(1)  Жил в го­ро­де Вер­ном ху­дож­ник, Ни­ко­лай Гав­ри­ло­вич Хлу­дов. (2)  Судь­ба по­сла­ла ему при ред­ком дол­го­ле­тии ещё и за­вид­ную пло­до­ви­тость. (3)  Доб­рая сотня кар­тин и этю­дов до сих пор хра­нит­ся в за­пас­ни­ках Цен­траль­но­го музея. (4)  Кар­тин­ная га­ле­рея взять их от­ка­за­лась. (5)  «Что за ху­дож­ник?  — ска­за­ли ис­кус­ство­ве­ды.  —  (6)  Ни стиля, ни цвета, ни на­стро­е­ния. (7)  Про­сто бро­дил че­ло­век по степи, да и за­но­сил в свой аль­бом всё, что ему по­па­да­лось на глаза».

(8)  Од­на­ж­ды мне пред­ло­жи­ли на­пи­сать о нём не­боль­шую по­пу­ляр­ную ста­тей­ку для жур­на­ла. (9)  Я ухва­тил­ся за это пред­ло­же­ние, пе­ре­рыл все му­зей­ные ар­хи­вы, со­брал целую папку фо­то­гра­фий, а потом на­пи­сал с ве­ли­ким тру­дом с де­ся­ток му­чи­тель­но вялых стра­ниц и бро­сил всё. (10)  Ни­че­го не по­лу­чи­лось. (11)  Не на­шлось ни слов, ни об­ра­зов.

(12)  В ре­дак­ции меня от­ру­га­ли, а ста­тью через год на­пи­сал дру­гой, уже «на­сто­я­щий» ис­кус­ство­вед. (13)  Вот что он на­пи­сал о ма­стер­стве ху­дож­ни­ка.

(14)  «Един­ствен­ное вли­я­ние, ко­то­рое ис­пы­тал Хлу­дов,  — это вли­я­ние ве­ре­ща­гин­ско­го на­ту­ра­лиз­ма. (15)  Хлу­дов до­сти­гал вре­ме­на­ми зна­чи­тель­ных ре­зуль­та­тов, со­еди­няя ску­пую, вы­дер­жан­ную гамму с чётким ри­сун­ком».

(16)  Вот и всё. (17)  Де­ся­ток рас­кра­шен­ных фо­то­гра­фий, эт­но­гра­фи­че­ские до­ку­мен­ты. (18)  Этим ис­чер­па­на жизнь ху­дож­ни­ка.

(19)  Я не хочу осуж­дать этого ис­кус­ство­ве­да, он, ве­ро­ят­но, в чём-⁠то прав, но прав и я, когда го­во­рю, что он ни­че­го­шень­ки не понял в Хлу­до­ве. (20)  И та моя дав­няя ста­тья об этом ху­дож­ни­ке не уда­лась мне, ко­неч­но, толь­ко по­то­му, что я тоже пы­тал­ся что-то ана­ли­зи­ро­вать и обоб­щать, а о Хлу­до­ве надо раз­го­ва­ри­вать. (21)  И на­чи­нать ста­тью о нём надо со слов «я люблю». (22)  Это очень точ­ные слова, и они сразу ста­вят всё на своё место.

(23)  Так вот  — я люблю...

(24)  Я люблю Хлу­до­ва за све­жесть, за ра­дость, за пол­но­ту жизни, за кра­со­ту со­бы­тий, ко­то­рые он уви­дел и перенёс на холст.

(25)  Я люблю его за солн­це, ко­то­рое так и бьёт на меня со всех его кар­тин. (26)  Или яснее и проще: я люблю и по­ни­маю его так, как дети любят и по­ни­ма­ют чу­дес­ные по­здра­ви­тель­ные от­крыт­ки, бле­стя­щие пе­ре­вод­ные кар­тин­ки, дет­ские книги с яр­ки­ми ла­ки­ро­ван­ны­ми об­лож­ка­ми. (27)  Всё в них чу­дес­но, всё горит: и солн­це над морем, и на­лив­ные яб­лоч­ки на се­реб­ря­ном блю­деч­ке, и тёмные леса, и го­лу­бей­шее небо, и луга нежно-⁠ля­гу­ша­чье­го цвета, и рос­кош­ные лилии в синем, как небо, пруду.

