ни­ков Вла­ди­мир Кар­по­вич (род. в 1925 г.)  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский дет­ский пи­са­тель, ки­но­дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, по­свящённые про­бле­мам взрос­ле­ния, стали клас­си­кой оте­че­ствен­ной дет­ской ли­те­ра­ту­ры и пе­ре­ве­де­ны на мно­гие языки мира.

(1)  На ху­то­ре сон и ти­ши­на. (2)  Мы идём вдоль низ­ко­го, бе­ло­го под луной за­бо­ри­ка, по-⁠юж­но­му сло­жен­но­го из плос­ко­го ди­ко­го камня. (3)  Такое чув­ство, слов­но и ро­дил­ся я здесь, и про­жил здесь жизнь, и те­перь воз­вра­ща­юсь домой.

(4)  Гром­ко стучу в раму окна. (5)  Не­че­го спать, раз мы вер­ну­лись. (6)  И сей­час же рас­па­хи­ва­ет­ся до­ща­тая дверь. (7)  Пан­чен­ко, ор­ди­на­рец мой, сон­ный, зе­ва­ю­щий, бо­си­ком стоит на по­ро­ге.

—  (8)  За­хо­ди­те, то­ва­рищ лей­те­нант.

(9)  Хо­ро­шо вот так ночью вер­нуть­ся с плац­дар­ма домой. (10)  Об этом не ду­ма­ешь там. (11)  Это здесь со всей силой чув­ству­ешь. (12)  Мне ни­ко­гда до войны не при­хо­ди­лось воз­вра­щать­ся домой после дол­гой раз­лу­ки. (13)  И уез­жать на­дол­го не при­хо­ди­лось. (14)  Пер­вый раз я уез­жал из дома в пи­о­нер­ский ла­герь, вто­рой раз я уез­жал уже на фронт. (15)  Но и тот, кто до войны воз­вра­щал­ся домой после дол­гой раз­лу­ки, не ис­пы­ты­вал тогда того, что ис­пы­ты­ва­ем мы сей­час. (16)  Они воз­вра­ща­лись со­ску­чив­ши­е­ся  — мы воз­вра­ща­ем­ся живые...

(17)  Сидя на под­окон­ни­ках, раз­вед­чи­ки смот­рят, как мы двое едим, и глаза у них доб­рые. (18)  А в углу стоит ши­ро­кая де­ре­вен­ская кро­вать. (19)  Белая на­во­лоч­ка, на­би­тая сеном, белая про­сты­ня. (20)  Мно­го­го не по­ни­ма­ли и не це­ни­ли до войны люди. (21)  Разве в мир­ное время по­ни­ма­ет че­ло­век, что такое чи­стые про­сты­ни? (22)  3а всю войну толь­ко в гос­пи­та­ле я спал на про­сты­нях, но тогда они не ра­до­ва­ли.

(23)  Я ло­жусь на свою цар­скую кро­вать, пах­ну­щую сеном и све­жим бельём, и про­ва­ли­ва­юсь, как в пух. (24)  Глаза сли­па­ют­ся, но едва задрёмываю, как, вздрог­нув, про­сы­па­юсь опять. (25)  Я про­сы­па­юсь от ти­ши­ны. (26)  Даже во сне я при­вык при­слу­ши­вать­ся к раз­ры­ву сна­ря­дов.

(27)  И лезут в го­ло­ву мысли о ре­бя­тах, остав­ших­ся на плац­дар­ме. (28)  3ажму­рюсь  — и опять всё это перед гла­за­ми: зем­лян­ка свя­зи­стов, в ко­то­рую по­па­ла бомба, до­ро­га в лесу и чёрные вы­со­ты, за­ня­тые нем­ца­ми...

(29)  Нет, я, ка­жет­ся, не усну. (30)  Осто­рож­но, чтоб не раз­бу­дить ребят, вы­хо­жу во двор, ак­ку­рат­но при­тво­рив дверь. (31)  Как тихо! (32)  Слов­но и нет войны на земле. (33)  Впе­ре­ди луна са­дит­ся за гли­ня­ную трубу, толь­ко кра­е­шек её све­тит­ся над кры­шей. (34)  И что-⁠то такое древ­нее, бес­ко­неч­ное в этом, ко­то­рое было до нас и после нас будет.

(35)  Я сижу на камне и вспо­ми­наю, как в школе сорок пять минут урока были длин­нее двух веков. (36)  Го­су­дар­ства воз­ни­ка­ли и ру­ши­лись, и нам ка­за­лось, что время до нас бе­жа­ло с уди­ви­тель­ной быст­ро­той и те­перь толь­ко пошло своим нор­маль­ным ходом. (37)  Впе­ре­ди у каж­до­го из нас была целая че­ло­ве­че­ская жизнь, из ко­то­рой мы про­жи­ли по че­тыр­на­дцать, пят­на­дцать лет.

(38)  Я воюю уже тре­тий год. (39)  Не­ужто и пре­жде годы были такие длин­ные?.. (40)  Воз­вра­ща­юсь в дом, укры­ва­юсь с го­ло­вой и, по­дро­жав под ши­не­лью, за­сы­паю.

* Ба­кла­нов Гри­го­рий Яко­вле­вич (1923–2009)  — пи­са­тель-⁠фрон­то­вик. Среди самых из­вест­ных про­из­ве­де­ний ав­то­ра  — по­весть «На­ве­ки  — де­вят­на­дца­ти­лет­ние», по­свящённая судь­бам мо­ло­дых пар­ней  — вче­раш­них школь­ни­ков, по­пав­ших на фронт.

(1)  В дверь по­зво­ни­ли. (2)  Из при­хо­жей до­нес­лись оживлённые го­ло­са и смех. (3)  По­яви­лись гости. (4)  Со­лид­ные, хо­ро­шо оде­тые люди здо­ро­ва­лись с хо­зя­е­ва­ми, под­хо­ди­ли к столу, на­кла­ды­ва­ли в та­рел­ки за­кус­ку. (5)  Дамы рас­по­ла­га­лись в удоб­ных мяг­ких крес­лах; муж­чи­ны, об­ра­зо­вав групп­ки, бе­се­до­ва­ли друг с дру­гом. (6)  Семён Пет­ро­вич под­нял меня с места и пред­ста­вил го­стям:

—  (7)  Вот Иван, самый боль­шой ори­ги­нал из всех дру­зей моей до­че­ри.

(8)  Не­ожи­дан­но попав в центр вни­ма­ния, я был силь­но смущён и, ка­жет­ся, по­крас­нел. (9)  Гости за­улы­ба­лись, с лю­бо­пыт­ством огля­ды­вая меня, слов­но ожи­дая, что я не­мед­лен­но до­ка­жу спра­вед­ли­вость слов про­фес­со­ра.

(10)  Он хлоп­нул меня по плечу:

—  (11)  Да, молодёжь нынче лю­бо­пыт­ная. (12)  С ней надо го­во­рить, надо об­щать­ся!

(13)  Одна ин­те­рес­ная дама по­вер­ну­лась ко мне:

—  (14)  Вот ска­жи­те мне, Ваня. (15)  У меня дочь пят­на­дца­ти лет, и она це­лы­ми днями слу­ша­ет какой-⁠то визг. (16)  У нас рос­кош­ная биб­лио­те­ка, боль­шая, с ред­ки­ми кни­га­ми, но она ни­че­го­шень­ки не хочет. (17)  Придёт из школы, кое-⁠как уроки сде­ла­ет, вклю­чит маг­ни­то­фон и слу­ша­ет до ве­че­ра.

—  (18)  Это у них на­зы­ва­ет­ся «бал­де­ет»,  — ра­дост­но со­об­щил один из го­стей.

—  (19)  Дух про­ти­во­ре­чия,  — убеждённо ска­зал дру­гой.

—  (20)  А по-⁠моему,  — за­явил под­тя­ну­тый муж­чи­на,  — всё дело в из­ба­ло­ван­но­сти. (21)  Ны­неш­ние мо­ло­дые люди живут как-⁠то слиш­ком легко, без труд­но­стей.

—  (22)  О-⁠о, это ста­рая песня,  — за­сме­я­лась дама.  —  (23)  По­лу­ча­ет­ся, что если нам было тя­же­ло, то пусть и им будет так же? (24)  Глупо!

—  (25)  На­вер­ное, глупо,  — со­гла­сил­ся под­тя­ну­тый. (26)  Он хотел что-⁠то до­ба­вить, но за­меш­кал­ся.

(27)  Семён Пет­ро­вич решил пе­ре­ме­нить тему:

—  (28)  Я на­де­юсь, что вы не бу­де­те про­тив, если моя дочь что-⁠ни­будь споёт?

—  (29)  Это будет пре­крас­но,  — томно ска­за­ла по­жи­лая дама.

(30)  Семён Пет­ро­вич по­вер­нул­ся к Кате, не за­ме­чая её угрю­мо­го взгля­да:

—  (31)  Ка­тю­ша, давай-⁠ка «Со­ло­вья» аля­бьев­ско­го...

—  (32)  3начит, «Со­ло­вья»?  — спро­си­ла Катя.

(33)  Она мягко кос­ну­лась паль­ца­ми кла­виш  — нежно за­зву­ча­ло вступ­ле­ние. (34)  Катя за­пе­ла то­нень­ким го­лос­ком:

—  (35)  Со­ло­вей мой, со­ло­вей,

Чтоб ты сдох, Бар­ма­лей!..

—  (36)  Что?  — рас­те­рян­но про­бор­мо­та­ла мама.

(37)  Катя пе­ре­ста­ла иг­рать и по­вер­ну­ла к нам раз­го­рячённое лицо:

—  (38)  Я этого «Со­ло­вья» с пяти лет пою. (39)  К нам гости  — тут я со своим «Со­ловьём»! (40)  Я, если б он мне по­пал­ся, этот со­ло­вей, его на мед­лен­ном огне из­жа­ри­ла бы!..

(41)  Ото­ро­пев­шие гости не могли вы­мол­вить ни слова.

* Шах­на­за­ров Карен Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1952 г.)  — со­вет­ский и рос­сий­ский ки­но­ре­жиссёр, сце­на­рист, про­дю­сер.

(1)  Мы с мамой пе­ре­еха­ли в этот дом не­дав­но. (2)  Самое ин­те­рес­ное здесь  — двор. (3)  Он боль­шой, зелёный, есть где иг­рать и в мяч, и в пря­тал­ки, и в раз­ные дру­гие игры. (4)  Ре­бя­та иг­ра­ли почти каж­дый день, осо­бен­но летом. (5)  И я по­сте­пен­но пе­ре­зна­ко­мил­ся с ними, и все мы от­но­си­лись друг к другу по-⁠хо­ро­ше­му.

(6)  Потом меня стали на­зна­чать судьёй в во­лей­боль­ных встре­чах. (7)  Су­дить никто не любил, все хо­те­ли иг­рать, а я  — все­гда по­жа­луй­ста: как не по­мочь дру­зьям?.. (8)  А бы­ва­ло, что на ши­ро­ком крыль­це со­сед­не­го де­ре­вян­но­го дома мы иг­ра­ли в шах­ма­ты и лото.

(9)  Из­ред­ка ре­бя­та при­хо­ди­ли ко мне домой. (10)  Пла­стин­ки слу­ша­ли, иг­ра­ли моей же­лез­ной до­ро­гой, бол­та­ли о том о сём, но ни о чём серьёзном.

(11)  И ещё ре­бя­та лю­би­ли, когда я пус­кал с бал­ко­на бу­маж­ных го­лу­бей. (12)  Точ­нее го­во­ря, это были не со­всем го­лу­би. (13)  Я на­учил­ся де­лать из бу­ма­ги пти­чек, по­хо­жих на ле­та­ю­щие блюд­ца.

(14)  Со­всем круг­лых, толь­ко со склад­кой по­се­ре­ди­не и с тре­уголь­ным клю­ви­ком. (15)  Они здо­ро­во ле­та­ли, плав­ны­ми ши­ро­ки­ми кру­га­ми. (16)  Ино­гда ветер поды­мал их на при­лич­ную вы­со­ту и уно­сил со двора.

(17)  Ре­бя­та тол­пой го­ня­лись за каж­дым го­луб­ком  — кто пер­вый схва­тит! (18)  Чтобы не было свал­ки, ре­ше­но было за­ра­нее го­во­рить, ка­ко­го го­луб­ка я кому по­сы­лаю.

(19)  Дело в том, что каж­до­го го­луб­ка я раз­ри­со­вы­вал фло­ма­сте­ра­ми. (20)  На одном ри­со­вал вся­кие узоры, на дру­гом  — ко­раб­ли­ки среди моря, на тре­тьем  — ска­зоч­ные го­ро­да, на четвёртом  — цветы и ба­бо­чек. (21)  И вся­кие кос­ми­че­ские кар­тин­ки. (22)  И ещё много всего  — по­лу­ча­лось кра­си­во и ин­те­рес­но.

(23)  Ре­бя­там это, ко­неч­но, нра­ви­лось, но я всё равно был среди них чужим. (24)  И вдруг я рас­хо­тел пус­кать с бал­ко­на го­луб­ков.

(25)  Я сде­лал по­след­не­го и  — сам не знаю по­че­му  — на­ри­со­вал ве­чер­нее небо, оран­же­вое солн­це на го­ри­зон­те и до­ро­гу, по ко­то­рой идут рядом двое маль­чи­шек.

(26)  Хотя нет, я знал, по­че­му на­ри­со­вал такое. (27)  Хо­те­лось, чтобы по­явил­ся друг. (28)  Не слу­чай­ный, не на час, когда за­бе­га­ет по­иг­рать в шах­ма­ты или по­слу­шать Пола Мак­карт­ни, а на­сто­я­щий...

(29)  Я пу­стил го­луб­ка с бал­ко­на, и ветер схва­тил и унёс его за то­по­ля. (30)  И я по­ду­мал: вот найдёт кто-⁠ни­будь, до­га­да­ет­ся, придёт ко мне...

* Кра­пи­вин Вла­ди­слав Пет­ро­вич (род. в 1938 г.)  — со­вре­мен­ный пи­са­тель, жур­на­лист, автор книг о детях и для детей, в том числе фан­та­сти­че­ских.

—  (1)  Го­во­рят, что самые не­при­ми­ри­мые не­дру­ги  — это быв­шие дру­зья,  — ска­за­ла нам од­на­ж­ды наша дочь Оля.  —  (2)  Я убе­ди­лась, что это так.

(3)  Люсю Ка­ту­ни­ну она на­зы­ва­ла на фран­цуз­ский манер: Люси́. (4)  «Как в доме Ро­сто­вых!  — по­яс­ня­ла Олень­ка.  —  (5)  Или Бол­кон­ских».

(6)  Люся упор­но пред­ре­ка­ла нашей до­че­ри судь­бу Лео­нар­до да Винчи.

(7)  Не­смот­ря на со­про­тив­ле­ние Олень­ки, она тас­ка­ла за ней огром­ную папку с ри­сун­ка­ми, даже го­то­ви­ла крас­ки и мыла ки­сточ­ки. (8)  Какая жен­щи­на усто­ит перед таким обо­жа­ни­ем? (9)  Олень­ка стала дру­жить с Люси́, хотя вре­ме­ни на друж­бу у неё было мало.

(10)  Да и у Люси, при­знать­ся, его было не очень много. (11)  Лю­си­на мама в те­че­ние дол­гих лет не под­ни­ма­лась с по­сте­ли.

(12)  Стре­мясь до­ста­вить ма­те­ри ра­дость, дочка вос­кли­ца­ла:

—  (13)  Если б ты ви­де­ла фи­гу­ру спя­ще­го льва, ко­то­рую вы­ле­пи­ла Оля! (14)  Я весь вечер го­во­рю шёпотом: вдруг он проснётся?

(15)  Часто она за­би­ра­ла Олины ра­бо­ты, чтобы по­ка­зать маме, и взяла слово, что, когда мама на­ко­нец под­ни­мет­ся, Оля на­ри­су­ет её порт­рет.

(16)  Люся и сама по­ти­хонь­ку ри­со­ва­ла, но мы ви­де­ли толь­ко её за­го­лов­ки в школь­ном юмо­ри­сти­че­ском жур­на­ле, ко­то­рый, по пред­ло­же­нию Оли, носил на­зва­ние «Дет­ский лепет».

(17)  Не­ожи­дан­но всё из­ме­ни­лось.

(18)  В ху­до­же­ствен­ной школе ор­га­ни­зо­ва­ли встре­чу с про­слав­лен­ным ма­сте­ром жи­во­пи­си. (19)  Люся вы­со­ко чтила этого ма­сте­ра. (20)  Но чтили его и все осталь­ные, по­это­му школь­ный зал ока­зал­ся пе­ре­пол­нен­ным. (21)  И Олень­ка не смог­ла про­ве­сти туда по­дру­гу.

—  (22)  Я не нашла для Люси́ места в зале,  — рас­ска­зы­ва­ла в тот вечер Оля.  —  (23)  А она оби­де­лась... (24)  И на что?! (25)  Ака­де­мик жи­во­пи­си ри­су­ет го­раз­до лучше, чем го­во­рит. (26)  Я ска­за­ла ей: «Ты зна­ешь его ра­бо­ты. (27)  Зна­чит, ты с ним зна­ко­ма. (28)  Ху­дож­ник  — это его твор­че­ство». (29)  А она вер­ну­ла мою папку с ри­сун­ка­ми. (30)  Как го­во­рят, «за­бе­ри­те ваши иг­руш­ки».

—  (31)  И что же даль­ше?  — спро­си­ла я дочь.

—  (32)  Ну и мерси, до­ро­гая Люси́!  — в рифму по­шу­ти­ла Олень­ка.

—  (33)  Дру­зей труд­нее найти, чем по­те­рять.

—  (34)  Раз можно по­те­рять, зна­чит, это не такой уж и друг!

—  (35)  Не нашла места в зале?  — за­дум­чи­во про­из­нес­ла я.  —  (36)  Если бы ты нашла его у себя в серд­це...

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и др., по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  В дет­стве я очень, очень ста­ра­лась по­лю­бить театр, как мне ве­ле­ли: ведь это Боль­шое Ис­кус­ство, Храм. (2)  И я, как по­ло­же­но, долж­на ис­пы­ты­вать свя­щен­ный тре­пет, но пом­нить при этом, что в те­ат­ре есть те­ат­раль­ные услов­но­сти. (3)  Я пом­ни­ла, но, когда по­жи­лой дядь­ка в кам­зо­ле с пыш­ны­ми ру­ка­ва­ми, с боль­шим бар­хат­ным жи­во­том, ко­лы­хав­шим­ся над то­нень­ки­ми нож­ка­ми, гроз­но, как класс­ный ру­ко­во­ди­тель, во­про­сил: «Скажи, Лаура, ко­то­рый год тебе?»  — и груз­ная тётень­ка гавк­ну­ла в ответ: «Осьм­на­дцать лет!»,  — ужас­ное смя­те­ние и стыд смяли меня, и все мои ста­ра­ния по­лю­бить театр были окон­ча­тель­но перечёрк­ну­ты.

(4)  А между тем в те­ат­ре было тепло, в зале при­ят­но и слож­но пахло, в фойе гу­ля­ли на­ряд­ные люди, окна были уку­та­ны што­ра­ми из па­ра­шют­но­го шёлка, будто ку­че­вы­ми об­ла­ка­ми. (5)  Да, храм. (6)  На­вер­ное. (7)  Но это не мой храм, и боги в нём не мои.

(8)  А вот со­всем дру­гое дело  — ки­но­те­атр «Арс», пло­хонь­кий са­рай­чик на пло­ща­ди. (9)  Там не­удоб­ные де­ре­вян­ные си­де­нья, там сидят в паль­то, там мусор лежит на полу. (10)  Там не встре­тишь «за­взя­тых те­ат­ра­лов», при­на­ря­жен­ных дам, за­ра­нее оскорблённых тем, что они, люди при­лич­ные, вы­нуж­де­ны три часа про­ве­сти в об­ще­стве ни­че­го не смыс­ля­щих про­фа­нов. (11)  Там толпа вва­ли­ва­ет­ся и рас­са­жи­ва­ет­ся, гремя си­де­нья­ми и рас­про­стра­няя кис­лый запах сырых паль­то. (12)  Сей­час нач­нут. (13)  Это  — сча­стье. (14)  Это  — кино.

(15)  Мед­лен­но гасят свет. (16)  Стре­ко­та­ние про­ек­то­ра, удар луча  — и всё, по­нес­лось. (17)  Пе­рей­де­на черта, прошёл этот не­уло­ви­мый миг, когда плос­кий и ту­по­ва­тый экран рас­тво­рил­ся, исчез, стал про­стран­ством, миром, полётом. (18)  Сон, мираж, мечта. (19)  Пре­об­ра­же­ние.

(20)  Да, я, без­услов­но, про­стой и при­ми­тив­ный ки­но­зри­тель, как боль­шин­ство людей. (21)  От кино я имен­но и жду пол­но­го пре­об­ра­же­ния, окон­ча­тель­но­го об­ма­на  — «чтоб не ду­мать зачем, чтоб не пом­нить когда». (22)  Театр на это не спо­со­бен, да и не пре­тен­ду­ет.

(23)  Театр для тех, кто любит живых актёров и ми­ло­сти­во про­ща­ет им их не­со­вер­шен­ства в обмен на ис­кус­ство. (24)  Кино для тех, кто любит сны и чу­де­са. (25)  Театр не скры­ва­ет, что всё, что вы ви­ди­те,  — при­твор­ство. (26)  Кино при­тво­ря­ет­ся, что всё, что вы ви­ди­те,  — прав­да. (27)  Театр  — для взрос­лых, кино  — для детей.

* Тол­ста́я Та­тья­на Ни­ки­тич­на (род. в 1951 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, те­ле­ве­ду­щая, фи­ло­лог.

(1)  Толя осени не любил. (2)  Не любил за то, что опа­да­ли ли­стья и «реже сол­ныш­ко бли­ста­ло», а боль­ше всего за то, что осе­нью часто дожди не пус­ка­ли его на улицу.

(3)  Но вот на­сту­пи­ло такое утро, когда все окна были в из­ви­ли­стых во­дя­ных до­рож­ках, а дождь за­ко­ла­чи­вал и за­ко­ла­чи­вал что-⁠то в крышу... (4)  Но мама не удер­жи­ва­ла Толю дома, а даже по­то­рап­ли­ва­ла. (5)  И Толя по­чув­ство­вал, что те­перь он со­всем боль­шой: папа тоже ходил на ра­бо­ту

в любую по­го­ду!

(6)  Мама вы­ну­ла из шкафа зон­тик и белый плащ, ко­то­рый Толя тай­ком на­де­вал вме­сто ха­ла­та, когда они с ре­бя­та­ми иг­ра­ли в док­то­ров.

—  (7)  Ты куда?  — уди­вил­ся Толя.

—  (8)  Тебя про­во­жу.

—  (9)  Меня... про­во­жать? (10)  Что ты?

(11)  Мама вздох­ну­ла и по­ло­жи­ла при­го­тов­лен­ные вещи об­рат­но в шкаф.

(12)  Толе очень нра­ви­лось бе­жать в школу под дождём. (13)  Один раз он обер­нул­ся и вдруг на дру­гой сто­ро­не улицы уви­дел маму. (14)  На улице было много пла­щей и зон­ти­ков, но маму он узнал сразу. (15)  А она, за­ме­тив, что Толя обер­нул­ся, спря­та­лась за углом ста­ро­го двух­этаж­но­го дома.

(16)  «Пря­чет­ся!»  — сер­ди­то по­ду­мал Толя. (17)  И по­бе­жал ещё быст­рей, чтоб мама не взду­ма­ла до­го­нять его.

(18)  Возле самой школы он обер­нул­ся ещё раз, но мамы уже не было.

(19)  «Вер­ну­лась»,  — с об­лег­че­ни­ем по­ду­мал он.

(20)  На тор­же­ствен­ной ли­ней­ке уче­ни­ки стро­и­лись по клас­сам. (21)  Мо­ло­дая учи­тель­ни­ца про­вор­но сма­хи­ва­ла с лица мок­рые пряд­ки волос и кри­ча­ла:

—  (22)  Пер­вый «В»! (23)  Пер­вый «В»!

(24)  Толя знал, что пер­вый «В»  — это он. (25)  Учи­тель­ни­ца по­ве­ла ребят на четвёртый этаж.

(26)  Ещё дома Толя решил, что ни за что не сядет за парту с дев­чон­кой. (27)  Но учи­тель­ни­ца, слов­но шутя, спро­си­ла его:

—  (28)  Ты, на­вер­ное, хо­чешь сесть с Чер­но­вой, да?

(29)  И Толе по­ка­за­лось, будто он и прав­да все­гда меч­тал си­деть рядом с Чер­но­вой.

(30)  Учи­тель­ни­ца рас­кры­ла жур­нал и на­ча­ла пе­ре­клич­ку. (31)  После пе­ре­клич­ки она ска­за­ла:

—  (32)  Орлов, при­крой, по­жа­луй­ста, окно.

(33)  Толя сразу вско­чил и подошёл к окну, но до­тя­нуть­ся до ручки ему было не­лег­ко. (34)  Он при­под­нял­ся и вдруг замер на цы­поч­ках: за окном он не­ожи­дан­но уви­дел маму. (35)  Она сто­я­ла, держа в руках сло­жен­ный зон­тик, не об­ра­щая вни­ма­ния на дождь, ко­то­рый сте­кал с плаща, и мед­лен­но во­ди­ла гла­за­ми по окнам школы: мама, на­вер­но, хо­те­ла уга­дать, в каком клас­се сидит её Толя.

(36)  И тут он не смог рас­сер­дить­ся. (37)  На­о­бо­рот, ему за­хо­те­лось вы­су­нуть­ся на улицу, по­ма­хать маме и гром­ко, чтобы не за­глу­шил дождь, крик­нуть: (38)  «Не вол­нуй­ся! (39)  Не вол­нуй­ся, ма­моч­ка... (40)  Всё хо­ро­шо!» (41)  Но крик­нуть он не мог, по­то­му что на уроке кри­чать не по­ла­га­ет­ся.

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и др., по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  В ко­ман­ди­ров­ки мама и отец ез­ди­ли очень часто: они вме­сте про­ек­ти­ро­ва­ли за­во­ды, ко­то­рые стро­и­лись где-⁠то очень да­ле­ко от на­ше­го го­ро­да. (2)  Я оста­вал­ся с ба­буш­кой  — ма­ми­ной мамой.

(3)  В не­бла­го­по­луч­ных се­мьях ро­ди­те­ли, уехав из дому, во­об­ще не при­сы­ла­ют писем, в бла­го­по­луч­ных пишут при­мер­но раз или два в не­де­лю  — мы с ба­буш­кой по­лу­ча­ли пись­ма каж­дый день. (4)  Мои ро­ди­те­ли со­блю­да­ли стро­гую очерёдность: одно пись­мо  — от отца, дру­гое  — от мамы. (5)  По­ря­док ни разу не на­ру­шил­ся. (6)  В конце пись­ма не­из­мен­но сто­я­ла дата, а чуть по­ни­же было на­пи­са­но: «8 часов утра». (7)  Зна­чит, отец и мама писáли после своей утрен­ней про­беж­ки и перед ра­бо­той.

—  (8)  Фан­та­сти­ка!  — ска­за­ла од­на­ж­ды ба­буш­ка.  — (9)  Хоть бы раз пе­ре­пу­та­ли оче­редь!..

(10)  Я не мог по­нять: вос­тор­га­ет­ся она моими ро­ди­те­ля­ми или в чём-то их упре­ка­ет? (11)  Это было от­ли­чи­тель­ной ба­буш­ки­ной чер­той: по её тону часто нель­зя было опре­де­лить, шутит она или го­во­рит всерьёз, хва­лит или вы­сме­и­ва­ет. (12)  Я-⁠то вос­хи­щал­ся ими, по­сколь­ку мы часто вос­хи­ща­ем­ся по­ступ­ка­ми, на ко­то­рые сами не спо­соб­ны.

(13)  Ко­неч­но, ба­буш­ка была счаст­ли­ва за свою дочь, гор­ди­лась её мужем, то есть моим отцом, но она, как и я, редко сле­до­ва­ла тем пра­ви­лам, к ко­то­рым нас с ней стре­ми­лись при­учить.

(14)  На­при­мер, мама и отец ста­ра­лись за­ка­лить нас. (15)  Но мы с ба­буш­кой не же­ла­ли об­ли­вать­ся ле­дя­ной водой и вста­вать по вос­кре­се­ньям ещё рань­ше, чем в будни, чтобы идти на лыжах или в поход. (16)  Мы со­зна­ва­ли, что нечётко де­ла­ем гим­на­сти­ку.

(17)  Во­об­ще, мои ро­ди­те­ли то и дело об­ви­ня­ли нас обоих в нечётко­сти: мы нечётко со­об­ща­ли, кто и когда зво­нил маме или отцу по те­ле­фо­ну, нечётко со­блю­да­ли режим дня.

(18)  Про­во­див маму с отцом в оче­ред­ную ко­ман­ди­ров­ку, мы с ба­буш­кой тут же, как за­го­вор­щи­ки, со­би­ра­лись на экс­трен­ный совет. (19)  Не­вы­со­кая, су­хонь­кая, с ко­рот­ко под­стри­жен­ны­ми во­ло­са­ми, ба­буш­ка на­по­ми­на­ла озор­но­го маль­чиш­ку. (20)  А этот маль­чиш­ка, как го­во­ри­ли, силь­но сма­хи­вал на меня. (21)  И не толь­ко внеш­не.

—  (22)  Ну-с, сколь­ко денег от­кла­ды­ва­ем на кино?  — спра­ши­ва­ла ба­буш­ка.

—  (23)  По­боль­ше!  — го­во­рил я.

(24)  И ба­буш­ка, лю­бив­шая хо­дить в кино, как и я, от­кла­ды­ва­ла по­боль­ше, а день­ги потом эко­но­ми­лись на обе­дах.

(25)  По мне­нию ро­ди­те­лей, мы с ба­буш­кой по­сту­па­ли не­ра­зум­но и были не­пра­виль­ны­ми лю­дь­ми, и это нас объ­еди­ня­ло.

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и дру­гие, по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  В это утро Динка просну­лась с тре­во­гой на душе и, как толь­ко от­кры­ла глаза, вспом­ни­ла про Ан­дрея, вспом­ни­ла, что се­год­ня, как обыч­но, при­е­дет он, Хо­хо­лок. (2)  Надо было хо­ро­шень­ко об­ду­мать, как ска­зать ему, что она, Динка, по­взрос­ле­ла и ни­ко­гда боль­ше не сядет на раму его ве­ло­си­пе­да, не по­едет с ним ка­тать­ся. (3)  Ни в лес, ни в поле, ни по длин­ной троп­ке среди моря ко­ло­сьев ржи. (4)  Ни­че­го этого боль­ше не будет! (5)  Не будет и тайн, рас­ска­зан­ных вер­но­му другу дет­ства Хо­хол­ку.

(6)  Тре­вож­но на душе у Динки. (7)  Она уже не ду­ма­ет о себе, она ду­ма­ет, как смяг­чить не­за­слу­жен­ную обиду, чтобы об­лег­чить удар. (8)  Ей вспо­ми­на­ет­ся, как труд­но было Хо­хол­ку при­об­ре­сти ве­ло­си­пед и с каким тор­же­ством он при­мчал­ся на нём в пер­вый раз. (9)  «Те­перь я буду ка­тать тебя каж­дое вос­кре­се­нье!»  — ска­зал он тогда. (10)  И с тех пор, уже вто­рое лето, каж­дое вос­кре­се­нье он обя­за­тель­но мчал её куда-⁠ни­будь.

(11)  Одно толь­ко вос­по­ми­на­ние об этом не­стер­пи­мо му­чи­ло Динку, она ви­де­ла перед собой зна­ко­мые глаза и хо­ро­шо знала: эти умные глаза чи­та­ют в её душе... (12)  И об­ма­ны­вать их бес­по­лез­но. (13)  Да и как можно об­ма­ны­вать друга?

(14)  Ко­неч­но, много мел­ких вы­кру­чи­ва­ний, много дет­ско­го вра­нья лежит на со­ве­сти преж­ней Динки. (15)  Но ведь всё это было дру­гое.

(16)  А Динка росла, и жизнь ста­ви­ла за­да­чи всё труд­нее, серьёзнее. (17)  Эти за­да­чи тре­бо­ва­ли сме­лых ре­ше­ний, но ещё ни разу они не тре­бо­ва­ли от Динки такой жерт­вы  — от­ка­зать­ся от од­но­го ради дру­го­го.

(18)  Динка молча си­де­ла за сто­лом, рас­се­ян­но улы­ба­лась Лёне, не за­ме­чая, что он давно сле­дит за ней бес­по­кой­ным взгля­дом. (19)  «Как я скажу Ан­дрею?»  — му­чи­тель­но ду­ма­ла Динка. (20)  А в глу­би­не тер­ра­сы стоял Лёня, и серд­це его сдав­ли­ва­ла боль.

(21)  Про­сле­див оста­но­вив­ший­ся взгляд Динки, Лёня уви­дел въез­жа­ю­щий с до­ро­ги ве­ло­си­пед.

—  (22)  Не го­во­ри ему ни­че­го,  — сжи­мая хо­лод­ную руку по­дру­ги, быст­ро ска­зал Лёня.  —  (23)  Слы­шишь меня?..

—  (24)  Слышу,  — про­шеп­та­ла Динка, и губы её дрог­ну­ли.  — (25)  Я, ко­неч­но, всё по­ни­маю, Лёня... (26)  Нас было трое дру­зей. (27)  А те­перь долж­но быть двое! (28)  И из нас троих нель­зя об­ма­нуть ни­ко­го!

* Осе­е­ва-Хмелёва Ва­лен­ти­на Алек­сан­дров­на (1902–1969 гг.)  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца. Са­мы­ми из­вест­ны­ми её про­из­ве­де­ни­я­ми стали по­ве­сти «Динка», «Динка про­ща­ет­ся с дет­ством».

(1)  Как толь­ко у нас с Паш­кой по­яв­лял­ся какой-⁠ни­будь за­мы­сел, не­из­мен­но ока­зы­ва­лось, что в про­шлом кто-⁠то уже опе­ре­дил нас. (2)  Нель­зя же за­но­во изоб­ре­тать самолёт, если его давно изоб­ре­ли, или от­кры­вать новые стра­ны, если всё уже прой­де­но вдоль и поперёк! (3)  Вы­хо­ди­ло, что мы ро­ди­лись слиш­ком позд­но и пути к славе для нас за­кры­ты.

(4)  Я вы­ска­зал­ся в этом смыс­ле дома, но мать, удивлённо по­смот­рев на меня, ска­за­ла:

—  (5)  Экий ты, ока­зы­ва­ет­ся, ещё ду­ра­чок!.. (6)  Иди вон на ого­ро­де славу за­ра­ба­ты­вай...

(7)  Пашка за­ме­тил:

—  (8)  По­че­му это ма­те­ри, как пра­ви­ло, детей любят, а не по­ни­ма­ют? (9)  Вот рань­ше было: (10)  «Бла­го­слов­ляю тебя, сын мой, на по­двиг...». (11)  А тут  — на ого­род!..

(12)  Пашка хочет быть как Циол­ков­ский и все­гда что-⁠ни­будь изоб­ре­та­ет. (13)  Он по­стро­ил ма­ши­ну, чтобы на­ли­вать воду в ко­ло­ду для ко­ро­вы. (14)  Ма­ши­на, прав­да, сама воду на­ли­вать не могла; зато если на­лить вёдрами, то потом до­ста­точ­но на­жать же­лез­ный рычаг, чтобы бо­чо­нок опро­ки­нул­ся и по­ло­ви­на воды по­па­ла в ко­ло­ду.

(15)  Мать по­ру­ги­ва­ла Пашку за то, что он на­го­ро­дил у ко­лод­ца вся­ких палок, од­на­ко всё об­хо­ди­лось. (16)  Но од­на­ж­ды Паш­кин отец в су­мер­ки на­сту­пил на рычаг, и его ока­ти­ло с го­ло­вы до ног. (17)  Он тут же из­ло­мал Паш­ки­ну «ме­ха­ни­ку» и задал бы са­мо­му изоб­ре­та­те­лю, да тот убе­жал.

(18)  У меня нет при­стра­стия к тех­ни­ке  — мне боль­ше нра­вит­ся чи­тать. (19)  Но все книги, какие я мог до­стать, уже чи­та­ны-пе­ре­чи­та­ны, и я по­про­бо­вал на­пи­сать свою.

(20)  Я вы­про­сил у отца боль­шую кон­тор­скую книгу, вывел на об­лож­ке: «(21)  Ле­то­пись. (22)  Древ­няя, сред­няя и новая ис­то­рия де­рев­ни Тыжи, сочинённая Н. И. Бе­ре­зи­ным».

(23)  Вна­ча­ле опи­са­ние де­рев­ни шло глад­ко. (24)  Но после слов: «За­ло­же­на де­рев­ня в...»  — на­ча­лись за­труд­не­ния. (25)  Ос­но­ва­ние де­рев­ни от­но­си­лось, ко­неч­но, к древ­ней ис­то­рии, но ни­ка­ких древ­но­стей мне об­на­ру­жить не уда­лось.

(26)  Ни­че­го, к со­жа­ле­нию, не вышло и со сред­ней ис­то­ри­ей. (27)  Дед Савва, к ко­то­ро­му я при­стал с рас­спро­са­ми, от­мах­нул­ся:

—  (28)  Какая, к ле­ше­му, у нашей де­рев­ни ис­то­рия! (29)  Бе­до­ва­ли в этой ча­що­бе  — вот и вся ис­то­рия.

(30)  Ис­то­рия Тыжи оста­лась не­на­пи­сан­ной, но в де­рев­не меня те­перь зовут не иначе как «Коль­ка-⁠ле­то­пи­сец»...

(31)  Да, мы могли бы уди­вить мир, но пока не знали чем.

* Дубов Ни­ко­лай Ива­но­вич (1910–1983 гг.)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель. Автор пьес «У по­ро­га», «На­сту­па­ет утро», по­ве­стей «На краю земли», «Огни на реке», «Небо с ов­чин­ку» и др., ро­ма­на «Горе од­но­му». В ос­нов­ном его про­из­ве­де­ния осве­ща­ют ост­рые про­бле­мы, пе­ре­лом­ные со­бы­тия в жизни мо­ло­до­го че­ло­ве­ка.

(1)  Ре­бя­та ушли со двора, со­би­ра­ют по­ход­ное сна­ря­же­ние. (2)  Остал­ся один Гоша. (3)  Де­жу­рит у подъ­ез­да и ждёт кого-⁠то...

(4)  Вот на­ко­нец она по­яви­лась. (5)  За­га­доч­ное су­ще­ство три­на­дца­ти лет, не­ве­ро­ят­ная кра­са­ви­ца с улыб­кою до ушей, с зо­ло­ты­ми гла­за­ми, с то­ню­сень­кой та­ли­ей. (6)  Ве­роч­ка.

—  (7)  При­вет,  — го­во­рит Ве­роч­ка и поёжи­ва­ет­ся.  — (8)  Хо­лод­но ещё... (9)  Дай курт­ку.

(10)  Гоша на­ки­ды­ва­ет ей на плечи кур­точ­ку, остаётся в одной майке, и кожа на его руках по­кры­ва­ет­ся пу­пы­рыш­ка­ми.

—  (11)  Тебе отец из Ан­глии чего-ни­будь привёз?

—  (12)  Ага. (13)  Вот, смот­ри, тран­зи­стор.

—  (14)  А ма­те­ри привёз чего-⁠ни­будь? (15)  Духи, на­при­мер? (16)  При­не­си по­смот­реть.

—  (17)  Но как же я... (18)  Вера, мне же... (19)  Ну, не­удоб­но...

—  (20)  Тогда ста­но­вись на го­ло­ву. (21)  Ну?!

—  (22)  Брось, Верк... (23)  Не надо...

—  (24)  Сей­час же встань на го­ло­ву!

—  (25)  Ну, по­жа­луй­ста... (26)  Гоша под­хо­дит к стене, опус­ка­ет­ся на чет­ве­рень­ки и после не­сколь­ких не­удач­ных по­пы­ток де­ла­ет стой­ку. (27)  Ве­роч­ка на­блю­да­ет за ним су­ро­во, как тре­нер.

—  (28)  Кто глав­ный?  — спра­ши­ва­ет она.

—  (29)  Ну, ты...

—  (30)  Пе­ре­вер­нись. (31)  И тащи духи. (32)  А то за­став­лю сто­ять на го­ло­ве целый день!

(33)  Вы­ти­рая ла­до­ни о свою майку, Гоша топ­чет­ся бес­по­мощ­но, мор­га­ет, но Ве­роч­ка не­умо­ли­ма. (34)  И тогда, отдав ей тран­зи­стор, Гоша плетётся к себе в квар­ти­ру.

(35)  То­роп­ли­вые шаги на лест­ни­це, го­ло­са: вы­бе­га­ют на двор Серёжка и Пав­лик, од­но­класс­ни­ки Гоши, с удоч­ка­ми и с какой-то кар­тон­ной, но гроз­но­го вида тру­бой.

—  (36)  Это ра­ке­та,  — со­об­ща­ет Серёжка вну­ши­тель­но.  —  (37)  В лесу за­пу­стим.

(38)  Ве­роч­ка снис­хо­ди­тель­но на­блю­да­ет, как маль­чиш­ки во­зят­ся с ра­ке­той, как бе­реж­но кла­дут её на сту­пень­ки подъ­ез­да, а сами от­прав­ля­ют­ся за рюк­за­ка­ми.

(39)  До­ждав­шись, когда маль­чиш­ки скры­лись на лест­ни­це, вы­хо­дит на двор Гоша. (40)  Огля­ды­ва­ет­ся, про­тя­ги­ва­ет Ве­роч­ке го­лу­бой бле­стя­щий фла­кон.

(41)  Гоша не­мно­го сер­дит: он не хотел брать этот фла­кон, вы­но­сить его по­ти­хонь­ку, но Ве­роч­ка за­ста­ви­ла. (42)  Ей, ви­ди­те ли, своя при­хоть до­ро­же. (43)  И Гоша те­перь сер­дит и почти свы­со­ка раз­го­ва­ри­ва­ет с Ве­роч­кой: (44)  «На, смот­ри, если хо­чет­ся...»

(45)  Ве­роч­ка по­ни­ма­ет его со­сто­я­ние. (46)  И ей не нра­вит­ся, что Гоша раз­го­ва­ри­ва­ет свы­со­ка. (47)  Лицо у Ве­роч­ки ста­но­вит­ся за­дум­чи­вое. (48)  Она скло­ня­ет го­ло­ву набок, при­щу­ри­ва­ет­ся. (49)  Пре­жде, года три назад, с таким вы­ра­же­ни­ем Ве­роч­ка ки­да­лась драть­ся (и дра­лась по­чи­ще маль­чи­шек). (50)  Те­перь она не дерётся. (51)  Есть дру­гие спо­со­бы.

(52)  Она не­хо­тя берёт го­лу­бой фла­кон.

—  (53)  Так, по­нят­но... (54)  А спич­ки у тебя есть?

—  (55)  Спич­ки?.. (56)  Ну, в курт­ке... по­смот­ри в кар­ма­не.

—  (57)  Ага. (58)  Те­перь под­жи­гай этот хвост!  —  (59)  Ве­роч­ка по­ка­зы­ва­ет на остав­лен­ную маль­чиш­ка­ми ра­ке­ту.

—  (60)  Зачем?..  — ни­че­го не со­об­ра­жая, бор­мо­чет Гоша.  —  (61)  Что это?

—  (62)  Бомба. (63)  Пусть ба­бах­нет.

—  (64)  Ну!..  — рас­те­рян­но бор­мо­чет Гоша.  —  (65)  Это...

—  (66)  Кто глав­ный?

—  (67)  Верка, пе­ре­стань!

—  (68)  Ах, так?  —  (69)  Вера чир­ка­ет спич­кой и под­но­сит огонёк к ра­кет­но­му хво­сту. (70)  На­ко­нец что-то за­ши­пе­ло, за­сквор­ча­ло, как масло на ско­во­род­ке...  —  (71)  Верка! (72)  Отой­ди!..

(73)  Ве­роч­ка де­мон­стра­тив­но стоит над ча­дя­щей кар­тон­ной тру­бой. (74)  И тут я вижу на­ча­ло по­дви­га, его свер­ше­ние и конец. (75)  Гоша, оце­пе­нев­ший от ужаса Гоша, при­жав­ший­ся к стене с пе­ре­ко­шен­ным лицом, тихий, за­стен­чи­вый и бо­яз­ли­вый Гоша вдруг от­тал­ки­ва­ет Ве­роч­ку и  — плаш­мя, жи­во­том  — па­да­ет на ра­ке­ту.

* Шим Эду­ард Юрье­вич (Эду­ард Юрье­вич Шмидт) (1930–2006 гг.)  — рус­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, автор не­сколь­ких сбор­ни­ков рас­ска­зов для детей и взрос­лых.

(1)  Я не лю­би­ла эту куклу. (2)  Её рост и внеш­ние до­сто­ин­ства срав­ни­ва­ли с моими. (3)  Взрос­лые на­ив­но по­ла­га­ли, что до­став­ля­ют мне удо­воль­ствие, когда с де­жур­но-⁠уми­ли­тель­ны­ми ин­то­на­ци­я­ми вос­хи­ща­лись мною.

—  (4)  Кто из вас де­воч­ка, а кто кукла  — труд­но по­нять!  — вос­кли­ца­ли они.

(5)  Я была хруп­кой и ма­ло­рос­лой. (6)  И от­то­го что все, вос­хи­ща­ясь этой хруп­ко­стью, име­но­ва­ли её «изя­ще­ством», а меня  — «ста­ту­эт­кой», мне не было легче. (7)  Я была са­мо­лю­би­ва, и мне ка­за­лось, что «ста­ту­эт­ка»  — этo лишь вещь, укра­ше­ние, а не че­ло­век, тем более что ста­ту­эт­ка­ми на­зы­ва­ли и трёх фар­фо­ро­вых собак, оце­пе­нев­ших на нашем бу­фе­те. (8)  Вос­пи­та­тель­ни­ца в дет­ском саду, слов­но ста­ра­ясь под­черк­нуть мою хлип­кость, вы­стро­и­ла нас всех по росту, на­чи­ная с самых вы­со­ких и кон­чая мною. (9)  Вос­пи­та­тель­ни­ца так и опре­де­ля­ла моё место в общем строю: «за­мы­ка­ю­щая».

—  (10)  Не огор­чай­ся: конец  — делу венец!  — услы­ша­ла я от отца. (11)  Венца на моей го­ло­ве, увы, не было, а вен­це­нос­ные за­маш­ки име­лись, и ко­ман­до­вать я очень лю­би­ла.

(12)  Цар­ство иг­ру­шек по-сво­е­му от­ра­жа­ло ре­аль­ный мир, ни­ко­го не уни­жая, а меня воз­вы­шая. (13)  Ми­ни­а­тюр­но­стью своей иг­руш­ки подчёрки­ва­ли, что со­зда­ны как бы для под­чи­не­ния мне. (14)  А без­раз­дель­но хо­зяй­ни­чать  — я со­об­ра­зи­ла уже тогда  — очень при­ят­но. (15)  Я рас­по­ря­жа­лась марш­ру­та­ми ав­то­мо­би­лей и по­ез­дов, по­вад­ка­ми и дей­стви­я­ми зве­рей, ко­то­рых в жизни бо­я­лась. (16)  Я власт­во­ва­ла, по­ве­ле­ва­ла  — они были бес­сло­вес­ны, без­молв­ны, и я втай­не по­ду­мы­ва­ла, что хо­ро­шо было бы и впредь об­ра­щать­ся с окру­жа­ю­щи­ми по­доб­ным об­ра­зом.

(17)  Но вдруг, когда мне ис­пол­ни­лось шесть лет, по­яви­лась огром­ная кукла с круг­лым лицом и рус­ским, хотя и не­обыч­ным для иг­руш­ки, име­нем Ла­ри­са. (18)  Отец привёз куклу из Япо­нии, где был в ко­ман­ди­ров­ке. (19)  Я долж­на была бы об­ра­до­вать­ся за­мор­ской иг­руш­ке. (20)  Но она была выше меня ро­стом, и я, бо­лез­нен­но на это от­ре­а­ги­ро­вав, сразу же её не­взлю­би­ла.

(21)  Мама не­ред­ко втор­га­лась в мои вза­и­мо­от­но­ше­ния с иг­руш­ка­ми.

—  (22)  Лю­бишь на­ка­зы­вать?  — впо­лу­шут­ку спро­си­ла как-⁠то она. (23)  И впо­лу­серьёз до­ба­ви­ла:  —  (24)  С бес­сло­вес­ны­ми так по­сту­пать нель­зя. (25)  Они же не могут от­ве­тить ни на добро, ни на зло.

—  (26)  На зло от­ве­ча­ют,  — воз­ра­зи­ла я.

—  (27)  Чем?

—  (28)  Под­чи­ня­ют­ся.

—  (29)  Это оскор­би­тель­но. (30)  Не для них... (31)  Для тебя!  — уже со­всем серьёзно ска­за­ла мама.

(32)  Она, по­хо­же, хо­те­ла, чтоб я от­ка­за­лась от аб­со­лют­ной вла­сти над сво­и­ми иг­руш­ка­ми. (33)  Она во­об­ще была про­тив са­мо­вла­стия. (34)  Но я к этому от­вра­ще­ния не пи­та­ла.

(35)  С по­яв­ле­ни­ем Ла­ри­сы мно­гое из­ме­ни­лось. (36)  Иг­ру­шеч­ное цар­ство, ка­за­лось, по­слуш­но за­дра­ло го­ло­ву и взи­ра­ло на неё снизу вверх. (37)  Так смот­ре­ла на Ла­ри­су и я. (38)  Как кукла она была более не­обыч­ной, по­ра­жа­ю­щей во­об­ра­же­ние, чем я как че­ло­век. (39)  Мы и кук­лой-⁠то её на­зы­вать не ре­ша­лись, а име­но­ва­ли толь­ко Ла­ри­сой.

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и дру­гие, по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  Для меня му­зы­ка  — это всё. (2)  Я люблю джаз, как дядя Женя. (3)  Что дядя Женя тво­рил на кон­цер­те в Доме куль­ту­ры! (4)  Он сви­стел, кри­чал, ап­ло­ди­ро­вал! (5)  А му­зы­кант всё дул на­про­па­лую в свой сак­со­фон!..

(6)  Там всё про меня, в этой му­зы­ке. (7)  То есть про меня и про мою со­ба­ку. (8)  У меня такса, зовут Кит...

—  (9)  Пред­став­ля­ешь?  — рас­ска­зы­вал дядя Женя.  —  (10)  Он эту му­зы­ку прямо на ходу со­чи­ня­ет.

(11)  Вот это по мне. (12)  Самое ин­те­рес­ное, когда иг­ра­ешь и не зна­ешь, что будет даль­ше. (13)  Мы с Китом тоже: я брен­чу на ги­та­ре и пою, он лает и под­вы­ва­ет. (14)  Ко­неч­но, без слов  — зачем нам с Китом слова?

—  (15)  Ан­дрю­ха, ре­ше­но!  — вскри­чал дядя Женя.  —  (16)  Учись джазу! (17)  3десь, в Доме куль­ту­ры, есть такая сту­дия.

(18)  Джаз, ко­неч­но, это здо­ро­во, но вот за­гвозд­ка: я не могу петь один. (19)  Толь­ко с Китом. (20)  Для Кита пение  — всё, по­это­му я взял его с собой на про­слу­ши­ва­ние.

(21)  Кит, съев варёную кол­ба­су из хо­ло­диль­ни­ка, шагал в чу­дес­ном на­стро­е­нии. (22)  Сколь­ко песен в нас с ним бу­ше­ва­ло, сколь­ко на­дежд!

(23)  Но моя ра­дость уле­ту­чи­лась, когда ока­за­лось, что с со­ба­ка­ми в Дом куль­ту­ры нель­зя.

(24)  В ком­на­ту для про­слу­ши­ва­ния я вошёл без Кита, взял ги­та­ру, но не мог на­чать, хоть ты трес­ни!..

—  (25)  Ты не под­хо­дишь,  — ска­за­ли мне.  —  (26)  Слуха нет. (27)  Кит чуть не умер от ра­до­сти, когда я вышел.

(28)  «Ну?!! (29)  Джаз? (30)  Да?!!»  — всем своим видом го­во­рил он, и хвост его от­би­вал ритм по тро­туа­ру. (31)  Дома я по­зво­нил дяде Жене.

—  (32)  У меня нет слуха,  — го­во­рю.  —  (33)  Я не под­хо­жу.