(28)  Хлу­дов не бо­ял­ся ри­со­вать та­ки­ми яс­ны­ми крас­ка­ми. (29)  Имен­но крас­ка­ми, а не то­на­ми  — тонов у него нет, как и нет у него иных на­стро­е­ний, кроме ра­до­сти и лю­бо­ва­ния жиз­нью. (30)  Он за­став­лял луга пест­реть цве­та­ми, коней поды­мать­ся на дыбы, муж­чин гордо под­бо­че­ни­вать­ся, кра­са­виц рас­пус­кать во­ло­сы. (31)  Он не при­зна­вал не­на­стье и серое небо. (32)  Всё, что он видел, он видел либо при свете солн­ца, либо при пол­ной луне. (33)  Но тут ему уже не было со­пер­ни­ков. (34)  Ведь он ри­со­вал не толь­ко степи и горы, но и ту сте­пень изум­ле­ния и вос­тор­га, ко­то­рые ощу­ща­ет каж­дый, кто пер­вый раз по­па­да­ет в этот не­обы­чай­ный мир. (35)  И имен­но по­это­му каж­дое его по­лот­но ли­ку­ет и смеётся от ра­до­сти. (36)  Он жил толь­ко на­сто­я­щим, ин­те­ре­со­вал­ся толь­ко се­го­дняш­ним, про­хо­дя­щим, живым.

* Дом­бров­ский Юрий Оси­по­вич (1909–1978)  — рус­ский со­вет­ский поэт, про­за­ик, ли­те­ра­тур­ный кри­тик. Вер­ши­ной твор­че­ства пи­са­те­ля стал роман «Фа­куль­тет не­нуж­ных вещей», ко­то­рый он со­зда­вал более 10 лет.

(1)  Гринь­ка и Федя со­бра­лись на луг за щавелём, и Ваня пошёл с ними.

—  (2)  Сту­пай, сту­пай,  — ска­за­ла ба­буш­ка.  —  (3)  Наберёшь ща­ве­лю  — зелёные щи сва­рим.

(4)  Ве­се­ло было на лугу: траву ещё не ско­си­ли, кру­гом да­ле­ко-⁠да­ле­ко пест­ре­ли цветы  — и крас­ные, и синие, и белые. (5)  Весь луг был в цве­тах.

(6)  Ре­бя­тиш­ки раз­бре­лись по лугу, ши­ро­ко рас­ки­нув­ше­му­ся до са­мо­го го­ри­зон­та, и стали рвать ща­вель. (7)  Всё даль­ше ухо­ди­ли они по вы­со­кой не­ко­ше­ной траве, по весёлым цве­там.

(8)  Вдруг Федя ска­зал:

—  (9)  Что-⁠то здесь пчёл много!

—  (10)  Прав­да, здесь пчёл много,  — ска­зал и Ваня.  —  (11)  Всё время гудят.

—  (12)  Эй, ре­бя­та,  — за­кри­чал из­да­ли Гринь­ка,  — по­во­ра­чи­вай об­рат­но! (13)  Мы на пчель­ник за­бре­ли  — вон ульи стоят!

(14)  Во­круг кол­хоз­но­го пчель­ни­ка густо росли липы и ака­ции, сквозь ветки ко­то­рых были видны де­ре­вян­ные пче­ли­ные до­ми­ки.

—  (15)  Ре­бя­та, от­сту­пай!  — ско­ман­до­вал Гринь­ка.  — (16)  Толь­ко тихо, ру­ка­ми не ма­хать, а то пчёлы за­ку­са­ют.

(17)  Ре­бя­тиш­ки осто­рож­но пошли от пчель­ни­ка. (18)  Они ша­га­ли тихо и ру­ка­ми не ма­ха­ли, чтобы не сер­дить пчёл, и со­всем было ушли от пчёл, но тут Ваня услы­шал, что кто-⁠то пла­чет. (19)  Он огля­нул­ся на то­ва­ри­щей, но Федя не пла­кал и Гринь­ка не пла­кал, а пла­кал ма­лень­кий Ва­сят­ка, сын пче­ло­во­да. (20)  Он забрёл на пчель­ник и стоял среди ульев, а пчёлы так и на­ле­та­ли на него.

—  (21)  Ре­бя­та!  — крик­нул Ваня.  —  (22)  Ва­сят­ку пчёлы за­ку­са­ли!

—  (23)  Если мы пойдём за ним на пчель­ник, то и нас пчёлы за­ку­са­ют,  — от­ве­тил Гринь­ка.

—  (24)  Надо его отца по­звать,  — ска­зал Федя.  —  (25)  Когда пойдём мимо их дома, его отцу ска­жем.

(26)  И оба пошли даль­ше, а Ваня вер­нул­ся и пошёл прямо на пчель­ник.

—  (27)  Иди сюда!  — крик­нул он Ва­сят­ке.