—  (34)  Слух  — ничто,  — ска­зал дядя Женя с пре­зре­ни­ем.  —  (35)  По­ду­ма­ешь, ты не мо­жешь по­вто­рить чужую ме­ло­дию. (36)  Ты поёшь, как никто ни­ко­гда до тебя не пел. (37)  Это и есть джаз! (38)  Джаз не му­зы­ка; джаз  — это со­сто­я­ние души.

(39)  По­ло­жив труб­ку, я извлёк из ги­та­ры ква­ка­ю­щий звук. (40)  Взвыл Кит. (41)  На этом фоне я изоб­ра­зил ти­ка­нье часов и крики чаек, а Кит  — гудок па­ро­во­за и гудок па­ро­хо­да. (42)  Он знал, как под­нять мой осла­бев­ший дух. (43)  А я вспом­нил, до чего был жут­кий мороз, когда мы с Китом вы­бра­ли друг друга на Пти­чьем рынке...

(44)  И песня пошла...

* Моск­ви­на Ма­ри­на Львов­на (род. в 1954 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, жур­на­лист­ка, ра­дио­ве­ду­щая. За книгу «Моя со­ба­ка любит джаз» была на­граж­де­на Меж­ду­на­род­ным ди­пло­мом Г.-⁠Х. Ан­дер­се­на.

(1)  Ещё в дет­ском саду Олег вы­учил пе­сен­ку «В лесу ро­ди­лась ёлочка». (2)  С неё-⁠то и на­ча­лись не­при­ят­но­сти. (3)  Ба­буш­ка ре­ши­ла, что у внука за­ме­ча­тель­ный слух и что «с таким аб­со­лют­ным слу­хом аб­со­лют­но не­об­хо­ди­мо учить­ся му­зы­ке».

(4)  Олега тор­же­ствен­но и шумно по­ве­ли на эк­за­мен в му­зы­каль­ную школу. (5)  А об­рат­но при­ве­ли тихо и рас­те­рян­но: пе­да­го­ги не об­на­ру­жи­ли у маль­чи­ка му­зы­каль­ных спо­соб­но­стей.

(6)  Ба­буш­ка очень огор­чи­лась, но потом ска­за­ла, что пер­вый про­вал внука как раз го­во­рит о его не­за­у­ряд­ном да­ро­ва­нии: Ша­ля­пи­на в мо­ло­до­сти тоже не при­ня­ли в хор.

(7)  Ба­буш­ка хо­ро­шо знала ис­то­рию му­зы­ки. (8)  Она даже сама иг­ра­ла на рояле, а в мо­ло­до­сти меч­та­ла стать пи­а­нист­кой. (9)  Но мечты эти не сбы­лись, и те­перь Олег дол­жен был пре­успеть в ис­кус­стве сразу за двоих: за себя и за ба­буш­ку.

(10)  Когда-⁠то ба­буш­ка была бух­гал­те­ром, и, когда на­сту­па­ла пора го­до­вых фи­нан­со­вых отчётов, ста­рые со­слу­жив­цы при­хо­ди­ли к Анне Сте­па­нов­не за по­мо­щью. (11)  Со­слу­жив­цы лю­би­ли ба­буш­ку, они го­во­ри­ли, что с ней вме­сте из бух­гал­те­рии ушла му­зы­ка: ба­буш­ка по­сто­ян­но что-⁠ни­будь на­пе­ва­ла.

(12)  Олег тоже любил ба­буш­ку, по­это­му со­гла­сил­ся учить­ся му­зы­ке. (13)  Была куп­ле­на ви­о­лон­чель, и Олег начал хо­дить в му­зы­каль­ный кру­жок.

(14)  В от­ли­чие от ба­буш­ки, отец хотел, чтобы Олег стал в бу­ду­щем тол­ко­вым ин­же­не­ром.

—  (15)  Ты хо­чешь, чтобы он по­вто­рил твой путь,  — го­во­ри­ла ба­буш­ка.  —  (16)  Но пойми на­ко­нец: у него дру­гое при­зва­ние. (17)  Смы­чок  — вот что он будет дер­жать в руках всю жизнь!

(18)  Од­на­ко часто по ве­че­рам Олег дер­жал в руках и ру­ба­нок, и на­пиль­ник, и плос­ко­губ­цы, что очень тре­во­жи­ло ба­буш­ку.

—  (19)  Смот­ри, надо бе­речь руки! (20)  Вся твоя судь­ба  — в твоих руках! (21)  Вер­нее ска­зать, в твоих паль­цах.

—  (22)  3наю, ба­буш­ка,  — доб­ро­душ­но со­гла­шал­ся Олег.  — (23)  Вот я их и раз­ви­ваю. (24)  Так в му­зы­каль­ном круж­ке со­ве­ту­ют: стро­гай­те, го­во­рят, пи­ли­те! (25)  Это тоже ис­кус­ство!

(26)  «Может быть, это новые ме­то­ды му­зы­каль­но­го вос­пи­та­ния?»  — рас­суж­да­ла ба­буш­ка.

(27)  Все эта­жер­ки и книж­ные полки в доме были сде­ла­ны ру­ка­ми Олега. (28)  Когда со­би­ра­лись гости, ба­буш­ка по­ти­хонь­ку, тай­ком от внука, хва­ста­лась:

—  Всё он!.. (29)  Сво­и­ми ру­ка­ми!

(30)  И потом во все­услы­ша­ние, чтобы слы­шал Олег, вос­кли­ца­ла:

—  Но глав­ное, ко­неч­но, му­зы­ка! (31)  Он будет му­зы­кан­том!

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и др., по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  На­ча­лась эта му́ка в далёкие годы, в клас­се пятом или ше­стом.

(2)  Гле­бов жил в своём двух­этаж­ном по­дво­рье рядом с серым, гро­мад­ным, на­по­до­бие це­ло­го го­ро­да или даже целой стра­ны, домом в ты­ся­чу окон. (3)  Серая гро­ма­да висла над пе­ре­улоч­ком, по утрам за́стила солн­це, а ве­че­ра­ми свер­ху ле­те­ли звуки му­зы­ки. (4)  Там, в под­не­бес­ных эта­жах, шла, ка­за­лось, со­всем иная жизнь, чем внизу. (5)  И у Гле­бо­ва с ма­ло­лет­ства по­яви­лось жже­нье в душе: то ли за­висть, то ли ещё что.

(6)  Мать Гле­бо­ва ра­бо­та­ла билетёршей в ки­но­те­ат­ре. (7)  И вот служ­ба её в ки­но­те­ат­ре  — за­ху­да­лень­ком, в одном из за­моск­во­рец­ких пе­ре­ул­ков  — со­став­ля­ла пред­мет не­ма­лой гор­до­сти Гле­бо­ва и от­ли­ча­ла его ве­ли­чай­шей льго­той: на любой фильм мог прой­ти без би­ле­та. (8)  А ино­гда в днев­ные часы, когда мало зри­те­лей, мог даже то­ва­ри­ща про­ве­сти, а то и двух.

(9)  Эта при­ви­ле­гия была ос­но­вой мо­гу­ще­ства Гле­бо­ва в клас­се. (10)  Он поль­зо­вал­ся ею расчётливо и умно́: при­гла­шал маль­чи­ков, в друж­бе ко­то­рых был за­ин­те­ре­со­ван, от ко­то­рых чего-либо ждал вза­мен, иных долго кор­мил обе­ща­ни­я­ми, пре­жде чем ока­зы­вал бла­го­де­я­ние, а не­ко­то­рых мер­зав­цев на­все­гда лишал своей ми­ло­сти. (11)  Про­дол­жа­лась гле­бов­ская власть  — ну не власть, а, ска­жем, ав­то­ри­тет  — и оста­ва­лась не­по­ко­леб­лен­ной, пока не воз­ник Лёвка Шу­ле­па. (12)  Пер­вые дни он дер­жал­ся над­мен­но, по­гля­ды­вал сво­и­ми го­лу­бень­ки­ми гла­за­ми на всех сонно и пре­зри­тель­но, ни с кем не за­во­дил раз­го­вор и сел за одну парту с дев­чон­кой. (13)  Его ре­ши­ли про­учить, вер­нее, уни­зить. (14)  А ещё точ­нее  — опо­зо­рить. (15)  Гле­бов го­ря­чо под­го­ва­ри­вал рас­пра­вить­ся с Шу­ле­пой, ко­то­рый ему не нра­вил­ся, но в по­след­ний миг решил не участ­во­вать в рас­пра­ве.

(16)  Маль­чиш­ки  — их было че­ло­век пять  — за­зва­ли Лёвку после уро­ков на зад­ний двор, окру­жи­ли, о чём-⁠то за­спо­ри­ли, и вдруг Мед­ведь, глав­ный силач клас­са, охва­тил Лёвку за шею, опро­ки­нул его рыв­ком на­вз­ничь, осталь­ные с кри­ка­ми «ого-⁠го!» на­бро­си­лись, Лёвка со­про­тив­лял­ся, бил но­га­ми, но его, ко­неч­но, смяли, скру­ти­ли, кто-⁠то сел ему на грудь. (17)  И вдруг раз­дал­ся гром­кий треск, будто взо­рва­лась хло­пуш­ка или лоп­ну­ла ав­то­мо­биль­ная шина. (18)  Тут все пя­те­ро ки­ну­лись в сто­ро­ны, Лёвка под­нял­ся на ноги, а в руке он дер­жал пугач, ко­то­рый стре­лял осо­бы­ми пи­сто­на­ми. (19)  Шу­ле­па вышел из этой ис­то­рии по­бе­ди­те­лем, а на­па­дав­шие были по­срам­ле­ны и впо­след­ствии вся­че­ски ста­ра­лись по­ми­рить­ся и по­дру­жить­ся с ним.

(20)  Так Лёвка из че­ло­ве­ка, ко­то­ро­го со­би­ра­лись на весь свет опо­зо­рить, пре­вра­тил­ся в героя. (21)  И с этого, на­вер­ное, вре­ме­ни за­ро­ди­лась у Гле­бо­ва та тя­жесть на дне души... (22)  И нет не­счаст­нее людей, поражённых за­ви­стью. (23)  И не было со­кру­ши­тель­ней не­сча­стья, чем то, что слу­чи­лось с Гле­бо­вым в миг его, ка­за­лось бы, выс­ше­го тор­же­ства.

* Три­фо­нов Юрий Ва­лен­ти­но­вич (1925–1981 гг.)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, ма­стер «го­род­ской» прозы.

(1)  На рас­све­те мы с Лёнькой на­пи­лись чаю и пошли на мшары ис­кать глу­ха­рей. (2)  Идти было скуч­но.

—  (3)  Ты бы, Лёня, рас­ска­зал чего-⁠ни­будь по­ве­се­лей.

—  (4)  Чего рас­ска­зы­вать?  — от­ве­тил Лёнька.  —  (5)  Разве про ста­ру­шек в нашей де­рев­не. (6)  Ста­руш­ки эти  — до­че­ри зна­ме­ни­тей­ше­го ху­дож­ни­ка По­жа­ло­сти­на. (7)  Ака­де­мик он был, а вышел из наших пас­ту­шат, из соп­ли­вых. (8)  Его гра­вю­ры висят в му­зе­ях в Па­ри­же, Лон­до­не и у нас в Ря­за­ни. (9)  Не­бось ви­де­ли?

(10)  Я вспом­нил пре­крас­ные, чуть по­жел­тев­шие от вре­ме­ни гра­вю­ры на сте­нах своей ком­на­ты в доме у двух хло­пот­ли­вых ста­рух. (11)  Вспом­ни­лось мне и пер­вое, очень стран­ное ощу­ще­ние от гра­вюр. (12)  То были порт­ре­ты ста­ро­мод­ных людей, и я никак не мог из­ба­вить­ся от их взгля­дов. (13)  Толпа дам и муж­чин в на­глу­хо застёгну­тых сюр­ту­ках, толпа се­ми­де­ся­тых годов де­вят­на­дца­то­го сто­ле­тия, смот­ре­ла на меня со стен с глу­бо­ким вни­ма­ни­ем.

—  (14)  При­хо­дит как-то в сель­со­вет куз­нец Егор,  — про­дол­жил Лёня.  —  (15)  Нечем, го­во­рит, чи­нить то, что тре­бу­ет­ся, по­то­му да­вай­те ко­ло­ко­ла сни­мать.

(16)  Встре­ва­ет тут Фе­до­сья, баба из Пу́стыни: (17)  «У По­жа­ло­сти­ных в доме ста­ру­хи по мед­ным дос­кам ходят. (18)  Что-⁠то на тех дос­ках на­ца­ра­па­но  — не пойму. (19)  Эти доски и при­го­дят­ся».

(20)  Я пришёл к По­жа­ло­сти­ным, ска­зал, в чём дело, и по­про­сил эти доски по­ка­зать. (21)  Ста­руш­ка вы­но­сит доски, завёрну­тые в чи­стый руш­ник. (22)  Я взгля­нул и замер. (23)  Мать чест­на́я, до чего тон­кая ра­бо­та, до чего твёрдо вы­ре­за­но! (24)  Осо­бен­но порт­рет Пугачёва  — гля­деть долго нель­зя: ка­жет­ся, с ним самим раз­го­ва­ри­ва­ешь. (25)  «Да­вай­те мне доски на хра­не­ние, иначе их на гвоз­ди пе­ре­пла­вят»,  — го­во­рю ей.

(26)  3апла­ка­ла она и го­во­рит: (27)  «Что вы! (28)  Это на­род­ная цен­ность, я их ни за что не отдам».

(29)  В общем, спас­ли мы эти доски  — от­пра­ви­ли в Ря­зань, в музей.

(30)  Потом со­зва­ли со­бра­ние, чтобы меня су­дить за то, что доски спря­тал. (31)  Я вышел и го­во­рю: (32)  «Не вы, а ваши дети пой­мут цен­ность этих гра­вюр, а труд чужой по­чи­тать надо. (33)  Че­ло­век вышел из пас­ту­хов, де­сят­ки лет учил­ся на чёрном хлебе и воде, в каж­дую доску столь­ко труда вло­же­но, бес­сон­ных ночей, му­че­ний че­ло­ве­че­ских, та­лан­та...»

—  (34)  Та­лан­та!  — по­вто­рил Лёня гром­че.  —  (35)  Это по­ни­мать надо! (36)  Это бе­речь и це­нить надо! (37)  Ведь прав­да?

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич (1892–1968 гг.)  — рус­ский пи­са­тель и пуб­ли­цист, ма­стер ли­ри­ко-ро­ман­ти­че­ской прозы, автор про­из­ве­де­ний о при­ро­де, ис­то­ри­че­ских по­ве­стей, ху­до­же­ствен­ных ме­му­а­ров.

(1)  Мама, когда я ещё не учил­ся в школе, ра­бо­та­ла ин­же­не­ром и много чер­ти­ла. (2)  Чер­те­жи были такие кра­си­вые, а её го­то­валь­ня с бле­стя­щи­ми шту­ка­ми была такая не­обык­но­вен­но при­тя­га­тель­ная, что я не мог прой­ти мимо. (3)  Ко­неч­но, меня от­лав­ли­ва­ли, не пус­ка­ли, но не­сколь­ко чер­те­жей я всё же ис­пор­тил, какие-то цир­ку­ли сло­мал.

—  (4)  Его явно тянет к точ­ным на­у­кам,  — серьёзно го­во­ри­ла мама отцу.

(5)  В школе сразу стало ясно, что меня к точ­ным на­у­кам не тянет. (6)  Я учил­ся очень сред­не. (7)  Мама го­во­ри­ла, что если я так про­дол­жу, то стану груз­чи­ком. (8)  Вы­ра­же­ние же лица отца в это время было таким, что я до­га­ды­вал­ся: он со­мне­ва­ет­ся, что мама го­во­рит прав­ду.

(9)  Ко­ро­че, про­фес­сия груз­чи­ка как пер­спек­тив­ная мною ни­ко­гда не рас­смат­ри­ва­лась.

(10)  Когда я учил­ся в стар­ших клас­сах, ро­ди­те­ли пре­по­да­ва­ли в уни­вер­си­те­те. (11)  Мама вела тер­мо­ди­на­ми­ку, а отец ра­бо­тал за­ве­ду­ю­щим ка­фед­рой на эко­но­ми­че­ском фа­куль­те­те.

(12)  Но ал­геб­ра, гео­мет­рия и фи­зи­ка по-⁠преж­не­му были са­мы­ми тёмными для меня пред­ме­та­ми. (13)  Ро­ди­те­ли сами по­ни­ма­ли, что по их сто­пам я не пойду, и даже не на­ме­ка­ли на это.

(14)  Какие воз­мож­но­сти у меня име­лись? (15)  Уни­вер­си­тет, ин­сти­тут куль­ту­ры и, ко­неч­но же, ме­ди­цин­ский.

(16)  Ме­ди­цин­ский мне все­гда нра­вил­ся. (17)  Во-⁠пер­вых, там пре­по­да­вал мой лю­би­мый дядя. (18)  Во-⁠вто­рых, там учил­ся мой тро­ю­род­ный брат, ко­то­рый мне тоже нра­вил­ся. (19)  Но как-⁠то пу­га­ла так на­зы­ва­е­мая ана­то­мич­ка. (20)  Я по­ни­мал: даже про­сто войти в зда­ние, где она на­хо­дит­ся, я не смогу.

(21)  Тогда я стал хо­дить в ин­сти­тут куль­ту­ры. (22)  Слу­шал и смот­рел вы­ступ­ле­ния сту­ден­че­ско­го хора, кон­цер­ты сту­ден­тов эст­рад­но­го от­де­ле­ния, спек­так­ли, по­став­лен­ные и сыг­ран­ные сту­ден­та­ми. (23)  Ко­неч­но, я тогда плохо раз­би­рал­ся в этом, но мерт­вен­ную скуку и ужа­са­ю­щую без­ра­дост­ность уви­ден­но­го чув­ство­вал. (24)  3апах «ана­то­мич­ки», ка­за­лось, пре­сле­до­вал меня, он ис­хо­дил там от всего: во всех вы­ступ­ле­ни­ях была видна не­нуж­ность про­ис­хо­дя­ще­го. (25)  Не­нуж­ность ни­ко­му! (26)  Ни вы­сту­па­ю­щим, ни зри­те­лям. (27)  Это от­сут­ствие на­деж­ды на ра­дость за­ста­ви­ло меня твёрдо от­ка­зать­ся от мысли по­сту­пить в ин­сти­тут куль­ту­ры.

(28)  Но я хотел... (29)  Не знаю, чего я хотел. (30)  Ни­че­го опре­делённого. (31)  Мне хо­те­лось быть сту­ден­том. (32)  Хо­те­лось учить­ся не очень труд­но и не очень скуч­но... (33)  Хо­те­лось весёлой, ин­те­рес­ной, на­сто­я­щей жизни. (34)  Глав­ное  — на­сто­я­щей, всем су­ще­ством  — жизни.

* Гриш­ко­вец Ев­ге­ний Ва­ле­рье­вич (род. в 1967 г.)  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, ре­жиссёр, актёр, му­зы­кант. Стал из­ве­стен после того, как в 1999 г. был удо­сто­ен на­ци­о­наль­ной те­ат­раль­ной пре­мии «Зо­ло­тая маска». Яв­ля­ет­ся ав­то­ром книг «Ру­баш­ка», «Реки», «Следы на мне», «Ас­фальт».

(1)  По дому пла­ва­ли за­па­хи и крики. (2)  На­деж­да на­кры­ва­ла стол и ру­га­лась с Ок­са­ной, ко­то­рая на­хо­ди­лась в ван­ной и от­ве­ча­ла через стену. (3)  Слов не было слыш­но, но Ко­роль­ков улав­ли­вал смысл кон­флик­та. (4)  Кон­фликт со­сто­ял в том, что На­деж­да хо­те­ла си­деть за сто­лом вме­сте с молодёжью, а Ок­са­на имен­но этого не хо­те­ла и при­во­ди­ла в при­мер дру­гих ма­те­рей, ко­то­рые не толь­ко не сидят за сто­лом, но даже ухо­дят из дома. (5)  На­деж­да кри­ча­ла, что она по­тра­ти­ла не­де­лю на при­го­тов­ле­ние празд­нич­но­го стола и всю про­шлую жизнь на вос­пи­та­ние Ок­са­ны и не на­ме­ре­на си­деть на кухне, как при­слу­га. (6)  Ко­роль­ков лежал у себя в ком­на­те на ди­ва­не и думал о том, что Ок­са­на не умеет раз­го­ва­ри­вать с ма­те­рью, а На­деж­да  — с до­че­рью. (7)  Она ко­ман­ду­ет, уни­жая её. (8)  И они за­жи­га­ют­ся друг о друга, как спич­ка о ко­ро­бок. (9)  Ко­роль­ков знал по себе: от него тоже можно чего-⁠то до­бить­ся толь­ко ле­стью. (10)  Лесть как бы при­под­ни­ма­ла его воз­мож­но­сти, и он стре­мил­ся под­нять себя до этого но­во­го и при­ят­но­го ему пре­де­ла.

(11)  От­во­ри­лась дверь, и вошла Ок­са­на в длин­ной новой кофте в стиле «ретро», или, как она на­зы­ва­ла, «ре­тру­хи».

—  (12)  Пап, ну скажи ей,  — гром­ко по­жа­ло­ва­лась Ок­са­на.  —  (13)  Чего она мне нервы мо­та­ет?

—  (14)  Как ты раз­го­ва­ри­ва­ешь с ма­те­рью?  — одёрнул Ко­роль­ков.

—  (15)  Ну, пап. (16)  Ну, чего она сядет с нами? (17)  Я всё время буду в на­пряжёнке. (18)  Она вечно что-⁠ни­будь ляп­нет, и всем не­удоб­но...

—  (19)  Что зна­чит «ляп­нет»?

—  (20)  Ну, не ляп­нет. (21)  Про­из­несёт тост за мир во всём мире. (22)  Или начнёт об­ра­щать на меня вни­ма­ние... (23)  Или начнёт всем на­кла­ды­вать на та­рел­ки, как будто голод...

—  (24)  До­воль­но-⁠таки про­тив­но тебя слу­шать,  — объ­явил Ко­роль­ков.  —  (25)  Ты го­во­ришь, как за­кон­чен­ная эго­ист­ка.

—  (26)  Но ведь мой день рож­де­ния. (27)  Мне же шест­на­дцать лет. (28)  По­че­му в этот день нель­зя сде­лать так, как я хочу?

(29)  Ко­роль­ков по­смот­рел с тос­кой на её чи­стень­кое но­вень­кое ли­чи­ко с но­вень­ки­ми ярко-бе­лы­ми зу­ба­ми и по­ду­мал, что её пе­ре­лю­би­ли в дет­стве и те­перь придётся жать то, что по­се­я­ли. (30)  Он по­ни­мал, что нужен был до­че­ри не тогда, когда носил её на руках и по­се­щал в оздо­ро­ви­тель­ном дет­ском ла­ге­ре. (31)  А имен­но те­перь, в шест­на­дцать лет, когда за­кла­ды­ва­ет­ся фун­да­мент всей даль­ней­шей жизни. (32)  И не ам­бу­ла­тор­но, как го­во­рят врачи,  — пришёл, ушёл. (33)  А ста­ци­о­нар­но. (34)  Каж­дый день. (35)  Чтобы не про­пу­стить воз­мож­ных ослож­не­ний. (36)  А ослож­не­ния, как он по­ни­мал, не­из­беж­ны.

(37)  По­зво­ни­ли в дверь. (38)  Ок­са­ну как вет­ром сдуло вме­сте с её не­удо­воль­стви­ем, и через се­кун­ду по­слы­шал­ся её голос  — тугой и звон­кий, как струя, пу­щен­ная под на­по­ром. (39)  С ней было всё в по­ряд­ке. (40)  Впе­ре­ди празд­ник, и жизнь  — как празд­ник.

* То­ка­ре­ва Вик­то­рия Са­мой­лов­на (род. в 1937 г.)  — со­вре­мен­ный рус­ский про­за­ик и сце­на­рист.

(1)  Меня ждали шест­на­дцать лет... (2)  Ужас­но быть позд­ним ребёнком! (3)  Я стал дра­го­цен­ным по­дар­ком, как чашка, ко­то­рая, на­ряд­ная и чи­стая, стоит за стек­лом, но из ко­то­рой ни­ко­гда не пьют чай. (4)  Позд­не­го ребёнка ждут не до­ждут­ся и, когда на­ко­нец до­жи­да­ют­ся, на­чи­на­ют про­яв­лять к нему такую лю­бовь, такое вни­ма­ние, что ему хо­чет­ся сбе­жать на край света.

(5)  Го­во­ря по-⁠чест­но­му, гор­до­стью нашей семьи долж­на быть сест­ра Люд­ми­ла: она кан­ди­дат наук, ра­бо­та­ет в ар­хи­тек­тур­ной ма­стер­ской. (6)  А гор­дят­ся все в доме мной. (7)  Это не­спра­вед­ли­во.

(8)  Чтобы за­мас­ки­ро­вать эту не­спра­вед­ли­вость, отец хва­лит меня как бы в шутку. (9)  Даже за трой­ки, при­несённые из школы, меня не ру­га­ют.

—  (10)  Вот ведь спо­соб­ный какой, а! (11)  Со­всем вчера не учил уро­ков, у те­ле­ви­зо­ра сидел, а на трой­ку от­ве­тил!

(12)  Ча­стень­ко отец про­сит меня на­пом­нить ему со­дер­жа­ние ки­но­кар­ти­ны или книги, ко­то­рую мы оба чи­та­ли.

—  (13)  Какая ди­ко­вин­ная па­мять, а!  — ра­дост­но го­во­рит он.  —  (14)  Всё пом­нит, будто вчера читал... (15)  А я вот всё по­за­был, всё пе­ре­пу­тал!

(16)  Мне ка­жет­ся, отец про­сто счаст­лив, что он всё за­бы­ва­ет и пу­та­ет.

(17)  На сле­ду­ю­щий день, после того как я сма­зал по фи­зио­но­мии Ко­сти­ку, отец ска­зал:

—  (18)  Драть­ся, ко­неч­но, не­хо­ро­шо. (19)  А всё-⁠таки сме­лый какой, а! (20)  Ниже на две го­ло­вы, а пошёл в на­ступ­ле­ние, ре­шил­ся! (21)  Такой в огне не сго­рит и в воде не уто­нет!

(22)  Вот до чего до­во­дит лю­бовь!

(23)  А мне вовсе не нра­вит­ся, что дома меня все вос­хва­ля­ют.

(24)  Труд­но разве от­ве­тить на трой­ку? (25)  Или за­пом­нить со­дер­жа­ние книги? (26)  Кре­тин я, что ли, какой? (27)  И по­че­му надо осо­бен­но ра­до­вать­ся, что я «на целых две го­ло­вы» ниже Ко­сти­ка? (28)  Хотя на самом деле всего на пол­го­ло­вы.

(29)  Отец и мама, мне ка­жет­ся, очень до­воль­ны, что я не­вы­со­кий. (30)  Они-⁠то ведь ждали ребёнка и хотят, чтоб я на всю жизнь им остал­ся. (31)  Но я не хочу!

(32)  Как-⁠то я услы­шал по радио, что, если в семье не­сколь­ко детей, не­хо­ро­шо од­но­го из них вы­де­лять. (33)  Я ска­зал об этом ро­ди­те­лям.

—  (34)  Дру­гой бы гор­дил­ся, что его вы­де­ля­ют, а этот ду­ма­ет о сест­ре. (35)  Какой доб­рый, а!  — вос­клик­нул отец.

—  (36)  3начит, лю­бовь и за­бо­та не сде­ла­ли тебя эго­и­стом,  — за­клю­чи­ла мама.  —  (37)  Мы очень рады.

(38)  Вот вам и всё! (39)  Они очень рады. (40)  А я?

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и дру­гие, по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  В пер­вый год моей жизни, в день ка­ко­го-то празд­ни­ка, по ста­ро­му по­ве­рью, ро­ди­те­ли мои устро­и­ли га­да­ние: они раз­ло­жи­ли крест, дет­скую саблю, рюмку и книж­ку. (2)  К чему пер­во­му при­тро­нусь, то и пред­опре­де­лит мою судь­бу. (3)  При­нес­ли меня. (4)  Я тот­час по­тя­нул­ся к сабле, потом по­иг­рал рюм­кой, а до про­че­го не хо­те­лось до­тра­ги­вать­ся.

(5)  Рас­ска­зы­вая мне впо­след­ствии об этой сцен­ке, отец сме­ял­ся: «Ну, думаю, дело плохо! (6)  Будет мой сын ру­ба­кой и пья­ни­цей!»

(7)  Ста­рин­ное это га­да­нье, од­на­ко, и сбы­лось, и не сбы­лось. (8)  Сабля, дей­стви­тель­но, пред­ре­ши­ла мою жиз­нен­ную до­ро­гу, но и от книж­ной пре­муд­ро­сти я не отрёкся. (9)  В че­тыр­на­дцать лет увлечённо читал и писал стихи, в пят­на­дцать перешёл на «Анну Ка­ре­ни­ну», а в шест­на­дцать про­чи­ты­вал и раз­би­рал с то­ва­ри­ща­ми всё под­ряд. (10)  А пья­ни­цей, к сча­стью, не стал.

(11)  Рас­ска­зы отца, про­шед­ше­го тер­ни­стый путь от сол­да­та до ка­пи­та­на, дет­ские игры  — всё это на­стра­и­ва­ло на опре­делённый лад. (12)  Маль­чиш­кой я по целым часам про­па­дал в гим­на­сти­че­ском го­род­ке 1-⁠го Стрел­ко­во­го ба­та­льо­на, стре­лял в тире по­гра­нич­ни­ков. (13)  Ходил вер­сты за три на стрель­би­ще стрел­ко­вых рот, про­би­рал­ся с сол­да­та­ми, счи­тав­ши­ми про­бо­и­ны, в укры­тие перед ми­ше­ня­ми. (14)  Пули сви­сте­ли над го­ло­ва­ми; было страш­но, но очень за­нят­но. (15)  На об­рат­ном пути вме­сте со стрел­ка­ми под­тя­ги­вал сол­дат­скую песню:

(16)  Греми, слава, тру­бой

За Ду­на­ем за рекой.

(17)  Моё страст­ное увле­че­ние при­да­ва­ло мне вес в гла­зах маль­чи­шек и вы­зы­ва­ло их за­висть...

(18)  Сло­вом, при­жил­ся в во­ен­ной среде, при­об­ре­тя при­я­те­лей среди офи­цер­ства, а ещё более  — среди сол­дат.

(19)  Бу­ду­щая офи­цер­ская жизнь пред­став­ля­лась мне тогда в орео­ле сплош­но­го ве­се­лья и ли­хо­сти, а не в бре­ме­ни тру­дов и забот, как это бы­ва­ет в дей­стви­тель­но­сти.

(20)  По мере пе­ре­хо­да в выс­шие клас­сы сво­бод­но­го вре­ме­ни, ко­неч­но, ста­но­ви­лось мень­ше, по­яви­лись дру­гие ин­те­ре­сы, и во­ин­ские упраж­не­ния мои почти пре­кра­ти­лись. (21)  Не бро­сил я толь­ко гим­на­сти­ки и пре­успе­вал в «во­ен­ном строе», ко­то­рый был введён в про­грам­му ре­аль­но­го учи­ли­ща в 1889 году.

(22)  Во вся­ком слу­чае, когда я окон­чил учи­ли­ще, хотя вы­со­кие баллы по ма­те­ма­ти­че­ским пред­ме­там су­ли­ли лёгкую воз­мож­ность по­ступ­ле­ния в любое выс­шее тех­ни­че­ское за­ве­де­ние, об этом и речи не было. (23)  Я из­брал во­ен­ную ка­рье­ру.

(24)  Было ли это след­стви­ем га­да­ния? (25)  Не знаю...

* Де­ни­кин Антон Ива­но­вич (1872–1947 гг.)  — рус­ский во­е­на­чаль­ник, по­ли­ти­че­ский и об­ще­ствен­ный де­я­тель, пи­са­тель, ме­му­а­рист, пуб­ли­цист и во­ен­ный до­ку­мен­та­лист.

(1)  Динка огля­де­лась. (2)  Уютно бе­ле­ю­щая в зе­ле­ни хата вб­ли­зи ока­за­лась ста­рой, врос­шей в землю, об­луп­лен­ной до­ждя­ми и вет­ра­ми. (3)  Одной сто­ро­ной хата сто­я­ла на краю об­ры­ва, и кри­вая тро­пин­ка, сбе­гая вниз, при­во­ди­ла к за­бро­шен­но­му ко­лод­цу.

(4)  Яков сидел у рас­кры­то­го окна на ни­зень­кой ска­ме­еч­ке перед из­ре­зан­ным са­пож­ным ножом сто­ли­ком и, скло­нив­шись, тачал са­по­ги. (5)  Иось­ка, раз­ма­хи­вая ру­ка­ми, что-⁠то ве­се­ло рас­ска­зы­вал отцу, на щеке его вспры­ги­ва­ла лу­ка­вая ямоч­ка. (6)  Отец и сын си­де­ли в един­ствен­ной, но очень про­стор­ной ком­на­те с огром­ной рус­ской печ­кой.

(7)  Осто­рож­но войдя в сени и за­гля­нув в ком­на­ту, Динка оста­но­ви­лась от не­ожи­дан­но­сти. (8)  Прямо перед ней, в про­стен­ке между двумя ок­на­ми, где стоял са­пож­ный сто­лик и было свет­лее, воз­вы­шал­ся порт­рет мо­ло­дой жен­щи­ны со стро­гой улыб­кой, в го­род­ском пла­тье, с чёрным кру­жев­ным шар­фом. (9)  Она была изоб­ра­же­на во весь рост и так, как будто то­ро­пи­лась куда-⁠то, на­ки­нув свой лёгкий шарф.

(10)  Но боль­ше всего по­ра­зи­ли Динку её глаза. (11)  Огром­ные, пол­ные какой-⁠то внут­рен­ней тре­во­ги, умо­ля­ю­щие и тре­бо­ва­тель­ные. (12)  Оста­но­вив­шись на по­ро­ге, Динка не могла ото­рвать глаз от этого порт­ре­та. (13)  Ка­за­лось, она где-то уже ви­де­ла эти глаза, улыб­ку и ямоч­ку на щеке.

(14)  3абыв­шись, она молча пе­ре­во­ди­ла глаза с порт­ре­та ма­те­ри на сына...

(15)  Иось­ка смолк и на­сто­рожённо смот­рел на не­про­ше­ную го­стью. (16)  Яков тоже под­нял глаза, и на лице его по­яви­лось уже зна­ко­мое Динке вы­ра­же­ние со­сре­до­то­чен­ной стро­го­сти.

—  (17)  3драв­ствуй­те, ба­рыш­ня!  — ска­зал он, под­ни­ма­ясь нав­стре­чу.

—  (18)  3драв­ствуй­те, Яков Ильич!  — низко кла­ня­ясь, про­шеп­та­ла оро­бев­шая Динка.

(19)  Порт­рет Катри, её живые, го­ря­щие глаза, при­тих­ший двой­ник порт­ре­та, Иось­ка, и сам не­счаст­ный, уеди­нив­ший­ся здесь после смер­ти жены скри­пач  — всё это вну­ша­ло ей ужас. (20)  Ноги её, ка­за­лось, при­рос­ли к по­ро­гу, и, не зная, что ей де­лать, она жа­лост­но по­про­си­ла:

—  (21)  Сыг­рай­те, Яков Ильич.

(22)  Иось­ка с го­тов­но­стью подал отцу скрип­ку. (23)  Яков кив­нул сыну и, по­вер­нув­шись к порт­ре­ту, под­нял смы­чок, при­кос­нул­ся к стру­нам...

(24)  Как толь­ко по­ли­лись звуки скрип­ки, страх Динки прошёл. (25)  Играя, Яков смот­рел на порт­рет и, дви­гая в такт му­зы­ке бро­вя­ми, улы­бал­ся. (26)  И Катря от­ве­ча­ла ему неж­ной, стро­гой улыб­кой. (27)  А Иось­ка сидел на са­пож­ной та­бу­рет­ке и, сло­жив на ко­ле­нях ла­до­шки, смот­рел то на отца, то на мать.

* Осе­е­ва-Хмелёва Ва­лен­ти­на Алек­сан­дров­на (1902–1969 гг.)  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца. Са­мы­ми из­вест­ны­ми её про­из­ве­де­ни­я­ми стали по­ве­сти «Динка», «Динка про­ща­ет­ся с дет­ством».

(1)  В школе я дру­жи­ла с Лялей Ива­шо­вой и Машей За­вья­ло­вой.

(2)  Маша умела всё: ри­со­вать, петь, хо­дить на руках. (3)  Со­рев­но­вать­ся с ней было бес­смыс­лен­но, как с Лео­нар­до да Винчи. (4)  Учи­те­ля могли бы ста­вить ей пятёрки, не вы­зы­вая к доске. (5)  Она бес­по­щад­но экс­пе­ри­мен­ти­ро­ва­ла на себе самой: то вы­ду­мы­ва­ла причёску, ко­то­рую впол­не можно было вы­дви­нуть на пре­мию по раз­де­лу ар­хи­тек­тур­ных со­ору­же­ний, то изоб­ре­та­ла юбку с таким ко­ли­че­ством скла­док, что на ней хо­те­лось сыг­рать, как на гар­мо­ни.

(6)  Маша со­чи­ня­ла стихи и за­бы­ва­ла их на тет­рад­ных об­лож­ках, на про­мо­каш­ках. (7)  Я со­би­ра­ла чет­ве­ро­сти­шия, ста­ви­ла внизу даты, пря­та­ла их, сбе­ре­гая для потом­ства, а мно­гие пом­ни­ла на­и­зусть.

(8)  С мо­цар­тов­ской лёгко­стью Маша пе­ре­ла­га­ла свои стихи на му­зы­ку и ис­пол­ня­ла их под ги­та­ру.

(9)  Лицо её было по­движ­ным, как у кло­у­на: она и им рас­по­ря­жа­лась без на­ту­ги. (10)  Разо­ча­ро­ва­ние, вос­торг, изум­ле­ние  — все эти чув­ства сме­ня­ли друг друга, не остав­ляя места не­опре­делённо­сти. (11)  От­сут­ствие од­но­об­ра­зия и было Ма­ши­ным об­ра­зом.

(12)  Никто не счи­тал Машу чем­пи­он­кой клас­са по «мно­го­бо­рью», так как она ни с кем не бо­ро­лась, по­сколь­ку её пер­вен­ство было бес­спор­ным.

(13)  Во всём, кроме жен­ствен­но­сти и кра­со­ты: тут пер­вой счи­та­лась Ляля.

(14)  Кра­си­вые жен­щи­ны даже во сне не за­бы­ва­ют, что они кра­си­вы. (15)  Кра­са­ви­цы при­вы­ка­ют к жерт­вен­но­му по­кло­не­нию и уже не могут без него об­хо­дить­ся. (16)  Ляля вос­хищённых взо­ров не за­ме­ча­ла, и они от этого ста­но­ви­лись ещё вос­хищённее.

(17)  Мне самой от по­клон­ни­ков не при­хо­ди­лось обо­ро­нять­ся  — и я обо­ро­ня­ла от них Лялю.

—  (18)  Не живи чужой жиз­нью!  — уго­ва­ри­ва­ла меня мама, видя это.

(19)  Маше су­ли­ли чин ака­де­ми­ка, Ляле  — по­ко­ри­тель­ни­цы силь­но­го пола и со­зда­тель­ни­цы счаст­ли­вой семьи, а я про­сто была их по­дру­гой. (20)  Мне ни­че­го не су­ли­ли.

(21)  Я гор­ди­лась Ля­ли­ной кра­со­той и Ма­ши­ны­ми та­лан­та­ми более гром­ко, чем соб­ствен­ны­ми до­сто­ин­ства­ми, имен­но по­то­му, что эти до­сто­ин­ства были всё-таки не моими: в не­скром­но­сти меня об­ви­нить не могли.

—  (22)  Ты про­дол­жа­ешь жить чужой жиз­нью, вос­тор­га­ешь­ся не сво­и­ми успе­ха­ми,  — кон­ста­ти­ро­ва­ла мама.

—  (23)  Это, по-⁠тво­е­му, плохо?  — уди­ви­лась я.

—  (24)  Сиять отражённым све­том?  —  (25)  Она за­ду­ма­лась и по­вто­ри­ла то, что я уже слы­ша­ла от неё:

—  Смот­ря чьим све­том!

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и др., по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  Когда ему было лет де­вять, он часто при­хо­дил в зоо­парк, где знал, ка­за­лось, каж­дую дырку в де­ре­вян­ном за­бо­ре, каж­дый за­ко­улок между клет­ка­ми. (2)  Здесь он по­зна­ко­мил­ся с Машей. (3)  Она была то ли сту­дент­кой, то ли прак­ти­кант­кой и ра­бо­та­ла с мед­ве­дя­ми. (4)  Маша поз­во­ля­ла Ти­мо­фею смот­реть, как она кор­мит ма­лень­ких мед­ве­жат. (5)  Од­на­ж­ды он принёс воды, когда мед­ве­жо­нок опро­ки­нул пол­ное ведро, и с тех пор она раз­ре­ши­ла Ти­мо­фею по­мо­гать ей.

(6)  Он видел всё в ро­зо­вом свете рядом с этой Машей. (7)  Он очень хотел сде­лать что-ни­будь такое не­ви­дан­ное, огром­ное, чтобы она была не про­сто удив­ле­на, а по­тря­се­на.

(8)  На длин­ной ро­га­той палке она пе­ре­во­ди­ла мед­ве­жат на пло­щад­ку мо­лод­ня­ка, а Ти­мо­фей шёл рядом и нёс мешок с хле­бом и мор­ков­кой и страш­но гор­дил­ся собой. (9)  Все во­круг про­во­жа­ли их гла­за­ми и по­ка­зы­ва­ли паль­ца­ми, а Ти­мо­фей важно шагал так, как будто имел на это право, как будто он не ху­ли­ган и мел­кий во­риш­ка, а с ними, с этой уди­ви­тель­ной храб­рой де­вуш­кой и её мед­ве­дя­ми. (10)  Он по­мо­га­ет их пе­ре­во­дить, ему до­ве­ри­ли важ­ное и почти опас­ное дело, и ни одна кон­тролёрша не по­сме­ет по­дой­ти и спро­сить у него билет, по­то­му что он  — с Машей, ко­то­рую в зоо­пар­ке все знали.

(11)  Де­вуш­ка как-то быст­ро по­ня­ла, что он всё время хочет есть. (12)  И стала под­карм­ли­вать его бу­тер­бро­да­ми с кол­ба­сой. (13)  У Ти­мо­фея была су­ма­сшед­шая гор­дость, но он ел по­то­му, что голод со­всем одо­лел, а кол­ба­са ка­за­лась не­обык­но­вен­ным, бо­же­ствен­ным на­сла­жде­ни­ем. (14)  Ни­ко­гда в жизни потом он не ел такой кол­ба­сы.

(15)  Од­на­ж­ды она ку­пи­ла ему мо­ро­же­ное, чем оскор­би­ла его ужас­но. (16)  По­есть  — да, по­есть не очень стыд­но, когда от го­ло­да под­во­дит худой гряз­ный живот и в гла­зах тем­не­ет. (17)  Но мо­ро­же­ное! (18)  Та­ко­го уни­же­ния Ти­мо­фей пе­ре­не­сти не мог. (19)  Если она хочет, он будет с ней дру­жить, а по­да­чек ему не надо.

(20)  Они быст­ро по­ми­ри­лись, и как-⁠то так вышло, что сразу же после этого съели это мо­ро­же­ное, раз­де­лив по­по­лам.

(21)  Потом она вышла замуж и уеха­ла.

(22)  «Я не могу взять тебя с собой,  — ска­за­ла она.  —  (23)  Ты по­ни­ма­ешь? (24)  Я очень хо­те­ла бы, но не могу».

(25)  При ней он не мог за­пла­кать. (26)  Чёрный от вне­зап­но сва­лив­ше­го­ся на него горя, он ушёл, решив боль­ше не при­хо­дить ни­ко­гда, но через три дня явил­ся снова в на­деж­де, что весь этот ужас про её отъ­езд  — не­прав­да.

(27)  Чужая тётка в тёплом ват­ни­ке чи­сти­ла клет­ки и по­кри­ки­ва­ла на мед­ве­жат. (28)  Маша ни­ко­гда ни на кого не кри­ча­ла. (29)  Вы­рос­шие за лето мед­ве­жа­та иг­ра­ли на кам­нях и даже не за­ме­ти­ли Ти­мо­фея, при­жав­ше­го­ся к сетке.

(30)  В зоо­пар­ке почти ни­ко­го не было: хо­лод­но, осень, буд­ний день. (31)  Он обошёл все клет­ки, про­ве­рил всех зве­рей. (32)  Всё было в по­ряд­ке. (33)  Устав бро­дить, он лёг под одним из гро­мад­ных де­ре­вьев.

(34)  Сна­ча­ла он про­сто лежал на куче ли­стьев, потом стал ти­хо­неч­ко под­вы­вать, за­со­вы­вая между колен замёрзшие гряз­ные руки.

(35)  Всё кон­чи­лось. (36)  Боль­ше в его жизни ни­че­го не будет. (37)  Он остал­ся со­всем один. (38)  Маши боль­ше не будет. (39)  И лета боль­ше не будет. (40)  Будут осень, дождь, ран­ние су­мер­ки, а к весне мед­ве­жа­та со­всем вы­рас­тут и боль­ше не узна­ют его.

(41)  Ма­лень­кий Ти­мо­фей долго жалел себя, лёжа на куче опав­ших ли­стьев и глядя в далёкое рав­но­душ­ное небо. (42)  Потом встал и ушёл из зоо­пар­ка.

(43)  На­все­гда.

* Усти­но­ва Та­тья­на Ви­та­льев­на (род. в 1968 г.)  — рос­сий­ская пи­са­тель­ни­ца, ра­бо­та­ю­щая в де­тек­тив­ном жанре.

(1)  Вот тут-то и по­явил­ся Лис.  —  (2)  Здрав­ствуй,  — ска­зал он.

—  (3)  Здрав­ствуй,  — веж­ли­во от­ве­тил Ма­лень­кий принц.  — (4)  Кто ты? (5)  Какой ты кра­си­вый!

—  (6)  Я  — Лис,  — ска­зал Лис.

—  (7)  По­иг­рай со мной,  — по­про­сил Ма­лень­кий принц.  — (8)  Мне так груст­но...

—  (9)  Не могу я с тобой иг­рать,  — ска­зал Лис.  —  (10)  Я не при­ручён.

—  (11)  А как это  — при­ру­чить?  — спро­сил Ма­лень­кий принц.

—  (12)  Это давно за­бы­тое по­ня­тие,  — объ­яс­нил Лис.  —  (13)  Ты для меня пока всего лишь ма­лень­кий маль­чик, точно такой же, как сто тысяч дру­гих маль­чи­ков. (14)  Я для тебя всего толь­ко ли­си­ца, точно такая же, как сто тысяч дру­гих лисиц. (15)  Но, если ты меня при­ру­чишь, мы ста­нем нужны друг другу. (16)  Ты бу­дешь для меня един­ствен­ным в целом свете, и я буду для тебя один в целом свете...

—  (17)  Я на­чи­наю по­ни­мать,  — ска­зал Ма­лень­кий принц.

—  (18)  Скуч­ная у меня жизнь, но, если ты меня при­ру­чишь, моя жизнь из­ме­нит­ся, солн­цем оза­рит­ся,  — про­дол­жал Лис.  —  (19)  Твои шаги я стану раз­ли­чать среди тысяч дру­гих. (20)  За­слы­шав люд­ские шаги, я все­гда убе­гаю и пря­чусь. (21)  Но твоя по­ход­ка позовёт меня, точно му­зы­ка, и я выйду из сво­е­го убе­жи­ща.

(22)  Лис за­мол­чал и долго смот­рел на Ма­лень­ко­го прин­ца. (23)  Потом ска­зал:

—  (24)  По­жа­луй­ста, при­ру­чи меня!

—  (25)  Я бы рад,  — от­ве­чал Ма­лень­кий принц,  — но у меня так мало вре­ме­ни. (26)  Мне ещё надо найти дру­зей и узнать раз­ные вещи.

—  (27)  Узнать можно толь­ко те вещи, ко­то­рые при­ру­чишь,  — ска­зал Лис.  —  (28)  У людей уже не хва­та­ет вре­ме­ни что-⁠либо узна­вать. (29)  Они по­ку­па­ют вещи го­то­вы­ми в ма­га­зи­нах. (30)  Но таких ма­га­зи­нов, где тор­го­ва­ли бы дру­зья­ми, ко­неч­но, нет, и по­то­му люди боль­ше не имеют дру­зей. (31)  Если хо­чешь, чтобы у тебя был друг, при­ру­чи меня!

—  (32)  А что для этого надо де­лать?  — спро­сил Ма­лень­кий принц.

—  (33)  Надо за­па­стись тер­пе­ни­ем,  — от­ве­тил Лис.  — (34)  Спервá сядь вон там, по­одаль. (35)  Но с каж­дым днём са­дись не­множ­ко ближе...

(36)  Так Ма­лень­кий принц при­ру­чил Лиса.

(37)  И вот на­стал час про­ща­ния.

—  (38)  Я буду пла­кать о тебе,  — вздох­нул Лис.

—  (39)  Я ведь не хотел, чтобы тебе было боль­но,  — ска­зал Ма­лень­кий принц.  —  (40)  Ты сам по­же­лал, чтобы я тебя при­ру­чил...

—  (41)  Да, ко­неч­но,  — ска­зал Лис.

(42)  Он умолк. (43)  Потом при­ба­вил:

—  (44)  Поди взгля­ни ещё раз на розы, а когда вернёшься, чтобы про­стить­ся со мной, я от­крою тебе один сек­рет. (45)  Это будет мой тебе по­да­рок.

(46)  Когда Ма­лень­кий принц воз­вра­тил­ся к Лису, тот ска­зал:

—  (47)  Вот мой сек­рет, он очень прост: зорко одно лишь серд­це. (48)  Са­мо­го глав­но­го гла­за­ми не уви­дишь.

—  (49)  Са­мо­го глав­но­го гла­за­ми не уви­дишь,  — по­вто­рил Ма­лень­кий принц, чтобы лучше за­пом­нить.

—  (50)  Твоя роза так до­ро­га тебе по­то­му, что ты от­да­вал ей всю душу.

—  (51)  По­то­му что я от­да­вал ей всю душу...  — по­вто­рил Ма­лень­кий принц, чтобы лучше за­пом­нить.

—  (52)  Люди за­бы­ли эту ис­ти­ну,  — ска­зал Лис,  — но ты не за­бы­вай: ты на­все­гда в от­ве­те за всех, кого при­ру­чил.

* Ан­ту­ан де Сент-⁠Эк­зю­пе­ри (1900–1944)  — фран­цуз­ский пи­са­тель, поэт и про­фес­си­о­наль­ный лётчик.

(1)  Город кон­чал­ся, и вско­ре по­ка­за­лось море.

(2)  Оно было мел­ким и плос­ким. (3)  Волны не об­ру­ши­ва­лись на низ­кий берег, а тихо и не­то­роп­ли­во на­пол­за­ли на песок и так же мед­лен­но и без­звуч­но от­ка­ты­ва­лись, остав­ляя на песке белую каёмку пены.

(4)  Коста шёл по бе­ре­гу, на­кло­ня­ясь вперёд  — про­тив ветра. (5)  Не­ожи­дан­но на самой кром­ке бе­ре­га воз­ник­ла со­ба­ка.

(6)  Она сто­я­ла не­по­движ­но, в стран­ном оце­пе­не­нии, боль­ше­го­ло­вая, с ост­ры­ми ло­пат­ка­ми, с опу­щен­ным хво­стом. (7)  Её взгляд был устремлён в море. (8)  Она ждала кого-⁠то.

(9)  Коста подошёл к со­ба­ке и по­гла­дил её по сва­ляв­шей­ся шер­сти.

(10)  Со­ба­ка едва за­мет­но ше­вель­ну­ла хво­стом. (11)  Маль­чик при­сел на кор­точ­ки и раз­ло­жил перед ней хлеб и остат­ки сво­е­го обеда, завёрну­то­го в га­зе­ту,  — со­ба­ка не ожи­ви­лась, не вы­ка­за­ла ни­ка­ко­го ин­те­ре­са к пище. (12)  Коста стал её по­гла­жи­вать и уго­ва­ри­вать:

—  (13)  Ну поешь... (14)  Ну поешь не­мно­го...

(15)  Со­ба­ка по­смот­ре­ла на него боль­ши­ми впа­лы­ми гла­за­ми и снова об­ра­ти­ла взгляд к морю.

(16)  Коста взял кусок хлеба и поднёс ко рту со­ба­ки. (17)  Та вздох­ну­ла глу­бо­ко и гром­ко, как че­ло­век, и при­ня­лась мед­лен­но же­вать хлеб.

(18)  Она ела без вся­ко­го ин­те­ре­са, как будто была сыта или при­вык­ла к луч­шей пище, чем хлеб, хо­лод­ная каша и кусок жи­ли­сто­го мяса из супа... (19)  Она ела для того, чтобы не уме­реть. (20)  Она ждала кого-⁠то с моря, и ей нужно было жить.

(21)  ...Когда всё было съе­де­но, Коста ска­зал:

—  (22)  Идём. (23)  По­гу­ля­ем.

(24)  Со­ба­ка снова по­смот­ре­ла на маль­чи­ка и по­слуш­но за­ша­га­ла рядом. (25)  У неё были тяжёлые лапы и не­то­роп­ли­вая, пол­ная до­сто­ин­ства льви­ная по­ход­ка.

(26)  В море пе­ре­ли­ва­лись неф­тя­ные раз­во­ды, будто где-⁠то за го­ри­зон­том про­изо­шла ка­та­стро­фа, рух­ну­ла ра­ду­га и её об­лом­ки при­би­ло к бе­ре­гу.

(27)  Маль­чик и со­ба­ка шли не спеша, и Коста го­во­рил со­ба­ке:

—  (28)  Ты хо­ро­ший... (29)  Ты вер­ный... (30)  Пойдём со мной. (31)  Он ни­ко­гда не вернётся. (32)  Он погиб.

(33)  Со­ба­ка не от­ры­ва­ла глаз от моря и в ко­то­рый раз не ве­ри­ла Косте. (34)  Она ждала.

—  (35)  Что же мне с тобой де­лать?  — спро­сил маль­чик.  —  (36)  Нель­зя же жить одной на бе­ре­гу моря. (37)  Когда-⁠ни­будь надо уйти.

(38)  Коста огля­нул­ся и уви­дел Же­неч­ку.

—  (39)  Что же с ней де­лать?  — рас­те­рян­но спро­си­ла она Косту.

—  (40)  Она не пойдёт,  — ска­зал маль­чик.  —  (41)  Она ни­ко­гда, на­вер­ное, не по­ве­рит, что хо­зя­ин погиб...

(42)  Же­неч­ка по­до­шла к со­ба­ке. (43)  Со­ба­ка глухо за­ры­ча­ла, но не за­ла­я­ла, не бро­си­лась на неё.

—  (44)  Я ей сде­лал дом из ста­рой лодки. (45)  Под­карм­ли­ваю. (46)  Она очень тощая...

(47)  Прой­дя ещё не­сколь­ко шагов, он ска­зал:

—  (48)  Со­ба­ки все­гда ждут. (49)  Даже по­гиб­ших... (50)  Со­ба­кам надо по­мо­гать.

(51)  Море по­туск­не­ло и стало как бы мень­ше раз­ме­ром. (52)  По­гас­шее небо плот­нее при­жа­лось к сон­ным вол­нам. (53)  Коста и Же­неч­ка про­во­ди­ли со­ба­ку до её бес­смен­но­го поста, где не­по­далёку от воды ле­жа­ла перевёрну­тая лодка, подпёртая чур­ба­ком, чтобы под неё можно было за­брать­ся. (54)  Со­ба­ка по­до­шла к воде, села на песок и снова за­сты­ла в своём веч­ном ожи­да­нии...

* Яко­влев Юрий Яко­вле­вич (1923–1996)  — пи­са­тель и сце­на­рист, автор книг для детей и юно­ше­ства.

(1)  Он вы­зы­ва­ю­ще зевал на уро­ках: за­жму­ри­вал глаза, мор­щил нос и ши­ро­ко ра­зе­вал рот! (2)  Потом энер­гич­но тряс го­ло­вой  — раз­го­нял сон  — и снова гля­дел на доску. (3)  А через не­сколь­ко минут снова зевал.

—  (4)  По­че­му ты зе­ва­ешь?!  — раз­дражённо спра­ши­ва­ла Же­неч­ка  — так за глаза ре­бя­та звали свою учи­тель­ни­цу Ев­ге­нию Ива­нов­ну  — ма­лень­кую, ху­день­кую, с длин­ны­ми во­ло­са­ми, со­бран­ны­ми на ма­куш­ке кон­ским хво­стом.

(5)  Она была уве­ре­на, что он зе­ва­ет от скуки. (6)  Рас­спра­ши­вать его было бес­по­лез­но: он был мол­чаль­ни­ком.

(7)  Од­на­ж­ды он принёс в класс не­сколь­ко тон­ких пру­ти­ков и по­ста­вил их в банку с водой. (8)  И все по­сме­и­ва­лись над пру­ти­ка­ми, кто-то даже пы­тал­ся под­ме­сти ими пол, как ве­ни­ком. (9)  Он отнял и снова по­ста­вил в воду. (10)  И каж­дый день менял воду.

(11)  Но од­на­ж­ды веник зацвёл. (12)  Пру­ти­ки по­кры­лись ма­лень­ки­ми свет­ло-⁠ли­ло­вы­ми цве­та­ми, по­хо­жи­ми на фи­ал­ки, про­ре­за­лись свет­ло-⁠зелёные ли­сточ­ки. (13)  А за окном ещё поблёски­ва­ли кри­стал­ли­ки ухо­дя­ще­го по­след­не­го снега.

(14)  Все тол­пи­лись у окна, ста­ра­ясь по­чув­ство­вать тон­кий слад­ко­ва­тый аро­мат, и ин­те­ре­со­ва­лись, что за рас­те­ние, по­че­му оно цветёт.

—  (15)  Ба­гуль­ник!  — бурк­нул он и пошёл прочь.

(16)  Люди не­до­вер­чи­во от­но­сят­ся к мол­чаль­ни­кам. (17)  Никто не знает, что у них на уме: пло­хое или хо­ро­шее. (18)  На вся­кий слу­чай ду­ма­ют, что пло­хое. (19)  Учи­те­ля тоже не любят мол­чаль­ни­ков: хотя они и тихо сидят на уроке, зато у доски каж­дое слово при­хо­дит­ся вы­тя­ги­вать из них кле­ща­ми.

(20)  Когда ба­гуль­ник зацвёл, все за­бы­ли, что Коста мол­чаль­ник. (21)  По­ду­ма­ли, что он вол­шеб­ник.

(22)  И Ев­ге­ния Ива­нов­на стала при­смат­ри­вать­ся к нему с не­скры­ва­е­мым лю­бо­пыт­ством.

(23)  Же­неч­ка об­ра­ти­ла вни­ма­ние, что зво­нок с по­след­не­го урока  — для Косты сиг­наль­ная ра­ке­та. (24)  Он вска­ки­вал с места и сломя го­ло­ву вы­бе­гал из клас­са, хва­тал паль­то и, на ходу по­па­дая в ру­ка­ва, скры­вал­ся за школь­ной две­рью. (25)  Куда он мчал­ся? (26)  В свою за­га­доч­ную жизнь, о ко­то­рой никто, ви­ди­мо, не имел пред­став­ле­ния.

(27)  Его ви­де­ли на улице с со­ба­кой, ог­нен­но-рыжей. (28)  Но через не­ко­то­рое время его встре­ча­ли с дру­гой со­ба­кой, боксёром. (29)  А позд­нее он вёл на по­вод­ке чёрную го­ло­веш­ку на ма­лень­ких кри­вых ногах.

(30)  Од­на­ж­ды Ев­ге­ния Ива­нов­на не вы­дер­жа­ла и ре­ши­ла про­ник­нуть в та­ин­ствен­ную жизнь сво­е­го уче­ни­ка. (31)  После звон­ка она вы­скольз­ну­ла из клас­са вслед за Ко­стой и, пря­чась за спины про­хо­жих, про­во­ди­ла его до дома. (32)  Коста исчез в подъ­ез­де и минут через пять по­явил­ся снова. (33)  Даже не за­ме­тив свою учи­тель­ни­цу, он пронёсся мимо, а Же­неч­ка по­спе­ши­ла за ним.

(34)  В со­сед­нем доме, на пер­вом этаже, болел пар­ниш­ка  — он был при­ко­ван к по­сте­ли. (35)Это у него была такса  — чёрная го­ло­веш­ка на четырёх нож­ках. (36)  Же­неч­ка сто­я­ла под окном и слы­ша­ла раз­го­вор Косты и боль­но­го маль­чи­ка.

—  (37)  Она тебя ждёт,  — го­во­рил боль­ной.

—  (38)  Ты болей, не вол­нуй­ся,  — слы­шал­ся голос Косты.

—  (39)  Мать хочет про­дать Лаптя. (40)  Ей не­ко­гда с ним гу­лять.

—  (41)  Приду утром,  — после не­ко­то­ро­го раз­ду­мья от­ве­чал Коста.  —  (42)  Толь­ко очень рано, до школы. (43)  Пошли, Ла­поть!

(44)  Таксу звали Лап­тем. (45)  Коста вышел, держа со­ба­ку под мыш­кой, и вско­ре они уже ша­га­ли по тро­туа­ру.

(46)  Ев­ге­ния Ива­нов­на шла за маль­чи­ком. (47)  Ей за­хо­те­лось за­го­во­рить с Ко­стой, рас­спро­сить его о со­ба­ках, ко­то­рых он кор­мил, вы­гу­ли­вал, под­дер­жи­вая в них веру в че­ло­ве­ка. (48)  Но она молча шла по сле­дам сво­е­го уче­ни­ка, ко­то­рый от­вра­ти­тель­но зевал на уро­ках и слыл мол­чаль­ни­ком. (49)  Те­перь он ме­нял­ся на её гла­зах, как ве­точ­ка ба­гуль­ни­ка.

* Яко­влев Юрий Яко­вле­вич (1923–1996)  — пи­са­тель и сце­на­рист, автор книг для детей и юно­ше­ства.

(1)  Оско­лок сна­ря­да по­рвал стру­ны на скрип­ке. (2)  Оста­лась толь­ко одна, по­след­няя. (3)  За­пас­ных струн у му­зы­кан­та Его­ро­ва не было, до­стать их было негде, по­то­му что дело про­ис­хо­ди­ло осе­нью 1941 года на кро­хот­ном ост­ров­ке в Бал­тий­ском море, где со­вет­ские воины от­би­ва­ли не­пре­рыв­ные атаки нем­цев.

(4)  Война за­ста­ла на ост­ро­ве не­сколь­ких актёров  — муж­чин и жен­щин. (5)  Днём муж­чи­ны вме­сте с бой­ца­ми рыли окопы и от­би­ва­ли не­мец­кие атаки, а жен­щи­ны пе­ре­вя­зы­ва­ли ра­не­ных и сти­ра­ли бой­цам белье. (6)  Ночью, если не было боя, актёры устра­и­ва­ли кон­цер­ты и спек­так­ли на ма­лень­ких по­ля­нах в лесу.

—  (7)  Хо­ро­шо,  — ска­же­те вы,  — в тем­но­те, ко­неч­но, можно рас­слы­шать пение или му­зы­ку, но не­по­нят­но, как актёры ухит­ря­лись разыг­ры­вать спек­так­ли в ноч­ном лесу. (8)  Что в этом мраке могли уви­деть зри­те­ли?

(9)  Но война и от­сут­ствие света по ночам со­зда­ли свои тра­ди­ции и вы­дум­ки. (10)  Как толь­ко на­чи­нал­ся спек­такль, зри­те­ли на­во­ди­ли на актёров узкие лучи кар­ман­ных элек­три­че­ских фо­на­ри­ков, и лучи эти всё время пе­ре­ле­та­ли, как ма­лень­кие ог­нен­ные птицы, с од­но­го лица на дру­гое в за­ви­си­мо­сти от того, кто из актёров в это время го­во­рил.

(11)  На Его­ро­ва зри­те­ли ни­ко­гда не на­во­ди­ли лучи фо­на­ри­ков. (12)  Все­гда он играл в тем­но­те, и един­ствен­ной точ­кой света, какую он часто видел перед собой, была боль­шая звез­да, что ле­жа­ла на краю моря, как за­бы­тый маяк.

(13)  ...Стру­ны на скрип­ке были по­рва­ны, и Его­ров боль­ше не мог иг­рать. (14)  На пер­вом же ноч­ном кон­цер­те он ска­зал об этом не­ви­ди­мым зри­те­лям. (15)  Не­ожи­дан­но из лес­ной тем­но­ты чей-то мо­ло­дой голос от­ве­тил:  —  (16)  А Па­га­ни­ни играл и на одной стру­не…

(17)  Па­га­ни­ни! (18)  Разве Его­ров мог рав­нять­ся с ним, с ве­ли­ким му­зы­кан­том!

(19)  Всё же он мед­лен­но под­нял скрип­ку к плечу. (20)  Звез­да спо­кой­но го­ре­ла на краю за­ли­ва. (21)  Свет её не мер­цал, не пе­ре­ли­вал­ся, как все­гда. (22)  Его­ров за­иг­рал, и не­ожи­дан­но одна стру­на за­пе­ла с такой же силой и неж­но­стью, как могли бы петь все стру­ны.

(23)  Тот­час вспых­ну­ли элек­три­че­ские фо­на­ри­ки. (24)  Впер­вые их лучи уда­ри­ли в лицо Его­ро­ва, и он за­крыл глаза. (25)  Иг­рать было легко, будто сухие, лёгкие паль­цы Па­га­ни­ни во­ди­ли по изуро­до­ван­ной скрип­ке.

(26)  В ко­рот­ком ан­трак­те войны, в глу­хом лесу, где пахло гарью, зве­не­ла и росла ме­ло­дия Чай­ков­ско­го, и от её то­ми­тель­но­го на­пе­ва, ка­за­лось, разо­рвётся, не вы­дер­жит серд­це.

(27)  И по­след­няя стру­на, дей­стви­тель­но, не вы­дер­жа­ла силы зву­ков и по­рва­лась. (28)  Сразу же свет фо­на­ри­ков пе­ре­ле­тел с лица Его­ро­ва на скрип­ку. (29)  Скрип­ка за­мол­ча­ла на­дол­го. (30)  И свет фо­на­ри­ков погас. (31)  Толпа слу­ша­те­лей толь­ко вздох­ну­ла.

(32)  Его­ро­ву не на чем было иг­рать, он стал обык­но­вен­ным бой­цом в обык­но­вен­ном от­ря­де. (33)  И во время од­но­го ноч­но­го боя отдал свою жизнь за Ро­ди­ну.

(34)  Скрип­ку Его­ро­ва бойцы по­ло­жи­ли в фу­тляр, за­ши­ли в ста­рое бай­ко­вое оде­я­ло и пе­ре­да­ли лётчику, уле­тав­ше­му в Ле­нин­град.

(35)  В Ле­нин­гра­де лётчик отнёс скрип­ку из­вест­но­му дирижёру. (36)  Тот взял её двумя паль­ца­ми, взве­сил в воз­ду­хе и улыб­нул­ся: это была ита­льян­ская скрип­ка, по­те­ряв­шая вес от ста­ро­сти и мно­го­лет­не­го пения.

—  (37)  Я пе­ре­дам её луч­ше­му скри­па­чу на­ше­го ор­кест­ра,  — ска­зал лётчику дирижёр.

(38)  Где те­перь эта скрип­ка  — я не знаю. (39)  Но где бы она ни была, она иг­ра­ет пре­крас­ные ме­ло­дии, зна­ко­мые нам и лю­би­мые нами. (40)  Она иг­ра­ет, за­став­ляя серд­ца слу­ша­те­лей дро­жать, по­то­му что в каж­дом серд­це есть стру­на, ко­то­рая обя­за­тель­но отзовётся даже на сла­бый при­зыв пре­крас­но­го.

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич (1892–1968)  — рус­ский пи­са­тель, ма­стер ро­ман­ти­че­ской прозы, автор про­из­ве­де­ний о при­ро­де, ис­то­ри­че­ских по­ве­стей, ху­до­же­ствен­ных ме­му­а­ров.

(1)  Мно­го­чис­лен­ная пуб­ли­ка со­бра­лась слу­шать ори­ги­наль­но­го му­зы­кан­та. (2)  Он был слеп, но молва пе­ре­да­ва­ла чу­де­са о его му­зы­каль­ном та­лан­те и о его лич­ной судь­бе. (3)  Го­во­ри­ли, будто в дет­стве он был по­хи­щен из за­жи­точ­ной семьи бан­дой слеп­цов, с ко­то­ры­ми бро­дил, пока из­вест­ный про­фес­сор не об­ра­тил вни­ма­ния на его за­ме­ча­тель­ный му­зы­каль­ный та­лант. (4)  Дру­гие пе­ре­да­ва­ли, что он сам ушёл из семьи к нищим из каких-⁠то ро­ман­ти­че­ских по­буж­де­ний. (5)  Как бы то ни было, зал был набит бит­ком. (6)  Сво­бод­ных мест не было.

(7)  В зале на­ста­ла глу­бо­кая ти­ши­на, когда на эст­ра­де по­явил­ся мо­ло­дой че­ло­век с кра­си­вы­ми боль­ши­ми гла­за­ми и блед­ным лицом. (8)  Никто не при­знал бы его сле­пым, если б эти глаза не были так не­по­движ­ны и если б его не вела мо­ло­дая дама, как го­во­ри­ли, жена му­зы­кан­та.

—  (9)  Не муд­ре­но, что он про­из­во­дит такое по­тря­са­ю­щее впе­чат­ле­ние,  — го­во­рил в толпе какой-то че­ло­век сво­е­му со­се­ду.  —  (10)  У него, по-⁠моему, за­ме­ча­тель­но дра­ма­ти­че­ская на­руж­ность.

(11)  Дей­стви­тель­но, и это блед­ное лицо с вы­ра­же­ни­ем вдум­чи­во­го вни­ма­ния, и не­по­движ­ные глаза, и вся его фи­гу­ра рас­по­ла­га­ли к чему-⁠то осо­бен­но­му, не­при­выч­но­му.

(12)  Живое чув­ство род­ной при­ро­ды, чут­кая ори­ги­наль­ная связь с не­по­сред­ствен­ны­ми ис­точ­ни­ка­ми на­род­ной ме­ло­дии ска­зы­ва­лись в им­про­ви­за­ции¹, ко­то­рая ли­лась из-⁠под рук сле­по­го му­зы­кан­та. (13)  Бо­га­тая крас­ка­ми, гиб­кая и пе­ву­чая, она бе­жа­ла звон­кой струёй, то под­ни­ма­ясь тор­же­ствен­ным гим­ном, то раз­ли­ва­ясь за­ду­шев­ным груст­ным на­пе­вом. (14)  Ка­за­лось по вре­ме­нам: то буря гулко гре­мит в не­бе­сах, рас­ка­ты­ва­ясь в бес­ко­неч­ном про­сто­ре, то лишь степ­ной ветер зве­нит в траве, на кур­га­не, на­ве­вая смут­ные грёзы о ми­нув­шем.

(15)  Когда он смолк, гром ру­ко­плес­ка­ний охва­чен­ной вос­тор­гом толпы на­пол­нил гро­мад­ный зал. (16)  Сле­пой сидел с опу­щен­ною го­ло­вой, при­слу­ши­ва­ясь к этому гро­хо­ту. (17)  Но вот он опять под­нял руки и уда­рил по кла­ви­шам  — мно­го­люд­ный зал мгно­вен­но при­тих.

(18)  В эту ми­ну­ту вошёл ста­рик, вни­ма­тель­но огля­дел толпу, охва­чен­ную одним чув­ством, на­пра­вив­шую на сле­по­го го­ря­щие взгля­ды. (19)  Он слу­шал и ждал: боль­ше, чем кто-⁠ни­будь дру­гой в этой толпе, по­ни­мал он живую драму этих зву­ков.

(20)  Ему ка­за­лось, что эта мо­гу­чая, сво­бод­но лью­ща­я­ся из души му­зы­кан­та им­про­ви­за­ция вдруг оборвётся тре­вож­ным, бо­лез­нен­ным во­про­сом, ко­то­рый от­кро­ет новую рану в душе сле­по­го. (21)  Но звуки росли, креп­ли, ста­но­ви­лись всё более и более власт­ны­ми, за­хва­ты­ва­ли серд­це за­ми­рав­шей толпы.

(22)  И вдруг серд­це ста­ри­ка упало. (23)  Из-⁠под рук му­зы­кан­та опять, как и пре­жде, вы­рвал­ся стон. (24)  Вы­рвал­ся, про­зве­нел и замер. (25)  Но это уже были не одни стоны лич­но­го горя, не одно сле­пое стра­да­ние. (26)  На гла­зах ста­ри­ка по­яви­лись слёзы. (27)  Слёзы были и на гла­зах его со­се­дей.

—  (28)  Он про­зрел, да, это прав­да,  — он про­зрел,  — думал ста­рик.  —  (29)  Вме­сто эго­и­сти­че­ско­го стра­да­ния он носит в душе ощу­ще­ние жизни.

(30)  Среди яркой и оживлённой ме­ло­дии, счаст­ли­вой и сво­бод­ной, как степ­ной ветер, и, как он, без­за­бот­ной, среди пёстро­го и ши­ро­ко­го гула жизни, среди то груст­но­го, то ве­ли­ча­во­го на­пе­ва на­род­ной песни всё чаще, всё на­стой­чи­вее и силь­нее про­ры­ва­лась какая-⁠то за душу хва­та­ю­щая нота.

(31)  Ка­за­лось, будто удар раз­ра­зил­ся над тол­пою, и каж­дое серд­це дро­жа­ло, как будто он ка­сал­ся его сво­и­ми быст­ро бе­га­ю­щи­ми ру­ка­ми. (32)  Он давно уже смолк, но толпа хра­ни­ла гро­бо­вое мол­ча­ние.

(33)  Ста­рик всё ниже опус­кал го­ло­ву. (34)  Он сде­лал своё дело, он не­да­ром про­жил на свете, ему го­во­ри­ли об этом пол­ные силы власт­ные звуки, сто­яв­шие в зале, ца­рив­шие над тол­пой...

¹Им­про­ви­за­ция  — со­зда­ние ху­до­же­ствен­но­го про­из­ве­де­ния не­по­сред­ствен­но в про­цес­се его ис­пол­не­ния.

* Ко­ро­лен­ко Вла­ди­мир Га­лак­ти­о­но­вич (1853–1921)  — пи­са­тель, жур­на­лист, пуб­ли­цист. Ос­нов­ные про­из­ве­де­ния  — «Ис­то­рия моего со­вре­мен­ни­ка», «В дур­ном об­ще­стве. Из дет­ских вос­по­ми­на­ний моего при­я­те­ля», «Сле­пой му­зы­кант».

(1)  Ком­по­зи­тор Эд­вард Григ про­во­дил осень в лесах около Бер­ге­на. (2)  Все леса хо­ро­ши, но осо­бен­но хо­ро­ши гор­ные леса около моря: в них слыш­но, как шумит при­бой.

(3)  Од­на­ж­ды Григ встре­тил в лесу ма­лень­кую де­воч­ку с двумя ко­сич­ка­ми  — дочь лес­ни­ка. (4)  Она со­би­ра­ла ело­вые шишки и клала их в плетёную кор­зин­ку.

—  (5)  Как тебя зовут, де­воч­ка?  — спро­сил Григ.

—  (6)  Дагни,  — впол­го­ло­са от­ве­ти­ла де­воч­ка.

(7)  Она от­ве­ти­ла впол­го­ло­са не от ис­пу­га, а от сму­ще­ния. (8)  Ис­пу­гать­ся она не могла, так как глаза Грига сме­я­лись.

—  (9)  Вот беда!  — ска­зал Григ.  —  (10)  Мне не­че­го тебе по­да­рить. (11)  Я не ношу в кар­ма­не ни кукол, ни лент, ни бар­хат­ных зай­цев. (12)  Слу­шай, Дагни, я при­ду­мал. (13)  Я по­да­рю тебе одну ин­те­рес­ную вещь. (14)  Но толь­ко не сей­час, а лет через де­сять.

(15)  Дагни даже всплес­ну­ла ру­ка­ми.

—  (16)  Ой, как долго!

—  (17)  Мне её ещё нужно сде­лать. (18)  Я сде­лаю её, может быть, за не­сколь­ко дней, но такие вещи не дарят детям. (19)  Я делаю по­дар­ки для взрос­лых, а ты ещё ма­лень­кая и мно­го­го не по­ни­ма­ешь. (20)  А те­перь давай кор­зин­ку, ты её едва та­щишь. (21)  Я про­во­жу тебя, и мы по­го­во­рим о чём-⁠ни­будь дру­гом.

(22)  Кор­зи­на дей­стви­тель­но была тяжёлая, и Дагни, вздох­нув, про­тя­ну­ла её Григу.

(23)  Когда среди де­ре­вьев по­ка­зал­ся дом лес­ни­ка, Григ ска­зал:

—  (24)  Ну, те­перь ты до­бе­жишь сама, Дагни.

—  (25)  Разве вы не зайдёте к нам?

—  (26)  Спа­си­бо. (27)  Сей­час мне не­ко­гда. (28)  Про­щай, Дагни!

(29)  ...Когда Дагни ис­пол­ни­лось во­сем­на­дцать лет и она окон­чи­ла школу, отец отвёз её по­го­стить к своей сест­ре в город. (30)  Од­на­ж­ды Дагни с тётуш­кой от­пра­ви­лась на кон­церт. (31)  Был тёплый июнь, сто­я­ли белые ночи, и кон­цер­ты про­хо­ди­ли в го­род­ском парке под от­кры­тым небом. (32)  Не­смот­ря на вечер, ни дирижёр, ни ор­кест­ран­ты не вклю­чи­ли лам­по­чек над пуль­та­ми.

(33)  Дагни впер­вые слы­ша­ла сим­фо­ни­че­скую му­зы­ку. (34)  Она про­из­ве­ла на неё стран­ное дей­ствие. (35)  Все пе­ре­ли­вы ор­кест­ра вы­зы­ва­ли в Дагни мно­же­ство кар­тин, по­хо­жих на сны. (36)  Потом она вздрог­ну­ла и под­ня­ла глаза. (37)  Ей по­чу­ди­лось, что худой муж­чи­на во фраке, объ­яв­ляв­ший про­грам­му кон­цер­та, на­звал её имя.

(38)  Тётушка смот­ре­ла на Дагни не то с ужа­сом, не то с вос­хи­ще­ни­ем.

—  (39)  Что слу­чи­лось?  — спро­си­ла Дагни. (40)  Тётушка схва­ти­ла её за руку и про­шеп­та­ла:

—  (41)  Слу­шай!

(42)  Тогда Дагни услы­ха­ла, как че­ло­век во фраке ска­зал:

—  (43)  Слу­ша­те­ли из по­след­них рядов про­сят меня по­вто­рить. (44)  Итак, сей­час будет ис­пол­не­на зна­ме­ни­тая му­зы­каль­ная пьеса Эд­вар­да Грига, по­свящённая Дагни, до­че­ри лес­ни­ка, по слу­чаю её во­сем­на­дца­ти­ле­тия.

(45)  Сна­ча­ла она ни­че­го не слы­ша­ла. (46)  Внут­ри у неё шу­ме­ла буря. (47)  Потом она на­ко­нец услы­ша­ла, как поёт ран­ним утром пас­ту­ше­ский рожок и в ответ ему сот­ня­ми го­ло­сов, чуть вздрог­нув, от­кли­ка­ет­ся, как эхо, струн­ный ор­кестр. (48)  Ме­ло­дия росла, под­ни­ма­лась, бу­ше­ва­ла, как ветер, не­с­лась по вер­ши­нам де­ре­вьев, сры­ва­ла ли­стья, ка­ча­ла траву, била в лицо про­хлад­ны­ми брыз­га­ми.

(49)  Да! (50)  Это была её ро­ди­на, её горы, песни рож­ков, шум её моря! (51)  Так зна­чит, тот седой че­ло­век, что помог ей до­не­сти до дому кор­зи­ну, был Эд­вард Григ, ис­тин­ный вол­шеб­ник и ве­ли­кий му­зы­кант! (52)  Так вот какой по­да­рок он обе­щал сде­лать ей через де­сять лет!

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич (1892–1968)  — рус­ский пи­са­тель, ма­стер ро­ман­ти­че­ской прозы, автор про­из­ве­де­ний о при­ро­де, ис­то­ри­че­ских по­ве­стей, ху­до­же­ствен­ных ме­му­а­ров.

(1)  Жил в нашей де­рев­не Вася. (2)  Жил он тихо-⁠мирно, зла ни­ко­му не при­чи­нял, но редко кто за­хо­дил к нему.

(3)  Здесь, возле его оди­но­ко­го до­миш­ки, я в пер­вый раз в жизни услы­шал му­зы­ку  — скрип­ку...

(4)  Му­зы­ка эта как будто при­гвоз­ди­ла меня к месту. (5)  Я замер и стал вслу­ши­вать­ся. (6)  Мне ка­за­лось, что и не му­зы­ка это, а ключ течёт из-⁠под горы. (7)  Кто-⁠то, ка­за­лось, при­пал к воде гу­ба­ми, пьёт, пьёт и не может на­пить­ся  — так ис­сох­ло у него во рту и внут­ри. (8)  Но скрип­ка сама по­ту­ши­ла этот жар.

(9)  На по­лу­сло­ве смолк­ла скрип­ка, смолк­ла, не вы­крик­нув, а вы­дох­нув боль. (10)  Толь­ко серд­це моё, за­няв­ше­е­ся от горя и вос­тор­га, как встре­пе­ну­лось, как под­прыг­ну­ло, так и бьётся у горла, ра­нен­ное на всю жизнь му­зы­кой.

(11)  О чём же это рас­ска­зы­ва­ла мне му­зы­ка? (12)  На что она жа­ло­ва­лась? (13)  На кого гне­ва­лась? (14)  По­че­му так тре­вож­но и горь­ко мне? (15)  По­че­му жалко са­мо­го себя?

(16)  Долго сидел я, сли­зы­вая круп­ные слёзы, ка­тив­ши­е­ся на губы. (17)  Не было сил под­нять­ся и уйти. (18)  Скрип­ки не было слыш­но, и свет в Ва­си­ной из­буш­ке не горел. (19)  Я осто­рож­но подошёл по­бли­же, за­гля­нул в окно. (20)  Чуть мер­цая, то­пи­лась в из­буш­ке про­го­рев­шая же­лез­ная печка. (21)  Ко­леб­лю­щим­ся све­том она обо­зна­ча­ла сто­лик у стены, топ­чан в углу. (22)  На топ­ча­не по­лу­ле­жал Вася, при­крыв глаза левой рукой. (23)  На груди его по­ко­и­лась скрип­ка, длин­ная па­лоч­ка-смы­чок была за­жа­та в пра­вой руке.

(24)  Я ти­хонь­ко при­от­крыл дверь, шаг­нул в ка­ра­ул­ку и сел на порог, не от­ры­ва­ясь глядя на руку, в ко­то­рой за­жа­та была глад­кая па­лоч­ка.

—  (25)  Сыг­рай­те, дя­день­ка, ещё.

—  (26)  Что тебе, маль­чик, сыг­рать?

—  (27)  Что хо­ти­те, дя­день­ка.

(28)  Вася сел на топ­ча­не, по­вер­тел де­ре­вян­ные штырёчки скрип­ки, по­тро­гал смыч­ком стру­ны. (29)  Потом он вски­нул к плечу скрип­ку и за­иг­рал.

(30)  Про­шло не­ма­лое время, пока я узнал му­зы­ку. (31)  Та же самая была она, и в то же время со­всем дру­гая. (32)  Мягче, доб­рее.

(33)  Я так за­слу­шал­ся, что вздрог­нул, когда Вася за­го­во­рил.

—  (34)  Эту му­зы­ку на­пи­сал че­ло­век, ко­то­ро­го ли­ши­ли са­мо­го до­ро­го­го.  —  (35)  Вася думал вслух, не пе­ре­ста­вая иг­рать.  —  (36)  Если у че­ло­ве­ка нет ма­те­ри, нет отца, но есть ро­ди­на,  — он ещё не си­ро­та. (37)  Всё про­хо­дит: лю­бовь, со­жа­ле­ние о ней, го­речь утрат, даже боль от ран про­хо­дит, но ни­ко­гда-ни­ко­гда не про­хо­дит и не гас­нет тоска по ро­ди­не... (38)  Эту му­зы­ку на­пи­сал мой зем­ляк Огин­ский. (39)  На­пи­сал на гра­ни­це, про­ща­ясь с ро­ди­ной. (40)  Он по­сы­лал ей по­след­ний при­вет. (41)  Давно уже нет ком­по­зи­то­ра на свете. (42)  Но боль его, тоска его, лю­бовь к род­ной земле, ко­то­рую никто не мог от­нять, живы до сих пор.

(43)  Вася за­мол­чал, го­во­ри­ла скрип­ка, пела скрип­ка, уга­са­ла скрип­ка. (44)  Голос её ста­но­вил­ся тише, рас­тя­ги­вал­ся в тем­но­те то­ню­сень­кой свет­лой па­у­тин­кой. (45)  Па­у­тин­ка за­дро­жа­ла, кач­ну­лась и почти без­звуч­но обо­рва­лась.

(46)  Я убрал руку от горла и вы­дох­нул тот вдох, ко­то­рый удер­жи­вал гру­дью, рукой, от­то­го что бо­ял­ся обо­рвать свет­лую па­у­тин­ку. (47)  Но всё равно она обо­рва­лась. (48)  Печка по­тух­ла. (49)  Скрип­ки не слыш­но. (50)  Тишь. (51)  Те­мень. (52)  Грусть.

—  (53)  Спа­си­бо вам, дя­день­ка,  — про­шеп­тал я.

(54)  Вася ше­вель­нул­ся в углу, рас­сме­ял­ся смущённо и спро­сил:

—  (55)  За что?

—  (56)  Я не знаю, за что...

(57)  И вы­ско­чил из из­буш­ки. (58)  Рас­тро­ган­ны­ми сле­за­ми бла­го­да­рил я Васю, этот мир ноч­ной, спя­щее село, спя­щий за ним лес. (59)  Мне ни­че­го сей­час не страш­но! (60)  В эти ми­ну­ты не было во­круг меня зла. (61)  Мир был добр и оди­нок  — ни­че­го, ни­че­го дур­но­го в нём не уме­ща­лось.

* Аста­фьев Вик­тор Пет­ро­вич (1924–2001)  — рус­ский пи­са­тель. Во время Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны ушёл на фронт доб­ро­воль­цем, во­е­вал про­стым сол­да­том, по­лу­чил тяжёлое ра­не­ние. В твор­че­стве Аста­фье­ва в рав­ной мере во­пло­ти­лись две важ­ные темы оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры  — во­ен­ная и де­ре­вен­ская.

(1)  В ту ночь меня раз­бу­ди­ли, когда стрел­ки на све­тя­щем­ся ци­фер­бла­те по­ка­зы­ва­ли без пяти час.

—  (2)  То­ва­рищ стар­ший лей­те­нант, раз­ре­ши­те об­ра­тить­ся... (3)  Тут за­дер­жа­ли од­но­го... (4)  Тре­бу­ет до­ста­вить в штаб. (5)  На во­про­сы не от­ве­ча­ет: го­во­рить, мол, буду толь­ко с ко­ман­ди­ром.

(6)  Я, при­встав, у самых две­рей уви­дел ху­день­ко­го па­рень­ка лет один­на­дца­ти, всего по­си­нев­ше­го от хо­ло­да и дро­жав­ше­го. (7)  Про­мок­шие ру­баш­ка и штаны при­лип­ли к телу. (8)  Ма­лень­кие босые ноги по щи­ко­лот­ку были в грязи. (9)  При виде его меня про­бра­ла дрожь.

—  (10)  Иди стань к печке!  — велел я ему.  —  (11)  Кто ты такой?

(12)  Он подошёл, на­сто­ро­жен­но рас­смат­ри­вая меня со­сре­до­то­чен­ным взгля­дом боль­ших, ши­ро­ко рас­став­лен­ных глаз. (13)  В его взгля­де, в вы­ра­же­нии из­му­чен­но­го, с плот­но сжа­ты­ми, по­си­нев­ши­ми гу­ба­ми лица чув­ство­ва­лось какое-⁠то внут­рен­нее на­пря­же­ние и, ка­за­лось, не­до­ве­рие и не­при­язнь.

—  (14)  Я Бон­да­рев,  — про­изнёс он тихо с такой ин­то­на­ци­ей, будто эта фа­ми­лия могла мне что-⁠ни­будь ска­зать или же во­об­ще всё объ­яс­ня­ла.  —  (15)  Сей­час же со­об­щи­те в штаб пять­де­сят пер­во­му, что я на­хо­жусь здесь.

(16)  Когда маль­чик стал пе­ре­оде­вать­ся и стя­нул ру­баш­ку, об­на­жив ху­день­кое, с про­сту­па­ю­щи­ми рёбрами тель­це, тёмное от грязи, над пра­вой ло­пат­кой я уви­дел след от пу­ле­во­го ра­не­ния.

(17)  До­ло­жив о маль­чи­ке, я стал вы­пы­ты­вать у него, кого он знает в штабе армии. (18)  Он по­мол­чал и вы­мол­вил угрю­мо:

—  (19)  Под­пол­ков­ни­ка Гряз­но­ва.

(20)  Под­пол­ков­ни­ка Гряз­но­ва, на­чаль­ни­ка раз­вед­от­де­ла армии, я знал лично.

(21)  Ми­ну­ты через две резко за­зво­нил те­ле­фон.

—  (22)  Галь­цев?.. (23)  Здо­ро­во, Галь­цев!  —  (24)  Я узнал голос под­пол­ков­ни­ка Гряз­но­ва.  —  (25)  Бон­да­рев у тебя?

—  (26)  Здесь, то­ва­рищ под­пол­ков­ник!

—  (27)  Мо­ло­дец!  —  (28)  Я не понял сразу, к кому от­но­си­лась эта по­хва­ла: ко мне или к маль­чиш­ке.  —  (29)  Слу­шай вни­ма­тель­но! (30)  Вы­го­ни всех из зем­лян­ки, чтобы его не ви­де­ли и не при­ста­ва­ли с рас­спро­са­ми! (31)  От меня пе­ре­дай ему при­вет. (32)  За ним Холин уже со­би­ра­ет­ся вы­ез­жать, думаю, часа через три будет у тебя. (33)  А пока со­здай все усло­вия! (34)  И об­ра­щай­ся с ним по­де­ли­кат­ней. (35)  Пре­жде всего дай ему бу­ма­ги и чер­ни­ла или ка­ран­даш. (36)  Что он на­пи­шет  — в пакет и сей­час же с надёжным че­ло­ве­ком от­правь в штаб полка. (37)  На­кор­ми его, и пусть спит. (38)  Это наш па­рень. (39)  Вник?

—  (40)  Так точно!  — от­ве­тил я, хотя мне мно­гое было не­яс­но.

(41)  Вско­ре при­е­хал Холин и, войдя в зем­лян­ку, рас­по­ря­дил­ся:

—  (42)  Пойди при­ка­жи ча­со­во­му ни­ко­го сюда не впус­кать и под­го­ни по­бли­же ма­ши­ну.

(43)  Когда минут через де­сять, не сразу отыс­кав ма­ши­ну и по­ка­зав шофёру, как подъ­е­хать к зем­лян­ке, я вер­нул­ся, маль­чиш­ка со­всем пре­об­ра­зил­ся.

(44)  На нём была ма­лень­кая, сши­тая, как видно, спе­ци­аль­но на него, шер­стя­ная гим­настёрка с ор­де­ном Оте­че­ствен­ной войны, но­вень­кой ме­да­лью «За от­ва­гу» и бе­ло­снеж­ным под­во­рот­нич­ком, тёмно-⁠синие ша­ро­ва­ры и ак­ку­рат­ные са­пож­ки. (45)  Мы по­ужи­на­ли, и, когда маль­чик за­дре­мал, Холин рас­ска­зал мне об Иване.

—  (46)  По­ни­ма­ешь, мы не раз уго­ва­ри­ва­ли его по­ехать в су­во­ров­ское учи­ли­ще. (47)  Ко­ман­ду­ю­щий сам убеж­дал его: и по-⁠хо­ро­ше­му, и гро­зил­ся. (48)  А он ни в какую. (49)  Не­на­висть в нём не пе­ре­ки­пе­ла. (50)  И нет ему покоя... (51)  Ви­дишь ли, то, что он де­ла­ет, и взрос­лым редко удаётся. (52)  Без­дом­ный по­би­руш­ка  — быть может, луч­шая маска для раз­вед­ки в тылу врага...

* Бо­го­мо­лов Вла­ди­мир Оси­по­вич (1924–2003)  — рус­ский пи­са­тель. В его твор­че­стве тема Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны яв­ля­ет­ся ос­нов­ной. Ши­ро­кое при­зна­ние и по­пу­ляр­ность ав­то­ру при­нес­ли такие про­из­ве­де­ния, как «Иван» и «Мо­мент ис­ти­ны».

(1)  Во двор вошли трое ребят. (2)  Они вы­гля­де­ли обык­но­вен­но, толь­ко Сань­ка сразу понял, что они дет­до­мов­ские.

—  (3)  Вам чего?  — грубо спро­сил Сань­ка с тем вы­ра­же­ни­ем, с каким в де­рев­не все раз­го­ва­ри­ва­ют с по­би­руш­ка­ми.

—  (4)  Хлеба не про­да­ди­те?  — спро­сил один из троих.

—  (5)  Нету!  — ска­за­ла мать.  —  (6)  Тут самим есть не­че­го!  —  (7)  И то­роп­ли­во по­бе­жа­ла в избу, не огля­ды­ва­ясь.

—  (8)  Ну, чего ждёте?  — ещё гру­бей крик­нул Сань­ка.

—  (9)  Хлеба!

—  (10)  Ска­за­но вам!

—  (11)  Так везде го­во­рят, а после всё-⁠таки про­да­ют.

—  (12)  А день­ги есть?

—  (13)  Вот...  —  (14)  Один из них, при­зе­ми­стый, про­тя­нул день­ги Сань­ке.

—  (15)  Легко отдаёшь,  — ска­зал Сань­ка.  —  (16)  А если я от­бе­ру эти день­ги, а вас вы­го­ню?!

—  (17)  Отдай,  — бурк­нул при­зе­ми­стый.

—  (18)  Возь­ми-⁠кась,  — про­го­во­рил Сань­ка, ощу­щая, как растёт в нём ехид­ная злость, и со­зна­ние пре­вос­ход­ства, и не­по­нят­ное пре­зре­ние к этим троим.  —  (19)  Ну? (20)  По­про­буй!

—  (21)  Отдай!  — по­про­сил веж­ли­во вы­со­кий.

—  (22)  Фа­шист ты, понял?!  — вдруг хрип­ло вы­го­во­рил при­зе­ми­стый.

—  (23)  Об­зы­вать­ся? (24)  Да? (25)  Хлеб­ца про­сить? (26)  И об­зы­вать­ся?! (27)  А вота!..  — крик­нул Сань­ка и, не глядя, рва­нул поперёк все день­ги, все бу­маж­ки, что были в ку­ла­ке. (28)  Он видел, как рас­те­ря­лись дет­до­мов­ские, и сам рас­те­рял­ся.

—  (29)  Вота!  — ска­зал он, по­ка­зы­вая по­ло­вин­ки бу­ма­жек. (30)  И вдруг, как будто поняв, что дело сде­ла­но, и уже не по­пра­вишь, и что надо сто­ять на своём, Сань­ка стал рвать день­ги даль­ше, в мел­кие кло­чья, при­го­ва­ри­вая:

—  (31)  Вота! (32)  У меня батю... на фрон­те... а вы об­зы­вать­ся…

(33)  Дет­до­мов­ские, все втроём, дви­ну­лись на него  — Сань­ка при­го­то­вил­ся к драке. (34)  Как будто все Сань­ки­ны чув­ства: и пре­вос­ход­ство, и злость, и пре­зре­ние, и от­ча­ян­ность, что уже были в нём,  — всё это вдруг пе­ре­да­лось дет­до­мов­ским, а Сань­ка остал­ся ни с чем.

(35)  Длин­ный па­рень шаг­нул вперёд и ска­зал:

—  (36)  Хо­чешь драть­ся? (37)  Бей, я один здо­ро­вый. (38)  Они ра­не­ные. (39)  А его отец,  — вы­со­кий кив­нул на оч­ка­сти­ка,  — рядом с твоим, может, лежит. (40)  Тоже уби­тый. (41)  И в семье у него оста­лось двое, а было во­семь че­ло­век. (42)  Вот и бей, чего ж не бьёшь?

—  (43)  Не надо, па­ца­ны,  — по­мор­щив­шись, ска­зал оч­ка­стик.  —  (44)  Ну его! (45)  Нашли кому объ­яс­нять.

(46)  Сань­ка по­чув­ство­вал, что дет­до­мов­ские не при­ни­ма­ли его на рав­ных, будто им было из­вест­но что-⁠то такое, чего Сань­ка не знает и не будет знать ни­ко­гда.

—  (47)  По­си­ди­те чуток, я сей­час...  — тихо ска­зал он. (48)  Сань­ка хотел им ска­зать, что он возьмёт в доме еды и хлеба до­ста­нет где-⁠ни­будь на все те день­ги, что он разо­рвал. (49)  Но дет­до­мов­ские всё и так по­ня­ли.

—  (50)  Да не надо, ведь мы не себе хо­те­ли,  — ска­зал длин­ный,  — док­тор­ше нашей. (51)  Боль­ным и ра­не­ным хлеб раздаёт, а сама го­лод­ная.

(52)  Сань­ка ки­нул­ся было в избу, но столк­нул­ся на по­ро­ге с ма­те­рью, ко­то­рая дер­жа­ла в руках чу­гу­нок.

—  (53)  По­стой­те, маль­цы... (54)  Вот кар­то­шек варёных возь­ми­те.

—  (55)  Мамк, ты денег не бери!  — за­то­ро­пил­ся Сань­ка.  —  (56)  Слышь, не надо! (57)  Они не себе хлеба хо­те­ли ку­пить, док­тор­ше!.. (58)  Она, го­во­рят, от­ка­зы­ва­ет­ся, а сама го­лод­ная ходит!

(59)  Мать по­ста­ви­ла чу­гу­нок на пе­риль­це, рас­пря­ми­лась.

—  (60)  Да по­ня­ла я, по­ня­ла,  — кив­ну­ла она го­ло­вой.  — (61)  Вот же какие люди бы­ва­ют на свете... (62)  То ли дур­ные, то ли свя­тые... (63)  Ах, гос­по­ди... (64)  Бе­ри­те, маль­цы, ешьте.

* Шим Эду­ард Юрье­вич (Эду­ард Юрье­вич Шмидт) (1930–2006)  — со­вре­мен­ный пи­са­тель, дра­ма­тург. Автор не­сколь­ких сбор­ни­ков рас­ска­зов для детей и взрос­лых.

(1)  Хму­рый лей­те­нант  — так про­зва­ли в нашем полку лётчика Яро­во­го, и про­зви­ще это лучше всего со­от­вет­ство­ва­ло его ха­рак­те­ру. (2)  Редко кто видел улыб­ку на его резко очер­чен­ных губах. (3)  Он был очень стран­ным, этот вы­со­кий, не­склад­ный в дви­же­ни­ях лей­те­нант. (4)  В свои не­пол­ные два­дцать семь лет он ка­зал­ся мно­гое по­ви­дав­шим че­ло­ве­ком, все­гда глад­ко вы­бри­тое лицо было про­ре­за­но глу­бо­ки­ми мор­щи­на­ми, а глаза, спо­кой­ные, хо­лод­ные, свет­ло-⁠го­лу­бые, смот­ре­ли так, как смот­рят на мир глаза че­ло­ве­ка, про­жив­ше­го дол­гую жизнь.

(5)  Как-⁠то по-⁠осо­бен­но­му бле­сте­ли его глаза. (6)  Но не вол­не­ние и не испуг, а злость по­яв­ля­лась в них, когда лей­те­нант бук­валь­но вы­пра­ши­вал у ко­ман­ди­ра каж­дый лиш­ний вылет, а когда воз­вра­щал­ся на аэро­дром, снова ста­но­вил­ся мрач­ным и не­раз­го­вор­чи­вым.

—  (7)  За­да­ние вы­пол­нил,  — до­кла­ды­вал он ко­рот­ко.

(8)  Ору­жей­ни­ки на­чи­на­ли про­из­во­дить по­сле­полётный осмотр и не на­хо­ди­ли ни од­но­го сна­ря­да. (9)  Яро­вой ста­рал­ся рас­стре­лять в полёте весь бое­ком­плект под­чист ý ю.

—  (10)  Так нель­зя,  — cказал ему од­на­ж­ды майор Че­ре­мыш.  —  (11)  А если на об­рат­ном пути вас пе­ре­хва­тят «мес­се­ры», как бу­де­те от­би­вать­ся? (12)  Я вам за­пре­щаю рас­хо­до­вать весь бое­ком­плект.

—  (13)  Есть, то­ва­рищ ко­ман­дир,  — сухо от­ве­тил лётчик.

(14)  Но ле­тать про­дол­жал с тем же хо­лод­ным азар­том.

(15)  Самолёт, на ко­то­ром летал Яро­вой, почти еже­днев­но воз­вра­щал­ся с про­бо­и­на­ми. (16)  Даже ко­ман­дир полка, опыт­ный лётчик, не­до­уме­вал, по­че­му Яро­вой такой от­ча­ян­ный.

(17)  Од­на­ж­ды ве­че­ром, когда хлы­нул не­ожи­дан­ный для осени тёплый про­лив­ной дождь с гро­мом и яр­ки­ми мол­ни­я­ми и лётчики ре­ши­ли устро­ить «вечер от­ды­ха», около один­на­дца­ти в зем­лян­ке по­явил­ся Яро­вой. (18)  Оче­вид­но, после ужина он бро­дил где-⁠то по лес­ным опуш­кам, по­то­му что к го­ле­ни­щам его сапог при­лип­ли осен­ние ли­стья. (19)  Он молча сбро­сил мок­рую ши­нель, прошёл в самый даль­ний угол и сел на свою по­стель. (20)  Когда мо­ло­дой лётчик Лёвуш­кин по­смот­рел в угол, он уви­дел, что Яро­вой, под­пе­рев ла­до­ня­ми го­ло­ву, со­сре­до­то­чен­но рас­смат­ри­ва­ет боль­шую фо­то­гра­фию. (21)  Лёвуш­кин, а за ним сле­дом и ещё двое по­до­шли к нарам. (22)  Яро­вой ни­ко­гда не по­ка­зы­вал ни­ко­му из нас ни своих фо­то­гра­фий, ни своих писем, и то, что сей­час он долго и при­сталь­но рас­смат­ри­ва­ет какой-⁠то сни­мок, за­ин­те­ре­со­ва­ло всех.

—  (23)  Это кто? (24)  Жена?  — осто­рож­но спро­сил Лёвуш­кин, не рискуя гля­нуть через плечо Яро­во­го на фо­то­сни­мок.

—  (25)  Нет, сын,  — тихо от­ве­тил Яро­вой.

(26)  Все мы ожи­да­ли, что лей­те­нант молча уберёт сни­мок. (27)  Воз­мож­но, так бы и слу­чи­лось, если бы не на­стой­чи­вый Лёвуш­кин. (28)  Взъеро­шив и без того лох­ма­тую го­ло­ву, он не­ре­ши­тель­но по­про­сил:

—  (29)  А можно по­смот­реть?

(30)  Яро­вой, ни слова не го­во­ря, про­тя­нул фо­то­гра­фию.

(31)  С от­крыт­ки гля­де­ло улы­ба­ю­ще­е­ся лицо двух­лет­не­го маль­чу­га­на. (32)  Маль­чик при­жи­мал к себе плю­ше­во­го мед­ве­дя. (33)  В боль­ших гла­зах ребёнка за­сты­ло удив­ле­ние перед гро­мад­ным, ещё не по­нят­ным ему миром.

—  (34)  Он что, у вас, в Ле­нин­гра­де?  — спро­сил Лёвуш­кин, от­ку­да-⁠то знав­ший, что Ле­нин­град  — ро­ди­на Яро­во­го.

—  (35)  Был в Ле­нин­гра­де,  — от­ве­тил лей­те­нант.  —  (36)  А те­перь его нет,  — от­ве­тил он тихо бес­страст­ным го­ло­сом, в ко­то­ром не было ни­че­го, кроме силь­ной уста­ло­сти.  —  (37)  Вы пом­ни­те со­об­ще­ние о пер­вом круп­ном налёте «юн­кер­сов» на Ле­нин­град? (38)  Фа­шист­ская фу­гас­ка по­па­ла тогда в дом. (39)  Сын и жена...  —  (40)  Голос его обо­рвал­ся...

(41)  Яро­вой под­нял го­ло­ву, и лётчики уви­де­ли его глаза... (42)  И каж­дый по­ду­мал в ту ми­ну­ту, что, оче­вид­но, та­ки­ми они бы­ва­ют, когда Яро­вой идёт на цель на своём самолёте и жмёт на га­шет­ки, об­ру­ши­вая на врага сна­ря­ды и бомбы...