(28)  Но Ва­сят­ка не слы­шал, он от­ма­хи­вал­ся от пчёл и кри­чал во весь голос. (29)  Ваня подошёл к Ва­сят­ке, взял его за руку и повёл с пчель­ни­ка. (30)  До са­мо­го дома довёл.

(31)  Ва­сят­ки­на мать вы­бе­жа­ла на крыль­цо, взяла Ва­сят­ку на руки:

—  (32)  Ах ты не­по­слуш­ный, зачем на пчель­ник ходил? (33)  Вон как пчёлы ис­ку­са­ли!

(34)  По­смот­ре­ла на Ваню: «Ах, ба­тюш­ки, Ванёк, и тебе от пчёл до­ста­лось из-⁠за Ва­сят­ки! (35)  Ты не бойся: по­бо­лит  — пе­ре­ста­нет!»

—  (36)  Мне ни­че­го,  — ска­зал Ваня.

(37)  И пошёл домой. (38)  Пока шёл, у него рас­пух­ла губа, и веко рас­пух­ло, и глаз за­крыл­ся.

—  (39)  Ну и хорош!  — ска­за­ла ба­буш­ка.  —  (40)  Это кто же тебя так разу­кра­сил?

—  (41)  Пчёлы,  — от­ве­тил Ваня.

—  (42)  А по­че­му же Гринь­ку и Федю пчёлы не тро­ну­ли?

—  (43)  Они убе­жа­ли, а я Ва­сят­ку вёл,  — ска­зал Ваня.  —  (44)  А что ж та­ко­го? (45)  По­бо­лит  — пе­ре­ста­нет.

(46)  Отец пришёл с поля обе­дать, по­смот­рел на Ваню и рас­сме­ял­ся.

—  (47)  Федя с Гринь­кой от пчёл убе­жа­ли,  — ска­за­ла ба­буш­ка,  — а наш про­сто­фи­ля полез Ва­сят­ку спа­сать. (48)  Вот бы мама сей­час его уви­де­ла  — что бы она ска­за­ла?

(49)  Ваня гля­дел на отца одним гла­зом и ждал: что ска­за­ла бы мама?

(50)  А отец улыб­нул­ся и по­хло­пал Ваню по плечу:

—  (51)  Пра­виль­но, сынок: сам про­па­дай, а друга вы­ру­чай. (52)  И мама ска­за­ла бы: мо­ло­дец у меня сынок! (53)  Вот бы что она ска­за­ла!

* Во­рон­ко­ва Лю­бовь Фёдо­ров­на (1906–1976)  — со­вет­ская пи­са­тель­ни­ца, автор мно­гих дет­ских книг и цикла ис­то­ри­че­ских по­ве­стей для детей.

(1)  Я что-то не слы­шал ни об одном маль­чиш­ке, ко­то­рый мог бы про­брать­ся на дро­вя­ной склад и по­дой­ти к Урсу. (2)  Но я знаю дев­чон­ку Кэт  — она может.

(3)  Урс огром­ный. (4)  У него шерсть сва­ля­лась со­суль­ка­ми. (5)  Со лба со­суль­ки спа­да­ют на глаза. (6)  Урс по­страш­нее лю­бо­го волка. (7)  У него хо­лод­ные глаза и влаж­ные клыки ве­ли­чи­ной с палец. (8)  Он с од­но­го жу­ли­ка со­рвал штаны и по­ку­сал его будь здо­ров. (9)  Страш­но злоб­ный пёс. (10)  Но Кэт го­во­рит, что он доб­ряк.

(11)  У Кэт не было своей со­ба­ки и не было на­деж­ды на со­ба­ку  — она стала при­смат­ри­вать­ся к Урсу. (12)  Рас­ха­жи­ва­ла у дро­вя­но­го скла­да и всё по­смат­ри­ва­ла на Урса. (13)  А он не об­ра­щал на неё вни­ма­ния. (14)  Тогда Кэт по­до­шла к рыжей про­во­ло­ке и дёрнула так, что раз­дал­ся звон. (15)  В два прыж­ка Урс очу­тил­ся рядом. (16)  Глаза бле­сте­ли из-⁠за шер­стя­ных со­су­лек, и жел­то­ва­тые клыки гроз­но об­на­жи­лись. (17)  Он хрип­ло за­ры­чал, но Кэт сто­я­ла на месте. (18)  Урс от­ры­ви­сто за­ла­ял и бро­сил­ся на про­во­ло­ку, ко­то­рая про­гну­лась и за­зве­не­ла. (19)  В своей злобе он не по­чув­ство­вал шипов. (20)  Кэт при­бли­зи­ла к нему по­си­нев­шее лицо и за­го­во­ри­ла.