* Се­ме­ни­хин Ген­на­дий Алек­сан­дро­вич (1919–1984)  — рус­ский пи­са­тель. Соб­ствен­ный опыт уча­стия в бо­е­вых дей­стви­ях во время Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны помог Ген­на­дию Се­ме­ни­хи­ну на­пи­сать книги о во­ен­ных лётчи­ках. Ши­ро­кую из­вест­ность ав­то­ру при­нес­ли про­из­ве­де­ния «Лётчики», «Взлёт про­тив ветра», «Хму­рый лей­те­нант», «Кос­мо­нав­ты живут на земле», «Над Моск­вой небо чи­стое» и др.

—  (1)  Ба­бу­ля, это к тебе,  — ска­за­ла Та­неч­ка, входя в квар­ти­ру в со­про­вож­де­нии двух де­во­чек и од­но­го серьёзного маль­чи­ка. (2)  Сле­пая Анна Фе­до­тов­на сто­я­ла на по­ро­ге кухни, не видя, но точно зная, что ре­бя­тиш­ки за­стен­чи­во жмут­ся у по­ро­га.

—  (3)  Про­хо­ди­те в ком­на­ту и рас­ска­зы­вай­те, по ка­ко­му делу при­шли,  — ска­за­ла она.

—  (4)  Ваша внуч­ка Таня рас­ска­за­ла, что у вас фа­ши­сты убили сына и что он вам писал пись­ма. (5)  А мы взяли почин: «Нет не­из­вест­ных ге­ро­ев». (6)  И ещё она ска­за­ла, что вы ослеп­ли от горя.

(7)  Маль­чик вы­па­лил всё одним духом и за­мол­чал.

(8)  Анна Фе­до­тов­на уточ­ни­ла:

—  (9)  Сын успел на­пи­сать всего одно пись­мо. (10)  А вто­рое на­пи­сал после его смер­ти его то­ва­рищ.

(11)  Она про­тя­ну­ла руку, взяла с при­выч­но­го места папку и от­кры­ла её. (12)  Дети не­дол­го по­шу­шу­ка­лись, и боль­шая де­воч­ка ска­за­ла с не­скры­ва­е­мым не­до­ве­ри­ем:

—  (13)  Это же всё не­на­сто­я­щее!

—  (14)  Пра­виль­но, это копии, по­то­му что на­сто­я­щи­ми пись­ма­ми я очень до­ро­жу,  — по­яс­ни­ла Анна Фе­до­тов­на, хотя ей не очень-⁠то по­нра­вил­ся тон.  —  (15)  От­крой­те верх­ний ящик ко­мо­да. (16)  До­стань­те де­ре­вян­ную шка­тул­ку и пе­ре­дай­те её мне.

(17)  Когда ей по­ло­жи­ли на руки шка­тул­ку, она от­кры­ла её, бе­реж­но до­ста­ла бес­цен­ные ли­сточ­ки. (18)  Дети долго раз­гля­ды­ва­ли до­ку­мен­ты, шеп­та­лись, а потом маль­чик не­ре­ши­тель­но ска­зал:

—  (19)  Вы долж­ны пе­ре­дать эти до­ку­мен­ты нам. (20)  По­жа­луй­ста.

—  (21)  Эти пись­ма ка­са­ют­ся моего сына, по­че­му же я долж­на пе­ре­дать их вам?  — почти ве­се­ло уди­ви­лась она.

—  (22)  По­то­му что у нас в школе со­зда­ют музей ко дню ве­ли­кой По­бе­ды.

—  (23)  Я с удо­воль­стви­ем отдам ва­ше­му музею копии этих писем.

—  (24)  А зачем нам ваши копии?  — с вы­зы­ва­ю­щей агрес­си­ей вдруг вкли­ни­лась в раз­го­вор стар­шая де­воч­ка, и Анна Фе­до­тов­на по­ди­ви­лась, каким офи­ци­аль­но-не­че­ло­ве­че­ским может стать голос ребёнка.  —  (25)  Музей не возьмёт копии.

—  (26)  Не возьмёт, и вы не бе­ри­те.  —  (27)  Анне Фе­до­тов­не очень не по­нра­вил­ся этот тон, вы­зы­ва­ю­щий, пол­ный не­по­нят­ной для неё пре­тен­зии.  —  (28)  И, по­жа­луй­ста, вер­ни­те мне все до­ку­мен­ты.

(29)  Они молча от­да­ли ей пись­ма и по­хо­рон­ку. (30)  Анна Фе­до­тов­на ощу­па­ла каж­дый ли­сток, удо­сто­ве­ри­лась, что они под­лин­ные, ак­ку­рат­но сло­жи­ла в шка­тул­ку и ска­за­ла:

—  (31)  Маль­чик, по­ставь шка­тул­ку на место. (32)  И за­двинь ящик плот­но, чтобы я слы­ша­ла.

(33)  Но слы­ша­ла она сей­час плохо, по­то­му что преды­ду­щий раз­го­вор силь­но обес­по­ко­ил её, уди­вил и оби­дел.

—  (34)  Трус не­счаст­ный,  — вдруг отчётливо, с не­ве­ро­ят­ным пре­зре­ни­ем ска­за­ла боль­шая де­воч­ка.  —  (35)  Толь­ко пикни у нас.

—  (36)  Всё равно нель­зя,  — го­ря­чо и не­по­нят­но за­шеп­тал маль­чик.

—  (37)  Молчи лучше!  — обо­рва­ла его де­воч­ка.  —  (38)  А то мы тебе такое устро­им, что на­пла­чешь­ся.

(39)  Но и этот гром­кий голос про­ле­тел, ви­ди­мо, мимо со­зна­ния Анны Фе­до­тов­ны. (40)  Она ждала скри­па за­дви­га­е­мо­го ящика, вся была со­сре­до­то­че­на на этом скри­пе и, когда на­ко­нец он раз­дал­ся, вздох­ну­ла с об­лег­че­ни­ем:

—  (41)  Сту­пай­те, дети. (42)  Я очень уста­ла.

(43)  Де­ле­га­ция молча уда­ли­лась.

(44)  Го­речь и не очень по­нят­ная обида скоро оста­ви­ли Анну Фе­до­тов­ну...

(45)  Ве­че­ром внуч­ка как обыч­но чи­та­ла ей пись­мо сына, но Анна Фе­до­тов­на вдруг про­го­во­ри­ла:

—  (46)  Он чего-⁠то не хотел, а они гро­зи­лись, пу­га­ли его. (47)  Таня! (48)  За­гля­ни в шка­тул­ку!

—  (49)  Нету,  — тихо ска­за­ла Таня.  —  (50)  По­хо­рон­ка на месте, фо­то­гра­фии, а писем нет.

(51)  Анна Фе­до­тов­на при­кры­ла сле­пые глаза, на­пряжённо при­слу­ша­лась, но душа её мол­ча­ла, и голос сына более не зву­чал в ней. (52)  Он угас, умер, погиб вто­рич­но, и те­перь уже погиб на­все­гда. (53)  Пись­ма, поль­зу­ясь её сле­по­той, вы­ну­ли не из шка­тул­ки  — их вы­ну­ли из её души, и те­перь ослеп­ла и оглох­ла не толь­ко она, но и её душа...

* Ва­си­льев Борис Льво­вич (1924)  — рус­ский пи­са­тель. Тема войны и судь­бы по­ко­ле­ния, для ко­то­ро­го война стала глав­ным со­бы­ти­ем в жизни, стала глав­ной в его твор­че­стве и нашла от­ра­же­ние во мно­гих про­из­ве­де­ни­ях, таких как «А зори здесь тихие...», «В спис­ках не зна­чил­ся», «Зав­тра была война» и др.

(1)  Пять лет тому назад я по­след­ний раз видел род­ной дом. (2)  Даже число за­пом­ни­лось  — 28 июля. (3)  Ещё не­дав­но наша улица была де­ре­вян­ной, а те­перь от неё оста­лось два до­ми­ка, окружённых де­вя­ти­этаж­ны­ми ко­роб­ка­ми.

(4)  Я прошёлся по ком­на­там, вышел во двор. (5)  От крыль­ца до сарая тя­нет­ся до­рож­ка, по ко­то­рой я сде­лал пер­вые в жизни шаги. (6)  Когда-⁠то эта узкая по­лос­ка между са­ра­ем и ого­ро­дом слу­жи­ла нам фут­боль­ным полем, тут мы про­во­ди­ли и нашу дво­ро­вую олим­пи­а­ду. (7)  Те­перь она за­рос­ла вы­со­ки­ми ро­маш­ка­ми, оду­ван­чи­ка­ми.

(8)  По одну сто­ро­ну до­рож­ки  — кусты ка­ли­ны, ко­то­рые были для нас тёмными за­рос­ля­ми  — оби­те­лью диких иро­ке­зов. (9)  А на дру­гом конце, у са­ра­ев, сто­я­ли ши­фер­ные виг­ва­мы мо­ги­кан. (10)  Когда-⁠то тут была боль­шая ря­би­на, но она под­гни­ла и упала. (11)  Мы обе­да­ли на кухне, как вдруг что-⁠то тяжёлое уда­ри­лось о землю и стало свет­ло. (12)  Мы ки­ну­лись к окну, а ря­би­ны нет.

(13)  Там, где раз­рос­лись кусты ка­ли­ны,  — тёмный уго­лок. (14)  Тень бро­са­ет ясень, све­сив­ший свою мо­гу­чую рас­ки­ди­стую крону на забор и сарай. (15)  Сарай мы по­че­му-⁠то на­зы­ва­ли ам­ба­ром, хотя тут хра­ни­лись ло­па­ты, граб­ли, пилы, трёхлит­ро­вые банки, за­иг­ран­ные пла­стин­ки и тут же ле­жа­ли под­шив­ки ста­рых жур­на­лов и газет. (16)  В этом тёмном угол­ке  — са­мо­дель­ные ка­че­ли.

(17)  К ам­ба­ру при­стро­ен ку­рят­ник. (18)  Кур, прав­да, тут давно нет. (19)  При игре в прят­ки это было самым укром­ным ме­стом, а ве­че­ром туда во­об­ще за­хо­дить бо­я­лись.

(20)  На­ле­во от до­рож­ки  — ого­род. (21)  Вер­нее, это был сад-⁠ого­род. (22)  Тут росли семь яб­лонь, чёрная смо­ро­ди­на, кры­жов­ник, клуб­ни­ка, огур­цы, по­ми­до­ры, кар­тош­ка, лилии, гла­дио­лу­сы, флок­сы, тюль­па­ны и, может быть, что-⁠ни­будь и ещё. (23)  В углу сада была бе­сед­ка.

(24)  Как счаст­ли­во жили мы в этом доме! (25)  Я очень мно­гое помню из той поры, самые мел­кие де­та­ли. (26)  Но с те­че­ни­ем вре­ме­ни всё силь­нее вкра­ды­ва­ет­ся мысль: было ли это в яви или когда-то при­сни­лось? (27)  Ко­неч­но, дом  — это вос­по­ми­на­ние. (28)  Это  — дет­ство.

(29)  Те­перь дом сло­ма­ли  — дет­ство кон­чи­лось…

(30)  Уез­жая из род­но­го го­ро­да, где уже не было на­ше­го ста­ро­го дома, мы с бра­том дали обе­ща­ние: когда вы­рас­тем, по­стро­им вме­сте дом, точно такой же, как тот, в ко­то­ром про­шло наше дет­ство. (31)  И чтоб сад был, и двор, и сараи такие же.

* Бахрéвский Лео­нид Вла­ди­сла­во­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель, автор очер­ков, эссе и рас­ска­зов. Наи­бо­лее из­вест­ные из них  — «Из­бран­ник», «Пелé».

(1)  Всё, что было до войны, ка­за­лось мне те­перь освещённым ясным и мяг­ким све­том не­за­кат­но-⁠сол­неч­но­го дня, того са­мо­го, когда мы с отцом зашли в та­бач­ный ма­га­зин.

(2)  Солн­це брело по кры­шам, тени ста­но­ви­лись длин­нее, и моя душа ося­за­ла про­зрач­ность воз­ду­ха и даже, ка­жет­ся, не­ви­ди­мую дугу  — след ла­сточ­ки, раз­ма­ши­стый её полёт в покое и слад­ко­звуч­ной ти­ши­не.

(3)  Такой мне ка­за­лась жизнь до войны.

(4)  Там, до войны, мы были с отцом в та­бач­ном ма­га­зи­не, он купил па­пи­ро­сы, три пачки, но потом на­ча­лась война, табак стали да­вать по кар­точ­кам, ма­га­зин за­крыл­ся, и вот туда пе­ре­еха­ла дет­ская биб­лио­те­ка.

(5)  Что я по­чув­ство­вал, вновь пе­ре­сту­пив зна­ко­мый порог?

(6)  Силь­ную обиду, обделённость, обман. (7)  Будто я что-⁠то по­те­рял и знаю, что по­те­рял без воз­вра­та, на­ве­ки. (8)  Я стоял, как тогда, до войны, у са­мо­го по­ро­га, и было на душе у меня пусто, будто я ночью иду по пу­стой до­ро­ге. (9)  И батя мне всё мнил­ся. (10)  Вот он там стоял, у са­мо­го при­лав­ка, пла­тил день­ги, а сам так часто-⁠часто на меня огля­ды­вал­ся, и улыб­ка не схо­ди­ла с его лица. (11)  А я ведь тогда та­ра­щил­ся на кра­си­вые цвет­ные ко­роб­ки, всё со­би­рал­ся спро­сить отца, по­че­му он не купит себе труб­ку, и так и не спро­сил.

(12)  И много чего дру­го­го не успел я сде­лать там, до войны, пока отец был так не­прав­до­по­доб­но близ­ко. (13)  На­при­мер, по­ры­ба­чить не успел, схо­дить с ним на охоту.

(14)  Я вспом­нил, как отец ухо­дил с ружьём. (15)  Яркой вспыш­кой оза­ри­ло меня про­шед­шее, но не за­бы­тое мгно­ве­ние, точ­нее, чув­ство: мы с мамой про­во­жа­ем его до угла, где висит поч­то­вый ящик. (16)  За­кат­ное солн­це сле­пит меня, бор­до­вое, зло­ве­щее, гроз­ное, на его фоне рас­ка­чи­ва­ет­ся ке­поч­ка отца, гор­ба­тит­ся ве­ще­вой мешок и тор­чит ствол ружья. (17)  Мне от­че­го-⁠то душно, мне тя­же­ло. (18)  Я боюсь за отца: по­че­му он ухо­дит от нас? (19)  Зачем эта охота? (20)  Пусть лучше вернётся. (21)  И в гла­зах у мамы я тоже вижу слёзы.

(22)  Что это было? (23)  Пред­чув­ствие? (24)  Но война на­ча­лась через год, и много было ещё и смеха и слез до её при­хо­да, а я всё пом­нил тот вечер и чув­ство­вал ту тре­во­гу...

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

(1)  Всё, что было до войны, ка­за­лось мне те­перь освещённым ясным и мяг­ким све­том не­за­кат­но-⁠сол­неч­но­го дня, того са­мо­го, когда мы с отцом зашли в та­бач­ный ма­га­зин.

(2)  Солн­це брело по кры­шам, тени ста­но­ви­лись длин­нее, и моя душа ося­за­ла про­зрач­ность воз­ду­ха и даже, ка­жет­ся, не­ви­ди­мую дугу  — след ла­сточ­ки, раз­ма­ши­стый её полёт в покое и слад­ко­звуч­ной ти­ши­не.

(3)  Такой мне ка­за­лась жизнь до войны.

(4)  Там, до войны, мы были с отцом в та­бач­ном ма­га­зи­не, он купил па­пи­ро­сы, три пачки, но потом на­ча­лась война, табак стали да­вать по кар­точ­кам, ма­га­зин за­крыл­ся, и вот туда пе­ре­еха­ла дет­ская биб­лио­те­ка.

(5)  Что я по­чув­ство­вал, вновь пе­ре­сту­пив зна­ко­мый порог?

(6)  Силь­ную обиду, обделённость, обман. (7)  Будто я что-⁠то по­те­рял и знаю, что по­те­рял без воз­вра­та, на­ве­ки. (8)  Я стоял, как тогда, до войны, у са­мо­го по­ро­га, и было на душе у меня пусто, будто я ночью иду по пу­стой до­ро­ге. (9)  И батя мне всё мнил­ся. (10)  Вот он там стоял, у са­мо­го при­лав­ка, пла­тил день­ги, а сам так часто-⁠часто на меня огля­ды­вал­ся, и улыб­ка не схо­ди­ла с его лица. (11)  А я ведь тогда та­ра­щил­ся на кра­си­вые цвет­ные ко­роб­ки, всё со­би­рал­ся спро­сить отца, по­че­му он не купит себе труб­ку, и так и не спро­сил.

(12)  И много чего дру­го­го не успел я сде­лать там, до войны, пока отец был так не­прав­до­по­доб­но близ­ко. (13)  На­при­мер, по­ры­ба­чить не успел, схо­дить с ним на охоту.

(14)  Я вспом­нил, как отец ухо­дил с ружьём. (15)  Яркой вспыш­кой оза­ри­ло меня про­шед­шее, но не за­бы­тое мгно­ве­ние, точ­нее, чув­ство: мы с мамой про­во­жа­ем его до угла, где висит поч­то­вый ящик. (16)  За­кат­ное солн­це сле­пит меня, бор­до­вое, зло­ве­щее, гроз­ное, на его фоне рас­ка­чи­ва­ет­ся ке­поч­ка отца, гор­ба­тит­ся ве­ще­вой мешок и тор­чит ствол ружья. (17)  Мне от­че­го-⁠то душно, мне тя­же­ло. (18)  Я боюсь за отца: по­че­му он ухо­дит от нас? (19)  Зачем эта охота? (20)  Пусть лучше вернётся. (21)  И в гла­зах у мамы я тоже вижу слёзы.

(22)  Что это было? (23)  Пред­чув­ствие? (24)  Но война на­ча­лась через год, и много было ещё и смеха и слез до её при­хо­да, а я всё пом­нил тот вечер и чув­ство­вал ту тре­во­гу...

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

(1)  Ночью ми­ни­ру­ем берег. (2)  Темно, ино­гда на­кра­пы­ва­ет дож­дик, тёплый и при­ят­ный. (3)  Взле­та­ют ра­ке­ты, одна за дру­гой, ле­ни­во стро­чат пулемёты. (4)  Я лежу в ло­пу­хах. (5)  При­ят­но пах­нет ноч­ной вла­гой, рас­те­ни­я­ми, сырой землёй.

(6)  Я смот­рю на про­ти­во­по­лож­ный берег, на груп­пы скло­нив­ших­ся ив, осве­ща­е­мых дро­жа­щим све­том ракет.

(7)  Вспо­ми­на­ет­ся наша улица  — буль­вар с мо­гу­чи­ми каш­та­на­ми, ко­то­рые раз­рос­лись, об­ра­зо­вав свод. (8)  Вес­ной они по­кры­ва­ют­ся бе­лы­ми и ро­зо­вы­ми цве­та­ми, точно свеч­ка­ми. (9)  Осе­нью двор­ни­ки жгут ли­стья, а дети на­би­ва­ют кар­ма­ны каш­та­на­ми. (10)  Я тоже когда-⁠то со­би­рал, мы при­но­си­ли их домой це­лы­ми сот­ня­ми. (11)  Ак­ку­рат­нень­кие, ла­ки­ро­ван­ные, они за­гро­мож­да­ли ящики, всем ме­ша­ли, и долго ещё вы­ме­та­ли их из-⁠под шка­фов и кро­ва­тей. (12)  Осо­бен­но много их все­гда было под боль­шим ди­ва­ном. (13)  Хо­ро­ший был диван  — мяг­кий, про­стор­ный, какой-⁠то уди­ви­тель­но удоб­ный. (14)  После обеда на нём все­гда от­ды­ха­ла ба­буш­ка. (15)  Я укры­вал её ста­рым паль­то, ко­то­рое толь­ко для этого и слу­жи­ло, и давал в руки чьи-⁠ни­будь ме­му­а­ры...

(16)  На­пра­во  — боль­шой гар­де­роб. (17)  А на гар­де­робе  — ко­роб­ки, кар­тон­ки со шля­па­ми. (18)  На них много пыли, её сме­та­ют толь­ко перед Новым годом, Пер­вым мая и ма­ми­ны­ми име­ни­на­ми два­дцать четвёртого ок­тяб­ря...

(19)  По­след­нюю от­крыт­ку от ма­те­ри я по­лу­чил через три дня после со­об­ще­ния о па­де­нии Киева, а да­ти­ро­ва­на она была ещё ав­гу­стом. (20)  Мать пи­са­ла, что нем­цев ото­гна­ли, ка­но­на­ды почти не слыш­но, от­крыл­ся цирк...

(21)  С тех пор про­шло де­сять ме­ся­цев. (22)  Ино­гда я вы­ни­маю из бо­ко­во­го кар­ма­на от­крыт­ку, смот­рю на тон­кие не­раз­бор­чи­вые буквы. (23)  Они рас­плы­лись от до­ждей и пота. (24)  В одном месте, в самом низу, нель­зя уже разо­брать слов. (25)  Но я их знаю на­и­зусть. (26)  Я всю от­крыт­ку знаю на­и­зусть... (27)  На ад­рес­ной сто­ро­не, слева, ре­кла­ма, а спра­ва  — марка: стан­ция метро «Ма­я­ков­ская».

(28)  В дет­стве я увле­кал­ся мар­ка­ми и про­сил всех дру­зей и зна­ко­мых на­кле­и­вать на кон­вер­ты кра­си­вые новые марки. (29)  Вот и сей­час мать на­кле­и­ла кра­си­вую марку, как в дет­стве... (30)  Они у нас ле­жа­ли в ма­лень­кой длин­ной ко­ро­боч­ке, слева на столе. (31)  И мать, ве­ро­ят­но, долго вы­би­ра­ла, пока не оста­но­ви­лась на этой  — зелёной и кра­си­вой. (32)  Сто­я­ла, скло­нив­шись над сто­лом, и, сняв очки, рас­смат­ри­ва­ла их бли­зо­ру­ки­ми, со­щу­рен­ны­ми гла­за­ми и...

(33)  Как всё это сей­час да­ле­ко! (34)  Как давно всё это было, как давно!..

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич (1911–1987)  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По его сце­на­ри­ям сняты ки­но­филь­мы.

(1)  Я с дет­ства меч­тал стать кло­уном. (2)  Когда мне было во­семь лет, отец купил те­ле­ви­зор. (3)  Я уви­дел вы­ступ­ле­ние Чарли Ча­п­ли­на и в один миг понял, что хочу быть имен­но кло­уном. (4)  Каж­дый раз, когда я ло­жил­ся спать и за­кры­вал глаза, пе­ре­до мной по­яв­ля­лась огром­ная цир­ко­вая арена. (5)  Я верил каж­дой кле­точ­кой тела, каж­дой во­ло­син­кой ощу­щал, что дру­го­го пути у меня в жизни не будет, толь­ко в цирк!

(6)  И всю свою жизнь, на­чи­ная с вось­ми лет, я це­ле­на­прав­лен­но го­то­вил себя к про­фес­сии кло­у­на. (7)  При этом шан­сов у меня почти не было: в цир­ко­вом учи­ли­ще кон­курс был  — сто два­дцать че­ло­век на место. (8)  Когда я по­сту­пал в ше­стой раз, я уже взрос­лый был тогда, мне ска­за­ли: (9)  «Ну нет у тебя дан­ных!» (10)  А на седь­мой все-⁠таки взяли.

(11)  Если, пре­одо­ле­вая себя, ты де­ла­ешь один шаг, то успех ша­га­ет тебе нав­стре­чу в де­сять раз быст­рее, и жизнь по­ка­за­ла, что вера  — глав­ная сила че­ло­ве­ка.

(12)  В моей жизни про­изошёл слу­чай, пе­ре­вер­нув­ший всё моё пред­став­ле­ние о кош­ках.

(13)  Слу­чи­лось это в Ан­глии. (14)  Я дол­жен был там вы­сту­пать, но пе­ре­пра­вить туда своих чет­ве­ро­но­гих без ка­ран­ти­на не мог. (15)  А про­си­деть де­вять ме­ся­цев в клет­ках на ка­ран­ти­не мои кошки не в со­сто­я­нии, так как они при­вык­ли, что у каж­дой свой дом, они сво­бод­но гу­ля­ют по всему те­ат­ру.

(16)  Тогда я решил по­ра­бо­тать с бри­тан­ски­ми кош­ка­ми. (17)  Через не­сколь­ко часов в гримёрной си­де­ли сем­на­дцать кошек, не­счаст­ные, об­лез­лые, гряз­ные. (18)  У од­но­го кота, по-⁠ви­ди­мо­му, в драке был вы­дран клок шер­сти, у дру­го­го на лапе кро­во­то­чи­ла рана. (19)  Это были улич­ные кошки. (20)  Ни­ко­гда не ви­дев­шие хо­зяй­ской ласки и за­бо­ты, жи­вот­ные ис­пу­ган­но при­жи­ма­лись к стене, мно­гие пря­та­лись за ба­та­рею. (21)  Они при­сталь­но гля­де­ли на меня, а глаза их го­ре­ли не­на­ви­стью. (22)  Это были не кошки, а какие-⁠то тигры, спо­соб­ные рас­тер­зать меня в любую се­кун­ду.

(23)  Три дня я без­ре­зуль­тат­но пы­тал­ся найти с ними общий язык. (24)  Они не под­пус­ка­ли меня к себе. (25)  В от­ча­я­нии я про­тя­нул руки к небу и вос­клик­нул:

—  (26)  Гос­по­ди, по­мо­ги!

(27)  И... про­изо­шло чудо. (28)  Кошки за­бо­ле­ли. (29)  Они бес­по­мощ­но ле­жа­ли на полу, лишь из­ред­ка от­кры­вая по­мут­нев­шие глаза: ко­ша­чий грипп.

(30)  При­ш­лось каж­дый день де­лать уколы. (31)  Ста­вить ка­пель­ни­цы. (32)  Через две не­де­ли вдруг одна из кошек в моих руках за­мур­лы­ка­ла. (33)  А это зна­чит, она меня по­лю­би­ла, зна­чит, будет театр кошек в Ан­глии.

(34)  Вот, ока­зы­ва­ет­ся, как про­сто про­ис­хо­дит чудо. (35)  Лишённые ласки дво­ро­вые кошки по­чув­ство­ва­ли лю­бовь че­ло­ве­ка, ко­то­рый же­ла­ет им добра. (36)  Они раз­ре­ши­ли себя гла­дить, по­ня­ли, что я им друг.

(37)  А потом, когда кошки вы­здо­ро­ве­ли, на­ча­лась игра. (38)  Я сма­сте­рил массу иг­ру­шек, и с бри­тан­ски­ми кош­ка­ми мы по­вто­ри­ли все трюки, ко­то­рые вы­пол­ня­ли их мос­ков­ские «кол­ле­ги», и даже су­ме­ли со­здать много но­во­го и ин­те­рес­но­го.

(39)  Но зна­е­те ли вы, как труд­но в дей­стви­тель­но­сти быть кло­уном? (40)  Это для нас стало не ра­бо­той, а смыс­лом жизни. (41)  Свои но­ме­ра и спек­так­ли с кош­ка­ми мы вы­стра­и­ва­ем так, чтобы, не­мно­го по­сме­яв­шись, зри­те­ли за­ду­ма­лись, по­смот­ре­ли на мир гла­за­ми уми­ле­ния и вос­тор­га. (42)  И тогда у них про­буж­да­ет­ся же­ла­ние тво­рить добро, лю­бить наших мень­ших бра­тьев.

* Куклачёв Юрий Дмит­ри­е­вич (род. в 1949 г.)  — рос­сий­ский клоун, на­род­ный ар­тист РСФСР. При­обрёл славу, пер­вым за­няв­шись цир­ко­вой ра­бо­той с кош­ка­ми. Со­зда­тель и ру­ко­во­ди­тель Те­ат­ра кошек.

(1)  Дом Пуш­ки­на в Ми­хай­лов­ском хоть и музей, а живой. (2)  От льна, цве­тов, яблок в пуш­кин­ских ком­на­тах все­гда пах­нет солн­цем, чи­сто­той. (3)  Но есть и дру­гая сто­ро­на дела  — че­ло­ве­че­ская. (4)  Не вся­ко­му дано стать ис­тин­ным му­зей­ным ра­бот­ни­ком. (5)  Этому на­учить­ся почти не­воз­мож­но. (6)  Иной всю му­зей­ную науку одо­ле­ет, всё знает, умеет объ­яс­нить и разъ­яс­нить, что, как и по­че­му, но вещи в его руках не ожи­ва­ют, оста­ют­ся мёрт­вы­ми. (7)  У дру­го­го  — жизнь во всём, до чего он толь­ко до­тро­нет­ся. (8)  Труд­но объ­яс­нить при­чи­ну этого уди­ви­тель­но­го яв­ле­ния, но это так.

(9)  Много лет ра­бо­та­ла му­зей­ной смот­ри­тель­ни­цей Ми­хай­лов­ско­го про­стая кре­стьян­ская жен­щи­на Алек­сандра Фёдо­ров­на Фёдо­ро­ва. (10)  Она дей­стви­тель­но была на­сто­я­щим му­зей­ным ра­бот­ни­ком, хотя не было у неё ни­ка­кой спе­ци­аль­ной под­го­тов­ки.

(11)  По утрам, при­ве­дя музей в по­ря­док, лю­би­ла она са­дить­ся у окна самой па­мят­ной ком­на­ты  — ка­би­не­та  — и что-⁠ни­будь ру­ко­дель­ни­ча­ла. (12)  На­вер­ное, вот так же си­жи­ва­ла у окна и ста­рая няня Пуш­ки­на, Арина Ро­ди­о­нов­на. (13)  Бы­ва­ло, про­хо­дишь с го­стя­ми по музею и слы­шишь: «А ведь она у вас со­всем как Арина Ро­ди­о­нов­на!» (14)  И дей­стви­тель­но, она лю­би­ла Пуш­ки­на и всё пуш­кин­ское  — его бу­ма­ги, книги, вещи  — осо­бой, ма­те­рин­ской лю­бо­вью.

(15)  В руках Алек­сан­дры Фёдо­ров­ны  — «тёти Шуры», как звали её со­слу­жив­цы и по­се­ти­те­ли Ми­хай­лов­ско­го,  — все­гда было добро, в них всё пре­об­ра­жа­лось и ожи­ва­ло. (16)  Уби­ра­ла ли она ком­на­ты Пуш­ки­на, сти­ра­ла ли пыль с ме­бе­ли, со­став­ля­ла ли бу­ке­ты, рас­став­ля­ла ли цветы на столы и ко­мо­ды,  — все­гда у неё по­лу­ча­лось де­лать это с душой, и все при­хо­див­шие в музей вос­кли­ца­ли: «Ах, как кра­си­во!»

(17)  За два­дцать лет, что про­ра­бо­та­ла Алек­сандра Фёдо­ров­на в Ми­хай­лов­ском, она хо­ро­шо узна­ла, при каком свете лучше смот­реть ту или иную кар­ти­ну и как и чем можно чи­стить крас­ное де­ре­во, брон­зу, зер­ка­ла. (18)  Ей не нужно было ука­зы­вать, как и что по­пра­вить, не пора ли за­ме­нить ва­силь­ки на ро­маш­ки. (19)  Она сама всё ви­де­ла и де­ла­ла.

(20)  Когда при­сту­пал к ра­бо­те в музее новый экс­кур­со­вод или мо­ло­дой сту­дент-⁠прак­ти­кант  — все они обя­за­тель­но про­си­ли тётю Шуру по­слу­шать их экс­кур­сию и ска­зать своё слово. (21)  Ста­руш­ка вни­ма­тель­но слу­ша­ла, да­ва­ла со­ве­ты и почти ни­ко­гда не оши­ба­лась.

(22)  По по­не­дель­ни­кам дом Пуш­ки­на обыч­но за­крыт для по­се­ти­те­лей  — экс­кур­сан­ты всё равно при­хо­дят и сту­чат­ся в двери. (23)  Если при­хо­ди­ли люди доб­рые, веж­ли­вые, ста­ру­ха со­гре­шит и впу­стит их в музей, толь­ко ска­жет: (24)  «Сей­час всё при­бра­ла, полы вы­мы­ла. (25)  Сни­май­те са­по­ги, идите уж быстрёхонь­ко». (26)  И её слу­ша­лись и, сняв обувь, сми­рен­но вхо­ди­ли в дом Пуш­ки­на, слов­но в храм.

(27)  Она об­ла­да­ла чу­дес­ным даром оста­нав­ли­вать время. (28)  Про­во­дя людей по ком­на­там, да­ва­ла по­яс­не­ния. (29)  Это не было экс­кур­си­ей, какие про­во­дят про­фес­си­о­наль­ные экс­кур­со­во­ды. (30)  Это была ве­ли­ко­леп­ная на­род­ная сказ­ка.

(31)  В ком­на­те няни она обыч­но чи­та­ла на­и­зусть пись­ма Арины Ро­ди­о­нов­ны, ко­то­рые няня пи­са­ла Пуш­ки­ну из Ми­хай­лов­ско­го, и в устах рас­сказ­чи­цы они зву­ча­ли осо­бен­но за­ду­шев­но.

(32)  После её ухода Ми­хай­лов­ское слов­но оси­ро­те­ло. (33)  Долго не ве­ри­лось, что нет уже среди нас ста­рой ня­нюш­ки, что уже не услы­шим мы её лас­ко­вых слов: (34)  «Вот по­слу­шай, сынок, мой совет...».

(35)  И прав, ко­неч­но, поэт М. А. Дудин, ко­то­рый ска­зал о ней: (36)  «Алек­сандра Фёдо­ров­на  — ис­тин­ное чудо».

* Гей­чен­ко Семён Сте­па­но­вич (1903–1993)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, пуш­ки­нист, му­зей­ный ра­бот­ник.

(1)  За­ме­ча­тель­ный че­ло­век, встре­тив­ший­ся мне, был Иг­на­тий Дмит­ри­е­вич Рож­де­ствен­ский, си­бир­ский поэт. (2)  Он пре­по­да­вал в нашей школе рус­ский язык и ли­те­ра­ту­ру, и по­ра­зил нас учи­тель с пер­во­го взгля­да чрез­мер­ной бли­зо­ру­ко­стью. (3)  Читая, он при­бли­жал бу­ма­гу к лицу и, как бы сам с собою раз­го­ва­ри­вая, под­ни­мал ука­за­тель­ный палец: (4)  «Чудо! (5)  Дивно! (6)  Толь­ко рус­ской по­э­зии эта­кое дано!»

(7)  «Ну, та­ко­го-то мы быст­ро сло­па­ем!»  — решил мой раз­бой­ный пятый «Б» класс.

(8)  Од­на­ко не тут-⁠то было! (9)  На уроке ли­те­ра­ту­ры учи­тель са­дил­ся на­про­тив нас и за­став­лял чи­тать вслух по две ми­ну­ты из «Дуб­ров­ско­го» и «Бо­ро­ди­на». (10)  По­слу­шав, без це­ре­мо­ний бро­сал, сер­ди­то свер­кая тол­сты­ми лин­за­ми очков: (11)  «Не­до­росль! (12)  Под по­то­лок вы­ма­хал, а чи­та­ешь по сло­гам!»

(13)  Од­на­ж­ды на уроке рус­ско­го языка учи­тель рас­ска­зы­вал о слове «яр» целый час и, когда на­сту­пи­ла пе­ре­ме­на, изумлённо по­гля­дел на часы, потом мах­нул рукой: (14)  «Дик­тант на­пи­шем зав­тра».

(15)  Я хо­ро­шо за­пом­нил, что на том уроке в клас­се никто не толь­ко не ба­ло­вал­ся, но и не ше­ве­лил­ся. (16)  Меня по­ра­зи­ло тогда, что за одним ко­ро­тень­ким сло­вом может скры­вать­ся так много смыс­ла и зна­че­ний, что всё можно по­стичь с по­мо­щью слова и че­ло­век, зна­ю­щий его, вла­де­ю­щий им, есть че­ло­век боль­шой и бо­га­тый.

(17)  Впер­вые за всё время су­ще­ство­ва­ния пя­то­го «Б» даже у от­пе­тых озор­ни­ков и лен­тя­ев в графе «по­ве­де­ние» за­ма­я­чи­ли от­лич­ные оцен­ки. (18)  Когда у нас про­бу­дил­ся ин­те­рес к ли­те­ра­ту­ре, Иг­на­тий Дмит­ри­е­вич стал при­но­сить на уроки све­жие жур­на­лы, книж­ки, от­крыт­ки и обя­за­тель­но читал нам вслух минут де­сять  — пят­на­дцать, и мы всё чаще и чаще про­си­жи­ва­ли даже пе­ре­ме­ны, слу­шая его.

(19)  Очень по­лю­би­ли мы са­мо­сто­я­тель­ную ра­бо­ту  — не из­ло­же­ния пи­сать, не зуб­рить на­и­зусть длин­ные стихи и прозу, а, на­про­тив, со­чи­нять, тво­рить самим. (20)  Од­на­ж­ды Иг­на­тий Дмит­ри­е­вич стре­ми­тель­но вошёл в класс, велел до­стать тет­ра­ди, ручки и пи­сать о том, кто и как провёл лет­ние ка­ни­ку­лы. (21)  Класс за­скри­пел руч­ка­ми.

(22)  Около ме­ся­ца назад я за­блу­дил­ся в за­по­ляр­ной тайге, про­был в ней чет­ве­ро суток, смер­тель­но ис­пу­гал­ся по­на­ча­лу, потом, од­на­ко, опом­нил­ся, дер­жал­ся по-⁠таёжному умело, стой­ко, остал­ся жив и даже не про­сту­дил­ся. (23)  Я и на­звал своё школь­ное со­чи­не­ние «Жив».

(24)  Ни­ко­гда ещё я так не ста­рал­ся в школе, ни­ко­гда не за­хва­ты­ва­ла меня с такой силой пис­че­бу­маж­ная ра­бо­та. (25)  С тай­ным вол­не­ни­ем ждал я раз­да­чи тет­ра­дей с со­чи­не­ни­я­ми. (26)  На­ко­нец ра­бо­ты были про­ве­ре­ны, и Иг­на­тий Дмит­ри­е­вич принёс их в класс. (27)  Мно­гие из них учи­тель ругал за при­ми­тив­ность из­ло­же­ния, глав­ным об­ра­зом за от­сут­ствие соб­ствен­ных слов и мыс­лей. (28)  Кипа ис­пи­сан­ных тет­ра­дей на класс­ном столе ста­но­ви­лась всё мень­ше и мень­ше, и скоро там си­рот­ли­во за­го­лу­бе­ла то­нень­кая тет­рад­ка. (29)  «Моя!» (30)  Учи­тель взял её, бе­реж­но раз­вер­нул  — у меня серд­це за­мер­ло в груди, жаром про­бра­ло. (31)  Про­чи­тав вслух моё со­чи­не­ние, Иг­на­тий Дмит­ри­е­вич под­нял меня с места, долго при­сталь­но вгля­ды­вал­ся и, на­ко­нец, тихо мол­вил ред­кую и от­то­го, ко­неч­но, осо­бен­но до­ро­гую по­хва­лу: (32)  «Мо­ло­дец!»

(33)  Когда в 1953 году в Перми вышла пер­вая книж­ка моих рас­ска­зов, я по­ста­вил пер­вый в жизни ав­то­граф че­ло­ве­ку, ко­то­рый при­вил мне ува­же­ние к слову, про­бу­дил жажду твор­че­ства.

* Аста­фьев Вик­тор Пет­ро­вич (1924–2001)  — рус­ский пи­са­тель. Во время Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны ушёл на фронт доб­ро­воль­цем, во­е­вал про­стым сол­да­том, по­лу­чил тяжёлое ра­не­ние. В твор­че­стве Аста­фье­ва в рав­ной мере во­пло­ти­лись две важ­ные темы оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры  — во­ен­ная и де­ре­вен­ская.

(1)  В 1922 году, когда ему было 14 лет, Лев Лан­дау¹ успеш­но сдал эк­за­ме­ны в Ба­кин­ский уни­вер­си­тет и был за­чис­лен на фи­зи­ко-⁠ма­те­ма­ти­че­ский фа­куль­тет сразу на два от­де­ле­ния  — ма­те­ма­ти­че­ское и есте­ствен­ное. (2)  Его очень ин­те­ре­со­ва­ла химия, но вско­ре он ушёл с есте­ствен­но­го от­де­ле­ния, поняв, что фи­зи­ка и ма­те­ма­ти­ка ему боль­ше по душе.

(3)  Пер­во­курс­ник Лан­дау был мо­ло­же всех в уни­вер­си­те­те. (4)  Вна­ча­ле это его чрез­вы­чай­но угне­та­ло. (5)  Про­хо­дя по ко­ри­до­рам, он под­ни­мал плечи и на­кло­нял го­ло­ву: ему ка­за­лось, что так он вы­гля­дит го­раз­до стар­ше. (6)  Во­круг столь­ко весёлых, жиз­не­ра­дост­ных юно­шей, так хо­чет­ся по­дру­жить­ся с ними, но он не смеет даже меч­тать об этом: для них он  — стран­ный ребёнок, не­по­нят­но как здесь очу­тив­ший­ся. (7)  Так про­дол­жа­лось весь пер­вый се­местр, пока од­но­курс­ни­ки не узна­ли, какой он за­ме­ча­тель­ный ма­те­ма­тик и как охот­но по­мо­га­ет то­ва­ри­щам.

(8)  Од­на­ж­ды на лек­ции по ма­те­ма­ти­ке Лев задал про­фес­со­ру во­прос. (9)  Пётр Пет­ро­вич Лукин знал ма­те­ма­ти­ку пре­крас­но и лек­то­ром был пре­вос­ход­ным. (10)  Хо­ди­ли, од­на­ко, слухи, что на эк­за­ме­нах он от­ли­чал­ся сви­ре­по­стью. (11)  Сту­ден­ты за­ра­нее бо­я­лись сес­сии, по­это­му от­но­си­лись к Лу­ки­ну с по­чти­тель­но-веж­ли­вой опас­кой.

(12)  Лукин долго думал, пре­жде чем от­ве­тить Лан­дау на во­прос. (13)  В ауди­то­рии стало очень тихо, все си­де­ли, боясь ше­лох­нуть­ся. (14)  Лукин по­про­сил Льва по­дой­ти к доске. (15)  Вмиг доска по­кры­лась ма­те­ма­ти­че­ски­ми зна­ка­ми.

(16)  За­го­рел­ся спор, и не­ожи­дан­но сту­ден­ты по­ня­ли, что прав Лан­дау! (17)  Лицо у Льва было серьёзное и со­сре­до­то­чен­ное, у Петра Пет­ро­ви­ча  — взвол­но­ван­ное и не­сколь­ко обес­ку­ра­жен­ное. (18)  Лан­дау на­пи­сал вывод и по­ло­жил мел. (19)  Лукин улыб­нул­ся и, на­кло­нив го­ло­ву, гром­ко ска­зал:

—  (20)  По­здрав­ляю, мо­ло­дой че­ло­век. (21)  Вы нашли ори­ги­наль­ное ре­ше­ние.

(22)  Лев сму­тил­ся. (23)  От не­лов­ко­сти он не знал, куда де­вать­ся.

(24)  С этого дня гроза от­де­ле­ния, про­фес­сор Пётр Пет­ро­вич Лукин, встре­чая сту­ден­та Льва Лан­дау, все­гда здо­ро­вал­ся с ним за руку, а дру­зья-⁠од­но­курс­ни­ки ува­жи­тель­но на­зы­ва­ли его Львом Да­ви­до­ви­чем.

(25)  Сту­ден­че­ские годы, ко­неч­но, ме­ня­ли Лан­дау: ска­за­лось вли­я­ние кол­лек­ти­ва и пре­по­да­ва­те­лей, но глав­ное  — та огром­ная борь­ба, ко­то­рую при­ня­то на­зы­вать ра­бо­той над собой и ко­то­рая по плечу лишь силь­ным на­ту­рам. (26)  Про­па­ли его ро­бость и за­стен­чи­вость, он при­учил себя не рас­стра­и­вать­ся из-⁠за пу­стя­ков, не раз­ба­за­ри­вать время.

(27)  Борь­бу с собой он дер­жал в тайне от при­я­те­лей, толь­ко близ­кие дру­зья по от­дель­ным ре­пли­кам могли до­га­дать­ся, чего ему сто­и­ла эта борь­ба. (28)  Но с каж­дым днём он ста­но­вил­ся взрос­лее, це­ле­устремлённее.

(29)  Лан­дау много читал. (30)  У него была лю­би­мая книга  — «Крас­ное и чёрное» Стен­да­ля. (31)  Бла­го­да­ря этой книге он понял, что для че­ло­ве­ка нет ни­че­го не­до­сти­жи­мо­го! (32)  Но на него силь­ное впе­чат­ле­ние про­из­ве­ла тра­ге­дия героя ро­ма­на, осо­знав­ше­го, что цель, ко­то­рой он до­би­вал­ся всю жизнь, не стоит за­тра­чен­ных уси­лий. (33)  И тогда для себя Лан­дау решил, что важ­нее всего  — не про­сто силь­ный ха­рак­тер, а до­стой­ная цель. (34)  Для него эта цель  — наука, фи­зи­ка. (35)  Ей он от­да­вал все силы и на­учил­ся ограж­дать себя от любых помех, ко­то­рые ме­ша­ли ра­бо­те.

(36)  Каж­дый че­ло­век хочет стать счаст­ли­вым. (37)  Была и у Лан­дау своя фор­му­ла сча­стья, ко­то­рая со­дер­жа­ла три со­став­ля­ю­щих: ра­бо­ту, лю­бовь, об­ще­ние с лю­дь­ми. (38)  Имен­но в такой по­сле­до­ва­тель­но­сти: на­вер­ное, для всех твор­че­ских людей лю­би­мая ра­бо­та  — ос­но­ва жизни.

(39)  До­би­ва­ясь боль­ших успе­хов, он при этом из­бе­гал гром­ких слов и не­на­ви­дел хва­стов­ство. (40)  Од­на­ж­ды один из зна­ко­мых не­осто­рож­но за­явил, что стоит на по­ро­ге боль­шо­го от­кры­тия. (41)  Лан­дау улыб­нул­ся:

—  (42)  Тебе надо по­чи­тать Го­го­ля. (43)  Он спра­вед­ли­во за­ме­ча­ет, что ни­ко­гда не сле­ду­ет хва­стать бу­ду­щи­ми успе­ха­ми.

¹Лев Да­ви­до­вич Лан­дау  — вы­да­ю­щий­ся со­вет­ский физик-тео­ре­тик, ака­де­мик, ла­у­ре­ат Но­бе­лев­ской пре­мии.

* Бес­са­раб Майя Яко­влев­на (род. в 1925 г.)  — рус­ская пи­са­тель­ни­ца, про­за­ик, пе­ре­вод­чик. Соб­ствен­ные вос­по­ми­на­ния и вос­по­ми­на­ния уче­ни­ков ака­де­ми­ка легли в ос­но­ву её книги «Стра­ни­цы жизни Лан­дау».

(1)  Коль­ки­ну маму никто по имени-от­че­ству не ве­ли­чал, все, даже ре­бя­та, на­зы­ва­ли ее про­сто Лёлей... (2)  «Вот придёт наша Лёля с ра­бо­ты, мы вам по­ка­жем!»  — кри­ча­ли они во­лей­бо­ли­стам со­сед­не­го двора. (3)  И Коль­ка ходил гор­дый, будто это он сам умел га­сить так, что все иг­ро­ки по ту сто­ро­ну сетки бо­яз­ли­во при­се­да­ли на кор­точ­ки. (4)  Будто он сам умел при­ни­мать труд­ней­шие мячи, а по­да­вал так, что мяч стре­ми­тель­ным чёрным ядром про­ле­тал в не­сколь­ких мил­ли­мет­рах над сет­кой, чудом умуд­ря­ясь не за­деть её.

(5)  Отец был на­мно­го стар­ше мамы. (6)  Он не умел иг­рать в во­лей­бол, пла­вать ди­ко­вин­ным сти­лем бат­тер­фляй и бе­гать на лыжах так хо­ро­шо, как умела мама. (7)  И мама по­че­му-⁠то не за­став­ля­ла его учить­ся всему этому. (8)  Но зато она на­учи­ла его хо­дить в спор­тив­ной майке с рас­пах­ну­тым во­ро­том, долго гу­лять перед сном и де­лать утрен­нюю гим­на­сти­ку.

(9)  А ещё она на­учи­ла отца су­дить во­лей­боль­ные матчи. (10)  И когда отец со свист­ком во рту уса­жи­вал­ся сбоку возле сетки, он тоже ка­зал­ся Коль­ке, а может быть, и всем осталь­ным со­всем мо­ло­дым че­ло­ве­ком. (11)  И его в те ми­ну­ты тоже хо­те­лось на­зы­вать про­сто по имени... (12)  Хотя никто его всё же так не на­зы­вал. (13)  Зато вслед за мамой все ува­жи­тель­но име­но­ва­ли его: «О спра­вед­ли­вей­ший из спра­вед­ли­вых!» (14)  И папин сви­сток был для спортс­ме­нов за­ко­ном.

(15)  Ну, а дома судьёй была мама. (16)  Она ни­ко­гда не да­ва­ла гром­ко­го свист­ка, ни­ко­гда не на­по­ми­на­ла вслух о пра­ви­лах жизни, но отец и Коль­ка все­гда ве­се­ло и доб­ро­воль­но под­чи­ня­лись её ре­ше­ни­ям, по­то­му что эти ре­ше­ния были спра­вед­ли­вы. (17)  Если мама за­дер­жи­ва­лась, Коль­ка и отец чув­ство­ва­ли себя ка­ки­ми-то уди­ви­тель­но не­устро­ен­ны­ми, слов­но они си­де­ли на вок­за­ле в ожи­да­нии по­ез­да, ко­то­рый опаз­ды­вал и не­из­вест­но когда дол­жен был прий­ти. (18)  Ма­ми­но воз­вра­ще­ние с ра­бо­ты мигом пре­об­ра­жа­ло всё: за­жи­гал­ся всюду свет, уто­лял­ся голод, ком­на­та ста­но­ви­лась уют­ной и чи­стой... (19)  Сло­вом, мама умела де­лать до­сти­жи­мым всё, что нужно было отцу и Коль­ке.

(1)  В дет­стве я не знал, кем хочу стать. (2)  Мне все люди во­круг нра­ви­лись и все ра­бо­ты тоже. (3)  В го­ло­ве у меня была пу­та­ни­ца, я был какой-⁠то рас­те­рян­ный и никак не мог тол­ком ре­шить, за что же мне при­ни­мать­ся.

(4)  Пом­нит­ся, то я хотел быть аст­ро­но­мом, то меч­тал стать ка­пи­та­ном даль­не­го пла­ва­ния, а то хо­те­лось пре­вра­тить­ся в ма­ши­ни­ста метро или на­чаль­ни­ка стан­ции. (5)  А од­на­ж­ды мне при­спи­чи­ло стать боксёром, по­то­му что я уви­дел в те­ле­ви­зо­ре тяжёлую ко­жа­ную «грушу»  — такой про­дол­го­ва­тый мяч, по ко­то­ро­му надо бить изо всех сил, чтобы раз­ви­вать силу удара. (6)  И я решил стать самым силь­ным че­ло­ве­ком во дворе.

(7)  Я по­про­сил папу ку­пить мне ко­жа­ную боксёрскую грушу. (8)  А мама вдруг до­ста­ла от­ку­да-то здо­ро­вен­но­го плю­ше­во­го Мишку, бро­си­ла его на диван и ска­за­ла:

—  (9)  Чем не груша?

(10)  Я устро­ил Мишку по­удоб­нее на ди­ва­не, чтобы мне спод­руч­ней было об него тре­ни­ро­вать­ся и раз­ви­вать силу удара.

(11)  Он сидел пе­ре­до мной такой шо­ко­лад­ный, но здо­ро­во об­лез­лый, и у него были раз­ные глаза: один жёлтый, стек­лян­ный, а дру­гой боль­шой, белый  — из пу­го­ви­цы от на­во­лоч­ки, и я даже не пом­нил, когда он по­явил­ся. (12)  Но это было не важно, по­то­му что Мишка озор­но смот­рел на меня сво­и­ми раз­ны­ми гла­за­ми, рас­ста­вил ноги и вы­пя­тил мне нав­стре­чу живот, а обе руки под­нял квер­ху, как будто уже за­ра­нее сда­вал­ся...

(13)  И я вдруг вспом­нил, как дав­ным-⁠давно я с этим Миш­кой ни на ми­ну­ту не рас­ста­вал­ся, и сажал его за стол обе­дать, и у него такая за­бав­ная мор­доч­ка ста­но­ви­лась, когда я его чем-⁠ни­будь пе­ре­ма­зы­вал, прямо как живая, и я его спать с собой укла­ды­вал, и, ука­чи­вая его, шеп­тал ему раз­ные сказ­ки прямо в его бар­хат­ные ушки. (14)  Я его любил тогда всей душой, я за него тогда жизнь бы отдал. (15)  И вот он сидит сей­час на ди­ва­не, мой быв­ший самый луч­ший друг, на­сто­я­щий друг дет­ства. (16)  Он сидит, смеётся раз­ны­ми гла­за­ми, а я хочу тре­ни­ро­вать об него силу удара...

—  (17)  Что с тобой?  — спро­си­ла по­до­шед­шая мама.

(18)  А я не знал, что со мной, и за­драл го­ло­ву к по­тол­ку, чтобы слёзы вка­ти­лись об­рат­но, и потом ска­зал:

—  (19)  Я раз­ду­мал. (20)  Я ни­ко­гда не буду боксёром.

(1)  Проснув­шись, Ника сразу вспо­ми­на­ет о не­вы­учен­ной фи­зи­ке, и день на­чи­на­ет­ся с ощу­ще­ния враж­деб­но­сти окру­жа­ю­ще­го. (2)  Мать отдёрги­ва­ет штору, рас­па­хи­ва­ет окно, за­то­пив ком­на­ту све­том, блес­ком и све­же­стью май­ско­го утра. (3)  Ве­се­лее, од­на­ко, от этого не де­ла­ет­ся: вся­ко­му по­нят­но, что по­каз­ное ве­ли­ко­ле­пие при­ро­ды лишь при­кры­ва­ет собою мрач­ную сущ­ность ми­ро­зда­ния.

(4)  Стрел­ки часов не­умо­ли­мо при­бли­жа­ют­ся к вось­ми, а Ника, оби­жен­ная на весь свет, ещё пьёт свой чай.

—  (5)  Ну, всё,  — го­во­рит отец и, со­брав бу­ма­ги, щёлкает зам­ка­ми «ди­пло­ма­та».  —  (6)  Давай, Ве­ро­ни­ка, по­еха­ли...

—  (7)  Беги,  — стро­го го­во­рит мать, втай­не лю­бу­ясь до­че­рью.

—  (8)  Ни­че­го не за­бы­ла?

—  (9)  Ма­муль, я, ка­жет­ся, не ма­лень­кая...

—  (10)  Ты мо­жешь по­то­ро­пить­ся?  — раз­дражённо кри­чит с пло­щад­ки отец.  —  (11)  Каж­дое утро одно и то же!

(12)  Ника с оби­жен­ным видом спус­ка­ет­ся за ним и са­дит­ся в ма­ши­ну. (13)  По­да­вив вздох, ко­сит­ся на отца, на его руки, уве­рен­но ле­жа­щие на руле. (14)  Вот уж кого, без­услов­но, не тре­во­жат мысли о не­со­вер­шен­стве ми­ро­зда­ния!

(15)  Стран­но: во­круг так много взрос­лых, а по­го­во­рить по-⁠на­сто­я­ще­му не с кем. (16)  Слиш­ком у этих взрос­лых всё раз­ло­же­но по по­лоч­кам. (17)  Быть тро­еч­ни­цей  — позор, серьёзной любви в школь­ном воз­расте быть не может, че­ло­век без выс­ше­го об­ра­зо­ва­ния  — не че­ло­век...

(18)  Отец в это же время по­смат­ри­ва­ет впра­во  — на над­мен­ный дев­чо­но­чий про­филь в об­рам­ле­нии тёмных волос: (19)  «Сидит, мол­чит, о чём-⁠то ду­ма­ет... (20)  А о чём  — поди узнай...»

—  (21)  Пап, а бы­ва­ют жен­щи­ны-⁠ака­де­ми­ки?  — вдруг спра­ши­ва­ет Ника.

—  (22)  А по­че­му не бы­ва­ет, у нас жен­щи­ны рав­но­прав­ны.

—  (23)  Ну, это уж во­об­ще... (24)  Всю жизнь учить­ся! (25)  Я думаю, это они от не­до­стат­ка лич­ной жизни.

—  (26)  Что-что?

—  (27)  Я чи­та­ла про Ели­за­ве­ту Ан­глий­скую,  — уве­рен­но объ­яс­ня­ет она,  — ту, рань­ше, при Марии Стю­арт. (28)  У неё было не­бла­го­по­луч­но с лич­ной жиз­нью, и по­это­му она всю энер­гию вкла­ды­ва­ла в го­су­дар­ствен­ные дела, в по­ли­ти­ку...

(29)  На это у отца про­сто не на­хо­дит­ся что ска­зать. (30)  «Какая, од­на­ко, взрос­лая де­ви­ца»,  — удив­ля­ет­ся и од­но­вре­мен­но ра­ду­ет­ся он. (31)  Но время еже­утрен­не­го кон­так­та с до­че­рью ис­те­ка­ет, они при­е­ха­ли.

(32)  А Ника, про­стив­шись с отцом и выйдя из ма­ши­ны, про­дол­жа­ет свой путь уже безо вся­кой уве­рен­но­сти. (33)  Твёрдо она уве­ре­на лишь в том, что жизнь к ней не­ми­ло­сти­ва и двой­ка по фи­зи­ке ей се­год­ня обес­пе­че­на.

* Сле­пу­хин Юрий Гри­го­рье­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист. Автор 10 ро­ма­нов, 3 по­ве­стей, мно­же­ства пуб­ли­ци­сти­че­ских ста­тей, писем. Ро­ма­ны о войне ос­но­ва­ны на лич­ных впе­чат­ле­ни­ях. В по­сле­во­ен­ное время писал о се­мей­ных про­бле­мах, о слож­но­стях че­ло­ве­че­ских от­но­ше­ний, о труд­но­стях взрос­ле­ния (ро­ма­ны «Ким­ме­рий­ское лето», «Южный крест» и дру­гие).

(1)  Семён Пет­ро­вич под­нял меня с места и пред­ста­вил го­стям:

—  (2)  Вот Иван, самый боль­шой ори­ги­нал из всех дру­зей моей до­че­ри.

(3)  Не­ожи­дан­но попав в центр вни­ма­ния, я был силь­но смущён и, ка­жет­ся, по­крас­нел. (4)  Гости за­улы­ба­лись, с лю­бо­пыт­ством огля­ды­вая меня, слов­но ожи­дая, что я не­мед­лен­но до­ка­жу спра­вед­ли­вость слов про­фес­со­ра.

(5)  Он хлоп­нул меня по плечу:

—  (6)  Да, молодёжь нынче лю­бо­пыт­ная. (7)  С ней надо го­во­рить, надо об­щать­ся!

(8)  Одна ин­те­рес­ная дама по­вер­ну­лась ко мне:

—  (9)  Вот ска­жи­те мне, Ваня. (10)  У меня дочь пят­на­дца­ти лет, и она це­лы­ми днями слу­ша­ет какой-⁠то визг. (11)  У нас рос­кош­ная биб­лио­те­ка, боль­шая, с ред­ки­ми кни­га­ми, но она ни­че­го­шень­ки не хочет. (12)  Придёт из школы, кое-⁠как уроки сде­ла­ет, вклю­чит маг­ни­то­фон и слу­ша­ет до ве­че­ра.

—  (13)  Это у них на­зы­ва­ет­ся «бал­де­ет»,  — ра­дост­но со­об­щил один из го­стей.

—  (14)  Дух про­ти­во­ре­чия,  — убеждённо ска­зал дру­гой.

—  (15)  А по-⁠моему,  — за­явил под­тя­ну­тый муж­чи­на,  — всё дело в из­ба­ло­ван­но­сти. (16)  Ны­неш­ние мо­ло­дые люди живут как-⁠то слиш­ком легко, без труд­но­стей.

—  (17)  О-⁠о, это ста­рая песня,  — за­сме­я­лась дама.  —  (18)  По­лу­ча­ет­ся, что если нам было тя­же­ло, то пусть и им будет так же? (19)  Глупо!

—  (20)  На­вер­ное, глупо,  — со­гла­сил­ся под­тя­ну­тый. (21)  Он хотел что-⁠то до­ба­вить, но за­меш­кал­ся.

(22)  Семён Пет­ро­вич решил пе­ре­ме­нить тему:

—  (23)  Я на­де­юсь, что вы не бу­де­те про­тив, если моя дочь что-⁠ни­будь споёт?

—  (24)  Пре­крас­но,  — томно ска­за­ла по­жи­лая дама.

(25)  Семён Пет­ро­вич по­вер­нул­ся к Кате, не за­ме­чая её угрю­мо­го взгля­да:

—  (26)  Ка­тю­ша, давай-⁠ка «Со­ло­вья» аля­бьев­ско­го...

—  (27)  Зна­чит, «Со­ло­вья»?  — спро­си­ла Катя.

(28)  Она мягко кос­ну­лась паль­ца­ми кла­виш  — нежно за­зву­ча­ло вступ­ле­ние. (29)  Катя за­пе­ла то­нень­ким го­лос­ком:

—  (30)  Со­ло­вей мой, со­ло­вей,

            Чтоб ты сдох­нул, Бар­ма­лей!..

—  (31)  Что?  — рас­те­рян­но про­бор­мо­та­ла мама.

(32)  Катя пе­ре­ста­ла иг­рать и по­вер­ну­ла к нам раз­го­рячённое лицо:

—  (33)  Я этого «Со­ло­вья» с пяти лет пою. (34)  К нам гости  — тут я со своим «Со­ловьём»! (35)  Я, если б он мне по­пал­ся, этот со­ло­вей, его на мед­лен­ном огне из­жа­ри­ла бы!.. (36)  Как вы счи­та­е­те, ре­бя­та?

(37)  Ото­ро­пев­шие «ре­бя­та» не могли вы­мол­вить ни слова.

(1)  На теп­ло­хо­де Кин­тель под­ме­чал чёрточ­ки чужой жизни, за­бав­ные при­выч­ки, вроде той, когда мать зовёт сына по фа­ми­лии: Са­лаз­кин...

(2)  Од­на­ко скоро он понял, что Са­лаз­кин  — не фа­ми­лия, а до­маш­нее про­зви­ще маль­чиш­ки. (3)  Отец ино­гда окли­кал его: «Саня», мать лас­ко­во звала: «Санки». (4)  Ну и ясно: Сани-⁠Санки-⁠Са­лаз­кин. (5)  А фа­ми­лия у него была Де­ни­сов. (6)  Кин­тель это узнал, когда шли по во­до­хра­ни­ли­щу.

(7)  Пла­ва­ние толь­ко на­чи­на­лось. (8)  Ребят по­про­си­ли со­брать­ся в му­зы­каль­ном са­ло­не. (9)  Объ­яви­ли, что в конце пу­те­ше­ствия будет дет­ский кон­церт и что пока надо вы­явить та­лан­ты.

(10)  Кин­тель, ко­неч­но, не со­би­рал­ся вы­сту­пать, та­лан­тов у него не было. (11)  И этот «дет­ский празд­ник на лу­жай­ке» его мало ин­те­ре­со­вал. (12)  Но хо­ро­шо было си­деть в крес­ле у ши­ро­ко­го, будто ки­но­экран, ил­лю­ми­на­то­ра, смот­реть, как серый про­стор бес­пре­стан­но катит нав­стре­чу пен­ные валы, как в на­сто­я­щем море...

(13)  А в уют­ном са­ло­не тем вре­ме­нем кто-⁠то де­кла­ми­ро­вал стихи, кто-⁠то тан­це­вал, кто-⁠то пел... (14)  Всё му­зы­каль­ное со­про­вож­де­ние взяла на себя мама Са­лаз­ки­на. (15)  И вот он сам вышел к пи­а­ни­но.

(16)  Ве­ду­щий объ­явил:

—  (17)  А те­перь Саня Де­ни­сов споёт...

(18)  Кин­тель не рас­слы­шал на­зва­ния песни. (19)  Да не всё ли равно? (20)  Зачем ему этот мамин Са­лаз­кин?..

(21)  А Саня о чём-⁠то шёпотом пре­пи­рал­ся с ма­те­рью. (22)  Кин­тель разо­брал его слова, ска­зан­ные тихо, но твёрдо: (23)  «А дру­гую я не буду...» (24)  Мать Са­лаз­ки­на, пожав пле­ча­ми, за­иг­ра­ла. (25)  И Саня запел.

(26)  Го­ло­сок у него был так себе, не силь­ный, но пел Са­лаз­кин чисто и с ясным, сразу про­ни­ка­ю­щим в со­зна­ние зво­ном. (27)  И песня была... не о куз­не­чи­ке. (28)  Слов­но сам Саня был ма­лень­кий тру­бач осаждённого вой­ска, и будто он бро­сал вра­гам по­след­ний вызов. (29)  Ме­ло­дия по­ка­за­лась Кин­те­лю зна­ко­мой, а слова... (30)  Ни­ко­гда рань­ше Кин­тель таких не слы­шал. (31)  Он за­дер­жал ды­ха­ние... (32)  Ка­за­лось бы, песня как песня, что та­ко­го. (33)  Но за­зве­не­ла в Кин­те­ле от­вет­ная струн­ка...

(34)  Все по­мол­ча­ли спер­ва, потом за­хло­па­ли  — силь­нее, силь­нее. (35)  Са­лаз­кин стоял по­ту­пив­шись... (36)  А Кин­тель встал и осто­рож­но вы­брал­ся к вы­хо­ду. (37)  По­то­му что ни­ка­ких дру­гих песен ему уже было не надо.

(1)  Учи­тель­ни­ца Марья Еф­ре­мов­на ска­за­ла, что надо укра­сить класс и каж­дый дол­жен при­не­сти какое-ни­будь рас­те­ние. (2)  Мы с папой зашли в цве­точ­ный ма­га­зин.  —  (3)  Дайте мне, по­жа­луй­ста, вон тот, крас­нень­кий,  — робко по­про­си­ла я про­дав­щи­цу.

(4)  Гор­шо­чек был самый ма­лень­кий, цве­то­чек самый про­стень­кий, по­хо­жий на ка­пель­ку огня.  —  (5)  Это ге­рань,  — объ­яс­ни­ли нам.

(6)  Мне нра­вил­ся цве­то­чек. (7)  Ли­стья были боль­шие, зам­ше­вые, а цве­то­чек со­всем про­стой, в че­ты­ре ле­пест­ка. (8)  Как будто ребёнок на­ри­со­вал.  —  (9)  У меня в дет­стве была ге­рань,  — вспом­нил папа, и его лицо при­ня­ло осо­бое вы­ра­же­ние.  — (10)  Дет­ство  — хо­ро­шее время, когда ребёнка любят ни за что, про­сто так, и ни­че­го от него не хотят, кроме того, чтобы он был и цвёл.

(11)  Я сняла куп­лен­ный цве­то­чек с при­лав­ка, при­жа­ла его к груди, и он так и за­си­ял в моих руках. (12)  А потом мы с папой мед­лен­но шли по улице, и я не сво­ди­ла глаз со сво­е­го цве­точ­ка.

(13)  Дома я пер­вым делом за­пер­ла в ван­ной ком­на­те сво­е­го чёрного котёнка, чтоб он не скак­нул на цве­то­чек и не сло­мал его. (14)  Котёнок не по­ни­ма­ет, что цве­ток не иг­руш­ка, а живое су­ще­ство с рас­ти­тель­ным со­зна­ни­ем. (15)  А потом я по­ста­ви­ла гор­шок на под­окон­ник, к солн­цу, и стала его по­ли­вать.  — (16)  Много нель­зя,  — пре­ду­пре­ди­ла ба­буш­ка.  —  (17)  Он за­хлебнётся.

(18)  Я ис­пу­га­лась и даже ночью, вска­ки­вая, про­ве­ря­ла, жив ли мой цве­то­чек. (19)  А утром я уви­де­ла, что огонёк еще ярче, ли­стья ещё бар­хат­нее, а запах яв­ствен­нее. (20)  Это был не­на­вяз­чи­вый, ост­рый, как сквоз­ня­чок, ни с чем не срав­ни­мый запах  — я его вды­ха­ла долго-⁠долго.  —  (21)  Пусть оста­вит себе, раз ей так нра­вит­ся,  — пред­ло­жи­ла мама.  —  (22)  Не­пра­виль­но,  — воз­ра­зил папа.  —  (23)  Надо уметь от­да­вать то, что нра­вит­ся самой.

(24)  Мне было жаль от­да­вать цве­то­чек. (25)  Но папа, ко­неч­но, был прав, и я ска­за­ла:  —  (26)  Я от­не­су в класс, и мы все вме­сте будем на него смот­реть.

(27)  При­ят­но ведь смот­реть в ком­па­нии. (28)  Как кар­ти­ны в му­зе­ях...

(1)  Ещё в дет­ском саду Олег вы­учил пе­сен­ку «В лесу ро­ди­лась ёлочка». (2)  С неё-⁠то и на­ча­лись не­при­ят­но­сти. (3)  Ба­буш­ка ре­ши­ла, что у внука за­ме­ча­тель­ный слух и что «с таким аб­со­лют­ным слу­хом аб­со­лют­но не­об­хо­ди­мо учить­ся му­зы­ке».

(4)  Олега тор­же­ствен­но и шумно по­ве­ли на эк­за­мен в му­зы­каль­ную школу. (5)  А об­рат­но при­ве­ли тихо и рас­те­рян­но: пе­да­го­ги не об­на­ру­жи­ли у маль­чи­ка му­зы­каль­ных спо­соб­но­стей.

(6)  Ба­буш­ка очень огор­чи­лась, но потом ска­за­ла, что пер­вый про­вал внука как раз го­во­рит о его не­за­у­ряд­ном да­ро­ва­нии: Ша­ля­пи­на в мо­ло­до­сти тоже не при­ня­ли в хор.

(7)  Ба­буш­ка хо­ро­шо знала ис­то­рию му­зы­ки. (8)  Она даже сама иг­ра­ла на рояле, а в мо­ло­до­сти меч­та­ла стать пи­а­нист­кой. (9)  Но мечты эти не сбы­лись, и те­перь Олег дол­жен был пре­успеть в ис­кус­стве сразу за двоих: за себя и за ба­буш­ку.

(10)  Когда-⁠то ба­буш­ка была бух­гал­те­ром, и, когда на­сту­па­ла пора го­до­вых фи­нан­со­вых отчётов, ста­рые со­слу­жив­цы при­хо­ди­ли к Анне Сте­па­нов­не за по­мо­щью. (11)  Со­слу­жив­цы лю­би­ли ба­буш­ку, они го­во­ри­ли, что с ней вме­сте из бух­гал­те­рии ушла му­зы­ка: ба­буш­ка по­сто­ян­но что-⁠ни­будь на­пе­ва­ла.

(12)  Олег тоже любил ба­буш­ку, по­это­му со­гла­сил­ся учить­ся му­зы­ке. (13)  Была куп­ле­на ви­о­лон­чель, и Олег начал хо­дить в му­зы­каль­ный кру­жок.

(14)  В от­ли­чие от ба­буш­ки, отец хотел, чтобы Олег стал в бу­ду­щем тол­ко­вым ин­же­не­ром.

—  (15)  Ты хо­чешь, чтобы он по­вто­рил твой путь,  — го­во­ри­ла ба­буш­ка.  —  (16)  Но пойми на­ко­нец: у него дру­гое при­зва­ние. (17)  Смы­чок  — вот что он будет дер­жать в руках всю жизнь!

(18)  Од­на­ко часто по ве­че­рам Олег дер­жал в руках и ру­ба­нок, и на­пиль­ник, и плос­ко­губ­цы, что очень тре­во­жи­ло ба­буш­ку.

—  (19)  Смот­ри, надо бе­речь руки! (20)  Вся твоя судь­ба  — в твоих руках! (21)  Вер­нее ска­зать, в твоих паль­цах.

—  (22)  3наю, ба­буш­ка,  — доб­ро­душ­но со­гла­шал­ся Олег.  — (23)  Вот я их и раз­ви­ваю. (24)  Так в му­зы­каль­ном круж­ке со­ве­ту­ют: стро­гай­те, го­во­рят, пи­ли­те! (25)  Это тоже ис­кус­ство!

(26)  «Может быть, это новые ме­то­ды му­зы­каль­но­го вос­пи­та­ния?»  — рас­суж­да­ла ба­буш­ка.

(27)  Все эта­жер­ки и книж­ные полки в доме были сде­ла­ны ру­ка­ми Олега. (28)  Когда со­би­ра­лись гости, ба­буш­ка по­ти­хонь­ку, тай­ком от внука, хва­ста­лась:

—  Всё он!.. (29)  Сво­и­ми ру­ка­ми!

(30)  И потом во все­услы­ша­ние, чтобы слы­шал Олег, вос­кли­ца­ла:

—  Но глав­ное, ко­неч­но, му­зы­ка! (31)  Он будет му­зы­кан­том!

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и др., по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  Од­на­ж­ды папа при­гла­сил меня на празд­нич­ный вечер в боль­ни­цу, то есть к себе на ра­бо­ту... (2)  Я со­гла­сил­ся: я сразу по­чув­ство­вал себя как-то уве­рен­ней и взрос­лее.

(3)  В зале, укра­шен­ном пла­ка­та­ми и цве­та­ми, ни од­но­го школь­ни­ка, кроме меня, не было, по­это­му на меня все об­ра­ща­ли вни­ма­ние. (4)  Мно­гие под­хо­ди­ли к папе и, ста­ра­ясь сде­лать ему при­ят­ное, го­во­ри­ли, что я на него очень похож.

—  (5)  Сей­час мы по­го­во­рим о луч­ших людях нашей боль­ни­цы,  — ска­зал папин на­чаль­ник в мик­ро­фон.  —  (6)  Мы при­гла­си­ли сюда наших быв­ших боль­ных. (7)  Пусть они ска­жут...

(8)  Я при­сталь­но огля­дел­ся, но не смог от­ли­чить быв­ших боль­ных от про­сто здо­ро­вых. (9)  Тут к три­бу­не за­ша­гал огром­ный муж­чи­на. (10)  Мне по­ка­за­лось, что здо­ро­вее его в зале не было ни од­но­го че­ло­ве­ка.

(11)  Раз­гля­дев его, я вспом­нил этого быв­ше­го па­пи­но­го па­ци­ен­та. (12)  «Если бы мне уда­лось по­ста­вить Ан­дрю­шу на ноги!»  — когда-⁠то го­во­рил папа. (13)  Ему уда­лось…  —  (14)  Я играю в хок­кей!  — ска­зал Ан­дрю­ша.  —  (15)  А по­то­му, что есть на свете такой че­ло­век...

(16)  И ещё двое быв­ших боль­ных ска­за­ли, что с по­мо­щью папы они «вто­рой раз ро­ди­лись». (17)  Все в зале за­ап­ло­ди­ро­ва­ли, а я за­вол­но­вал­ся. (18)  За папу...

(19)  Я сидел и делал фан­та­сти­че­ские пред­по­ло­же­ния. (20)  «Если бы вдруг я учил­ся на одни пятёрки и меня бы стали хва­лить на школь­ном со­бра­нии, мно­гим ре­бя­там это бы не по­нра­ви­лось». (21)  А тут все врачи, медсёстры и ня­неч­ки так улы­ба­лись, слов­но им самим за что-⁠то го­во­ри­ли спа­си­бо. (22)  «По­че­му?»  — думал я.

(23)  Когда вечер за­кон­чил­ся и мы спу­сти­лись вниз, к папе вдруг под­бе­жал за­пы­хав­ший­ся муж­чи­на в белом ха­ла­те и что-⁠то шеп­нул на ухо.

—  (24)  Про­во­ди­те, по­жа­луй­ста, моего сына...  — по­про­сил папа Ан­дрю­шу и по­бе­жал вслед за муж­чи­ной в белом ха­ла­те.

—  (25)  Опять спа­сать кого-⁠ни­будь будет...  — ска­зал Ан­дрю­ша.

(26)  Под­хо­дя к на­ше­му дому, он не удер­жал­ся и за­ме­тил:

—  (27)  А ты похож на отца!

(28)  Ска­зал так, будто на­гра­дил меня. (29)  А я в ту ми­ну­ту по­ду­мал, что, на­вер­ное, похож на папу толь­ко с виду, внеш­не... (30)  «А чтобы быть на него по­хо­жим по-⁠на­сто­я­ще­му,  — думал я,  — мне ещё мно­гое надо сде­лать!»

(1)  Она дрем­лет в элек­трич­ке, лёжа на лавке и под­ло­жив руку под го­ло­ву; лицо спо­кой­но, даже уми­ро­творённо. (2)  Одета бедно, в кур­гу­зое паль­тиш­ко и тёплые, не по се­зо­ну бо­тин­ки; на го­ло­ве  — серый обтёрхан­ный пла­ток. (3)  Не­ожи­дан­но под­хва­ты­ва­ет­ся:

—  (4)  Что, ещё не Ра­мень?

(5)  Потом са­дит­ся и, уви­дев, что за окном дождь, огорчённо, с сер­ди­той оза­бо­чен­но­стью вос­кли­ца­ет:

—  (6)  Вот враг!.. (7)  Ну надо же!

—  (8)  Гриб­ной дож­дик  — чем он вам по­ме­шал?

(9)  Она смот­рит не­до­умен­но и, со­об­ра­зив, что перед ней го­ро­жа­не, по­яс­ня­ет:

—  (10)  Для хле­бов он те­перь не нужон.  —  (11)  И с мяг­кой уко­риз­ной, ве­се­ло:  —  (12)  Чай, хле­бом кор­мим­ся-⁠то, а не гри­ба­ми!..

(13)  Не­вы­со­кая, за­го­ре­лая, мор­щи­ни­стая. (14)  Ста­рень­кая-⁠ста­рень­кая  — лет вось­ми­де­ся­ти, на­вер­ное, не мень­ше, но ещё до­воль­но живая. (15)  И руки за­ско­руз­лые, креп­кие. (16)  Во рту спе­ре­ди тор­чат два жёлтых зуба.

(17)  По­прав­ля­ет сбив­ший­ся пла­ток и, при­вет­ли­во улы­ба­ясь, охот­но раз­го­ва­ри­ва­ет и рас­ска­зы­ва­ет о себе.

(18)  Сама она из-под Ир­кут­ска. (19)  Сын погиб, а дочь умер­ла, и род­ных  — ни­ко­го. (20)  Ез­ди­ла в Моск­ву насчёт пен­сии, да к тому же, как вы­яс­ня­ет­ся,  — без би­ле­та. (21)  И нет у неё ни ба­га­жа, ни хотя бы кро­хот­но­го узел­ка...

—  (22)  Как же так, без би­ле­та? (23)  И не сса­ди­ли?..  — удив­ля­ют­ся во­круг.  —  (24)  А кон­троль-⁠то был?

—  (25)  Два раза при­хо­дил. (26)  А что кон­троль?..  — слабо улы­ба­ет­ся она.  —  (27)  Кон­троль тоже ведь люди. (28)  Кру­гом люди!..  — убеждённо и ра­дост­но со­об­ща­ет она и, слов­но оправ­ды­ва­ясь, до­бав­ля­ет:  —  (29)  Я ведь не так, я по делу...

(30)  В этом её «Кру­гом люди!» столь­ко веры и оп­ти­миз­ма, что всем ста­но­вит­ся как-⁠то лучше, свет­лее...

(31)  Про­ехать без би­ле­та и без денег по­ло­ви­ну Рос­сии, более пяти тысяч ки­ло­мет­ров, и точно так же воз­вра­щать­ся  — уму не­по­сти­жи­мо. (32)  Но ей верят. (33)  Её лицо, глаза и улыб­ка так и све­тят­ся при­вет­ли­во­стью, она столь чи­сто­сер­деч­на  — вся на­ру­жу, что ей про­сто нель­зя не ве­рить.

(34)  Кто-⁠то из пас­са­жи­ров уго­стил её пи­рож­ком, она взяла, с до­сто­ин­ством по­бла­го­да­рив, охот­но жам­ка­ет сво­и­ми двумя зу­ба­ми.

(35)  Меж тем за окном про­гля­ну­ло сол­ныш­ко, свер­ка­ю­щее осле­пи­тель­но мил­ли­о­на­ми ро­си­нок на траве, на ли­стьях и на кры­шах.

(36)  И, оста­вив пи­ро­жок, она, ра­дост­ная, си­я­ю­щая, щуря блёклые стар­че­ские глаза, смот­рит как за­во­рожённая в окно и вос­тор­жен­но про­из­но­сит:

—  (37)  Ба­тюш­ки, кра­со­та-то какая!.. (38)  Нет, вы по­гля­ди­те...

* Бо­го­мо­лов Вла­ди­мир Оси­по­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, очер­кист. Участ­ник Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны, на­граждён ор­де­на­ми и ме­да­ля­ми. Автор по­лу­чив­ших ши­ро­кую из­вест­ность и пе­ре­ведённых на де­сят­ки язы­ков про­из­ве­де­ний: ро­ма­на «Мо­мент ис­ти­ны» («В ав­гу­сте сорок четвёртого...»), по­ве­стей «Иван», «Зося» и мно­гих рас­ска­зов.

(1)  В школе я дру­жи­ла с Лялей Ива­шо­вой и Машей За­вья­ло­вой.

(2)  Маша умела всё: ри­со­вать, петь, хо­дить на руках. (3)  Со­рев­но­вать­ся с ней было бес­смыс­лен­но, как с Лео­нар­до да Винчи. (4)  Учи­те­ля могли бы ста­вить ей пятёрки, не вы­зы­вая к доске. (5)  Она бес­по­щад­но экс­пе­ри­мен­ти­ро­ва­ла на себе самой: то вы­ду­мы­ва­ла причёску, ко­то­рую впол­не можно было вы­дви­нуть на пре­мию по раз­де­лу ар­хи­тек­тур­ных со­ору­же­ний, то изоб­ре­та­ла юбку с таким ко­ли­че­ством скла­док, что на ней хо­те­лось сыг­рать, как на гар­мо­ни.

(6)  Маша со­чи­ня­ла стихи и за­бы­ва­ла их на тет­рад­ных об­лож­ках, на про­мо­каш­ках. (7)  Я со­би­ра­ла чет­ве­ро­сти­шия, ста­ви­ла внизу даты, пря­та­ла их, сбе­ре­гая для потом­ства, а мно­гие пом­ни­ла на­и­зусть.

(8)  С мо­цар­тов­ской лёгко­стью Маша пе­ре­ла­га­ла свои стихи на му­зы­ку и ис­пол­ня­ла их под ги­та­ру.

(9)  Лицо её было по­движ­ным, как у кло­у­на: она и им рас­по­ря­жа­лась без на­ту­ги. (10)  Разо­ча­ро­ва­ние, вос­торг, изум­ле­ние  — все эти чув­ства сме­ня­ли друг друга, не остав­ляя места не­опре­делённо­сти. (11)  От­сут­ствие од­но­об­ра­зия и было Ма­ши­ным об­ра­зом.

(12)  Никто не счи­тал Машу чем­пи­он­кой клас­са по «мно­го­бо­рью», так как она ни с кем не бо­ро­лась, по­сколь­ку её пер­вен­ство было бес­спор­ным.

(13)  Во всём, кроме жен­ствен­но­сти и кра­со­ты: тут пер­вой счи­та­лась Ляля.

(14)  Кра­си­вые жен­щи­ны даже во сне не за­бы­ва­ют, что они кра­си­вы. (15)  Кра­са­ви­цы при­вы­ка­ют к жерт­вен­но­му по­кло­не­нию и уже не могут без него об­хо­дить­ся. (16)  Ляля вос­хищённых взо­ров не за­ме­ча­ла, и они от этого ста­но­ви­лись ещё вос­хищённее.

(17)  Мне самой от по­клон­ни­ков не при­хо­ди­лось обо­ро­нять­ся  — и я обо­ро­ня­ла от них Лялю.

—  (18)  Не живи чужой жиз­нью!  — уго­ва­ри­ва­ла меня мама, видя это.

(19)  Маше су­ли­ли чин ака­де­ми­ка, Ляле  — по­ко­ри­тель­ни­цы силь­но­го пола и со­зда­тель­ни­цы счаст­ли­вой семьи, а я про­сто была их по­дру­гой. (20)  Мне ни­че­го не су­ли­ли.

(21)  Я гор­ди­лась Ля­ли­ной кра­со­той и Ма­ши­ны­ми та­лан­та­ми более гром­ко, чем соб­ствен­ны­ми до­сто­ин­ства­ми, имен­но по­то­му, что эти до­сто­ин­ства были всё-таки не моими: в не­скром­но­сти меня об­ви­нить не могли.

—  (22)  Ты про­дол­жа­ешь жить чужой жиз­нью, вос­тор­га­ешь­ся не сво­и­ми успе­ха­ми,  — кон­ста­ти­ро­ва­ла мама.

—  (23)  Это, по-⁠тво­е­му, плохо?  — уди­ви­лась я.

—  (24)  Сиять отражённым све­том?  —  (25)  Она за­ду­ма­лась и по­вто­ри­ла то, что я уже слы­ша­ла от неё:

—  Смот­ря чьим све­том!

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и др., по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  Как толь­ко у нас с Паш­кой по­яв­лял­ся какой-⁠ни­будь за­мы­сел, не­из­мен­но ока­зы­ва­лось, что в про­шлом кто-⁠то уже опе­ре­дил нас. (2)  Нель­зя же за­но­во изоб­ре­тать самолёт, если его давно изоб­ре­ли, или от­кры­вать новые стра­ны, если всё уже прой­де­но вдоль и поперёк! (3)  Вы­хо­ди­ло, что мы ро­ди­лись слиш­ком позд­но и пути к славе для нас за­кры­ты.

(4)  Я вы­ска­зал­ся в этом смыс­ле дома, но мать, удивлённо по­смот­рев на меня, ска­за­ла:

—  (5)  Экий ты, ока­зы­ва­ет­ся, ещё ду­ра­чок!.. (6)  Иди вон на ого­ро­де славу за­ра­ба­ты­вай...

(7)  Пашка за­ме­тил:

—  (8)  По­че­му это ма­те­ри, как пра­ви­ло, детей любят, а не по­ни­ма­ют? (9)  Вот рань­ше было: (10)  «Бла­го­слов­ляю тебя, сын мой, на по­двиг...». (11)  А тут  — на ого­род!..

(12)  Пашка хочет быть как Циол­ков­ский и все­гда что-⁠ни­будь изоб­ре­та­ет. (13)  Он по­стро­ил ма­ши­ну, чтобы на­ли­вать воду в ко­ло­ду для ко­ро­вы. (14)  Ма­ши­на, прав­да, сама воду на­ли­вать не могла; зато если на­лить вёдрами, то потом до­ста­точ­но на­жать же­лез­ный рычаг, чтобы бо­чо­нок опро­ки­нул­ся и по­ло­ви­на воды по­па­ла в ко­ло­ду.

(15)  Мать по­ру­ги­ва­ла Пашку за то, что он на­го­ро­дил у ко­лод­ца вся­ких палок, од­на­ко всё об­хо­ди­лось. (16)  Но од­на­ж­ды Паш­кин отец в су­мер­ки на­сту­пил на рычаг, и его ока­ти­ло с го­ло­вы до ног. (17)  Он тут же из­ло­мал Паш­ки­ну «ме­ха­ни­ку» и задал бы са­мо­му изоб­ре­та­те­лю, да тот убе­жал.

(18)  У меня нет при­стра­стия к тех­ни­ке  — мне боль­ше нра­вит­ся чи­тать. (19)  Но все книги, какие я мог до­стать, уже чи­та­ны-пе­ре­чи­та­ны, и я по­про­бо­вал на­пи­сать свою.

(20)  Я вы­про­сил у отца боль­шую кон­тор­скую книгу, вывел на об­лож­ке: «(21)  Ле­то­пись. (22)  Древ­няя, сред­няя и новая ис­то­рия де­рев­ни Тыжи, сочинённая Н. И. Бе­ре­зи­ным».

(23)  Вна­ча­ле опи­са­ние де­рев­ни шло глад­ко. (24)  Но после слов: «За­ло­же­на де­рев­ня в...»  — на­ча­лись за­труд­не­ния. (25)  Ос­но­ва­ние де­рев­ни от­но­си­лось, ко­неч­но, к древ­ней ис­то­рии, но ни­ка­ких древ­но­стей мне об­на­ру­жить не уда­лось.

(26)  Ни­че­го, к со­жа­ле­нию, не вышло и со сред­ней ис­то­ри­ей. (27)  Дед Савва, к ко­то­ро­му я при­стал с рас­спро­са­ми, от­мах­нул­ся:

—  (28)  Какая, к ле­ше­му, у нашей де­рев­ни ис­то­рия! (29)  Бе­до­ва­ли в этой ча­що­бе  — вот и вся ис­то­рия.

(30)  Ис­то­рия Тыжи оста­лась не­на­пи­сан­ной, но в де­рев­не меня те­перь зовут не иначе как «Коль­ка-⁠ле­то­пи­сец»...

(31)  Да, мы могли бы уди­вить мир, но пока не знали чем.

* Дубов Ни­ко­лай Ива­но­вич (1910–1983 гг.)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель. Автор пьес «У по­ро­га», «На­сту­па­ет утро», по­ве­стей «На краю земли», «Огни на реке», «Небо с ов­чин­ку» и др., ро­ма­на «Горе од­но­му». В ос­нов­ном его про­из­ве­де­ния осве­ща­ют ост­рые про­бле­мы, пе­ре­лом­ные со­бы­тия в жизни мо­ло­до­го че­ло­ве­ка.

(1)  Я люблю вспо­ми­нать своё дет­ство. (2)  У меня теп­ле­ет на душе и щемит серд­це, когда я его вспо­ми­наю.

(3)  Дет­ство  — самая глав­ная, самая важ­ная часть жизни. (4)  У поэта, по­верь­те, не­пре­мен­но долж­но быть очень счаст­ли­вое дет­ство. (5)  Или очень не­счаст­ное. (6)  Но никак не такое, как у всех, не скуч­ное, сред­нее, серое.

(7)  Я ро­дил­ся по­этом, а не стал им, как дру­гие: моё дет­ство было до стран­но­сти вол­шеб­ным. (8)  Я был кол­дов­ским ребёнком. (9)  Я жил в каком-⁠то мною самим со­здан­ном мире, ещё не по­ни­мая, что это мир по­э­зии. (10)  Стран­но, но я, не­смот­ря на моё по­э­ти­че­ское вос­при­я­тие жизни, тогда о сти­хах не по­мыш­лял. (11)  Я ста­рал­ся во­об­ра­же­ни­ем про­ник­нуть в тай­ную суть вещей. (12)  Не толь­ко вещей, но и жи­вот­ных. (13)  Так, у нашей кошки Мурки были кры­лья, и она но­ча­ми уле­та­ла в окно. (14)  А со­ба­ка моей сест­ры, ста­рая и жир­ная, толь­ко при­ки­ды­ва­лась со­ба­кой, на самом деле она была жабой, и я один это знал. (15)  Но и люди во­круг меня были не теми, кем ка­за­лись...

(16)  Да, я и прав­да был кол­дов­ским ребёнком, ма­лень­ким магом, ча­ро­де­ем. (17)  Таким я, по край­ней мере, сам себя счи­тал. (18)  Тогда уже во мне воз­ник­ло и по­сте­пен­но раз­рос­лось же­ла­ние во­пло­тить мечту мою, «бу­дить по­всю­ду обо­жа­нье».

(19)  Но меня и так очень лю­би­ли и ба­ло­ва­ли в дет­стве. (20)  Мать лю­би­ла меня фан­та­сти­че­ски, и я любил её боль­ше всего на свете. (21)  Я хотел, чтобы она гор­ди­лась мной. (22)  Од­на­ко это не ме­ша­ло мне и всех дру­гих в нашем доме лю­бить всем серд­цем.

(23)  Моё дет­ское серд­це... (24)  Для поэта важ­нее всего со­хра­нить дет­ское серд­це и спо­соб­ность ви­деть мир пре­об­ражённым.

(25)  Я хотел бы вер­нуть­ся в то далёкое, не­воз­вра­ти­мое, осо­бен­ное время. (26)  Можно ли когда-⁠ни­будь за­быть его, вы­ле­чить­ся от дет­ства? (27)  Мне, слава богу, не уда­лось. (28)  Ничто так не по­мо­га­ет пи­сать стихи, как вос­по­ми­на­ния дет­ства. (29)  Когда я на­хо­жусь в осо­бен­но твор­че­ском со­сто­я­нии, я живу будто двой­ной жиз­нью: на­по­ло­ви­ну здесь, в се­го­дняш­нем дне, на­по­ло­ви­ну там, в про­шлом, в зо­ло­той не­воз­врат­ной поре. (30)  И тогда я чув­ствую, что сей­час, сей­час про­изойдёт чудо и в моих ушах за­зву­чат строч­ки новых сти­хов.

* Одо­ев­це­ва Ирина  — рус­ская по­этес­са и пи­са­тель­ни­ца. В на­ча­ле 20 века была уче­ни­цей зна­ме­ни­то­го поэта Н. Гумилёва. В 1922 году эми­гри­ро­ва­ла в Париж. На­пи­са­ла имев­шие боль­шой успех ро­ма­ны «Изоль­да», «Зер­ка­ло», «Оставь на­деж­ду на­все­гда», не­сколь­ко сбор­ни­ков сти­хов. В конце 80-⁠х годов вер­ну­лась в Рос­сию, жила в Ле­нин­гра­де (Пе­тер­бур­ге), вы­пу­сти­ла ме­му­а­ры о жизни рус­ской ху­до­же­ствен­ной ин­тел­ли­ген­ции на­ча­ла 20 века.

(1)  Когда я был школь­ни­ком, я ходил в фо­то­кру­жок. (2)  Там я впер­вые узнал, что такое твор­че­ство, а глав­ное, я ис­пы­тал серьёзное и взрос­лое от­но­ше­ние к себе.

(3)  Од­на­ко вы­да­ю­щих­ся успе­хов я как фо­то­граф не до­бил­ся. (4)  Я не чув­ство­вал света, не видел того, что видит обыч­ный фо­то­граф, ка­за­лось бы, в обыч­ной си­ту­а­ции. (5)  Я не умел вы­би­рать людей, ко­то­рые на фо­то­гра­фи­ях были вы­ра­зи­тель­ны­ми, а в жизни не­вид­ны­ми. (6)  Я тогда пе­ре­жи­вал ужас­но. (7)  Я сам по­ни­мал, что у меня ни­че­го не по­лу­ча­ет­ся, и видел огорчённое лицо на­ше­го ру­ко­во­ди­те­ля  — На­чаль­ни­ка, как мы его на­зы­ва­ли.

—  (8)  Вот скажи, зачем ты фо­то­гра­фи­ро­вал этот гру­зо­вик?  — спра­ши­вал он меня, рас­смат­ри­вая мои сним­ки.

—  (9)  Гру­зо­вик мощ­ный, страш­ный,  — го­во­рил я пе­чаль­но.

—  (10)  Ты же не гру­зо­вик дол­жен сни­мать, а де­лать фо­то­гра­фию,  — почти от­ча­ян­но го­во­рил На­чаль­ник.  —  (11)  Гру­зо­вик, ко­то­рый мимо тебя ехал, был боль­шой, мощ­ный и страш­ный. (12)  Так?! (13)  А на твоей фо­то­гра­фии не видно, что гру­зо­вик мощ­ный и что тебе страш­но. (14)  Ни­че­го не видно! (15)  А долж­но чув­ство­вать­ся, что ты хотел ска­зать, какие пе­ре­жи­ва­ния пе­ре­дать.

(16)  В дру­гой раз, глядя на мой сни­мок, он го­во­рил:

—  (17)  В жизни ком­по­зи­ции нет, а в пей­за­же ком­по­зи­ция есть. (18)  Ты не жизнь фо­то­гра­фи­ру­ешь, а де­ла­ешь фо­то­гра­фию, а она живёт по дру­гим за­ко­нам.  —  (19)  А глав­ное, что на чужих фо­то­гра­фи­ях ты всё ви­дишь, вкус-⁠то у тебя есть. (20)  А сам?!

(21)  В общем, как фо­то­граф я не со­сто­ял­ся, но по­сто­ян­но ходил в кру­жок, уже даже не пы­та­ясь фо­то­гра­фи­ро­вать. (22)  У меня по­яви­лось моё осо­бен­ное место в жизни фо­то­круж­ка: я стал там при­знан­ным экс­пер­том и кри­ти­ком.

—  (23)  По­тру­дись найти слова и объ­яс­нить мне, что ты нашёл в этой фо­то­гра­фии,  — го­ря­чил­ся На­чаль­ник.

(24)  И я впер­вые ста­рал­ся найти точ­ные, яркие слова, ко­то­рых от меня ис­крен­не ждал взрос­лый и ав­то­ри­тет­ный для меня че­ло­век. (25)  Я чув­ство­вал, как это слож­но. (26)  И очень гор­дил­ся, когда уда­ва­лось что-то смут­ное вы­ра­зить сло­ва­ми. (27)  А На­чаль­ник слу­шал. (28)  Меня в пер­вый раз так слу­ша­ли.

(1)  В это утро Динка просну­лась с тре­во­гой на душе и, как толь­ко от­кры­ла глаза, вспом­ни­ла про Ан­дрея, вспом­ни­ла, что се­год­ня, как обыч­но, при­е­дет он, Хо­хо­лок. (2)  Надо было хо­ро­шень­ко об­ду­мать, как ска­зать ему, что она, Динка, по­взрос­ле­ла и ни­ко­гда боль­ше не сядет на раму его ве­ло­си­пе­да, не по­едет с ним ка­тать­ся. (3)  Ни в лес, ни в поле, ни по длин­ной троп­ке среди моря ко­ло­сьев ржи. (4)  Ни­че­го этого боль­ше не будет! (5)  Не будет и тайн, рас­ска­зан­ных вер­но­му другу дет­ства Хо­хол­ку.

(6)  Тре­вож­но на душе у Динки. (7)  Она уже не ду­ма­ет о себе, она ду­ма­ет, как смяг­чить не­за­слу­жен­ную обиду, чтобы об­лег­чить удар. (8)  Ей вспо­ми­на­ет­ся, как труд­но было Хо­хол­ку при­об­ре­сти ве­ло­си­пед и с каким тор­же­ством он при­мчал­ся на нём в пер­вый раз. (9)  «Те­перь я буду ка­тать тебя каж­дое вос­кре­се­нье!»  — ска­зал он тогда. (10)  И с тех пор, уже вто­рое лето, каж­дое вос­кре­се­нье он обя­за­тель­но мчал её куда-⁠ни­будь.

(11)  Одно толь­ко вос­по­ми­на­ние об этом не­стер­пи­мо му­чи­ло Динку, она ви­де­ла перед собой зна­ко­мые глаза и хо­ро­шо знала: эти умные глаза чи­та­ют в её душе... (12)  И об­ма­ны­вать их бес­по­лез­но. (13)  Да и как можно об­ма­ны­вать друга?

(14)  Ко­неч­но, много мел­ких вы­кру­чи­ва­ний, много дет­ско­го вра­нья лежит на со­ве­сти преж­ней Динки. (15)  Но ведь всё это было дру­гое.

(16)  А Динка росла, и жизнь ста­ви­ла за­да­чи всё труд­нее, серьёзнее. (17)  Эти за­да­чи тре­бо­ва­ли сме­лых ре­ше­ний, но ещё ни разу они не тре­бо­ва­ли от Динки такой жерт­вы  — от­ка­зать­ся от од­но­го ради дру­го­го.

(18)  Динка молча си­де­ла за сто­лом, рас­се­ян­но улы­ба­лась Лёне, не за­ме­чая, что он давно сле­дит за ней бес­по­кой­ным взгля­дом. (19)  «Как я скажу Ан­дрею?»  — му­чи­тель­но ду­ма­ла Динка. (20)  А в глу­би­не тер­ра­сы стоял Лёня, и серд­це его сдав­ли­ва­ла боль.

(21)  Про­сле­див оста­но­вив­ший­ся взгляд Динки, Лёня уви­дел въез­жа­ю­щий с до­ро­ги ве­ло­си­пед.

—  (22)  Не го­во­ри ему ни­че­го,  — сжи­мая хо­лод­ную руку по­дру­ги, быст­ро ска­зал Лёня.  —  (23)  Слы­шишь меня?..

—  (24)  Слышу,  — про­шеп­та­ла Динка, и губы её дрог­ну­ли.  — (25)  Я, ко­неч­но, всё по­ни­маю, Лёня... (26)  Нас было трое дру­зей. (27)  А те­перь долж­но быть двое! (28)  И из нас троих нель­зя об­ма­нуть ни­ко­го!

* Осе­е­ва-Хмелёва Ва­лен­ти­на Алек­сан­дров­на (1902–1969 гг.)  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца. Са­мы­ми из­вест­ны­ми её про­из­ве­де­ни­я­ми стали по­ве­сти «Динка», «Динка про­ща­ет­ся с дет­ством».

(1)  Когда Иван Пав­лыч Ко­раблёв пришёл про­ве­дать меня в гос­пи­та­ле, я сразу понял, что раз­го­вор, не­смот­ря на мою бо­лезнь, будет серьёзным. (2)  И не ошиб­ся.

(3)  На­ча­лось с того, что Ко­раблёв спро­сил, кем я хочу быть.

—  (4)  Не знаю,  — от­ве­чал я не­уве­рен­но.  —  (5)  Может быть, ху­дож­ни­ком.

(6)  Он под­нял брови и воз­ра­зил:

—  (7)  Не вый­дет. (8)  По мно­гим при­чи­нам. (9)  Пре­жде всего по­то­му, что у тебя сла­бая воля и ты не уве­рен в себе.

(10)  Я был поражён. (11)  Мне и в го­ло­ву не при­хо­ди­ло, что у меня сла­бая воля.

—  (12)  Ни­че­го по­доб­но­го,  — воз­ра­зил я мрач­но.

—  (13)  Нет, сла­бая. (14)  Какая же воля может быть у че­ло­ве­ка, ко­то­рый не знает, что он сде­ла­ет через час? (15)  Если бы у тебя была силь­ная воля и ты верил в свои силы, ты бы хо­ро­шо учил­ся. (16)  А ты учишь­ся плохо.

—  (17)  Иван Пав­лыч,  — ска­зал я со стра­да­ни­ем,  — у меня один «неуд».

—  (18)  Да. (19)  А мог бы учить­ся от­лич­но.

(20)  Он по­до­ждал, не скажу ли я ещё что-⁠ни­будь. (21)  Но я мол­чал: ска­зать мне было не­че­го.

—  (22)  И во­об­ще пора тебе по­ду­мать, кто ты такой и зачем су­ще­ству­ешь на белом свете! (23)  Вот ты го­во­ришь: хочу быть ху­дож­ни­ком. (24)  Для этого, милый друг, нужно стать со­всем дру­гим че­ло­ве­ком,  — ска­зал Иван Пав­лыч и, рас­про­щав­шись, ушёл.

(25)  А я стал ду­мать. (26)  Я был не со­гла­сен, что плохо учусь. (27)  Один «неуд», и то по ма­те­ма­ти­ке.

(28)  Но всё-⁠таки я чув­ство­вал, что Иван Пав­лыч в чём-⁠то прав. (29)  А что если у меня дей­стви­тель­но сла­бая воля? (30)  Это нужно про­ве­рить, это долж­но быть про­ве­ре­но! (31)  Нужно ре­шить что-⁠ни­будь и не­пре­мен­но ис­пол­нить. (32)  На­при­мер, про­чи­тать «За­пис­ки охот­ни­ка», ко­то­рые я в про­шлом году бро­сил, по­то­му что они по­ка­за­лись мне скуч­ны­ми. (33)  И я дал себе слово, даже про­шеп­тал его под оде­я­лом.

(34)  Слово нужно дер­жать, и я всё-⁠таки прочёл «За­пис­ки охот­ни­ка». (35)  Нет, Ко­раблёв оши­ба­ет­ся: у меня силь­ная воля! (36)  Я могу!

(37)Ра­зу­ме­ет­ся, нужно было бы про­ве­рить себя ещё раз. (38)  Ска­жем, каж­дое утро об­ти­рать­ся хо­лод­ной водой. (39)  Или выйти по ма­те­ма­ти­ке на «от­лич­но». (40)  Но всё это я от­ло­жил до сво­е­го вы­здо­ров­ле­ния, а пока толь­ко думал и думал...

* Ка­ве­рин Ве­ни­а­мин Алек­сан­дро­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель. Ран­ние рас­ска­зы на­пи­са­ны на фан­та­сти­че­ские сю­же­ты. Об­ра­ще­ние к ре­аль­ной жизни от­ра­зи­лось в ро­ма­не «Де­вять де­ся­тых судь­бы». Самое из­вест­ное про­из­ве­де­ние  — роман «Два ка­пи­та­на», ко­то­рый был экра­ни­зи­ро­ван, а также стал ос­но­вой мю­зик­ла «Норд-⁠Ост».

(1)  Со­ло­вей и ля­гуш­ки поют все­гда вме­сте.

(2)  Певец любви, прав­ду ска­зать, гряз­ну­ля по­ря­доч­ный. (3)  Он во­дит­ся среди сырых ку­стов, юрко шны­ря­ет мышью по ниж­ним вет­вям, во­ро­шит сухие ли­стья, до­бы­вая из-⁠под них жуч­ков. (4)  Ни­че­го уди­ви­тель­но­го, что тут же сидят ля­гуш­ки. (5)  Не­под­хо­дя­щее место для песен о любви.

(6)  Моё зна­ком­ство с со­ловьём на­ча­лось ошиб­кой. (7)  Меня, ко­то­ро­му тогда толь­ко ис­пол­ни­лось де­вять лет, в жар­кий ве­сен­ний вечер по­за­бы­ли на бе­ре­гу озера. (8)  Пред­ставь­те по­ло­же­ние маль­чиш­ки, впер­вые в жизни очу­тив­ше­го­ся перед огром­ной вод­ной пу­сты­ней. (9)  Когда исчез ог­нен­ный круг солн­ца, на­пол­няв­ший от­блес­ка­ми вод­ную гладь, и по земле по­полз­ли тени, со всех сто­рон по­слы­ша­лось стран­ное угро­жа­ю­щее ур­ча­ние. (10)  Я в ужасе при­та­ил­ся под ку­стом, ожи­дая своей по­ги­бе­ли.

(11)  И вдруг из ближ­ней гряды каких-⁠то цве­ту­щих за­ро­с­лей гря­нул за­ли­ви­стый длин­ный свист, понёсся, обо­рвал­ся тре­лью, щёлкнул, за­ска­кал, рас­сы­пал­ся и се­реб­ри­стым эхом ото­звал­ся везде: и в ку­стах, и в лесу, сто­яв­шем тёмной сте­ной, и на дру­гом бе­ре­гу за­снув­ше­го озера. (12)  И я, ни­ко­гда до тех пор не слы­шав­ший со­ло­вья, сразу понял: вот он! (13)  А угро­жа­ю­щее ур­ча­ние  — это ля­гуш­ки урчат, и ни­сколь­ко это не страш­но.

(14)  Про­шло лет де­сять. (15)  За это время я не толь­ко слы­шал, но и видел не раз, как поёт со­ло­вей. (16)  Он ни­ко­гда не по­ме­ща­ет­ся на ветке де­ре­ва, а не­пре­мен­но в кусте, не­вы­со­ко от земли, сидит, как бы не­сколь­ко сгор­бив­шись, слег­ка рас­пу­стив кры­лья.

(17)  Ко­неч­но, не все­гда он поёт. (18)  Он пры­га­ет по грязи, он ро­ет­ся в му­со­ре, ест чер­вей. (19)  А когда поёт, то его не­из­мен­но со­про­вож­да­ет голос ля­гу­шек, ква­ка­ю­щих из гряз­но­го бо­ло­та...

(20)  Од­на­ж­ды ве­че­ром я ма­ял­ся на ма­лень­кой стан­ции в ожи­да­нии по­ез­да. (21)  Бес­чис­лен­ные ля­гуш­ки над­сад­но кри­ча­ли над рекой. (22)  И этот ква­ка­ю­щий хор, и душ­ный воз­дух прожжённой за день солн­цем стан­ции, и скука ожи­да­ния  — всё сли­ва­лось в тя­гост­ное впе­чат­ле­ние без­надёжной тоски.

(23)  И вдруг брыз­ну­ли с реки звон­кие со­ло­вьи­ные песни. (24)  Ля­гу­ша­чий хор про­дол­жал гре­меть оже­сточённо, но те­перь он зву­чал иначе: он до­пол­нял, от­те­нял звон­кие го­ло­са пер­на­тых пев­цов. (25)  Раз­но­го­ло­си­цы не было. (26)  Всё пело... про лю­бовь.

(27)  И когда по­до­шел так долго ждан­ный поезд, жаль было по­ки­дать не­на­вист­ную стан­цию.

* Дуб­ров­ский Ев­ге­ний Ва­си­лье­вич  — рус­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист пер­вой по­ло­ви­ны 20 века. Писал книги о при­ро­де, о жи­вот­ных, о жизни леса как для детей, так и для взрос­лых: «Волк», «Са­мо­лов», «Пер­вый снег», «Те­те­ревёнок-⁠ве­ли­кан», «Встре­чи в лесу», «Далёкие годы», «Лес­ной шум».

(1)  Дверь при­от­кры­лась. (2)  Я встал.

—  (3)  Сиди, сиди... (4)  По­лу­ноч­ни­ча­ешь? (5)  Я так и по­ду­мал, что это ты.

(6)  Ди­рек­тор учи­ли­ща прошёл и уста­ло опу­стил­ся на стул подле рояля.  —  (7)  Ну-⁠ка, дай по­смот­рю...

(8)  Я по­кор­но про­тя­нул лист. (9)  Ведь он всё равно знал, что я со­чи­няю му­зы­ку. (10)  Он всё знал про своих вос­пи­тан­ни­ков, да и во­об­ще, по-моему, всё знал и по­ни­мал.

(11)  Его глаза скольз­ну­ли по строч­кам слева на­пра­во и свер­ху вниз.

—  (12)  Плохо?  — на­пря­мик спро­сил я.

—  (13)  Нет, по­че­му же?.. (14)  Толь­ко, ви­дишь ли, друг мой... (15)  Сразу видно, что ты со­чи­нял на фор­те­пья­но. (16)  А ведь хор  — это со­всем, со­всем дру­гая сти­хия... (17)  Ты дол­жен был это услы­шать иначе, так как ты сам пел в хоре.

(18)  Да, пел. (19)  В хоре и без хора. (20)  Было когда-⁠то.

(21)  Я сидел, опу­стив го­ло­ву.

(22)  Вла­ди­мир Кон­стан­ти­но­вич за­сме­ял­ся:

—  (23)  Что при­уныл? (24)  Грех не­ве­лик. (25)  И не думай, не с тобой одним при­клю­чил­ся этот грех. (26)  Вон у Скря­би­на в Пер­вой сим­фо­нии не по­лу­чил­ся хор. (27)  Поют, поют, а всё не хор... (28)  А ведь я, Женя, видел его, слы­хал... (29)  Да. (30)  В один­на­дца­том году. (31)  Впер­вые иг­ра­ли «Про­ме­тея», и за ро­я­лем был Скря­бин... (32)  Как он играл, как играл, брат ты мой!.. (33)  Мороз по коже!..

(34)  Не­ужто он и впрямь слу­шал Скря­би­на? (35)  Не­ужто он так стар, наш ста­рик?

—  (36)  Есть у тебя что-⁠ни­будь но­вень­кое для фор­те­пья­но?  — вдруг спро­сил он, из­ме­нив тон.  —  (37)  Ну-⁠ка, вы­кла­ды­вай...

(38)  Я рас­крыл порт­фель. (39)  Подал ему опус, ко­то­рый со­чи­нил на про­шлой не­де­ле. (40)  Мне са­мо­му он очень нра­вил­ся.

(41)  Вла­ди­мир Кон­стан­ти­но­вич снова при­нял­ся за чте­ние. (42)  Потом ска­зал:

—  (43)  М-⁠да.

—  (44)  Что? (45)  Тоже плохо?

(46)  Я был в от­ча­я­нии.

—  (47)  А ты ду­ма­ешь, я знаю?

(48)  Он за­го­вор­щиц­ки скло­нил­ся ко мне.

—  (49)  Ты, зна­чит, ду­ма­ешь, что я всё знаю? (50)  Хор  — вот это, дей­стви­тель­но, я знаю. (51)  А тут... (52)  Пойми меня пра­виль­но, Женя. (53)  То, что ты на­пи­сал, уже слиш­ком серьёзно, чтобы я мог су­дить, хо­ро­шо ли это или плохо. (54)  Это уже не от­мет­ка, чтобы про­став­лять в днев­ник! (55)  Тут нужен дру­гой судья... (56)  Зна­ешь, сходи-⁠ка ты к нему.

(57)  К кому схо­дить, он не ска­зал, но я понял... (58)  Но как я пойду? (59)  Ему сей­час нет рав­но­го в мире, а кто я такой?

* Ре­кем­чук Алек­сандр Ев­се­е­вич  — со­вре­мен­ный пи­са­тель, сце­на­рист. Мно­гие его про­из­ве­де­ния экра­ни­зи­ро­ва­ны, так по­яви­лись филь­мы «Время лет­них от­пус­ков», «Мо­ло­до-⁠зе­ле­но», а по по­ве­сти «То­ва­рищ Ганс» снят фильм «Они не прой­дут».

(1)  Ро­ди­те­ли по­да­ри­ли мне на день рож­де­ния фо­то­ап­па­рат. (2)  Это был взрос­лый по­да­рок.

(3)  Но иметь фо­то­ап­па­рат  — это было пол­де­ла: ещё нужно было уметь им поль­зо­вать­ся. (4)  И я пошёл за­пи­сы­вать­ся в фо­то­кру­жок, к На­чаль­ни­ку, как его все на­зы­ва­ли.

(5)  Меня встре­тил муж­чи­на лет трид­ца­ти пяти, су­ту­лый, стро­гий, с очень ост­рым лицом.

—  (6)  Фо­то­гра­фи­ро­вать уме­ешь?  — спро­сил он.

—  (7)  Нет, не умею, но хочу на­учить­ся,  — от­ве­тил я.

—  (8)  На­учить­ся чему? (9)  На кноп­ку на­жи­мать?

—  (10)  И на кноп­ку на­жи­мать, и чтобы в итоге по­лу­чи­лась фо­то­гра­фия.

—  (11)  Мо­ло­дец!  — тут же за­улы­бал­ся он.  —  (12)  В итоге фо­то­гра­фия, го­во­ришь? (13)  Это пра­виль­но. (14)  Толь­ко вот что будет на этой фо­то­гра­фии? (15)  Вот во­прос. (16)  От тво­е­го от­ве­та за­ви­сит, будем ли мы об­щать­ся по-⁠на­сто­я­ще­му или нам придётся по­про­щать­ся раз и на­все­гда.

(17)  Он подошёл к столу, взял с него стоп­ку фо­то­гра­фий.

—  (18)  По­смот­ри эти фо­то­гра­фии и вы­бе­ри три, ко­то­рые тебе боль­ше всего при­гля­нут­ся, а я чай по­став­лю.

(19)  Он вышел, а я стал рас­смат­ри­вать фо­то­гра­фии. (20)  Там были раз­ные сним­ки, но все они были чёрно-⁠белые. (21)  Го­род­ские пей­за­жи, ло­ша­ди, де­ре­вья...

(22)  Я вы­брал три фо­то­гра­фии. (23)  Это, пом­нит­ся, был порт­рет ху­до­го ста­ри­ка, у него было стран­ное лицо. (24)  А ещё я вы­брал фо­то­гра­фию ноч­но­го го­ро­да, ко­то­рый был снят свер­ху. (25)  Огни фар ав­то­мо­би­лей вы­тя­ну­лись в длин­ные линии. (26)  Мне не­по­нят­но было, как так по­лу­чи­лось. (27)  Тре­тья фо­то­гра­фия мне по­нра­ви­лась боль­ше всех. (28)  На ней был луг и ле­жа­щий на лугу туман. (29)  Это явно было хо­лод­ное ав­гу­стов­ское утро.

—  (30)  Ну что, вы­брал?  — спро­сил На­чаль­ник, вер­нув­шись.

—  (31)  Вот,  — я про­тя­нул ему фо­то­гра­фии.

(32)  Он рас­смот­рел мой выбор вни­ма­тель­но.

—  (33)  По­нят­но,  — раз­мыш­ляя, ска­зал он.  —  (34)  А здесь что, по­че­му ты её вы­брал?

(35)  Он по­ка­зал мне ноч­ной пей­заж с ли­ни­я­ми фар.

— (36)  Кра­си­во,  — от­ве­тил я, по­ду­мав.

— (37)  Нет, не кра­си­во, а тех­нич­но, ты хотел ска­зать, на­вер­ное? (38)  Ну, а эту?  — он по­ка­зал туман.

— (39)  А эта мне нра­вит­ся,  — тут я за­пнул­ся.  —  (40)  Это ав­густ. (41)  Утро. (42)  Я такое видел.

—  (43)  Мо­ло­дец! (44)  Пошли чай пить,  — ска­зал На­чаль­ник.

(45)  И я стал хо­дить в фо­то­кру­жок.

(1)  Когда я шёл из бас­сей­на домой, у меня было очень хо­ро­шее на­стро­е­ние. (2)  Мне нра­ви­лись все трол­лей­бу­сы, по­то­му что они такие про­зрач­ные и всех ви­дать, кто в них едет, и мо­ро­жен­щи­цы нра­ви­лись, по­то­му что они весёлые, и нра­ви­лось, что не жарко на улице и ве­те­рок хо­ло­дит мою растрёпан­ную мок­рую го­ло­ву. (3)  Но осо­бен­но мне нра­ви­лось, что я занял тре­тье место в стиле бат­тер­фляй и что я сей­час рас­ска­жу об этом папе,  — он давно хотел, чтобы я на­учил­ся пла­вать. (4)  Он го­во­рит, что все маль­чиш­ки долж­ны уметь пла­вать, по­то­му что они муж­чи­ны.

(5)  И вот я се­год­ня занял тре­тье место и сей­час скажу об этом папе. (6)  Я очень ра­до­вал­ся, и, когда пришёл, мама сразу спро­си­ла:

—  (7)  Ты что так си­я­ешь?

—  (8)  А у нас се­год­ня было со­рев­но­ва­ние.

(9)  Папа ска­зал:

—  (10)  Это какое же?

—  (11)  За­плыв на два­дцать пять мет­ров в стиле бат­тер­фляй.

—  (12)  Ну и как?

—  (13)  Тре­тье место!  — ра­дост­но ска­зал я.

(14)  Папа прямо весь расцвёл.

—  (15)  Ну да?  — ска­зал он.  —  (16)  Вот здо­ро­во!  —  (17)  Он от­ло­жил в сто­ро­ну га­зе­ту. (18)  — Мо­лод­чи­на!

(19)  Я так и знал, что он об­ра­ду­ет­ся. (20)  Так и по­лу­чи­лось, и у меня ещё лучше на­стро­е­ние стало.

—  (21)  Ну, а кто же пер­вое занял?  — спро­сил папа.

—  (22)  Пер­вое занял Вовка, он уже давно умеет пла­вать. (23)  Ему это не труд­но было...

—  (24)  Ай да Вовка! (25)  Так, а кто же занял вто­рое место?

—  (26)  А вто­рое занял ры­жень­кий один маль­чиш­ка, не знаю, как зовут. (27)  На ля­гу­шон­ка похож, осо­бен­но в воде.

—  (28)  А ты, зна­чит, пришёл тре­тьим?  —  (29)  Папа улыб­нул­ся, и мне это было очень при­ят­но.  —  (30)  Тре­тье место тоже при­зо­вое, брон­зо­вая ме­даль! (31)  Ну, а кто же на четвёртом остал­ся?

—  (32)  Четвёртое место никто не занял, папа!

(33)  Он очень уди­вил­ся.

—  (34)  Мы все тре­тье место за­ня­ли: и я, и Мишка, и Толь­ка, и Кимка  — все во­сем­на­дцать че­ло­век. (35)  Так ин­струк­тор ска­зал!

—  (36)  Ах, вот оно что... (37)  Всё по­нят­но!..

(38)  И папа, вздох­нув, снова уткнул­ся в га­зе­ты.

(39)  А у меня по­че­му-⁠то со­всем про­па­ло хо­ро­шее на­стро­е­ние.

(1)  Слав­ка за­ме­тил кар­ти­ну на туск­ло-⁠зелёной стене бил­ли­ард­ной слу­чай­но. (2)  Обыч­но она ви­се­ла в тени, а в тот раз на неё па­да­ли лучи. (3)  На кар­ти­не было лун­ное море. (4)  Сама луна скры­ва­лась за свет­лы­ми об­ла­ка­ми, но её лучи про­ни­зы­ва­ли воз­дух и рас­сы­па­ли свет по вы­со­ким вол­нам. (5)  Среди волн шёл двух­мач­то­вый па­рус­ник. (6)  Не­смот­ря на волны, он шёл ровно и спо­кой­но. (7)  У него были сплошь ды­ря­вые па­ру­са, и сквозь них вид­не­лось небо, но всё равно он шёл уве­рен­но. (8)  В этих рва­ных и гор­дых па­ру­сах, в этой уве­рен­но­сти ма­лень­ко­го судна была за­гад­ка. (9)  Какая-⁠то за­ман­чи­вость и при­тя­га­тель­ная сила. (10)  И была в лун­ном не­спо­кой­ном про­сто­ре му­зы­ка  — не по­хо­жая ни на что.

(11)  Слав­ка молча привёл за руку слег­ка ис­пу­ган­ную маму и толь­ко тогда шёпотом спро­сил:

—  (12)  Это что?

—  (13)  Это бриг «Мер­ку­рий». (14)  Копия кар­ти­ны ху­дож­ни­ка Ай­ва­зов­ско­го.  —  (15)  Что тебя ис­пу­га­ло?

(16)  Слав­ка до­сад­ли­во по­мор­щил­ся. (17)  Его ни­че­го не ис­пу­га­ло. (18)  Про­сто он не хотел го­во­рить гром­ко, когда рядом тайна, мечта...

—  (19)  По­че­му рва­ные па­ру­са?

—  (20)  Ка­жет­ся, после боя. (21)  Это рус­ский ко­рабль, он сра­жал­ся. (22)  Вра­же­ских ко­раб­лей было много, а он один, но он по­бе­дил.

—  (23)  Что такое «бриг»?

—  (24)  Ты же сам ви­дишь  — ко­рабль...

—  (25)  Нет, по­че­му «бриг»?

—  (26)  Ты меня умо­ришь,  — ска­за­ла мама.

(27)  Она не по­ни­ма­ла! (28)  У Слав­ки ото­зва­лось в душе зву­ча­ние когда-⁠то слы­шан­ных и за­вет­ных мор­ских слов: «Бриг... брег... ре­га­та... фре­гат... на­ви­га­тор...» (29)  Это были слова про тайну, свя­зан­ную с этим лун­ным морем, про что-⁠то за­га­доч­ное. (30)  А где их раз­гад­ка?

(31)  Мама, вздох­нув, по­ве­ла Слав­ку в биб­лио­те­ку. (32)  Там она отыс­ка­ла ста­рую книгу, ко­то­рая на­зы­ва­лась «Мор­ской сло­варь».

—  (33)  Если хо­чешь и есть ещё во­про­сы, читай и раз­би­рай­ся.

(34)  Слав­ка нашёл быст­ро. (35)  Про­чи­тал и почти ни­че­го не понял. (36)  Но не­зна­ко­мые ко­ра­бель­ные слова опять ото­зва­лись в нём стран­ной зо­ву­щей му­зы­кой. (37)  И он стал ис­кать даль­ше, слово за сло­вом. (38)  С того дня Слав­ка почти по­за­был про всё на свете. (39)  Он ушёл в чте­ние сло­ва­ря, как ухо­дят в даль­нее пла­ва­ние  — на­дол­го и без огляд­ки...

(1)  Пом­нишь ли ты свою первую книгу?

(2)  Не ту, что про­чи­та­ла ба­буш­ка или мама возле по­сте­ли, когда у тебя была ан­ги­на и тебе от­че­го-⁠то хо­те­лось пла­кать. (3)  И не ту тон­кую кни­жи­цу, по ко­то­рой ты, слов­но про­буя звуки соб­ствен­но­го го­ло­са, скла­ды­вал из букв слова.

(4)  Нет, я спра­ши­ваю про книгу, ко­то­рую ты вы­брал сам среди мно­же­ства дру­гих. (5)  Остав­шись один, ты рас­крыл её дома, и она на­все­гда за­па­ла в твою па­мять. (6)  Она оста­лась с тобой чу­дес­ны­ми мыс­ля­ми, вол­ну­ю­щи­ми сло­ва­ми, ри­сун­ка­ми, даже за­па­хом  — рез­ким за­па­хом ти­по­граф­ской крас­ки, сме­шан­ной с клеем, или осо­бым за­па­хом биб­лио­те­ки.

(7)  Я помню свою первую книгу очень хо­ро­шо.

(8)  Эта книга была боль­шой и тол­стой. (9)  Вы­пу­щен­ная перед вой­ной, к тре­тьей во­ен­ной осени она вспух­ла от при­кос­но­ве­ния мно­гих рук, кар­тон­ная об­лож­ка обтёрлась и по­трес­ка­лась, как будто это кусок гли­ни­стой земли, пе­ре­сох­шей от без­во­дья. (10)  А внут­ри на не­ко­то­рых стра­ни­цах встре­ча­лись следы паль­цев, даже си­не­ли чер­ниль­ные кляк­сы. (11)  Но тем милей ка­за­лась мне эта книга!

(12)  Едва вы­учив уроки, я уса­жи­вал­ся за свой «де­серт», за это ла­ко­мое блюдо. (13)  Герой книги плыл по Волге на па­ро­хо­де, и вме­сте с ним плыл я.

(14)  Но всё дело в том, что там, на Волге, ещё зимой шла война. (15)  Каж­дое утро Анна Ни­ко­ла­ев­на пе­ре­дви­га­ла на карте в нашем клас­се крас­ные флаж­ки из бу­ма­ги, и про­шлой зимой там, у са­мо­го Ста­лин­гра­да, флаж­ки за­стря­ли у какой-то пре­гра­ды. (16)  Анна Ни­ко­ла­ев­на тогда при­хо­ди­ла хму­рая, пока флаж­ки на Волге вдруг не за­ше­ве­ли­лись и не при­ня­лись дви­гать­ся вперёд, к гра­ни­це.

(17)  Потом, кста­ти, она нам рас­ска­зы­ва­ла, что знала про Ста­лин­град­скую битву, про то, как наши дер­жа­лись за каж­дый ка­мень. (18)  Рас­ска­зы­ва­ла, как на­ко­нец-⁠то окру­жи­ли фа­ши­стов, за­хва­ти­ли кле­ща­ми, будто ржа­вый гвоздь, и вы­дер­ну­ли его.

(19)  В кино тогда по­ка­зы­ва­ли плен­ных нем­цев, как идут они длин­ны­ми ко­лон­на­ми, а наши смот­рят на них пре­зри­тель­но. (20)  И во­круг одни печи тор­чат вме­сто домов...

(21)  А в книж­ке, ко­то­рая мне до­ста­лась, по Волге плывёт па­ро­ход, белый и чи­стый, и на нём маль­чик, ко­то­рый видит много вся­ко­го ин­те­рес­но­го. (22)  И ни­ка­кой войны нет.

(23)  Пер­вый раз в моей жизни про­шлое не по­хо­ди­ло на на­сто­я­щее, и я, читая свою первую книгу, был со­вер­шен­но счаст­лив.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Тёплый дождь», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

(1)  Сидя в го­сти­ной на бар­хат­ных крес­лах, мы всё бо­им­ся, что они за­тре­щат под нами,  — такие они хруп­кие и изящ­ные, и такие гру­бые и не­лов­кие мы. (2)  На стене бёкли­нов­ский «Ост­ров мёртвых». (3)  В углу рояль с бю­сти­ком Бет­хо­ве­на. (4)  Люся иг­ра­ет «Кам­па­нел­лу» Листа.

(5)  Две тол­стые свечи мед­лен­но оплы­ва­ют в под­свеч­ни­ках. (6)  Диван мяг­кий, с по­ка­той спин­кой. (7)  Я под­кла­ды­ваю под спину рас­ши­тую би­се­ром взби­тую по­душ­ку, вы­тя­ги­ваю ноги.

(8)  У Люси ак­ку­рат­но стри­жен­ный за­ты­лок. (9)  Паль­цы её быст­ро бе­га­ют по кла­ви­шам, ве­ро­ят­но, в тех­ни­ку­ме она за эту быст­ро­ту все­гда пятёрки имела. (10)  Я слу­шаю «Кам­па­нел­лу», смот­рю на Бёклина, на гип­со­во­го Бет­хо­ве­на, на ве­ре­ни­цу ураль­ских ка­мен­ных сло­ни­ков в бу­фе­те, но по­че­му-⁠то всё это мне ка­жет­ся чужим, далёким, точно за­тя­ну­тым ту­ма­ном.

(11)  Сколь­ко раз на фрон­те я меч­тал о таких ми­ну­тах, когда во­круг ничто не стре­ля­ет, не рвётся. (12)  И си­дишь ты на ди­ва­не, слу­ша­ешь му­зы­ку, и рядом с тобой хо­ро­шень­кая де­вуш­ка. (13)  И вот я сижу сей­час на ди­ва­не, слу­шаю му­зы­ку... (14)  И по­че­му-⁠то мне не­при­ят­но. (15)  По­че­му? (16)  Не знаю. (17)  А толь­ко с того мо­мен­та, как мы ушли из Оско­ла, как от­сту­па­ем всё даль­ше, у меня на душе какой-то про­тив­ный оса­док...

(18)  Ве­че­ром мы бро­дим с Люсей по на­бе­реж­ной. (19)  Небо крас­ное, зло­ве­щее. (20)  Об­ла­ка точно гу­стой, чёрный дым. (21)  Волга от ветра шер­ша­вая, без вся­ко­го блес­ка. (22)  И плоты, плоты без конца, а ещё об­мо­тан­ные мас­ки­ро­воч­ной зе­ле­нью бук­си­ры.

(23)  Мы идём об руку, ино­гда оста­нав­ли­ва­ем­ся около ка­мен­но­го па­ра­пе­та, об­ло­ка­чи­ва­ем­ся на него, чтобы по­смот­реть вдаль. (24)  И Люся что-⁠то го­во­рит, ка­жет­ся, о Блоке и Есе­ни­не, спра­ши­ва­ет меня что-⁠то, и я что-⁠то от­ве­чаю. (25)  И по­че­му-⁠то мне не по себе, и я не хочу го­во­рить ни о Блоке, ни о Есе­ни­не.

(26)  Всё это когда-⁠то ин­те­ре­со­ва­ло меня, а сей­час ото­шло да­ле­ко, да­ле­ко... (27)  Ар­хи­тек­ту­ра, жи­во­пись, ли­те­ра­ту­ра... (28)  Я за время войны ни одной книж­ки не прочёл. (29)  И не хо­чет­ся. (30)  Не тянет.

(31)  Всё это потом, потом...

(32)  А зав­тра опять будет этот ре­зерв, по два­дцать раз раз­би­рай и со­би­рай пулемёт Дег­тярёва. (33)  И по­сле­зав­тра, и по­сле­по­сле­зав­тра. (34)  И опять майор будет го­во­рить нам, что надо ждать, что, когда при­ка­жут, тогда и от­пра­вят нас на фронт...

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По его сце­на­ри­ям сняты ки­но­филь­мы.

(1)  Этой осе­нью я но­че­вал у деда Ла­ри­о­на на Ур­жен­ском озере. (2)  Со­звез­дия, хо­лод­ные, как кру­пин­ки льда, пла­ва­ли в воде. (3)  Утки зябли в за­рос­лях и кря­ка­ли всю ночь.

(4)  Деду не спа­лось. (5)  Он по­ста­вил са­мо­вар  — от него окна в избе сразу за­по­те­ли. (6)  В сенях мирно спал заяц, дедов лю­би­мец, и из­ред­ка во сне гром­ко сту­чал зад­ней лапой по гни­лой по­ло­ви­це.

(7)  Мы пили чай ночью, до­жи­да­ясь не­ре­ши­тель­но­го рас­све­та, и за чаем дед по­ве­дал мне ис­то­рию о зайце.

(8)  В ав­гу­сте дед пошёл охо­тить­ся на се­вер­ный берег озера. (9)  Леса сто­я­ли сухие, как порох. (10)  Деду по­пал­ся зай­чо­нок с рва­ным левым ухом. (11)  Дед вы­стре­лил в него, но про­мах­нул­ся, и заяц удрал.

(12)  Дед огор­чил­ся и пошёл даль­ше. (13)  Но вдруг за­тре­во­жил­ся: с юга, со сто­ро­ны Ло­пу­хов, силь­но тя­ну­ло гарью. (14)  Под­нял­ся ветер. (15)  Дым гу­стел  — стало труд­но ды­шать.

(16)  Дед понял, что на­чал­ся лес­ной пожар и огонь идёт прямо на него. (17)  Ветер перешёл в ура­ган. (18)  Огонь гнало по земле с не­слы­хан­ной ско­ро­стью.

(19)  Дед по­бе­жал по коч­кам, спо­ты­кал­ся, падал, дым вы­едал ему глаза, а сзади был уже слы­шен ши­ро­кий гул и треск пла­ме­ни.

(20)  Смерть на­сти­га­ла деда, хва­та­ла его за плечи, и в это время из-⁠под ног у деда вы­ско­чил заяц. (21)  Он бежал мед­лен­но и во­ло­чил зад­ние лапы. (22)  Потом толь­ко дед за­ме­тил, что они у зайца об­го­ре­ли.

(23)  Ла­ри­он об­ра­до­вал­ся зайцу, будто род­но­му. (24)  Дед, ста­рый лес­ной жи­тель, знал, что звери го­раз­до лучше че­ло­ве­ка чуют, от­ку­да идёт огонь, и все­гда спа­са­ют­ся. (25)  Гиб­нут они толь­ко тогда, когда огонь их окру­жа­ет.

(26)  Дед бежал за зай­цем, пла­кал от стра­ха и кри­чал: «(27)  По­го­ди, милый, не беги так-⁠то шибко!»

(28)  Заяц вывел деда из огня. (29)  Когда они вы­бе­жа­ли из леса к озеру, то оба упали от уста­ло­сти. (30)  Дед по­до­брал зайца и понёс домой. (31)  У зайца были опа­ле­ны зад­ние ноги и живот. (32)  Дед вы­ле­чил его и оста­вил у себя.

—  (33)  Этот заяц,  — ска­зал дед,  — спа­си­тель мой: я ему жиз­нью обя­зан­ный. (34)  Я, можно ска­зать, бла­го­дар­ность ему ока­зы­вать дол­жен, а ты го­во­ришь  — бро­сить...

(35)  Так и живут вме­сте  — ста­рый дед Ла­ри­он, его внук Вань­ка да заяц с рва­ным ухом.

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист. Со­здал много очер­ков, рас­ска­зов, по­ве­стей о при­ро­де, о внут­рен­нем мире че­ло­ве­ка. На­пи­сал серию книг о твор­че­стве и о людях ис­кус­ства: «Орест Ки­прен­ский», «Исаак Ле­ви­тан», «Тарас Шев­чен­ко» и др.

(1)  Кин­тель уви­дел ма­лень­кую скри­пач­ку в по­след­ний день ав­гу­ста, когда шагал на рынок за кар­тош­кой. (2)  Спер­ва он услы­шал му­зы­ку. (3)  У за­бо­ра за­бро­шен­ной строй­ки по­лу­коль­цом сто­я­ли ре­бя­та и взрос­лые, че­ло­век пят­на­дцать. (4)  А на фоне тёмных и рва­ных афиш иг­ра­ла на скрип­ке де­воч­ка. (5)  Од­но­го с Кин­те­лем воз­рас­та.

(6)  Она была то­нень­кая, кур­но­сая, с ко­рот­ки­ми и растрёпан­ны­ми, как у маль­чиш­ки, во­ло­са­ми. (7)  Она по­ка­чи­ва­лась на за­го­ре­лых ногах, как на сте­бель­ках, за­дум­чи­во смот­ре­ла мимо людей и во­ди­ла смыч­ком.

(8)  У ног де­воч­ки, в пыль­ных по­до­рож­ни­ках, лежал скри­пич­ный фу­тляр, в от­ки­ну­той крыш­ке его белел бу­маж­ный лист. (9)  На нем круп­но было на­пи­са­но: (10)  «За­ра­ба­ты­ваю на скрип­ку».

(11)  На­вер­но, ны­неш­няя скрип­ка у де­воч­ки была чужая. (12)  Или не очень хо­ро­шая. (13)  Но даже на ней де­воч­ка иг­ра­ла вос­хи­ти­тель­но. (14)  По край­ней мере, Кин­те­ля пе­чаль­ная и свет­лая му­зы­ка взяла в плен сразу же, и сама де­воч­ка  — тоже. (15)  Кин­тель смот­рел на юную скри­пач­ку, и серд­це у него за­хо­ди­лось в слад­кой тоске. (16)  Было что-⁠то уди­ви­тель­но милое в этой скри­пич­ной ме­ло­дии и в том, кто её играл,  — в быст­рых тон­ких паль­цах, в дро­жа­нии волос, в за­дум­чи­вых гла­зах и стро­гих бро­вях. (17)  И ещё была в де­воч­ке до­вер­чи­вая без­за­щит­ность и оди­но­че­ство. (18)  А во­круг сто­я­ли люди.

(19)  Люди слу­ша­ли вни­ма­тель­но, и в скри­пич­ном фу­тля­ре ле­жа­ло уже не­ма­ло мятых бу­ма­жек.

(20)  У Кин­те­ля в кар­ма­не были лишь день­ги, ко­то­рые дал дед и ко­то­рые можно было тра­тить толь­ко на кар­тош­ку. (21)  А будь у него свои день­ги  — хоть сто руб­лей!  — он тут же вы­ло­жил бы их в фу­тляр, к ногам де­воч­ки. (22)  Хотя... по­смел бы он? (23)  Все сразу на­ча­ли бы гля­деть на него. (24)  И она по­смот­ре­ла бы  — на не­лов­ко­го, стри­жен­но­го аре­стант­ским ёжиком, в мятой, узлом на пузе за­вя­зан­ной ру­баш­ке... (25)  Он и так уже стоит здесь, на­вер­но, пол­ча­са, по­это­му все, ко­неч­но, до­га­да­лись о его за­во­рожённо­сти...

(26)  Кин­тель по­пя­тил­ся, чув­ствуя, как на­ли­ва­ют­ся теп­ло­той уши и щёки.

(27)  И пошёл, пошёл, не ре­ша­ясь огля­нуть­ся. (28)  И долго ещё слы­шал скрип­ку...

(1)  Когда Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич уви­дел свой дом, серд­це у него силь­но за­би­лось. (2)  Каж­дая жилка дро­жа­ла у него внут­ри при встре­че с домом, ко­то­рый был для него его жиз­нью, его ко­лы­бе­лью.

(3)  Целый год до его при­ез­да дом про­сто­ял за­ко­ло­чен­ный.

(4)  По па­мя­ти дом все­гда ка­зал­ся ему боль­шим, про­стор­ным, пах­ну­щим тёплым воз­ду­хом печей и све­же­вы­мы­ты­ми по­ла­ми. (5)  И ещё, когда Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич был ма­лень­ким маль­чи­ком, он все­гда думал, что у них в доме живут не толь­ко «живые люди», а ещё и те, ко­то­рые на кар­ти­нах, раз­ве­шан­ных по сте­нам во всех пяти ком­на­тах.

(6)  Это были в ос­нов­ном его пред­ки. (7)  Бабы и му­жи­ки в до­мо­тка­ных одеж­дах, со спо­кой­ны­ми и стро­ги­ми ли­ца­ми. (8)  Дамы и гос­по­да в при­чуд­ли­вых ко­стю­мах. (9)  Жен­щи­ны в рас­ши­тых зо­ло­том пла­тьях. (10)  Муж­чи­ны в белых, го­лу­бых, зелёных мун­ди­рах, в са­по­гах с зо­ло­ты­ми и се­реб­ря­ны­ми шпо­ра­ми.

(11)  Даже когда он стал взрос­лым, то, бу­дучи в самых слож­ных пе­ре­дел­ках, он, вспо­ми­ная дом, думал не толь­ко о род­ных, ко­то­рые на­се­ля­ли его, но и о «людях с кар­тин», ко­то­рых ни­ко­гда не знал...

(12)  Дело в том, что пра­пра­дед Ни­ко­лая Ни­ко­ла­е­ви­ча был ху­дож­ни­ком, а отец отдал мно­гие годы жизни, чтобы со­брать его кар­ти­ны. (13)  И эти кар­ти­ны, ка­за­лось, все­гда за­ни­ма­ли глав­ное место в их доме...

(14)  Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич от­во­рил дверь с не­ко­то­рой опас­кой. (15)  В доме пахло сы­ро­стью и затх­ло­стью... (16)  Ужас овла­дел Ни­ко­ла­ем Ни­ко­ла­е­ви­чем: кар­ти­ны ис­чез­ли! (17)  Он по­про­бо­вал сде­лать шаг, но по­скольз­нул­ся и еле усто­ял: пол был по­крыт тон­ким слоем лёгкого инея. (18)  Тогда он за­сколь­зил даль­ше.

(19)  Ещё ком­на­та! (20)  Ещё!.. (21)  Кар­тин нигде не было!

(22)  И тут Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич вспом­нил: сест­ра пи­са­ла ему, что спря­та­ла кар­ти­ны, сло­жи­ла на ан­тре­со­ли в самой сухой ком­на­те.

(23)  Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич, сдер­жи­вая себя, вошёл в эту ком­на­ту, влез на ан­тре­со­ли и дро­жа­щи­ми ру­ка­ми стал вы­тас­ки­вать одну кар­ти­ну за дру­гой, боясь, что они по­гиб­ли: промёрзли или от­сы­ре­ли.

(24)  Но про­изо­шло чудо, и кар­ти­ны были живы. (25)  И дом ожил, за­го­во­рил, запел... (26)  Мно­же­ство людей, ко­то­рых он, ка­за­лось, хо­ро­шо знал, вошло в ком­на­ту, окру­жи­ло Ни­ко­лая Ни­ко­ла­е­ви­ча... (27)  Впер­вые за по­след­ние годы он осво­бождённо и бла­жен­но вздох­нул. (28)  Те­перь можно было брать­ся за дела.

* Же­лез­ни­ков Вла­ди­мир Кар­по­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский пи­са­тель, ки­но­дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния пе­ре­ве­де­ны на мно­гие языки мира. В ос­нов­ном пишет об от­но­ше­ни­ях между лю­дь­ми, про­бле­мах взрос­ле­ния, дет­стве, от­ро­че­стве. Самое из­вест­ное его про­из­ве­де­ние  — роман «Чу­че­ло»  — рас­ска­зы­ва­ет о ста­нов­ле­нии ха­рак­те­ра ге­ро­и­ни и её не­про­стых от­но­ше­ни­ях с од­но­класс­ни­ка­ми.

—  (1)  Мне ка­жет­ся, что сей­час все люди на одно лицо...  — ска­зал Роман.  —  (2)  Зна­ешь, как я это за­ме­тил? (3)  Пе­ре­стал раз­ли­чать дик­торш те­ле­ви­де­ния. (4)  Все с глаз­ка­ми, все с но­си­ка­ми, и ни­ка­кой раз­ни­цы. (5)  А потом огля­дел­ся: ба­тюш­ки, все люди, окру­жа­ю­щие нас, не про­сто бра­тья, а од­но­яй­це­вые близ­не­цы.

(6)  Сашка по­до­зри­тель­но по­смот­рел на Ро­ма­на. (7)  Такое за­яв­ле­ние об оди­на­ко­во­сти не­со­вер­шен­но­го че­ло­ве­че­ства впол­не может быть за­ду­ман­ной про­во­ка­ци­ей: вы­звать его, Сашку, на раз­го­вор, в ко­то­ром он ни бе ни ме, а Роман-⁠то всю про­блем­ку уже об­ду­мал до зёрныш­ка.

—  (8)  Есть ин­ди­ви­ду­аль­но­сти,  — про­бур­чал Сашка.

—  (9)  Их всё мень­ше,  — ска­зал Роман.  —  (10)  Очень долго не было си­ту­а­ции, при ко­то­рой лич­ность про­яв­ля­ет свой мак­си­мум. (11)  Войны, на­при­мер, го­ло­да, оле­де­не­ния... (12)  Все живут оди­на­ко­во, и все ста­но­вят­ся по­хо­жи­ми друг на друга.

—  (13)  Ну, ты даёшь!  — разо­злил­ся Сашка.  — (14)  Все живут оди­на­ко­во? (15)  Где ты это видел? (16)  У одних ма­ши­ны, у дру­гих  — от по­луч­ки до по­луч­ки, одни ничем не гну­ша­ют­ся, дру­гие всю жизнь в трам­вае стоят, по­то­му что стес­ня­ют­ся си­деть. (17)  Одни верят во что-⁠то, дру­гие ни во что не верят...

(18)  Роман скри­вил­ся.

—  (19)  Нель­зя же по­ни­мать всё бук­валь­но... (20)  Во все­об­щей оди­на­ко­во­сти тоже есть за­ко­ны роста от нуля до ста, к при­ме­ру. (21)  Всё, что ты го­во­ришь, сюда укла­ды­ва­ет­ся. (22)  Про­сто для того, чтобы стать лич­но­стью, надо выйти за эти за­ко­ны.

—  (23)  И что сде­лать?

—  (24)  В том-⁠то и дело, что, когда ищешь, что сде­лать, это тоже по­ис­ки себя. (25)  Что, по-⁠тво­е­му, может при­ду­мать ор­ди­нар­ный че­ло­век?

—  (26)  Ну, зна­ешь, войны я не хочу,  — ска­зал Сашка.

—  (27)  А я хочу? (28)  Но ма­ши­на  — это во­площённая пош­лость.

(29)  Сашка пожал пле­ча­ми. (30)  Да, он мог ска­зать, что когда у че­ло­ве­ка за­бот­ли­вая мать, когда у него нет про­блем с бра­тья­ми и сёстра­ми, когда рубль в кар­ма­не все­гда, то, ко­неч­но, при­ста­ло время по­ду­мать и о ми­ро­вых про­бле­мах. (31)  Но он этого не ска­зал, по­то­му что по­лу­ча­лось, будто он ци­ти­ру­ет соб­ствен­ную мать. (32)  Мать же так стре­ми­лась, чтоб всё у них было, как у всех, как у людей. (33)  А ин­ди­ви­ду­аль­ность  — это с жиру. (34)  Это чтоб себя по­ка­зать. (35)  Вот, ока­зы­ва­ет­ся, в чём был гвоздь.

(36)  И Сашка мол­чал, хотя что-то в сло­вах Ро­ма­на вы­зы­ва­ло его не­воль­ный про­тест.

* Щер­ба­ко­ва Га­ли­на Ни­ко­ла­ев­на  — со­вре­мен­ный про­за­ик, автор более 20 по­ве­стей и ро­ма­нов для юных и взрос­лых чи­та­те­лей: «Вам и не сни­лось», «Дверь в чужую жизнь», «Ак­три­са и ми­ли­ци­о­нер», «Ко­сточ­ка аво­ка­до» и др. По по­ве­сти «Вам и не сни­лось» был снят од­но­имённый фильм.

(1)  Солн­це ещё не на­ча­ло как сле­ду­ет при­пе­кать, а дед Ни­ки­та уже устро­ил­ся на за­ва­лин­ке. (2)  Он раз­ло­жил связ­ки лыка, не­за­кон­чен­ный ла­поть, но при­оста­но­вил­ся и, на­кло­нив го­ло­ву, при­слу­шал­ся. (3)  На до­ро­гу из-⁠за угла вы­бе­жа­ла стай­ка маль­чу­га­нов, босых, в хол­стин­ных шта­нах и цвет­ных ру­баш­ках. (4)  Впе­ре­ди, от­дель­но, шёл маль­чик в белой майке. (5)  Его не­за­го­ре­лая кожа ка­за­лась ещё белее от тем­но­во­ло­сой го­ло­вы. (6)  Дру­гие же маль­чи­ки, на­о­бо­рот, за­го­ре­ли до чер­но­ты, а во­ло­сы их, вы­бе­лен­ные солн­цем, по­хо­ди­ли на свет­лый лён.

(7)  Дед Ни­ки­та под­нял го­ло­ву.

—  (8)  Ты чей же бу­дешь?  — спро­сил он но­вень­ко­го.

—  (9)  Ан­то­на, де­душ­ка,  — на­пе­ре­бой за­кри­ча­ли маль­чиш­ки,  — в Мин­ске ко­то­рый жил. (10)  Он при­е­хал к ба­буш­ке Улья­не. (11)  Мамку у него на войну взяли, она ко­ман­дир.

—  (12)  Как это можно? (13)  Баба она или нет?

(14)  Маль­чик в майке стро­го по­гля­дел на деда.

—  (15)  Как это  — баба?  — спро­сил он с не­до­уме­ни­ем.  —  (16)  Моя мама врач, её мо­би­ли­зо­ва­ли, она те­перь стар­ший лей­те­нант и на фронт уеха­ла. (17)  А ба­буш­ка Улья­на  — ма­ми­на мама, так что я к ней и при­е­хал, пока война не кон­чит­ся.

—  (18)  Мамка на фрон­те, а сам... (19)  Гуса-⁠ак,  — на­смеш­ли­во про­тя­нул самый вы­со­кий маль­чик и, за­су­нув два паль­ца в рот, гром­ко свист­нул прямо в лицо но­вень­ко­му.

(20)  Ре­бя­та рас­хо­хо­та­лись, а но­вень­кий стоял рас­те­рян­ный, не зная, что от­ве­тить. (21)  От обиды у него даже слёзы вы­сту­пи­ли на гла­зах, и это сму­ти­ло его ещё боль­ше. (22)  Он вспых­нул, сде­лал шаг вперёд.

—  (23)  Чего тебя гу­са­ком-⁠то драз­нят?  — спро­сил дед.

—  (24)  Меня зовут Саша,  — от­ве­чал он.  —  (25)  А гу­са­ка я не за­ме­тил, он сбоку стоял. (26)  Ну и под­прыг­нул, когда он за­ши­пел. (27)  А они сме­ют­ся, что я трус. (28)  И про маму... (29)  Я те­перь и сам с ними дру­жить не хочу. (30)  Я сюда один по­ез­дом при­е­хал, а те­перь один и уеду.

(31)  Саша, до­го­во­рив, от­вер­нул­ся и, вы­со­ко под­няв го­ло­ву, пошёл назад по до­ро­ге.

—  (32)  Домой уеду,  — по­вто­рял он упря­мо.  —  (33)  Сей­час!

(34)  Но тут кто-⁠то по­тя­нул его за руку. (35)  Маль­чик огля­нул­ся: перед ним, смущённо улы­ба­ясь, стоял го­лу­бо­гла­зый Иваш­ка, за ним, куч­кой,  — все ре­бя­та. (36)  Толь­ко вы­со­кий дер­жал­ся по­одаль, от­вер­нув­шись, как будто он не со всеми шёл, а ока­зал­ся тут слу­чай­но.

—  (37)  Идём с нами раков ло­вить,  — про­го­во­рил Иваш­ка.  —  (38)  Их там страсть сколь­ко...

* Рад­зи­ев­ская Софья Бо­ри­сов­на  — со­вет­ская дет­ская пи­са­тель­ни­ца, пу­те­ше­ствен­ни­ца, участ­ни­ца мно­гих на­уч­ных экс­пе­ди­ций. Пи­са­ла о при­ро­де, о войне, о при­клю­че­ни­ях, но глав­ное  — о на­сто­я­щих че­ло­ве­че­ских цен­но­стях. Наи­бо­лее из­вест­ные про­из­ве­де­ния  — «Рас­ска­зы о жи­вот­ных», «Джум­бо», «Бо­лот­ные ро­бин­зо­ны».

(1)  Динка огля­де­лась. (2)  Уютно бе­ле­ю­щая в зе­ле­ни хата вб­ли­зи ока­за­лась ста­рой, врос­шей в землю, об­луп­лен­ной до­ждя­ми и вет­ра­ми. (3)  Одной сто­ро­ной хата сто­я­ла на краю об­ры­ва, и кри­вая тро­пин­ка, сбе­гая вниз, при­во­ди­ла к за­бро­шен­но­му ко­лод­цу.

(4)  Яков сидел у рас­кры­то­го окна на ни­зень­кой ска­ме­еч­ке перед из­ре­зан­ным са­пож­ным ножом сто­ли­ком и, скло­нив­шись, тачал са­по­ги. (5)  Иось­ка, раз­ма­хи­вая ру­ка­ми, что-⁠то ве­се­ло рас­ска­зы­вал отцу, на щеке его вспры­ги­ва­ла лу­ка­вая ямоч­ка. (6)  Отец и сын си­де­ли в един­ствен­ной, но очень про­стор­ной ком­на­те с огром­ной рус­ской печ­кой.

(7)  Осто­рож­но войдя в сени и за­гля­нув в ком­на­ту, Динка оста­но­ви­лась от не­ожи­дан­но­сти. (8)  Прямо перед ней, в про­стен­ке между двумя ок­на­ми, где стоял са­пож­ный сто­лик и было свет­лее, воз­вы­шал­ся порт­рет мо­ло­дой жен­щи­ны со стро­гой улыб­кой, в го­род­ском пла­тье, с чёрным кру­жев­ным шар­фом. (9)  Она была изоб­ра­же­на во весь рост и так, как будто то­ро­пи­лась куда-⁠то, на­ки­нув свой лёгкий шарф.

(10)  Но боль­ше всего по­ра­зи­ли Динку её глаза. (11)  Огром­ные, пол­ные какой-⁠то внут­рен­ней тре­во­ги, умо­ля­ю­щие и тре­бо­ва­тель­ные. (12)  Оста­но­вив­шись на по­ро­ге, Динка не могла ото­рвать глаз от этого порт­ре­та. (13)  Ка­за­лось, она где-то уже ви­де­ла эти глаза, улыб­ку и ямоч­ку на щеке.

(14)  3абыв­шись, она молча пе­ре­во­ди­ла глаза с порт­ре­та ма­те­ри на сына...

(15)  Иось­ка смолк и на­сто­рожённо смот­рел на не­про­ше­ную го­стью. (16)  Яков тоже под­нял глаза, и на лице его по­яви­лось уже зна­ко­мое Динке вы­ра­же­ние со­сре­до­то­чен­ной стро­го­сти.

—  (17)  3драв­ствуй­те, ба­рыш­ня!  — ска­зал он, под­ни­ма­ясь нав­стре­чу.

—  (18)  3драв­ствуй­те, Яков Ильич!  — низко кла­ня­ясь, про­шеп­та­ла оро­бев­шая Динка.

(19)  Порт­рет Катри, её живые, го­ря­щие глаза, при­тих­ший двой­ник порт­ре­та, Иось­ка, и сам не­счаст­ный, уеди­нив­ший­ся здесь после смер­ти жены скри­пач  — всё это вну­ша­ло ей ужас. (20)  Ноги её, ка­за­лось, при­рос­ли к по­ро­гу, и, не зная, что ей де­лать, она жа­лост­но по­про­си­ла:

—  (21)  Сыг­рай­те, Яков Ильич.

(22)  Иось­ка с го­тов­но­стью подал отцу скрип­ку. (23)  Яков кив­нул сыну и, по­вер­нув­шись к порт­ре­ту, под­нял смы­чок, при­кос­нул­ся к стру­нам...

(24)  Как толь­ко по­ли­лись звуки скрип­ки, страх Динки прошёл. (25)  Играя, Яков смот­рел на порт­рет и, дви­гая в такт му­зы­ке бро­вя­ми, улы­бал­ся. (26)  И Катря от­ве­ча­ла ему неж­ной, стро­гой улыб­кой. (27)  А Иось­ка сидел на са­пож­ной та­бу­рет­ке и, сло­жив на ко­ле­нях ла­до­шки, смот­рел то на отца, то на мать.

* Осе­е­ва-Хмелёва Ва­лен­ти­на Алек­сан­дров­на (1902–1969 гг.)  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца. Са­мы­ми из­вест­ны­ми её про­из­ве­де­ни­я­ми стали по­ве­сти «Динка», «Динка про­ща­ет­ся с дет­ством».

(1)  Шта­бов так много, что найти нуж­ный нам отдел со­всем не про­сто. (2)  Везде ча­со­вые, на­тя­ну­та ко­лю­чая про­во­ло­ка.

(3)  К ве­че­ру всё-таки на­хо­дим.

(4)  Се­год­ня ночью, ока­зы­ва­ет­ся, долж­на пе­ре­прав­лять­ся на пе­ре­до­вую 184-⁠я ди­ви­зия, а утром, во время бомбёжки, вышли из строя ди­ви­зи­он­ный ин­же­нер и ко­ман­дир взво­да.

(5)  Майор про­тя­ги­ва­ет мне кон­верт, скле­ен­ный из потрёпан­ной то­по­гра­фи­че­ской карты.

—  (6)  Со­ве­тую пой­мать 184-⁠ю здесь.

(7)  Мы молча до­хо­дим до ре­гу­ли­ров­щи­ка.

—  (8)  Сто во­семь­де­сят четвёртая ещё не про­хо­ди­ла,  — го­во­рит ре­гу­ли­ров­щик, не­мо­ло­дой уже, с ры­жи­ми усами.

(9)  Мы са­дим­ся в кузов раз­би­той ма­ши­ны. (10)  Солн­це зашло, но ещё свет­ло. (11)  На за­па­де, над Ста­лин­гра­дом, небо со­всем крас­ное, и труд­но ска­зать, от­че­го это  — от за­хо­дя­ще­го солн­ца или от по­жа­ра. (12)  Три чёрных ды­мо­вых стол­ба мед­лен­но рас­плы­ва­ют­ся в воз­ду­хе. (13)  Внизу они тон­кие, гу­стые и чёрные, как сажа. (14)  Чем выше, тем они всё боль­ше рас­плы­ва­ют­ся, а со­всем вы­со­ко сли­ва­ют­ся в сплош­ную длин­ную тучу. (15)  Она плос­кая и не­по­движ­ная, и, хотя в неё по­сту­па­ют всё новые и новые пор­ции дыма, она не удли­ня­ет­ся и не утол­ща­ет­ся. (16)  Вот уже более двух не­дель стоит она такая, спо­кой­ная и не­по­движ­ная, над го­ря­щим го­ро­дом.

(17)  А кру­гом нас зо­ло­тые осин­ки на чёрном фоне, тон­кие, неж­ные. (18)  По до­ро­ге про­ез­жа­ют ма­ши­ны. (19)  Оста­нав­ли­ва­ют­ся, спра­ши­ва­ют, как про­ехать на пе­ре­пра­ву, и едут даль­ше. (20)  До­ро­га ши­ро­кая, разъ­ез­жен­ная, вся в ром­би­ках от шин. (21)  Труд­но по­нять, где её края и куда она за­во­ра­чи­ва­ет. (22)  Още­ти­нив­ший­ся ука­за­тель­ный столб когда-то, долж­но быть, стоял на обо­чи­не. (23)  Сей­час он на самом фар­ва­те­ре, и кто-⁠то на него уже на­е­хал. (24)  Он на­кре­нил­ся, и таб­лич­ка с над­пи­сью «Ста­лин­град  — 6 км» ука­зы­ва­ет прямо в небо.

—  (25)  До­ро­га в рай,  — мрач­но из­ре­ка­ет Ва­ле­га.

(26)  Ока­зы­ва­ет­ся, он тоже не лишён юмора.

(27)  Под­хо­дит ре­гу­ли­ров­щик:

—  (28)  Во-он жу­рав­ли по­ле­те­ли,  — и тычет гряз­ным, гру­бым паль­цем в небо.  —  (29)  Ни­ка­кой войны для них нет.

(30)  Мы долго сле­дим за би­сер­ным, точно вы­ши­тым в небе, тре­уголь­ни­ком, плы­ву­щим на юг. (31)  Слыш­но даже, как кур­лы­чут жу­рав­ли.

—  (32)  Со­всем как самолёты,  — го­во­рит ре­гу­ли­ров­щик.

(33)  Эта ас­со­ци­а­ция про­мельк­ну­ла, по-⁠ви­ди­мо­му, у всех нас, и мы смеёмся.

—  (34)  Что, туда или от­ту­да?  — спра­ши­ва­ет ре­гу­ли­ров­щик.

—  (35)  Туда.

(36)  Он ка­ча­ет го­ло­вой.

—  (37)  Да... (38)  Не­ве­се­ло там, что и го­во­рить...  — и от­хо­дит.

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По его сце­на­ри­ям сняты ки­но­филь­мы.

(1)  В ин­сти­тут­ский буфет вошёл па­рень  — ху­день­кий, не­вы­со­кий, свет­лые во­ло­сы стри­же­ны ёжиком. (2)  Он волок всего две кар­ти­ны  — не­за­чехлённые, без рамок. (3)  По­ста­вил и подошёл к бу­фет­ной стой­ке.

(4)  Я гля­нул на его хол­сты, гля­нул не­бреж­но, даже предубеждённо, ни во что не веря. (5)  Гля­нул и уди­вил­ся.

(6)  Два порт­ре­та сто­я­ли, будто взяв­шись за руки, хотя каж­дый из них был от­дель­ным. (7)  На одном было на­кле­е­но: «Отец», на дру­гом  — «Мать».

(8)  Отец был мо­ло­дой, чуть ли не мо­ло­же этого парня, в форме же­лез­но­до­рож­но­го ма­ши­ни­ста, в фу­раж­ке. (9)  Го­лу­бые глаза мер­ца­ли мо­ло­дым вос­тор­гом жизни, но в лёгком их блес­ке как бы скво­зи­ла чуть-⁠чуть тре­вож­ная тень  — тень ожи­да­ния чего-⁠то.

(10)  А мать си­де­ла прямо, на­пряжённо. (11)  Кре­стьян­ское лицо, го­род­ское пла­тье. (12)  Но чув­ство­ва­лось, что живут не в де­рев­не, а где-⁠то в при­го­ро­де, может быть, на разъ­ез­де. (13)  И, видно, из де­рев­ни не­дав­но. (14)  Руки её вы­ра­жа­ли не­лов­кость, будто не ху­дож­ник-⁠сын ри­со­вал её, а си­де­ла она перед фо­то­гра­фом, и это было ей не­при­выч­но. (15)  Да и во­об­ще было видно, что ей не­при­выч­но си­деть, а при­вык­ла она дви­гать­ся, спе­шить, кор­мить детей, вы­во­дить ско­ти­ну.

(16)  Руки были сло­же­ны ак­ку­рат­но, паль­чик к паль­чи­ку, на одном се­реб­ря­ное ко­леч­ко по­свер­ки­ва­ло. (17)  Улы­ба­лась она смущённо и с лю­бо­пыт­ством, будто это не вы раз­гля­ды­ва­ли её, а она, чуть робея, гля­де­ла на вас.

(18)  Вы­пол­не­но всё это было пре­дель­но безыс­кус­но, но как-⁠то уди­ви­тель­но... (19)  Я даже не мог по­нять, в чём тут сек­рет. (20)  Но я не­слыш­но, про себя, ахнул от ощу­ще­ния зре­лой силы этой кисти. (21)  Осо­бен­но на фоне пронёсшей­ся пе­ре­до мной гро­мад­ной вы­став­ки бес­цвет­ных зна­ков псев­до­жиз­ни  — не­про­жи­той, не­вы­стра­дан­ной, усреднённой, но ис­кус­но упо­ря­до­чен­ной и оправ­лен­ной в рамы. (22)  Эти два порт­ре­та не то чтобы вы­де­ля­лись ма­стер­ством  — они про­сто были жи­вы­ми...

(23)  А автор уже воз­вра­щал­ся с под­но­сом, где оди­но­ко вы­сил­ся ста­кан чая и лежал бу­тер­брод с сыром.

—  (24)  А по­че­му у тебя отец такой мо­ло­дой?  — спро­сил я.

—  (25)  Я батю толь­ко так и за­пом­нил... (26)  Не вер­нул­ся с войны, а где полёг, не узна­ли  — без вести... (27)  Ждём вот уже де­сять лет. (28)  Всё уж ясно как будто, а мать и сей­час к поч­та­льо­ну бе­га­ет.

(29)  И он пошёл, под­хва­тив свои порт­ре­ты.

* Вла­ди­мир Ильич Ам­лин­ский  — рос­сий­ский пи­са­тель вто­рой по­ло­ви­ны XX века, автор рас­ска­зов и по­ве­стей о молодёжи: «Стан­ция пер­вой любви», «Пер­вая бес­сон­ни­ца», «На рас­све­те, в на­ча­ле до­ро­ги» и дру­гих.

(1)  Для меня му­зы­ка  — это всё. (2)  Я люблю джаз, как дядя Женя. (3)  Что дядя Женя тво­рил на кон­цер­те в Доме куль­ту­ры! (4)  Он сви­стел, кри­чал, ап­ло­ди­ро­вал! (5)  А му­зы­кант всё дул на­про­па­лую в свой сак­со­фон!..

(6)  Там всё про меня, в этой му­зы­ке. (7)  То есть про меня и про мою со­ба­ку. (8)  У меня такса, зовут Кит...

—  (9)  Пред­став­ля­ешь?  — рас­ска­зы­вал дядя Женя.  —  (10)  Он эту му­зы­ку прямо на ходу со­чи­ня­ет.

(11)  Вот это по мне. (12)  Самое ин­те­рес­ное, когда иг­ра­ешь и не зна­ешь, что будет даль­ше. (13)  Мы с Китом тоже: я брен­чу на ги­та­ре и пою, он лает и под­вы­ва­ет. (14)  Ко­неч­но, без слов  — зачем нам с Китом слова?

—  (15)  Ан­дрю­ха, ре­ше­но!  — вскри­чал дядя Женя.  —  (16)  Учись джазу! (17)  3десь, в Доме куль­ту­ры, есть такая сту­дия.

(18)  Джаз, ко­неч­но, это здо­ро­во, но вот за­гвозд­ка: я не могу петь один. (19)  Толь­ко с Китом. (20)  Для Кита пение  — всё, по­это­му я взял его с собой на про­слу­ши­ва­ние.

(21)  Кит, съев варёную кол­ба­су из хо­ло­диль­ни­ка, шагал в чу­дес­ном на­стро­е­нии. (22)  Сколь­ко песен в нас с ним бу­ше­ва­ло, сколь­ко на­дежд!

(23)  Но моя ра­дость уле­ту­чи­лась, когда ока­за­лось, что с со­ба­ка­ми в Дом куль­ту­ры нель­зя.

(24)  В ком­на­ту для про­слу­ши­ва­ния я вошёл без Кита, взял ги­та­ру, но не мог на­чать, хоть ты трес­ни!..

—  (25)  Ты не под­хо­дишь,  — ска­за­ли мне.  —  (26)  Слуха нет. (27)  Кит чуть не умер от ра­до­сти, когда я вышел.

(28)  «Ну?!! (29)  Джаз? (30)  Да?!!»  — всем своим видом го­во­рил он, и хвост его от­би­вал ритм по тро­туа­ру. (31)  Дома я по­зво­нил дяде Жене.

—  (32)  У меня нет слуха,  — го­во­рю.  —  (33)  Я не под­хо­жу.

—  (34)  Слух  — ничто,  — ска­зал дядя Женя с пре­зре­ни­ем.  —  (35)  По­ду­ма­ешь, ты не мо­жешь по­вто­рить чужую ме­ло­дию. (36)  Ты поёшь, как никто ни­ко­гда до тебя не пел. (37)  Это и есть джаз! (38)  Джаз не му­зы­ка; джаз  — это со­сто­я­ние души.

(39)  По­ло­жив труб­ку, я извлёк из ги­та­ры ква­ка­ю­щий звук. (40)  Взвыл Кит. (41)  На этом фоне я изоб­ра­зил ти­ка­нье часов и крики чаек, а Кит  — гудок па­ро­во­за и гудок па­ро­хо­да. (42)  Он знал, как под­нять мой осла­бев­ший дух. (43)  А я вспом­нил, до чего был жут­кий мороз, когда мы с Китом вы­бра­ли друг друга на Пти­чьем рынке...

(44)  И песня пошла...

* Моск­ви­на Ма­ри­на Львов­на (род. в 1954 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, жур­на­лист­ка, ра­дио­ве­ду­щая. За книгу «Моя со­ба­ка любит джаз» была на­граж­де­на Меж­ду­на­род­ным ди­пло­мом Г.-⁠Х. Ан­дер­се­на.

(1)  От го­ро­да, по-⁠ви­ди­мо­му, ни­че­го уже не оста­лось. (2)  Немцы бом­бят его с утра до ве­че­ра, над ним не­про­хо­дя­щее об­ла­ко дыма и пыли. (3)  Горят неф­те­хра­ни­ли­ща. (4)  Чёрный, как ко­поть, дым за­сти­ла­ет солн­це, так что на него можно смот­реть не щу­рясь, как смот­рят сквозь силь­но за­копчённое стек­ло во время за­тме­ния.

(5)  В нашем овра­ге, как го­во­рит­ся, без пе­ре­мен. (6)  Как-⁠то ночью про­шли две наши ди­ви­зии. (7)  Шли долго, бес­пре­рыв­но, всю ночь на­пролёт, ба­та­льон за ба­та­льо­ном. (8)  Раза два немцы пы­та­лись сго­ря­ча пе­ре­брать­ся через овраг, и тогда на­чи­на­лась ав­то­мат­ная трес­кот­ня.

(9)  Ге­ор­гий Аки­мо­вич как-то ска­зал:

—  (10)  Мы будем во­е­вать до по­след­не­го сол­да­та. (11)  Рус­ские все­гда так воюют. (12)  Но шан­сов у нас всё-⁠таки мало. (13)  Нас может спа­сти толь­ко чудо, иначе нас за­да­вят. (14)  За­да­вят ор­га­ни­зо­ван­но­стью и тан­ка­ми.

(15)  Чудо?..

(16)  Вот не­дав­но ночью шли мимо сол­да­ты. (17)  Я де­жу­рил у те­ле­фо­на и вышел по­ку­рить. (18)  Они шли и пели, тихо, впол­го­ло­са. (19)  Я даже не видел их, я толь­ко слы­шал их шаги по ас­фаль­ту и тихую, не­мно­го даже груст­ную песню. (20)  Я подошёл. (21)  Бойцы рас­по­ло­жи­лись на отдых вдоль до­ро­ги, на при­мя­той траве. (22)  Ми­га­ли огонь­ки ци­га­рок. (23)  И чей-⁠то мо­ло­дой, не­гром­кий голос до­но­сил­ся от­ку­да-⁠то из-⁠под де­ре­вьев.

—  (24)  Нет, Вась... (25)  Ты уж не го­во­ри... (26)  Лучше нашей нигде не сы­щешь. (27)  Как масло, земля  — жир­ная, на­сто­я­щая.  —  (28)  Он даже при­чмок­нул как-⁠то по-⁠осо­бен­но­му.  —  (29)  А хлеб взойдёт  — с го­ло­вой за­кро­ет...

(30)  А город пылал, и крас­ные от­све­ты пры­га­ли по сте­нам цехов, и где-⁠то со­всем не­да­ле­ко тре­ща­ли ав­то­ма­ты, то чаще, то реже, и взле­та­ли ра­ке­ты, и впе­ре­ди были не­из­вест­ность и почти не­ми­ну­е­мая смерть.

(31)  Я так и не уви­дел того, кто это ска­зал. (32)  Раз­дал­ся чей-⁠то крик: «(33)  При­го­то­вить­ся к дви­же­нию!» (34)  Все за­ше­ве­ли­лись, за­гре­ме­ли ко­тел­ка­ми. (35)  И пошли. (36)  Пошли мед­лен­ным, раз­ме­рен­ным, тяжёлым сол­дат­ским шагом. (37)  Пошли к тому не­из­вест­но­му месту, ко­то­рое на карте их ко­ман­ди­ра от­ме­че­но, долж­но быть, обык­но­вен­ным крас­ным кре­сти­ком.

(38)  Я долго стоял ещё и при­слу­ши­вал­ся к уда­ляв­шим­ся и за­тих­шим потом со­всем шагам сол­дат.

(39)  Есть де­та­ли, ко­то­рые за­по­ми­на­ют­ся на всю жизнь. (40)  И не толь­ко за­по­ми­на­ют­ся. (41)  Ма­лень­кие, как будто не­зна­чи­тель­ные, они въеда­ют­ся, впи­ты­ва­ют­ся как-⁠то в тебя, на­чи­на­ют про­рас­тать, вы­рас­та­ют во что-⁠то боль­шое, зна­чи­тель­ное, вби­ра­ют в себя всю сущ­ность про­ис­хо­дя­ще­го, ста­но­вят­ся как бы сим­во­лом.

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По его сце­на­ри­ям сняты ки­но­филь­мы.

(1)  В пер­вый год моей жизни, в день ка­ко­го-то празд­ни­ка, по ста­ро­му по­ве­рью, ро­ди­те­ли мои устро­и­ли га­да­ние: они раз­ло­жи­ли крест, дет­скую саблю, рюмку и книж­ку. (2)  К чему пер­во­му при­тро­нусь, то и пред­опре­де­лит мою судь­бу. (3)  При­нес­ли меня. (4)  Я тот­час по­тя­нул­ся к сабле, потом по­иг­рал рюм­кой, а до про­че­го не хо­те­лось до­тра­ги­вать­ся.

(5)  Рас­ска­зы­вая мне впо­след­ствии об этой сцен­ке, отец сме­ял­ся: «Ну, думаю, дело плохо! (6)  Будет мой сын ру­ба­кой и пья­ни­цей!»

(7)  Ста­рин­ное это га­да­нье, од­на­ко, и сбы­лось, и не сбы­лось. (8)  Сабля, дей­стви­тель­но, пред­ре­ши­ла мою жиз­нен­ную до­ро­гу, но и от книж­ной пре­муд­ро­сти я не отрёкся. (9)  В че­тыр­на­дцать лет увлечённо читал и писал стихи, в пят­на­дцать перешёл на «Анну Ка­ре­ни­ну», а в шест­на­дцать про­чи­ты­вал и раз­би­рал с то­ва­ри­ща­ми всё под­ряд. (10)  А пья­ни­цей, к сча­стью, не стал.

(11)  Рас­ска­зы отца, про­шед­ше­го тер­ни­стый путь от сол­да­та до ка­пи­та­на, дет­ские игры  — всё это на­стра­и­ва­ло на опре­делённый лад. (12)  Маль­чиш­кой я по целым часам про­па­дал в гим­на­сти­че­ском го­род­ке 1-⁠го Стрел­ко­во­го ба­та­льо­на, стре­лял в тире по­гра­нич­ни­ков. (13)  Ходил вер­сты за три на стрель­би­ще стрел­ко­вых рот, про­би­рал­ся с сол­да­та­ми, счи­тав­ши­ми про­бо­и­ны, в укры­тие перед ми­ше­ня­ми. (14)  Пули сви­сте­ли над го­ло­ва­ми; было страш­но, но очень за­нят­но. (15)  На об­рат­ном пути вме­сте со стрел­ка­ми под­тя­ги­вал сол­дат­скую песню:

(16)  Греми, слава, тру­бой

За Ду­на­ем за рекой.

(17)  Моё страст­ное увле­че­ние при­да­ва­ло мне вес в гла­зах маль­чи­шек и вы­зы­ва­ло их за­висть...

(18)  Сло­вом, при­жил­ся в во­ен­ной среде, при­об­ре­тя при­я­те­лей среди офи­цер­ства, а ещё более  — среди сол­дат.

(19)  Бу­ду­щая офи­цер­ская жизнь пред­став­ля­лась мне тогда в орео­ле сплош­но­го ве­се­лья и ли­хо­сти, а не в бре­ме­ни тру­дов и забот, как это бы­ва­ет в дей­стви­тель­но­сти.

(20)  По мере пе­ре­хо­да в выс­шие клас­сы сво­бод­но­го вре­ме­ни, ко­неч­но, ста­но­ви­лось мень­ше, по­яви­лись дру­гие ин­те­ре­сы, и во­ин­ские упраж­не­ния мои почти пре­кра­ти­лись. (21)  Не бро­сил я толь­ко гим­на­сти­ки и пре­успе­вал в «во­ен­ном строе», ко­то­рый был введён в про­грам­му ре­аль­но­го учи­ли­ща в 1889 году.

(22)  Во вся­ком слу­чае, когда я окон­чил учи­ли­ще, хотя вы­со­кие баллы по ма­те­ма­ти­че­ским пред­ме­там су­ли­ли лёгкую воз­мож­ность по­ступ­ле­ния в любое выс­шее тех­ни­че­ское за­ве­де­ние, об этом и речи не было. (23)  Я из­брал во­ен­ную ка­рье­ру.

(24)  Было ли это след­стви­ем га­да­ния? (25)  Не знаю...

* Де­ни­кин Антон Ива­но­вич (1872–1947 гг.)  — рус­ский во­е­на­чаль­ник, по­ли­ти­че­ский и об­ще­ствен­ный де­я­тель, пи­са­тель, ме­му­а­рист, пуб­ли­цист и во­ен­ный до­ку­мен­та­лист.

(1)  В че­тыр­на­дцать лет я прочёл «Порт­рет До­ри­а­на Грея» и во­об­ра­зил себя лор­дом Генри. (2)  Я стал при­да­вать огром­ное зна­че­ние внеш­но­сти. (3)  Счи­тал себя очень не­кра­си­вым, и это было му­чи­тель­но. (4)  Мне хо­те­лось быть ярким, вы­ра­зи­тель­ным, не­по­хо­жим на дру­гих.

(5)  В те дни я был влюблён в хо­ро­шень­кую гим­на­зист­ку Таню, а у неё, как у мно­гих де­во­чек тогда, был за­вет­ный аль­бом. (6)  В нём по­дру­ги и по­клон­ни­ки от­ве­ча­ли, на­при­мер, на во­про­сы: «(7)  Какой ваш лю­би­мый цве­ток, де­ре­во? (8)  Какое лю­би­мое блюдо? (9)  Какой лю­би­мый пи­са­тель?»

(10)  Гим­на­зист­ки пи­са­ли: цве­ток  — роза; де­ре­во  — берёза или липа. (11)  Блюдо  — мо­ро­же­ное или ряб­чик. (12)  Пи­са­тель  — Чар­ская.

(13)  Гим­на­зи­сты пред­по­чи­та­ли из де­ре­вьев дуб или ель, из блюд  — гуся и борщ, из пи­са­те­лей  — Валь­те­ра Скот­та и Жюля Верна.

(14)  Когда оче­редь дошла до меня, я на­пи­сал не за­ду­мы­ва­ясь: «(15)  Цве­ток  — ор­хи­дея. (16)  Де­ре­во  — бао­баб. (17)  Пи­са­тель  — Оскар Уайльд. (18)  Блюдо  — ка­нан­дер».

(19)  Эф­фект по­лу­чил­ся пол­ный, даже боль­ший, чем я ожи­дал. (20)  Все поблёкли, сту­ше­ва­лись пе­ре­до мною. (21)  Я об­легчённо вздох­нул и по­чув­ство­вал, что у меня боль­ше нет со­пер­ни­ков и что Таня от­да­ла мне своё серд­це.

(22)  Дома я не мог сдер­жать­ся и по­де­лил­ся с ма­те­рью впе­чат­ле­ни­ем, про­из­ведённым моими от­ве­та­ми. (23)  Она вы­слу­ша­ла меня с ин­те­ре­сом, как, впро­чем, и все­гда вы­слу­ши­ва­ла всё, что ка­са­лось меня.

—  (24)  По­вто­ри, Ко­лень­ка, какое твоё лю­би­мое блюдо, а то я не рас­слы­ша­ла.

—  (25)  Ка­нан­дер,  — важно от­ве­тил я.

—  (26)  Ка­нан­дер?  — не­до­уме­вая, пе­ре­спро­си­ла она.

—  (27)  Это, мама, фран­цуз­ский очень до­ро­гой и вкус­ный сыр, разве ты не зна­ешь?

(28)  Она всплес­ну­ла ру­ка­ми и за­сме­я­лась:

—  (29)  Ка­мам­бер, Ко­лень­ка, ка­мам­бер, а не ка­нан­дер!

(30)  Я был по­трясён: из героя ве­че­ра я сразу пре­вра­тил­ся в по­сме­ши­ще. (31)  Ведь Таня и все её при­я­те­ли могут спро­сить, узнать о «ка­нан­де­ре». (32)  И, боже мой, как они ста­нут надо мной из­де­вать­ся!..

(33)  Я всю ночь думал, как мне быть. (34)  К утру я решил от­ка­зать­ся от толь­ко что раз­делённой любви и боль­ше не встре­чать­ся ни с Таней, ни с её при­я­те­ля­ми.

(35)  Таня на­прас­но при­сы­ла­ла мне за­пис­ки с при­гла­ше­ни­я­ми то на име­нин­ный пирог, то на пик­ник, то на ёлку. (36)  Я бо­ял­ся на них от­ве­чать. (37)  А на гим­на­зи­че­ском балу она про­шла мимо, не от­ве­тив на мой по­клон.

* Одо­ев­це­ва Ирина  — рус­ская по­этес­са и пи­са­тель­ни­ца. В на­ча­ле 20 века была уче­ни­цей зна­ме­ни­то­го поэта Н. Гу­ми­ле­ва. В 1922 году эми­гри­ро­ва­ла в Париж. На­пи­са­ла имев­шие боль­шой успех ро­ма­ны «Изоль­да», «Зер­ка­ло», «Оставь на­деж­ду на­все­гда», не­сколь­ко сбор­ни­ков сти­хов. В конце 80-⁠х годов вер­ну­лась в Рос­сию, жила в Ле­нин­гра­де (Пе­тер­бур­ге), вы­пу­сти­ла ме­му­а­ры о жизни рус­ской ху­до­же­ствен­ной ин­тел­ли­ген­ции на­ча­ла 20 века.

(1)  В нашем ста­ром доме жило много ста­рых вещей. (2)  Когда-⁠то давно эти вещи были нужны, а сей­час они пы­ли­лись на чер­да­ке и в них ко­по­ши­лись мыши.

(3)  Из­ред­ка мы устра­и­ва­ли на чер­да­ке рас­коп­ки, и среди раз­би­тых окон­ных рам и за­на­ве­сей из мох­на­той па­у­ти­ны об­на­ру­жи­вал­ся то ящик от мас­ля­ных кра­сок, то сло­ман­ный пер­ла­мут­ро­вый веер, то мед­ная ко­фей­ная мель­ни­ца времён се­ва­сто­поль­ской обо­ро­ны.

(4)  Как-⁠то на чер­да­ке мы нашли де­ре­вян­ную чёрную шка­тул­ку. (5)  На крыш­ке её была вы­ло­же­на ан­глий­ская над­пись: «(6)  Эдин­бург, Шот­лан­дия, делал ма­стер Галь­ве­стон».

(7)  Шка­тул­ку при­нес­ли в ком­на­ты, осто­рож­но вы­тер­ли с неё пыль и от­кры­ли крыш­ку. (8)  Внут­ри были мед­ные ва­ли­ки с тон­ки­ми сталь­ны­ми ши­па­ми. (9)  Около каж­до­го ва­ли­ка си­де­ла мед­ная стре­ко­за, ба­боч­ка или жук.

(10)  Это была му­зы­каль­ная шка­тул­ка! (11)  Мы за­ве­ли её, но она не иг­ра­ла.

(12)  За ве­чер­ним чаем мы за­го­во­ри­ли о та­ин­ствен­ном ма­сте­ре Галь­ве­сто­не. (13)  Все со­шлись на том, что это был весёлый по­жи­лой шот­лан­дец в клет­ча­том жи­ле­те и ко­жа­ном фар­ту­ке. (14)  Об­та­чи­вая в тис­ках мед­ные ва­ли­ки, он, на­вер­ное, на­сви­сты­вал пе­сен­ку о де­вуш­ке, со­би­ра­ю­щей хво­рост в горах. (15)  Как все хо­ро­шие ма­сте­ра, он раз­го­ва­ри­вал с ве­ща­ми, ко­то­рые делал, и пред­ска­зы­вал их бу­ду­щее. (16)  Но, ко­неч­но, он никак не мог до­га­дать­ся, что эта чёрная му­зы­каль­ная шка­тул­ка попадёт в пу­стын­ные леса за Окой, в де­рев­ню, где толь­ко одни пе­ту­хи поют, как в Шот­лан­дии.

(17)  С тех пор ма­стер Галь­ве­стон стал одним из не­ви­ди­мых оби­та­те­лей ста­ро­го де­ре­вен­ско­го дома. (18)  Порой нам ка­за­лось, что мы слы­шим его хрип­лый ка­шель, когда он не­взна­чай по­перхнётся дымом из труб­ки.

(19)  Шка­тул­ку по­ста­ви­ли на стол и в конце кон­цов за­бы­ли о ней. (20)  Но как-⁠то позд­ней осе­нью в ста­ром гул­ком доме раз­дал­ся стек­лян­ный пе­ре­ли­ва­ю­щий­ся звон, будто кто-⁠то уда­рял ма­лень­ки­ми мо­ло­точ­ка­ми по ко­ло­коль­чи­кам, и из этого чу­дес­но­го звона воз­ник­ла и по­ли­лась неж­ная ме­ло­дия. (21)  Это не­ожи­дан­но просну­лась после мно­го­лет­не­го сна и за­иг­ра­ла шка­тул­ка, на­пол­няя дом та­ин­ствен­ным зво­ном,  — даже хо­ди­ки при­тих­ли от изум­ле­ния.

(22)  Шка­тул­ка про­иг­ра­ла свои песни, за­мол­ча­ла, и как мы ни би­лись, но за­ста­вить её снова иг­рать не смог­ли. (23)Долго потом мы на­сви­сты­ва­ли ме­ло­дии ма­сте­ра Галь­ве­сто­на, а в ста­ром доме с тех пор на­все­гда по­се­ли­лась му­зы­ка...

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист. Со­здал много очер­ков, рас­ска­зов, по­ве­стей о при­ро­де, о внут­рен­нем мире че­ло­ве­ка. На­пи­сал серию книг о твор­че­стве и о людях ис­кус­ства: «Орест Ки­прен­ский», «Исаак Ле­ви­тан», «Тарас Шев­чен­ко» и др.

(1)  Сразу после пе­ре­ме­ны Анна Ни­ко­ла­ев­на за­да­ла во­прос:

—  (2)  Кто за­пи­сал­ся в биб­лио­те­ку?

(3)  Руки под­ня­ли все.

—  (4)  Зна­чит, Та­тья­ну Львов­ну все зна­е­те?  — спро­си­ла она.

(5)  Класс ра­дост­но за­гал­дел.

—  (6)  И зна­е­те, что биб­лио­те­ка за­кры­та? (7)  У Та­тья­ны Львов­ны за­бо­лел внук, она не может от него отой­ти, а се­год­ня для биб­лио­те­ки при­ве­зут дрова. (8)  И она при­сла­ла за­пис­ку. (9)  Про­сит нас по­мочь. (10)  Надо их убрать, по­то­му что в про­шлый раз дрова рас­та­щи­ли. (11)  Сами по­ни­ма­е­те, время-⁠то во­ен­ное.

(12)  Анна Ни­ко­ла­ев­на ни к чему не при­зы­ва­ла, ни­че­го не тре­бо­ва­ла. (13)  Она про­сто смот­ре­ла на нас как на взрос­лых, и улыб­ка всё отчётли­вее про­сту­па­ла на лице. (14)  Её взгляд сколь­зил по рядам, и, точно сле­дуя взгля­ду учи­тель­ни­цы, мы под­ни­ма­ли руки.

—  (15)  Я не со­мне­ва­лась,  — ска­за­ла она.

(16)  Когда мы при­шли после уро­ков к биб­лио­те­ке, там уже гу­де­ла целая толпа. (17)  На двери по-⁠преж­не­му висел замок, а во дворе ва­ля­лись брёвна, сбро­шен­ные, видно, с ма­ши­ны как по­па­ло.

—  (18)  Что ж,  — ска­за­ла Анна Ни­ко­ла­ев­на,  — придётся по­до­ждать. (19)  На­вер­ное, сей­час по­дой­дут пиль­щи­ки.

(20)  Мы по­топ­та­лись пол­ча­са  — ни­ко­го не было. (21)  Толпа стала ре­деть. (22)  Среди самых стар­ших я уви­дел дев­чон­ку, с ко­то­рой раз­го­ва­ри­вал днём. (23)  Дев­чон­ка очень нерв­ни­ча­ла, всё за­ди­ра­ла на самый лоб свою пу­хо­вую шапку с длин­ны­ми ушами. (24)  Не­мно­го по­го­дя она по­до­шла к Анне Ни­ко­ла­ев­не и ска­за­ла:

—  (25)  Наши сей­час все в ки­нош­ку уде­рут, что-⁠то надо де­лать!

—  (26)  Не страш­но,  — от­ве­ти­ла Анна Ни­ко­ла­ев­на,  — зато оста­нут­ся самые от­вет­ствен­ные.

(27)  Она ска­за­ла это гром­ко, чтобы слы­ша­ли не толь­ко мы, но и все осталь­ные, од­на­ко за­вол­но­ва­лась.

—  (28)  Да­вай­те при­несём пилы,  — ска­за­ла дев­чон­ка,  — я, на­при­мер, рядом живу.

—  (29)  Кто же пи­лить будет?  — спро­си­ла Анна Ни­ко­ла­ев­на.

(30)  За­ора­ли почти все маль­чиш­ки.

(31)  В общем, ещё минут через два­дцать такой во дворе скрип под­нял­ся! (32)  На­вер­ное, пил пять при­та­щи­ли. (33)  А чтобы дело быст­рей шло, ра­бо­тать ре­ши­ли изо всех сил и, раз на­ро­ду много, часто ме­нять­ся.

(34)  Не­мно­го по­го­дя во дворе по­явил­ся креп­кий ста­рик, как ока­за­лось, дед той дев­чон­ки. (35)  Он начал ру­бить дрова, да так, что толь­ко треск стоял.

(36)  А через пят­на­дцать минут во двор, при­дер­жи­вая пла­ток, во­рва­лась Та­тья­на Львов­на.

—  (37)  Мои зо­ло­тые!  — за­кри­ча­ла она ещё из­да­ле­ка.  — (38)  Спа­си­бо! (39)  Анна Ни­ко­ла­ев­на, го­лу­буш­ка! (40)  Бла­го­дар­ствую! (41)  Дети и книги не долж­ны мёрз­нуть! (42)  Ни­ко­гда!

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Тёплый дождь», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

(1)  Среди жиль­цов на­ше­го ста­ро­го де­ре­вен­ско­го дома, кроме кри­во­но­гой таксы Фун­ти­ка, кота Сте­па­на, пе­ту­ха, хо­ди­ков, му­зы­каль­но­го ящика и сквор­ца, были ещё при­ручённая дикая утка, ёж, стра­дав­ший бес­сон­ни­цей, и ба­ро­метр, все­гда по­ка­зы­вав­ший «ве­ли­кую сушь». (2)  Но самым не­обык­но­вен­ным оби­та­те­лем в доме была ля­гуш­ка! (3)  Мы долго при­вы­ка­ли к ней, а потом при­ня­ли в нашу друж­ную семью.

(4)  В длин­ные пас­мур­ные дни, когда мирно шумел по кры­шам и в саду тёплый дождь, мы чи­та­ли ро­ма­ны Валь­те­ра Скот­та. (5)  От уда­ров ма­лень­ких дож­де­вых ка­пель вздра­ги­ва­ли мок­рые ли­стья на де­ре­вьях, вода ли­лась тон­кой и про­зрач­ной струёй из во­до­сточ­ной трубы, а под тру­бой си­де­ла в луже ма­лень­кая зелёная ля­гуш­ка. (6)  Вода ли­лась ей прямо на го­ло­ву, но ля­гуш­ка не дви­га­лась и толь­ко мор­га­ла.

(7)  Когда не было дождя, ля­гуш­ка си­де­ла в лу­жи­це под ру­ко­мой­ни­ком. (8)  Раз в ми­ну­ту ей ка­па­ла на го­ло­ву из ру­ко­мой­ни­ка хо­лод­ная вода. (9)  Из тех же ро­ма­нов Валь­те­ра Скот­та мы знали, что в сред­ние века самой страш­ной пыт­кой было вот такое мед­лен­ное ка­па­нье на го­ло­ву ле­дя­ной воды, и удив­ля­лись ля­гуш­ке.

(10)  А потом ля­гуш­ка стала при­хо­дить по ве­че­рам в дом. (11)  Она пры­га­ла через порог и ча­са­ми могла си­деть и смот­реть на огонь ке­ро­си­но­вой лампы.

(12)  Труд­но было по­нять, чем этот огонь так при­вле­кал нашу ля­гуш­ку. (13)  Но потом мы до­га­да­лись: она при­хо­ди­ла смот­реть на яркий огонь так же, как дети со­би­ра­ют­ся во­круг не­уб­ран­но­го чай­но­го стола по­слу­шать перед сном сказ­ку. (14)  Огонь то вспы­хи­вал, то осла­бе­вал от сго­рав­ших в лам­по­вом стек­ле зелёных мошек. (15)  Долж­но быть, он ка­зал­ся ля­гуш­ке боль­шим ал­ма­зом, где, если долго всмат­ри­вать­ся, можно уви­деть в каж­дой грани целые стра­ны с зо­ло­ты­ми во­до­па­да­ми и ра­дуж­ны­ми звёздами.

(16)  Ля­гуш­ка так увле­ка­лась этой сказ­кой, что за­ми­ра­ла и её при­хо­ди­лось ще­ко­тать пал­кой, чтобы она оч­ну­лась и ушла к себе, под сгнив­шее крыль­цо на­ше­го ста­ро­го дома, на сту­пень­ках ко­то­ро­го ухит­ря­лись рас­цве­тать оду­ван­чи­ки.

(17)  Так мы и жили. (18)  Как в сред­не­ве­ко­вой хар­чев­не из ро­ма­на Валь­те­ра Скот­та, дома нас встре­ча­ли бре­вен­ча­тые тёмные стены, за­ко­но­па­чен­ные жёлтым мхом, пы­ла­ю­щие по­ле­нья в печке и запах тмина. (19)  А из-⁠под крыль­ца при­вет­ствен­но ур­ча­ла наша ма­лень­кая зелёная лю­би­тель­ни­ца ска­зок...

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист. Со­здал много очер­ков, рас­ска­зов, по­ве­стей о при­ро­де, о внут­рен­нем мире че­ло­ве­ка. На­пи­сал серию книг о твор­че­стве и о людях ис­кус­ства: «Орест Ки­прен­ский», «Исаак Ле­ви­тан», «Тарас Шев­чен­ко» и др.

(1)  Где-⁠то да­ле­ко стре­ля­ют зе­нит­ки, бро­дят про­жек­то­ра по небу, взды­ха­ет во сне Ва­ле­га. (2)  Он лежит в двух шагах от меня, свер­нув­шись ко­моч­ком.

(3)  Ма­лень­кий круг­ло­го­ло­вый мой Ва­ле­га! (4)  Сколь­ко ис­хо­ди­ли мы с тобой за эти ме­ся­цы, сколь­ко каши съели из од­но­го ко­тел­ка...

(5)  А как ты не хотел идти в ор­ди­нар­цы ко мне. (6)  Три дня при­ш­лось ула­мы­вать. (7)  Стоял по­ту­пясь и мычал что-⁠то не­внят­ное: не умею, мол, не при­вык. (8)  Тебе стыд­но было от своих ребят ухо­дить. (9)  Вме­сте с ними ты по пе­ре­до­вой лазил, вме­сте горе хле­бал, а тут ты вдруг пошёл к на­чаль­ни­ку в связ­ные. (10)  Во­е­вать я, что ли, не умею, или я хуже дру­гих?

(11)  При­вык я к тебе, чер­тов­ски при­вык... (12)  Нет, это не при­выч­ка, это что-⁠то дру­гое, боль­шее. (13)  Я ни­ко­гда не думал об этом, про­сто не было вре­ме­ни.

(14)  Ведь у меня и рань­ше были дру­зья. (15)  Много дру­зей. (16)  Вме­сте росли, учи­лись, спо­ри­ли об ис­кус­стве, о вы­со­ких ма­те­ри­ях... (17)  Но до­ста­точ­но ли этого? (18)  Так на­зы­ва­е­мых общих ин­те­ре­сов, общей куль­ту­ры?

(19)  Вадим Ка­ст­риц­кий  — умный, раз­но­сто­рон­не одарённый, тон­кий па­рень. (20)  Мне все­гда с ним было ин­те­рес­но. (21)  А вы­та­щил бы он меня, ра­не­но­го, с поля боя? (22)  Меня рань­ше это и не ин­те­ре­со­ва­ло. (23)  А Ва­ле­га вы­та­щит. (24)  Это я знаю... (25)  Или Сер­гей Ве­лед­ниц­кий. (26)  Пошёл бы я с ним в раз­вед­ку? (27)  Не знаю. (28)  А с Ва­ле­гой  — хоть на край света.

(29)  На войне узнаёшь людей по-на­сто­я­ще­му. (30)  Она как лак­му­со­вая бу­маж­ка, как про­яви­тель какой-⁠то осо­бен­ный. (31)  Ва­ле­га вот чи­та­ет по скла­дам, в де­ле­нии пу­та­ет­ся, не знает, сколь­ко семью во­семь. (32)  И спро­си его, что такое ро­ди­на, он, на­вер­ное, тол­ком не объ­яс­нит. (33)  Но за эту ро­ди­ну  — за меня, за Игоря, за то­ва­ри­щей своих по полку, за свою по­ко­сив­шу­ю­ся хи­бар­ку где-⁠то на Алтае  — он будет драть­ся до по­след­не­го па­тро­на. (34)  Сидя в око­пах, он будет боль­ше стар­ши­ну ру­гать, чем нем­цев, а дойдёт до дела  — по­ка­жет себя. (35)  А де­лить, умно­жать, чи­тать не по скла­дам на­учит­ся, когда будет время, когда придёт же­ла­ние...

(36)  Ва­ле­га что-⁠то вор­чит во сне, пе­ре­во­ра­чи­ва­ет­ся на дру­гой бок.

(37)  Спи, спи, друг... (38)  Скоро опять окопы, опять бес­сон­ные ночи. (39)  Дрых­ни пока. (40)  А когда кон­чит­ся война, если оста­нем­ся живы, при­ду­ма­ем что-⁠ни­будь.

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По его сце­на­ри­ям сняты ки­но­филь­мы.

(1)  На рас­све­те мы с Лёнькой на­пи­лись чаю и пошли на мшары ис­кать глу­ха­рей. (2)  Идти было скуч­но.

—  (3)  Ты бы, Лёня, рас­ска­зал чего-⁠ни­будь по­ве­се­лей.

—  (4)  Чего рас­ска­зы­вать?  — от­ве­тил Лёнька.  —  (5)  Разве про ста­ру­шек в нашей де­рев­не. (6)  Ста­руш­ки эти  — до­че­ри зна­ме­ни­тей­ше­го ху­дож­ни­ка По­жа­ло­сти­на. (7)  Ака­де­мик он был, а вышел из наших пас­ту­шат, из соп­ли­вых. (8)  Его гра­вю­ры висят в му­зе­ях в Па­ри­же, Лон­до­не и у нас в Ря­за­ни. (9)  Не­бось ви­де­ли?

(10)  Я вспом­нил пре­крас­ные, чуть по­жел­тев­шие от вре­ме­ни гра­вю­ры на сте­нах своей ком­на­ты в доме у двух хло­пот­ли­вых ста­рух. (11)  Вспом­ни­лось мне и пер­вое, очень стран­ное ощу­ще­ние от гра­вюр. (12)  То были порт­ре­ты ста­ро­мод­ных людей, и я никак не мог из­ба­вить­ся от их взгля­дов. (13)  Толпа дам и муж­чин в на­глу­хо застёгну­тых сюр­ту­ках, толпа се­ми­де­ся­тых годов де­вят­на­дца­то­го сто­ле­тия, смот­ре­ла на меня со стен с глу­бо­ким вни­ма­ни­ем.

—  (14)  При­хо­дит как-то в сель­со­вет куз­нец Егор,  — про­дол­жил Лёня.  —  (15)  Нечем, го­во­рит, чи­нить то, что тре­бу­ет­ся, по­то­му да­вай­те ко­ло­ко­ла сни­мать.

(16)  Встре­ва­ет тут Фе­до­сья, баба из Пу́стыни: (17)  «У По­жа­ло­сти­ных в доме ста­ру­хи по мед­ным дос­кам ходят. (18)  Что-⁠то на тех дос­ках на­ца­ра­па­но  — не пойму. (19)  Эти доски и при­го­дят­ся».

(20)  Я пришёл к По­жа­ло­сти­ным, ска­зал, в чём дело, и по­про­сил эти доски по­ка­зать. (21)  Ста­руш­ка вы­но­сит доски, завёрну­тые в чи­стый руш­ник. (22)  Я взгля­нул и замер. (23)  Мать чест­на́я, до чего тон­кая ра­бо­та, до чего твёрдо вы­ре­за­но! (24)  Осо­бен­но порт­рет Пугачёва  — гля­деть долго нель­зя: ка­жет­ся, с ним самим раз­го­ва­ри­ва­ешь. (25)  «Да­вай­те мне доски на хра­не­ние, иначе их на гвоз­ди пе­ре­пла­вят»,  — го­во­рю ей.

(26)  3апла­ка­ла она и го­во­рит: (27)  «Что вы! (28)  Это на­род­ная цен­ность, я их ни за что не отдам».

(29)  В общем, спас­ли мы эти доски  — от­пра­ви­ли в Ря­зань, в музей.

(30)  Потом со­зва­ли со­бра­ние, чтобы меня су­дить за то, что доски спря­тал. (31)  Я вышел и го­во­рю: (32)  «Не вы, а ваши дети пой­мут цен­ность этих гра­вюр, а труд чужой по­чи­тать надо. (33)  Че­ло­век вышел из пас­ту­хов, де­сят­ки лет учил­ся на чёрном хлебе и воде, в каж­дую доску столь­ко труда вло­же­но, бес­сон­ных ночей, му­че­ний че­ло­ве­че­ских, та­лан­та...»

—  (34)  Та­лан­та!  — по­вто­рил Лёня гром­че.  —  (35)  Это по­ни­мать надо! (36)  Это бе­речь и це­нить надо! (37)  Ведь прав­да?

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич (1892–1968 гг.)  — рус­ский пи­са­тель и пуб­ли­цист, ма­стер ли­ри­ко-ро­ман­ти­че­ской прозы, автор про­из­ве­де­ний о при­ро­де, ис­то­ри­че­ских по­ве­стей, ху­до­же­ствен­ных ме­му­а­ров.

(1)  Так я и не смог по­нять, по­че­му биб­лио­те­ка ино­гда полна на­ро­ду, а ино­гда в ней со­вер­шен­но ни­ко­го нет. (2)  Во вся­ком слу­чае, когда мы при­шли туда с мамой, биб­лио­те­кар­ша Та­тья­на Львов­на была одна, под­ме­та­ла ве­ни­ком пол.

(3)  За­бав­ное зна­ком­ство по­лу­чи­лось у них  — у по­клон­ни­цы ба­ле­та с быв­шей ба­ле­ри­ной. (4)  Мама вы­хва­ти­ла у ста­руш­ки веник и при­ня­лась им ору­до­вать, от­чи­ты­вая Та­тья­ну Львов­ну:

—  (5)  Ну, что же это вы, а? (6)  Или де­воч­ки сюда не ходят?

(7)  Она взгля­ну­ла на биб­лио­те­кар­шу, толь­ко когда разо­гну­лась.

—  (8)  А хо­ло­ди­на-⁠то! (9)  Как вы здесь ра­бо­та­е­те?

—  (10)  А вот так,  — ска­за­ла ве­се­ло Та­тья­на Львов­на и дви­же­ни­ем, ко­неч­но же, ар­ти­сти­че­ским, цар­ствен­ным рас­пах­ну­ла своё на­ряд­ное паль­то, как плащ или какую-⁠ни­будь на­кид­ку. (11)  Мы рас­хо­хо­та­лись, когда под бар­ха­том ока­за­лась обык­но­вен­ная те­ло­грей­ка, под­по­я­сан­ная бле­стя­щим ре­меш­ком.

—  (12)  А вы что,  — за­ди­ри­сто спро­си­ла ста­руш­ка маму,  — из ис­пол­ко­ма?

(13)  Мама не на шутку сму­ти­лась.

—  (14)  Да нет... (15)  Я ро­ди­тель­ни­ца... (16)  Вот этого маль­чи­ка.

—  (17)  Або­не­мент одна ты­ся­ча три­на­дцать. (18)  Коля…

(19)  Я под­ска­зал фа­ми­лию. (20)  Пока Та­тья­на Львов­на ис­ка­ла мою кар­точ­ку, мама вол­но­ва­лась.

—  (21)  Так же нель­зя. (22)  Мы с Колей при­везём вам не­множ­ко дров, уж не оби­жай­тесь.

—  (23)  Ой!  — об­ра­до­ва­лась Та­тья­на Львов­на.  —  (24)  Как я бла­го­дар­на. (25)  А то чер­ни­ла за­мер­за­ют.

—  (26)  Что  — чер­ни­ла! (27)  Вы же тут целый день. (28)  Про­сты­не­те!

—  (29)  А дети? (30)  А книги?

(31)  Мама улыб­ну­лась.

—  (32)  Дети при­дут и уйдут, а книги не замёрзнут.

—  (33)  Да вы что!  — вскри­ча­ла Та­тья­на Львов­на.  —  (34)  Книги стра­да­ют не мень­ше людей, толь­ко ска­зать не могут. (35)  Клей в ко­реш­ках рас­сы­па­ет­ся, бу­ма­га пух­нет, со­всем как че­ло­век от го­ло­да. (36)  Ведь осе­нью здесь было сыро. (37)  И во­об­ще! (38)  Как че­ло­век ви­но­ват перед ними! (39)  Мы в Ле­нин­гра­де, пред­став­ля­е­те, то­пи­ли кни­га­ми печки. (40)  Серд­це кро­вью об­ли­ва­ет­ся, а что де­лать? (41)  Ни еду сва­рить, ни со­греть­ся. (42)  Вот я и ре­ши­ла тут: пойду ра­бо­тать в биб­лио­те­ку, и не­пре­мен­но в дет­скую, по­ни­ма­е­те?

—  (43)  А как же балет?  — не вы­дер­жа­ла мама.

—  (44)  Ах, как всё это да­ле­ко!  — рас­сме­я­лась Та­тья­на Львов­на.  —  (45)  А мы с вами в дру­гой жизни. (46)  Война, холод, дет­ские книги. (47)  Да, здесь не сцена, а прав­да.

—  (48)  Зачем нам,  — про­го­во­ри­ла мама, опу­стив го­ло­ву,  — такая прав­да?

—  (49)  Её не вы­би­ра­ют,  — от­ве­ти­ла ста­руш­ка и при­ба­ви­ла:  —  (50)  Не уны­вай­те, всё ещё будет: и театр, и за­на­вес, и му­зы­ка.

* Аль­берт Ана­то­лье­вич Ли­ха­нов  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» был снят од­но­имённый фильм.

(1)  Мы с мамой пе­ре­еха­ли в этот дом не­дав­но. (2)  Самое ин­те­рес­ное здесь  — двор. (3)  Он боль­шой, зелёный, есть где иг­рать и в мяч, и в пря­тал­ки, и в раз­ные дру­гие игры. (4)  Ре­бя­та иг­ра­ли почти каж­дый день, осо­бен­но летом. (5)  И я по­сте­пен­но пе­ре­зна­ко­мил­ся с ними, и все мы от­но­си­лись друг к другу по-⁠хо­ро­ше­му.

(6)  Потом меня стали на­зна­чать судьёй в во­лей­боль­ных встре­чах. (7)  Су­дить никто не любил, все хо­те­ли иг­рать, а я  — все­гда по­жа­луй­ста: как не по­мочь дру­зьям?.. (8)  А бы­ва­ло, что на ши­ро­ком крыль­це со­сед­не­го де­ре­вян­но­го дома мы иг­ра­ли в шах­ма­ты и лото.

(9)  Из­ред­ка ре­бя­та при­хо­ди­ли ко мне домой. (10)  Пла­стин­ки слу­ша­ли, иг­ра­ли моей же­лез­ной до­ро­гой, бол­та­ли о том о сём, но ни о чём серьёзном.

(11)  И ещё ре­бя­та лю­би­ли, когда я пус­кал с бал­ко­на бу­маж­ных го­лу­бей. (12)  Точ­нее го­во­ря, это были не со­всем го­лу­би. (13)  Я на­учил­ся де­лать из бу­ма­ги пти­чек, по­хо­жих на ле­та­ю­щие блюд­ца.

(14)  Со­всем круг­лых, толь­ко со склад­кой по­се­ре­ди­не и с тре­уголь­ным клю­ви­ком. (15)  Они здо­ро­во ле­та­ли, плав­ны­ми ши­ро­ки­ми кру­га­ми. (16)  Ино­гда ветер поды­мал их на при­лич­ную вы­со­ту и уно­сил со двора.

(17)  Ре­бя­та тол­пой го­ня­лись за каж­дым го­луб­ком  — кто пер­вый схва­тит! (18)  Чтобы не было свал­ки, ре­ше­но было за­ра­нее го­во­рить, ка­ко­го го­луб­ка я кому по­сы­лаю.

(19)  Дело в том, что каж­до­го го­луб­ка я раз­ри­со­вы­вал фло­ма­сте­ра­ми. (20)  На одном ри­со­вал вся­кие узоры, на дру­гом  — ко­раб­ли­ки среди моря, на тре­тьем  — ска­зоч­ные го­ро­да, на четвёртом  — цветы и ба­бо­чек. (21)  И вся­кие кос­ми­че­ские кар­тин­ки. (22)  И ещё много всего  — по­лу­ча­лось кра­си­во и ин­те­рес­но.

(23)  Ре­бя­там это, ко­неч­но, нра­ви­лось, но я всё равно был среди них чужим. (24)  И вдруг я рас­хо­тел пус­кать с бал­ко­на го­луб­ков.

(25)  Я сде­лал по­след­не­го и  — сам не знаю по­че­му  — на­ри­со­вал ве­чер­нее небо, оран­же­вое солн­це на го­ри­зон­те и до­ро­гу, по ко­то­рой идут рядом двое маль­чи­шек.

(26)  Хотя нет, я знал, по­че­му на­ри­со­вал такое. (27)  Хо­те­лось, чтобы по­явил­ся друг. (28)  Не слу­чай­ный, не на час, когда за­бе­га­ет по­иг­рать в шах­ма­ты или по­слу­шать Пола Мак­карт­ни, а на­сто­я­щий...

(29)  Я пу­стил го­луб­ка с бал­ко­на, и ветер схва­тил и унёс его за то­по­ля. (30)  И я по­ду­мал: вот найдёт кто-⁠ни­будь, до­га­да­ет­ся, придёт ко мне...

* Кра­пи­вин Вла­ди­слав Пет­ро­вич (род. в 1938 г.)  — со­вре­мен­ный пи­са­тель, жур­на­лист, автор книг о детях и для детей, в том числе фан­та­сти­че­ских.

(1)  Что де­ла­ют летом маль­чиш­ки на всех ули­цах и во дво­рах? (2)  Чи­та­ют книги, чинно бе­се­ду­ют о судь­бах мира? (3)  Нет, они иг­ра­ют в фут­бол. (4)  Наши маль­чиш­ки ничем не от­ли­ча­лись от дру­гих, а по­ло­же­ние у них было даже вы­год­нее, по­то­му что улицы здесь ещё толь­ко на­ме­ча­лись и каж­дый пу­стырь мог слу­жить фут­боль­ным полем...

(5)  Од­на­ж­ды в вос­кре­се­нье Фёдор Ми­хай­ло­вич повёл Боя гу­лять, и Антон пошёл с ними. (6)  Огром­ный Бой бегал, де­я­тель­но об­жи­вал новые места, но, когда они по­вер­ну­ли за угол дома, исчез. (7)  За домом был пу­стырь, а на нём орава ре­бя­ти­шек с усер­ди­ем ко­ло­ти­ла но­га­ми по мячу. (8)  В эту ораву и во­рвал­ся чёрным ура­га­ном нью­фа­унд­ленд.

(9)  Что про­из­ве­ло боль­шее впе­чат­ле­ние: ве­ли­чи­на, ско­рость бега или ра­зи­ну­тая клы­ка­стая пасть? (10)  Как бы там ни было, в не­сколь­ко се­кунд всех бес­страш­ных на­па­да­ю­щих, не­сги­ба­е­мых за­щит­ни­ков и твёрдых, как скала, вра­та­рей сдуло с пу­сты­ря. (11)  Вопли ужаса си­ре­на­ми про­ре­за­ли воз­дух.

(12)  В от­кры­тых окнах по­яви­лись ис­пу­ган­ные лица взрос­лых, раз­да­лись крики:

—  (13)  Что?.. (14)  Со­ба­ка?.. (15)  Какая там со­ба­ка!.. (16)  Мед­ведь бе­ше­ный... (17)  В ми­ли­цию надо по­зво­нить...

(18)  Фёдор Ми­хай­ло­вич на­хму­рил­ся и резко ско­ман­до­вал:

—  (19)  Бой, ко мне! (20)  Дай мяч!  —  (21)  Мяч шлёпнул­ся на тре­бо­ва­тель­но под­став­лен­ную ла­донь.  —  (22)  Идём, ху­ли­ган.

(23)  Они вышли на се­ре­ди­ну пу­сты­ря.

—  (24)  Что же вы по­пря­та­лись? (25)  Не бой­тесь, ре­бя­та, он зря не тро­га­ет. (26)  Про­сто он, как и вы, очень любит иг­рать в фут­бол.

—  (27)  Ну да, рас­ска­зы­вай­те...

—  (28)  Вот уви­ди­те. (29)  Ста­но­ви­тесь в круг и па­суй­те друг другу. (30)  А глав­ное  — не бой­тесь…

(31)  Фёдор Ми­хай­ло­вич под­дал ногой мяч  — Бой мет­нул­ся за ним. (32)  Когда нью­фа­унд­ленд уже на­сти­гал мяч, Антон отбил даль­ше. (33)  Бой за­ме­тал­ся по кругу. (34)  Ре­бя­та ста­ра­лись как можно даль­ше от­бить мяч. (35)  Они бо­я­лись и по­то­му часто про­ма­хи­ва­лись. (36)  Тогда Бой бро­сал­ся, за­хва­ты­вал мяч в пасть и, по­бед­но вски­нув го­ло­ву, под­няв сул­та­ном пу­ши­стый хвост, бежал по кругу.

(37)  Мало-⁠по­ма­лу фут­бо­ли­сты успо­ко­и­лись, стали бить лучше. (38)  Бой бро­сал­ся мячу на­пе­ре­рез, а если тот шёл по­вер­ху, под­пры­ги­вал и от­би­вал носом.

(39)  Через де­сять минут ре­бя­та орали и виз­жа­ли, но уже не от стра­ха, а от вос­тор­га. (40)  Фёдор Ми­хай­ло­вич улы­бал­ся, Антон сиял: Бой по­бе­дил.

* Дубов Ни­ко­лай Ива­но­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель пер­вой по­ло­ви­ны 20 века. Автор пьес «У по­ро­га», «На­сту­па­ет утро», по­ве­стей «На краю земли», «Огни на реке», «Небо с ов­чин­ку» и дру­гих, ро­ма­на «Горе од­но­му». В ос­нов­ном его про­из­ве­де­ния осве­ща­ют ост­рые про­бле­мы, пе­ре­лом­ные со­бы­тия в жизни мо­ло­дых людей, чаще всего  — под­рост­ков.

(1)  Мы со­би­ра­лись на ры­бал­ку, когда при­бе­жа­ла На­таш­ка.

—  (2)  К тёте Марье род­ствен­ник при­е­хал,  — за­та­ра­то­ри­ла она.  —  (3)  Вышел на лу­жай­ку и пры­га­ет через го­ло­ву…

—  (4)  То-⁠то ты вы­ря­ди­лась,  — ска­зал Мишка.

—  (5)  А со­ба­ка у него  — с телёнка.

—  (6)  С ло­шадь,  — ска­зал Мишка.

—  (7)  Со слона,  — под­дак­нул я.

(8)  На­таш­ка взяла же­стя­ную банку с чер­вя­ми и, за­гля­нув внутрь, пре­зри­тель­но ска­за­ла:

—  (9)  Разве это черви? (10)  Вот у тёти Марьи на ого­ро­де...

(11)  И вы­ва­ли­ла наших чер­вей в глу­бо­чен­ную яму, при­го­тов­лен­ную для си­ло­са. (12)  Мы с Миш­кой ах­ну­ли: этих чер­вей мы, может, с пол­ча­са ко­па­ли у ко­нюш­ни.

(13)  Я бы по­ка­зал На­таш­ке за эти штуч­ки, но из-⁠за Мишки не стал. (14)  В по­след­нее время я за­ме­тил, что Мишка пе­ре­стал воз­ра­жать На­таш­ке. (15)  А когда она улы­ба­ет­ся и её на­смеш­ли­вые глаза смот­рят на него, он от­во­ра­чи­ва­ет­ся, даже крас­не­ет...

(16)  Мишка ска­зал:

—  (17)  Ладно, пошли к Марье. (18)  Крас­ных на­ко­па­ем...

(19)  На­таш­ка не об­ма­ну­ла: таких огром­ных собак мы не ви­да­ли сроду. (20)  Как толь­ко мы оста­но­ви­лись у ка­лит­ки, со­ба­ка по­до­шла и, встав на зад­ние лапы, про­су­ну­ла между жер­ди­на­ми чёрный нос, об­ню­хи­вая Миш­ки­ну го­ло­ву.

—  (21)  Она сей­час Мишке го­ло­ву от­ку­сит!  — чуть слыш­но про­шеп­та­ла На­таш­ка.

(22)  Но со­ба­ка не стала от­ку­сы­вать, она рас­кры­ла крас­ную пасть и оглу­ши­тель­но гавк­ну­ла.

(23)  Дверь рас­пах­ну­лась, и на по­ро­ге по­ка­зал­ся вы­со­кий маль­чиш­ка в курт­ке на бле­стя­щей мол­нии.

—  (24)  Орион!  — ска­зал маль­чиш­ка.  —  (25)  Ко мне!

(26)  Со­ба­ка, виляя хво­стом, под­бе­жа­ла к нему.

—  (27)  Он ку­са­ет­ся?  — спро­си­ла На­таш­ка.

(28)  Маль­чиш­ка улыб­нул­ся.

—  (29)  По­гладь,  — раз­ре­шил он.

(30)  На­таш­ка тут же за­пу­сти­ла паль­цы в гу­стую со­ба­чью шерсть и спро­си­ла:

—  (31)  А что такое Орион?

—  (32)  Такую че­пу­ху не знает...  — ска­зал Мишка.  — (33)  Звез­да какая-⁠то...

(34)  Маль­чиш­ка по­пра­вил:

—  (35)  Так на­зы­ва­ет­ся со­звез­дие, оно на­хо­дит­ся как раз над эк­ва­то­ром...

—  (36)  А как тебя зовут?  — спро­си­ла На­таш­ка.

—  (37)  Женя,  — от­ве­тил маль­чиш­ка.  —  (38)  А тебя?

(39)  На­таш­ка ска­за­ла. (40)  Мишка ис­под­ло­бья взгля­нул на неё и от­вер­нул­ся.

—  (41)  А какой по­ро­ды Орион?  — снова спро­си­ла На­таш­ка.

—  (42)  Нью­фа­унд­ленд,  — ска­зал Женя.

—  (43)  А что это такое?

—  (44)  Такую че­пу­ху не знает...  — ска­зал Мишка.  —  (45)  По­лу­ост­ров в Аме­ри­ке.

—  (46)Ост­ров,  — опять по­пра­вил маль­чиш­ка.  —  (47)  От Аме­ри­ки он от­де­ля­ет­ся про­ли­вом.

(48)  Мишка готов был лоп­нуть от зло­сти.

—  (49)  А ты... видел когда-⁠ни­будь ро­пу­ху?  — спро­сил он.

—  (50)  Ро­пу­ху?  — уди­вил­ся Женя.  —  (51)  А что это такое?

—  (52)  То-⁠то,  — ска­зал Мишка и кив­нул мне:  — (53)  Пошли от­сю­да!

¹Ро­пу­ха  — жаба (укр.).

* Коз­лов Ви­льям Фёдо­ро­вич  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский пи­са­тель, автор около пя­ти­де­ся­ти книг для детей и взрос­лых, в том числе сбор­ни­ка рас­ска­зов «Ва­лер­ка-пред­се­да­тель», по­ве­стей «Во­ло­сы Ве­ро­ни­ки», «Юрка Гусь» и др.

(1)  Ран­ним утром ли­си­ца вышла из норы и рыс­цой по­бе­жа­ла прямо к бо­ло­ту: на­ка­ну­не она за­ме­ти­ла на кочке ути­ное гнез­до, но, имея много дру­гих забот, не успе­ла с ним разо­брать­ся. (2)  В норе у неё оста­лось шесть не­дав­но ро­див­ших­ся лисят. (3)  Они вечно хотят есть, но нужно по­ду­мать, чем уто­лить этот голод. (4)  Детей нель­зя кор­мить пер­вой по­пав­шей­ся дря­нью: дети  — дело неж­ное.

(5)  Ли­си­ца уже при­го­то­ви­лась пе­ре­прыг­нуть не­ши­ро­кую лужу, от­де­ляв­шую зна­ко­мую кочку от бе­ре­га, когда вдруг прямо перед её носом на воду шлёпну­лась утка и за­тре­пы­ха­лась. (6)  Забыв про всё на свете, ли­си­ца прыг­ну­ла, схва­ти­ла ла­па­ми, лязг­ну­ла зу­ба­ми, но... утка ис­чез­ла. (7)  И, вся вы­пач­кан­ная, мок­рая, ли­си­ца, фыр­кая и отплёвы­ва­ясь, вы­бра­лась на берег в бе­шен­стве.

(8)  Вот что на­зы­ва­ет­ся вля­пать­ся в гряз­ную ис­то­рию. (9)  Дать себя оду­ра­чить! (10)  И кому же  — утке! (11)  Глу­пая кряк­ва, оче­вид­но, ныр­ну­ла у неё между ла­па­ми в по­след­ний миг. (12)  Пора бы уж знать эти шутки. (13)  Те­перь вот вы­ти­рай­ся, су­шись тут, а там дети пищат, да и у самой внут­рен­но­сти сво­дит от го­ло­да.

(14)  И ли­си­ца, злоб­но по­виз­ги­вая, ка­та­лась по траве, вы­ти­ра­лась, вска­ки­ва­ла, встря­хи­ва­ясь, и опять ёрзала то одним ухом, то дру­гим по траве. (15)  Такой уж у неё ха­рак­тер: на себе она и шер­стин­ки гряз­ной не по­тер­пит.

(16)  А глу­пая кряк­ва, об­ле­тев по­ря­доч­ный круг и убе­див­шись, что ли­си­ца ушла, опу­сти­лась на своё гнез­до, про­ве­ри­ла, все ли один­на­дцать блед­но-зелёных яиц на­ли­цо, и, опу­стив нос, по­лу­з­а­дре­ма­ла.

(17)  Что ж, вся­кий за­щи­ща­ет своих детёнышей так, как умеет. (18)  Она, кряк­ва, драть­ся не может никак: клюв у неё плос­кий, мяг­кий, лапы тоже мяг­кие. (19)  Ей это от­лич­но из­вест­но, и она доб­ро­со­вест­но пред­ла­га­ет врагу съесть её, глу­пую, вме­сто её детёнышей. (20)  Но... если в по­след­ний миг можно улиз­нуть, то от­че­го же не вос­поль­зо­вать­ся слу­ча­ем? (21)  И дрем­лет, слег­ка по­кря­ки­вая, кряк­ва: ли­си­ца к этой кочке уже не придёт. (22)  А зна­чит, можно ещё ей, глу­пой кряк­ве, жить.

(23)  Вот толь­ко бы до­си­деть, вы­ве­сти детей. (24)  Вы­клю­нут­ся ма­лень­кие, круг­лые, тёмно-⁠зелёные. (25)  По­бе­гут, как мыши, по воде, за­пря­чут­ся в тину так, что никто, даже рыжая плу­тов­ка, их не до­ста­нет. (26)  И дрем­лет, дрожа, бед­ная глу­пая кряк­ва: толь­ко бы до­си­деть!

* Дуб­ров­ский Ев­ге­ний Ва­си­лье­вич  — рус­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист пер­вой по­ло­ви­ны XX века. Писал книги о при­ро­де, о жи­вот­ных, о жизни леса как для детей, так и для взрос­лых: «Волк», «Встре­чи в лесу», «Далёкие годы» и др. Умер во время бло­ка­ды Ле­нин­гра­да.

(1)  Ста­ри­чок с длин­ной седой бо­ро­дой сидел на ска­мей­ке и зон­ти­ком чер­тил что-⁠то на песке.

—  (2)  По­двинь­тесь,  — ска­зал ему Пав­лик и при­сел на край.

(3)  Ста­рик по­дви­нул­ся и, взгля­нув на крас­ное сер­ди­тое лицо маль­чи­ка, ска­зал:

—  (4)  С тобой что-⁠то слу­чи­лось?

—  (5)  Ну и ладно! (6)  А вам-⁠то что?  — по­ко­сил­ся на него Пав­лик.

—  (7)  Мне ни­че­го. (8)  А вот ты сей­час кри­чал, пла­кал, ссо­рил­ся с кем-⁠то…

—  (9)  Ещё бы!  — сер­ди­то бурк­нул маль­чик.  —  (10)  Я скоро со­всем убегу из дома. (11)  Из-⁠за одной Ленки убегу.  —  (12)  Пав­лик сжал ку­ла­ки.  —  (13)  Я ей сей­час чуть не под­дал хо­ро­шень­ко! (14)  Ни одной крас­ки не даёт! (15)  А у самой сколь­ко!

—  (16)  Не даёт? (17)  Ну, из-⁠за этого убе­гать не стоит.

—  (18)  Не толь­ко из-⁠за этого. (19)  Ба­буш­ка за одну мор­ков­ку из кухни меня про­гна­ла.

(20)  Пав­лик за­со­пел от обиды.

—  (21)  Пу­стя­ки!  — ска­зал ста­рик.  —  (22)  Один по­ру­га­ет, дру­гой по­жа­ле­ет.

—  (23)  Никто меня не жа­ле­ет!  — крик­нул Пав­лик.  —  (24)  Брат на лодке едет ка­тать­ся, а сам меня брать не хочет. (25)  Я ему го­во­рю: (26)  «Возь­ми лучше, всё равно я от тебя не от­ста­ну, вёсла утащу, в лодку за­ле­зу!»

(27)  Пав­лик стук­нул ку­ла­ком по ска­мей­ке и вдруг за­мол­чал.

—  (28)  А по­че­му вы всё спра­ши­ва­е­те?

(29)  Ста­рик раз­гла­дил длин­ную бо­ро­ду.

—  (30)  Я хочу тебе по­мочь. (31)  Есть такое вол­шеб­ное слово... (32)  Я скажу тебе это слово. (33)  Но помни: го­во­рить его надо тихим го­ло­сом, глядя прямо в глаза... (34)  Помни  — тихим го­ло­сом, глядя прямо в глаза тому, с кем го­во­ришь...

—  (35)  А какое слово?

(36)  Ста­рик на­кло­нил­ся к са­мо­му уху маль­чи­ка и про­шеп­тал что-то.

—  (37)  Я по­про­бую,  — усмех­нул­ся Пав­лик,  — я сей­час же по­про­бую.  —  (38)  Он вско­чил и по­бе­жал домой.

(39)  Лена си­де­ла за сто­лом и ри­со­ва­ла, но, уви­дев, что к ней при­бли­жа­ет­ся брат, она сей­час же сгреб­ла крас­ки в кучу и на­кры­ла рукой. (40)  «Разве такая поймёт вол­шеб­ное слово!»  — с до­са­дой по­ду­мал маль­чик, но всё же подошёл к сест­ре, по­тя­нул её за рукав и, глядя ей в глаза, тихим го­ло­сом ска­зал:

—  (41)  Лена, дай мне одну крас­ку... по­жа­луй­ста...

(42)  Лена ши­ро­ко рас­кры­ла глаза, паль­цы её раз­жа­лись, и, сни­мая руку со стола, она смущённо про­бор­мо­та­ла:

—  (43)  Какую тебе?

—  (44)  Мне синюю,  — робко ска­зал Пав­лик.

(45)  Он взял крас­ку, по­дер­жал её в руках, по­хо­дил с ней по ком­на­те и отдал сест­ре. (46)  Ему не нужна была крас­ка. (47)  Он думал те­перь толь­ко о вол­шеб­ном слове.

(48)  «Пойду к ба­буш­ке. (49)  Она как раз го­то­вит обед. (50)  Про­го­нит или нет?» (51)  Пав­лик от­во­рил дверь в кухню. (52)  Ста­руш­ка сни­ма­ла с про­тив­ня го­ря­чие пи­рож­ки.

(53)  Внук под­бе­жал к ней, обе­и­ми ру­ка­ми по­вер­нул к себе её лицо, за­гля­нул в глаза и про­шеп­тал:

—  (54)  Дай мне ку­со­чек пи­рож­ка... по­жа­луй­ста.

(55)  Ба­буш­ка вы­пря­ми­лась. (56)  Вол­шеб­ное слово так и за­си­я­ло в каж­дой мор­щин­ке, в гла­зах, в улыб­ке.

—  (57)  Го­ря­чень­ко­го за­хо­тел, го­луб­чик мой!  — при­го­ва­ри­ва­ла она, вы­би­рая самый луч­ший, ру­мя­ный пи­ро­жок.

(58)  Пав­лик под­прыг­нул от ра­до­сти и рас­це­ло­вал её в обе щеки.

(59)  «Вол­шеб­ник! Вол­шеб­ник!»  — по­вто­рял он про себя, вспо­ми­ная ста­ри­ка. (60)  За обе­дом Пав­лик сидел при­тих­ший и при­слу­ши­вал­ся к каж­до­му слову брата. (61)  Когда брат ска­зал, что по­едет ка­тать­ся на лодке, Пав­лик по­ло­жил руку на его плечо и ти­хонь­ко по­про­сил:

—  (62)  Возь­ми меня, по­жа­луй­ста.

(63)  За сто­лом все за­мол­ча­ли, а брат под­нял брови и усмех­нул­ся.

—  (64)  Возь­ми его,  — вдруг ска­за­ла сест­ра.  —  (65)  Что тебе стоит!

—  (66)  Ну, от­че­го же не взять?  — улыб­ну­лась ба­буш­ка.  — (67)  Ко­неч­но, возь­ми.

—  (68)  По­жа­луй­ста,  — по­вто­рил Пав­лик.

(69)  Брат гром­ко за­сме­ял­ся, по­тре­пал маль­чи­ка по плечу, взъеро­шил ему во­ло­сы:

—  (70)  Эх ты, пу­те­ше­ствен­ник! (71)  Ну ладно, со­би­рай­ся!

(72)  «По­мог­ло! (73)  Опять по­мог­ло!» (74)  Пав­лик вы­ско­чил из-⁠за стола и по­бе­жал на улицу. (75)  Ни на ска­мей­ке, ни во всём пу­стын­ном скве­ре ста­ри­ка не было. (76)  И толь­ко на песке оста­лись на­чер­чен­ные зон­ти­ком не­по­нят­ные знаки.

* Осе­е­ва-Хмелёва Ва­лен­ти­на Алек­сан­дров­на (1902–1969)  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца. Шест­на­дцать лет про­ра­бо­та­ла с без­над­зор­ны­ми и труд­ны­ми детьми, для ко­то­рых и на­ча­ла пи­сать сказ­ки, стихи и рас­ска­зы. Са­мы­ми из­вест­ны­ми её про­из­ве­де­ни­я­ми стали по­ве­сти «Динка», «Динка про­ща­ет­ся с дет­ством».

(1)  Ок­тябрь был как ни­ко­гда.

—  (2)  Я сто лет не ви­де­ла таким Бо­та­ни­че­ский!  — вос­хи­ща­лась учи­тель­ни­ца био­ло­гии.  —  (3)  Что-⁠то осо­бен­ное. (4)  Хо­чет­ся упасть в эту кра­со­ту и уме­реть! (5)  Умо­ляю! (6)  По­ве­ди­те сроч­но детей!

(7)  Все за­хо­хо­та­ли, а она не могла по­нять по­че­му.

—  (8)  Чего вы?  — спра­ши­ва­ла она.

—  (9)  Об­на­ру­жи­ли в тебе склон­ность к мас­со­во­му убий­ству. (10)  Всей шко­лой упасть и уме­реть!..

(11)  Уме­реть от кра­со­ты за­хо­те­ли почти все и, долго не раз­ду­мы­вая, от­пра­ви­лись на дру­гой конец Моск­вы на сле­ду­ю­щий же день. (12)  Хо­ди­ли по саду по­чти­тель­но, ар­ти­стич­но всплёски­вая ру­ка­ми, за­ка­ты­ва­ли глаза, и вдруг Сашка с диким во­плем ки­нул­ся к фо­нар­но­му стол­бу.

—  (13)  Брат­цы,  — за­кри­чал он,  — же­лез­ный! (14)  Как это пре­крас­но!

(15)  Все тут же под­хва­ти­ли игру, кар­тин­но вста­ли на ко­ле­ни во­круг стол­ба, а Сашка про­изнёс тор­же­ствен­ный спич в честь Про­ме­тея, Яб­лоч­ко­ва и чу­гу­но­ли­тей­но­го про­из­вод­ства.

(16)  Потом они про­сто гу­ля­ли, а потом, когда шли назад, Юлька и Роман от­ста­ли. (17)  По­че­му-⁠то тогда учи­тель­ни­ца по­ду­ма­ла, что они под­хо­дят друг другу, как две по­ло­ви­ны одной раз­ре­зан­ной кар­тин­ки...

(18)  Судь­ба по­да­ри­ла им не­сколь­ко аб­со­лют­но без­об­лач­ных ме­ся­цев. (19)  Это на­все­гда оста­нет­ся тай­ной, как их до­тош­ные ро­ди­те­ли столь­ко вре­ме­ни были слепы и глухи...

(20)  Они на­зна­ча­ли сви­да­ния в дет­ском от­де­ле уни­вер­ма­га, у бас­сей­на, где вме­сте с зелёными ша­ра­ми мячей пла­ва­ли зелёные кро­ко­ди­лы, гор­би­лись киты, гро­моз­ди­лись че­ре­па­хи. (21)  Роман и Юлька са­ди­лись на ка­фель­ные бе­ре­га бас­сей­на и про­па­да­ли. (22)  Люди ста­но­ви­лись при­ро­дой, и со­вер­шен­но не имело зна­че­ния их ко­ли­че­ство. (23)  А может, чем боль­ше, тем было даже лучше. (24)  Роман и Юлька толь­ко ме­ня­ли место на своём «бе­ре­гу» в за­ви­си­мо­сти от того, как в уни­вер­ма­ге вы­стра­и­ва­лась оче­редь. (25)  Они си­де­ли с авось­ка­ми для хлеба, мо­ло­ка, как с не­во­да­ми, а люди шур­ша­ли, бу­ше­ва­ли, как де­ре­вья, как море, как ветер...

(26)  А вот кро­ко­ди­лы были живые и на­сто­я­щие, звали их Сеня и Веня.

—  (27)  Когда мы по­же­ним­ся, мы заберём их,  — го­во­рит Роман.  —  (28)  Они будут жить в ван­ной, ждать наших детей...

—  (29)  А когда это будет?  — спра­ши­ва­ет Юлька.

—  (30)  Очень скоро. (31)  Де­ся­тый, счи­тай, мы уже за­кон­чи­ли. (32)  Зна­чит, один­на­дца­тый... (33)  Сразу после эк­за­ме­нов.

(34)  Про­дав­щи­цы иг­ру­шеч­но­го от­де­ла пе­ре­гля­ды­ва­ют­ся между собой, улы­ба­ют­ся по­ни­ма­ю­ще. (35)  Одна, сни­мая с полки плю­ше­во­го мишку, го­во­рит дру­гой: «За­ви­дую...»

* Щер­ба­ко­ва Га­ли­на Ни­ко­ла­ев­на  — со­вре­мен­ная рос­сий­ская пи­са­тель­ни­ца, автор более два­дца­ти книг, среди ко­то­рых по­ве­сти, ро­ма­ны: «Дверь в чужую жизнь», «По­дроб­но­сти мел­ких чувств», «Ми­ти­на лю­бовь», «Ра­до­сти жизни». По по­ве­сти Га­ли­ны Щер­ба­ко­вой «Вам и не сни­лось» был снят од­но­имен­ный фильм.

(1)  Пеле  — кот, на­зван­ный так по­то­му, что среди своих бра­тьев и сестёр он от­ли­чал­ся без­мер­ной лю­бо­вью к игре с мячом. (2)  Таким мы уви­де­ли его в пер­вый раз: белая шейка, белые лапки, чёрные го­ло­ва и спина и чёрный, как уголёк, мох­на­тый хвост. (3)  Чи­сто­по­род­ный си­бир­ский кот, он уже вы­ка­зы­вал черты бу­ду­щей ве­ли­ча­во­сти и бла­го­род­ства. (4)  Так и вижу его: сидит, мерно по­ма­хи­вая хво­стом, и у него вни­ма­тель­ный и в то же время какой-⁠то не­за­ви­си­мый, гор­дый взгляд.

(5)  Пеле был не­обыч­ным котом. (6)  Гла­дить себя он не поз­во­лял. (7)  Он резко пе­ре­во­ра­чи­вал­ся на спину, креп­ко за­хва­ты­вая пе­ред­ни­ми ла­па­ми руку, и ко­ло­тил зад­ни­ми, как заяц-⁠ба­ра­бан­щик. (8)  От этого на руке, по­пав­шей в когти, оста­ва­лись длин­ные ца­ра­пи­ны. (9)  Ца­ра­пи­ны быст­ро за­жи­ва­ли, но тот­час по­яв­ля­лись новые. (10)  Друж­ба с котей была ис­пы­та­ни­ем. (11)  Впро­чем, по­ще­ко­тать себя под под­бо­род­ком котя давал.

(12)  К тре­тье­му году жизни он, по-⁠моему, стал хо­зя­и­ном окру­ги. (13)  Раз мы оста­но­ви­лись на ве­ло­си­пе­дах у ворот:

—  (14)  Смот­ри, к нам какой-⁠то рыжий по­бе­жал!  — по­ка­зал мне Жень­ка.

(15)  Чужак вошёл в наш двор, а через не­ко­то­рое время туда же на­пра­вил­ся Пеле.

—  (16)  Ну, он сей­час ему даст!

(17)  Мы по­спе­ши­ли про­на­блю­дать за схват­кой, но её не было: Пеле, удивлённый по­ве­де­ни­ем ры­же­го, по­бе­жал к нему, а тот бро­сил­ся через забор.

(18)  Боль­шую часть дня Пеле спал. (19)  Зато по ве­че­рам и ночам он любил гу­лять и петь. (20)  Причём редко на такие про­гул­ки он от­прав­лял­ся через дверь. (21)  Пеле за­пры­ги­вал в фор­точ­ку, рас­по­ла­гал­ся между ра­ма­ми, мур­лы­ча и мерно по­сту­ки­вая чёрным хво­стом. (22)  Может, он слы­шал какую-то му­зы­ку  — му­зы­ку звёзд и тем­но­ты. (23)  Не­ожи­дан­но он пры­гал вниз и скры­вал­ся в ку­стах си­ре­ни...

(24)  Один раз я встал на под­окон­ник рядом с ним и стал вгля­ды­вать­ся во тьму сада. (25)  Ти­ши­на, свежо, и ка­жет­ся, что этот хо­ло­док, бе­гу­щий по спине, на­ве­ва­ет го­ря­щий в небе месяц. (26)  Пеле по­вер­нул­ся ко мне, и в тем­но­те глаза его сверк­ну­ли диким зелёным огнём. (27)  Сей­час со мной был не милый котя, а дикий сво­бод­ный зверь.

(28)  Сколь­ко тайн ночью! (29)  Пеле мур­лы­кал, над кры­ша­ми чёрных домов мер­ца­ли звез­ды, горел месяц...

(30)  Я на­ри­со­вал тогда кар­ти­ну «Мир кота», ко­то­рую храню до сих пор, ко­то­рая и сей­час мне нра­вит­ся.

* Бахрев­ский Лео­нид Вла­ди­сла­во­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель, автор очер­ков, эссе и рас­ска­зов. Наи­бо­лее из­вест­ные из них  — «Из­бран­ник», «Пеле».

(1)  В вос­кре­се­нье я про­сы­па­юсь рань­ше обыч­но­го. (2)  Игорь ещё спит.

(3)  Сдёрги­ваю с него ши­нель.

—  (4)  Вста­вай, лей­те­нант! (5)  Идём на Волгу ку­пать­ся.

(6)  Он не­до­воль­но мор­щит­ся, вор­чит, но всё-таки встаёт.

(7)  Пляжа в Ста­лин­гра­де нет, и мы пры­га­ем прямо с пло­тов в жир­ные, пер­ла­мут­ро­вые от нефти волны. (8)  Вода тёплая, точно по­до­гре­тая.

(9)  Потом лежим на брёвнах и, со­щу­рив­шись, смот­рим на Волгу. (10)  Можно ча­са­ми ле­жать так и смот­реть, как плы­вут куда-⁠то плоты, как бле­стят неф­тя­ные раз­во­ды, как пых­тит до­по­топ­ный па­ро­хо­дик, шлёпая колёсами. (11)  И я лежу и смот­рю. (12)  Но Игорь го­во­рит, что ему на­до­е­ло без­де­лье.

—  (13)  Идём-⁠ка лучше в биб­лио­те­ку,  — пред­ла­га­ет он.

(14)  Я не воз­ра­жаю.

(15)  В книж­ном зале Игорь на­сла­жда­ет­ся най­ден­ным им «Апол­ло­ном» за 1911 год. (16)  Я  — но­вел­ла­ми в «Ин­тер­на­ци­о­наль­ной ли­те­ра­ту­ре». (17)  Плетёные крес­ла удоб­ны, в ком­на­те тихо, уютно. (18)  Порт­ре­ты Тур­ге­не­ва, Тют­че­ва. (19)  Боль­шие стен­ные часы ме­ло­дич­но бьют каж­дые чет­верть часа. (20)  Ка­жет­ся, что и везде мир и покой.

(21)  Двое ре­бя­ти­шек да­вят­ся от смеха над ил­лю­стра­ци­я­ми Доре к «Мюнх­гау­зе­ну». (22)  У меня тоже, пом­нит­ся, когда-то была эта книга в крас­ном с зо­ло­том пе­ре­плёте, с та­ки­ми же ри­сун­ка­ми. (23)  Я мог её раз по два­дцать на день рас­смат­ри­вать. (24)  Осо­бен­но мне нра­ви­лось, как барон сам себя за косу из бо­ло­та тащит. (25)  И дру­гая кар­тин­ка, где во­ро­та разрéзали коня по­по­лам. (26)  Он стоит, спо­кой­но пьёт воду из фон­та­на, а сзади хле­щет целый во­до­пад.

(27)  Мы сидим до тех пор, пока биб­лио­те­кар­ша не на­ме­ка­ет нам, что скоро биб­лио­те­ка за­кры­ва­ет­ся.

—  (28)  При­хо­ди­те зав­тра, с две­на­дца­ти до шести мы все­гда от­кры­ты.

(29)  Мы про­ща­ем­ся и ухо­дим.

(30)  У вок­за­ла квад­рат­ный чёрный гром­ко­го­во­ри­тель про­сту­жен­но хри­пит:

—  (31)  Граж­да­не, в го­ро­де объ­яв­ле­на воз­душ­ная тре­во­га…

(32)  Из-⁠за вок­за­ла мед­лен­но, тор­же­ствен­но, точно на па­ра­де, плы­вут са­мо­ле­ты. (33)  Их так много, что труд­но разо­брать, от­ку­да они летят. (34)  Всё небо усе­я­но плев­ка­ми зе­ни­ток.

(35)  Немцы летят низко  — видны жёлтые концы кры­льев, обведённые белым кре­сты, шасси, точно вы­пу­щен­ные когти. (36)  Из-⁠под кры­льев вы­ва­ли­ва­ют­ся чёрные точки. (37)  Одна... две... де­сять...

(38)  Потом ни­че­го нель­зя уже разо­брать. (39)  Сплош­ной гро­хот, ни­че­го не видно: всё за­тя­ну­то чем-⁠то мут­ным.

(40)  Вок­зал горит. (41)  Домик пра­вее вок­за­ла горит. (42)  Там, ка­жет­ся, была ре­дак­ция. (43)  Левее, там, от­ку­да мы толь­ко что ушли, сплош­ное за­ре­во... (44)  Не­уже­ли биб­лио­те­ка?..

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По сце­на­ри­ям Вик­то­ра Не­кра­со­ва сняты ки­но­филь­мы.

(1)  Не так про­сто вы­рас­тить охот­ни­чью со­ба­ку. (2)  Вот наша такса Кит. (3)  Сей­час он уже в летах. (4)  А луч­шие годы он по­свя­тил уни­что­же­нию всего во­круг себя, всё это он ел!

(5)  Мы страш­но бо­я­лись, что он за­бо­ле­ет и умрёт, но Кит жил при­пе­ва­ю­чи. (6)  Толь­ко од­на­ж­ды он впал в ме­лан­хо­лию, когда из­же­вал мою ре­зи­но­вую га­ло­шу.

(7)  Но мы всё равно дру­зья. (8)  Если, на­при­мер, по­ло­жить в кро­вать ры­же­го пса, ко­то­рый сто­ро­жит со­сед­ский ого­род, он быст­ро вско­чит и удерёт. (9)  А Кит ляжет, устро­ит­ся по­уют­ней и будет пых­теть, чтобы по­жар­че на­греть место сво­е­му то­ва­ри­щу по кро­ва­ти, то есть мне.

(10)  Летом мы с Китом гу­ля­ем в полях. (11)  Он даёт круги, время от вре­ме­ни под­пры­ги­вая и за­ви­сая над ма­лень­ки­ми зелёными ёлками. (12)  Он так хо­ро­шо себя чув­ству­ет в полёте! (13)  Впро­чем, и я себя тоже! (14)  Я тоже, глядя на Кита, ста­ра­юсь пе­ре­прыг­нуть какое-⁠ни­будь де­рев­це, но чаще вы­би­раю всё-⁠таки что-⁠ни­будь менее ко­лю­чее...

(15)  Я даже пред­ста­вить не могу, что у нас когда-⁠то не было Кита. (16)  Мы взяли его ма­лень­ким, и он рос хоть и не­за­мет­но, но прямо на гла­зах  — так, как идут ми­нут­ные стрел­ки. (17)  Я помню, как у него нос вы­тя­ги­вал­ся, уши, ту­ло­ви­ще...

(18)  А когда мы пер­вый раз при­ве­ли его на вы­став­ку, он ока­зал­ся луч­шей со­ба­кой в Москве. (19)  Все были начёсан­ные, причёсан­ные, при­гла­жен­ные  — сло­вом, вос­хи­ти­тель­ные, пи­са­ные кра­сав­цы. (20)  А Кит про­сто вышел с папой на ринг, и судья сразу ска­зал:

—  (21)  Пер­вое место по кра­со­те.

(22)  Когда Кит подошёл к двух­мет­ро­во­му ба­рье­ру, мы ужас­ну­лись: он ни­ко­гда не пры­гал на такую вы­со­ту. (23)  Забор сплош­ной. (24)  Никто ни­ко­го не видит. (25)  Папа встал за ба­рье­ром и крик­нул:

—  (26)  Кит!

(27)  Кит не мог не от­клик­нуть­ся, он тоск­ли­во взвыл  — и пе­ре­прыг­нул.

(28)  А как он охо­тил­ся! (29)  Ме­ха­ни­че­ский заяц умер от стра­ха, когда Кит по­явил­ся на го­ри­зон­те. (30)  Из ува­же­ния к Киту папа даже при­обрёл ружьё и подал за­яв­ку на охоту. (31)  Кит так ве­се­ло на ворон ки­дал­ся, что все они про­сто уле­те­ли из на­ше­го двора и охо­тить­ся стало не на кого.

(32)  С тех пор у Кита во дворе хо­ро­шая ре­пу­та­ция.

* Моск­ви­на Ма­ри­на Львов­на  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, жур­на­лист­ка, ра­дио­ве­ду­щая. На­граж­де­на пре­ми­ей им. В. П. Ка­та­е­ва. Сна­ча­ла пи­са­ла книги для детей, позже на­ча­ла пи­сать и для взрос­лых. За книгу «Моя со­ба­ка любит джаз» по­лу­чи­ла меж­ду­на­род­ный Ди­плом Г.-⁠Х. Ан­дер­се­на.

(1)  По воз­вра­ще­нии домой из краёв далёких за­са­жи­вал я свой ого­род в де­рев­не ря­би­на­ми. (2)  Одну ря­бин­ку, рос­шую возле обо­чи­ны со­вре­мен­ной бе­тон­ной до­ро­ги, на кру­том по­во­ро­те да­ви­ло колёсами машин, ца­ра­па­ло, мяло. (3)  Каж­дый пут­ник её бра­нил за то, что в не­удач­ном месте вы­рос­ла. (4)  И решил я: увезу де­рев­це в свой оди­чав­ший ого­род и по­са­жу рядом с дру­ги­ми ря­бин­ка­ми из пи­том­ни­ка.

(5)  Два года спу­стя дичка моя со­всем взрос­лая и весёлая сде­ла­лась. (6)  Одной осе­нью осо­бен­но уж много круп­ных гроз­дей с яр­ки­ми яго­да­ми на ней по­яви­лось.

(7)  И вдруг стая сви­ри­сте­лей на неё свер­ху сва­ли­лась, друж­но на­ча­ли птицы ла­ко­мить­ся яго­дой. (8)  И пе­ре­го­ва­ри­ва­ют­ся, пе­ре­го­ва­ри­ва­ют­ся: вот какую ря­би­ну мы сыс­ка­ли, экую вкус­ня­ти­ну нам лето при­пас­ло. (9)  Минут за де­сять, на­вер­ное, хох­ла­тые на­ряд­ные ра­бот­ни­цы об­чи­сти­ли де­рев­це. (10)  Об­ра­бо­та­ли де­ло­вые птахи дикую ря­бин­ку, а на те, что рядом росли, даже и не при­се­ли. (11)  Думал я, что птицы не­пре­мен­но при­ле­тят позже, когда корма мень­ше по лесам и садам оста­нет­ся. (12)  Нет, не при­ле­те­ли.

(13)  В сле­ду­ю­щие осени, коли слу­ча­лось сви­ри­сте­лям за­ле­тать в мой раз­рос­ший­ся по ого­ро­ду лес, они уж при­выч­но рас­са­жи­ва­лись на ря­бин­ке-⁠дичке, а на де­рев­ца, при­везённые из пи­том­ни­ка, так ни разу и не по­за­ри­лись.

(14)  Есть, есть душа вещей, есть, есть душа рас­те­ний. (15)  Дикая ря­бин­ка со своей бла­го­дар­ной и тихой душой услы­ша­ла, при­ма­ни­ла и на­кор­ми­ла при­хот­ли­вых ла­ко­мок-⁠пти­чек, да и я од­на­ж­ды по­щи­пал с веток ярких пло­дов. (16)  Креп­ки, терп­ки, тай­гою от­да­ют  — со­хра­ни­ло де­рев­це в жилах своих сок таёжный.

(17)  А во­круг ря­би­ны цветы рас­тут  — ме­ду­ни­ца-⁠вес­нян­ка. (18)  После дол­гой зимы пер­вой из цве­тов на­чи­на­ет ра­до­вать глаз. (19)  Пер­вое время густо её цвело по ого­ро­ду, даже на гряд­ках кое-⁠где вы­рас­та­ло по не­сколь­ко бар­хат­ных ку­сти­ков, ко­то­рые сразу же на­чи­на­ли цве­сти. (20)  Сле­дом ка­лен­ду­ла по­яв­ля­ет­ся и всё-⁠то лето све­тит­ся го­ря­чи­ми уго­лья­ми ярко-⁠жёлтых со­цве­тий.

(21)  Тётка моя не­воз­дер­жан­на на слово была, взя­лась по­лоть в ого­ро­де и ну от­ча­ян­но бра­нить ме­ду­ни­цу с ка­лен­ду­лой. (22)  Я  — доб­лест­ный хо­зя­ин  — к тётке под­со­еди­нил­ся и раз-дру­гой об­ру­гал сво­бод­ные не­при­хот­ли­вые рас­те­ния.

(23)  При­ез­жаю сле­ду­ю­щей вес­ной  — в ого­ро­де у меня пусто, скорб­ная земля в про­шло­год­ней траве и пле­се­ни, ни ме­ду­ни­цы, ни ка­лен­ду­лы нет, и дру­гие рас­те­ния как-⁠то ис­пу­ган­но рас­тут, к за­бо­ру жмут­ся, под стро­е­ни­я­ми пря­чут­ся.

(24)  По­скуч­нел мой ого­род, впору его уж участ­ком на­звать. (25)  Лишь позд­ней порой где-⁠то в бо­роз­де, под за­бо­ром, уви­дел я уни­жен­но пря­чу­щу­ю­ся, скром­но си­не­ю­щую не­круп­ны­ми цве­та­ми ме­ду­нич­ку. (26)  Встал я на ко­ле­ни, разгрёб мусор и ста­рую траву во­круг цвет­ка, взрых­лил паль­ца­ми землю и по­про­сил у рас­те­ния про­ще­ния за бран­ные слова.

(27)  Ме­ду­нич­ка имела ми­ло­сти­вую душу, про­сти­ла хо­зя­и­на и растёт ныне по всему ого­ро­ду ши­ро­ко и при­воль­но. (28)  Но ка­лен­ду­лы, уголёчков этих ра­дост­ных, нигде нет... (29)  Про­бо­вал са­жать  — одно лето по­цве­тут, а на сле­ду­ю­щее уже нигде не всхо­дят.

(30)  Вот тут и гляди во­круг, думай, пре­жде чем худое слово уро­нить на землю, пре­жде чем оскор­бить рас­те­ние и бла­го­дать вся­кую.

¹Не­боль­шая птица от­ря­да во­ро­бьи­ных, име­ю­щая мяг­кое шел­ко­ви­стое опе­ре­ние, крас­ные на­ко­неч­ни­ки пе­рьев на кры­льях и пыш­ный хо­хо­лок на го­ло­ве.

* Аста­фьев Вик­тор Пет­ро­вич (1924–2001)  — рус­ский про­за­ик, один из не­мно­гих пи­са­те­лей, кого ещё при жизни на­зы­ва­ли клас­си­ком. В его твор­че­стве в рав­ной мере во­пло­ти­лись две важ­ней­шие темы оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры — во­ен­ная и де­ре­вен­ская.

(1)  У нас в клас­се сто­я­ло пи­а­ни­но, ста­рень­кое и об­шар­пан­ное. (2)  Когда в боль­шую пе­ре­ме­ну Нинка села к нему и от­кры­ла его по­трес­кав­шу­ю­ся де­ре­вян­ную крыш­ку, дев­чон­ки окру­жи­ли пи­а­ни­но плот­ным коль­цом. (3)  И Нинка за­иг­ра­ла.

(4)  Я и по­ду­мать не мог, что она умеет так иг­рать! (5)  Нет, не чи­жи­ка-пы­жи­ка, не упраж­не­ние номер 24 иг­ра­ла Нинка. (6)  Ста­рень­кое, об­шар­пан­ное пи­а­ни­но сто­на­ло всеми стру­на­ми, рож­дая уди­ви­тель­ные звуки. (7)  Я не знал, что иг­ра­ет Нинка, но это по­хо­ди­ло на море. (8)  Волны то на­ка­ты­ва­ли, свер­кая брыз­га­ми, то от­сту­па­ли, и всё это было в му­зы­ке.

(9)  Дев­чон­ки, окру­жив­шие Нинку, сто­я­ли от­крыв рот, и даже самые ше­бут­ные маль­чиш­ки не орали. (10)  Все слу­ша­ли му­зы­ку, и всем, даже ни­че­го не по­ни­мав­шим в ней, она нра­ви­лась.

(11)  Меня будто мороз по коже про­драл  — стало хо­лод­но и тор­же­ствен­но. (12)  Я видел толь­ко Нин­кин вен­чик, сде­лан­ный из ко­сич­ки, её ко­ро­ну, и Нинка, ко­неч­но, не взгля­ну­ла на меня. (13)  Но я знал, я чув­ство­вал, что эта уди­ви­тель­ная му­зы­ка имеет от­но­ше­ние ко мне.

(14)  Волна бла­го­дар­но­сти за­кру­жи­ла мне го­ло­ву. (15)  За­хо­те­лось сей­час, сию ми­ну­ту сде­лать что-⁠ни­будь до­стой­ное, ры­цар­ское, чтобы и Нинка по­ня­ла моё к ней от­но­ше­ние. (16)  Как толь­ко она вста­ла, пе­ре­став иг­рать, я, крас­нея, подошёл к пи­а­ни­но и одним духом вы­па­лил всё, что знал: упраж­не­ние номер 24 и два дру­гих, новых…

(17)  Кто-⁠то из маль­чи­шек хлоп­нул меня по плечу, крик­нул в ухо мод­ную в клас­се при­сказ­ку: «И ты, брут­то, ска­за­ло нетто...»

(18)  Смеш­ная по­го­вор­ка, ко­то­рой я не при­да­вал рань­ше зна­че­ния, вдруг при­об­ре­ла для меня осо­бый смысл.

(19)  Я готов был сго­реть со стыда, но всё-⁠таки взгля­нул на Нинку: она смот­ре­ла в сто­ро­ну. (20)  Мне стало горь­ко.

(21)  Про­та­рах­тел в ко­ри­до­ре зво­нок, и на­чал­ся урок, а я всё не мог прий­ти в себя. (22)  Было так хо­ро­шо, и вот...

(23)  Ах, как клял я себя! (24)  «И ты, брут­то, ска­за­ло нетто...» (25)  Ду­рац­кая при­ба­ут­ка вер­те­лась в го­ло­ве, и было тошно. (26)  Мне ка­за­лось, что все смот­рят на меня, и я сидел, уткнув­шись в тет­радь. (27)  На­ко­нец я под­нял го­ло­ву, и глаза мои сами собой по­смот­ре­ли на Нинку.

(28)  Она смот­ре­ла на меня и улы­ба­лась, ни­чуть не сер­дясь.

(29)  Тяж­кий груз сва­лил­ся с меня. (30)  Я понял, что мне опять хо­ро­шо.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Тёплый дождь», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

(1)  Од­на­ж­ды ве­сен­ним днём пас­са­жир­ский поезд с гро­хо­том и ляз­гом нёсся по при­го­ро­ду Токио. (2)  Наш вагон был от­но­си­тель­но пуст  — в нём ехали не­сколь­ко до­мо­хо­зя­ек с детьми и по­жи­лые люди.

(3)  На оче­ред­ной стан­ции двери ва­го­на от­кры­лись, и не­ожи­дан­но спо­кой­ствие было на­ру­ше­но муж­чи­ной, ко­то­рый бук­валь­но вва­лил­ся в наш вагон, вы­кри­ки­вая ру­га­тель­ства. (4)  Он был круп­но­го те­ло­сло­же­ния, одет в ра­бо­чий ком­би­не­зон. (5)  Вы­крик­нув что-⁠то, он с во­ин­ствен­ным видом на­пра­вил­ся к жен­щи­не с ребёнком.

(6)  Поезд тро­нул­ся, на­хо­див­ши­е­ся в ва­го­не пас­са­жи­ры за­мер­ли от стра­ха. (7)  Я встал. (8)  Тогда, два­дцать лет назад, я был молод и в хо­ро­шей спор­тив­ной форме. (9)  По­след­ние три года я ре­гу­ляр­но за­ни­мал­ся ай­ки­до  — япон­ской борь­бой. (10)  Мне нра­ви­лась эта борь­ба, но моя вы­уч­ка не была про­ве­ре­на в на­сто­я­щем бою.

—  (11)  Вот оно!  — ска­зал я себе, под­ни­ма­ясь.  —  (12)  Люди в опас­но­сти. (13)  Если я быст­ро не пред­при­му что-⁠ни­будь, кто-⁠то может по­стра­дать.

(14)  Видя, что я встал на ноги, муж­чи­на понял, что ему есть на кого на­пра­вить свой гнев.

—  (15)  Ага!  — за­орал он.  —  (16)  Ино­стра­нец! (17)  Тебе нужно по­учить­ся япон­ским ма­не­рам! (18)  Сей­час я про­учу тебя!  —  (19)  Он при­го­то­вил­ся на­бро­сить­ся на меня.

(20)  За какую-⁠то долю се­кун­ды до того, как он дви­нул­ся с места, кто-⁠то крик­нул: «Эй!» (21)  Мы уста­ви­лись на ма­лень­ко­го по­жи­ло­го япон­ца. (22)  Ему явно было за семь­де­сят; этот не­боль­шо­го роста джентль­мен сидел в своем без­уко­риз­нен­но чи­стом ки­мо­но. (23)  Он не об­ра­тил ни­ка­ко­го вни­ма­ния на меня, но его лицо лу­чи­лось нав­стре­чу ра­бо­тя­ге, слов­но у него был какой-⁠то очень важ­ный сек­рет, ко­то­рым он со­би­рал­ся, ви­ди­мо, с ним по­де­лить­ся.

—  (24)  Иди-⁠ка сюда,  — об­ра­тил­ся ста­рик к за­би­я­ке и по­ма­хал ему рукой.  —  (25)  Иди сюда и по­го­во­ри со мной.

(26)  Муж­чи­на встал перед ста­рым че­ло­ве­ком, во­ин­ствен­но рас­ста­вив ноги, его крик за­глу­шал стук колёс.

—  (27)  С какой это стати я стану с тобой раз­го­ва­ри­вать?

(28)  Ста­рик про­дол­жал лу­че­зар­но улы­бать­ся.

—  (29)  Ты едешь домой?  — спро­сил он, и его глаза за­све­ти­лись лю­бо­пыт­ством.