(21)  Ока­зы­ва­ет­ся, со­ба­ку мало кор­мить. (22)  Не­об­хо­ди­мо, чтобы с ней раз­го­ва­ри­ва­ли. (23)  С Урсом никто не раз­го­ва­ри­вал. (24)  Пред­ставь­те себе, что мимо вас идёт мно­же­ство людей и никто вас не за­ме­ча­ет, никто с вами не раз­го­ва­ри­ва­ет. (25)  Это по­тя­же­лее го­ло­да. (26)  Чест­ное слово.

(27)  Кэт за­го­во­ри­ла с Урсом. (28)  Он рычал, рвал про­во­ло­ку, а она уго­ва­ри­ва­ла его, на­зы­ва­ла лас­ко­вы­ми име­на­ми, слов­но перед ней был бес­по­мощ­ный щенок, боль­ше­ла­пый, с шел­ко­ви­стой шер­стью, ещё не на­учив­ший­ся лаять.

(29)  Урс, ко­неч­но, не по­ни­мал, о чём го­во­рит Кэт: со­ба­ка, с ко­то­рой никто ни­ко­гда не раз­го­ва­ри­вал, не по­ни­ма­ет слов. (30)  Но он чув­ство­вал в го­ло­се длин­но­но­гой дев­чон­ки то, чего ему не­до­ста­ва­ло. (31)  Он по­ни­мал не слова, а голос. (32)  Её голос по­нра­вил­ся Урсу, пришёлся ему по душе. (33)  Он даже на­кло­нил го­ло­ву набок  — это пер­вый при­знак, что со­ба­ка слу­ша­ет, участ­ву­ет в раз­го­во­ре.

(34)  Злоб­ный пёс стал под­жи­дать Кэт у ко­лю­чей про­во­ло­ки. (35)  Когда она при­хо­ди­ла, Урс не­лов­ко махал хво­стом, ему это было не­при­выч­но.

(36)  Она, ко­неч­но, при­но­си­ла ему кое-что, но для та­ко­го здо­ро­во­го пса кусок кол­ба­сы с хле­бом  — ров­ным счётом ни­че­го. (37)  Он ждал её не из-⁠за кол­ба­сы.

(38)  Кэт по­дол­гу сто­я­ла на мо­ро­зе перед дро­вя­ным скла­дом, а Урс сидел на снегу и смот­рел на неё сквозь шер­стя­ные со­суль­ки. (39)  И вме­сто клы­ков вы­пус­кал кон­чик языка.

(40)  Потом Кэт про­тя­ну­ла ему руку. (41)  Он за­ры­чал по при­выч­ке и тут же под­жал хвост  — от стыда. (42)  Кэт не отдёрнула руку. (43)  Она была или очень сме­лой, или очень до­ве­ря­ла Урсу. (44)  Она за­пу­сти­ла руку в его гряз­ную нечёсаную шерсть. (45)  И он за­жму­рил глаза от сча­стья.

(46)  В один из вос­крес­ных дней, когда склад был за­крыт, Кэт под­лез­ла под ко­лю­чую про­во­ло­ку и дви­ну­лась нав­стре­чу Урсу. (47)  И люди, иду­щие мимо, за­вол­но­ва­лись, за­кри­ча­ли от стра­ха за глу­пую тон­ко­но­гую дев­чон­ку, ко­то­рая ока­за­лась лицом к лицу со страш­ным Урсом.

(48)  Но она-⁠то знала, что Урс доб­ряк. (49)  И он не разо­рвал её на части, а тёрся куд­ла­той мор­дой о её ногу. (50)  Кэт уса­ди­ла огром­но­го пса и стала расчёсы­вать его греб­нем. (51)  Она рвала гре­бень изо всех сил  — по­про­буй рас­че­ши та­ко­го!  — но Урс не рычал, не огры­зал­ся. (52)  Тер­пел. (53)  Ему даже было при­ят­но, и он с бла­го­дар­но­стью по­гля­ды­вал на де­воч­ку. (54)  Она дала Урсу какие-то ви­та­ми­ны для глаз. (55)  И он лиз­нул их язы­ком. (56)  Потом они пошли между шта­бе­лей дров, рядом, Урс и Кэт.

* Яко­влев Юрий Яко­вле­вич (1923–1996)  — пи­са­тель и сце­на­рист, автор книг для детей и юно­ше­ства.

(1)  По ули­цам мча­лась «ско­рая по­мощь». (2)  Куда она мча­лась? (3)  К че­ло­ве­ку, по­пав­ше­му в беду? (4)  Или воз­вра­ща­лась на сто­ян­ку?

(5)  Голос си­ре­ны на­рас­тал. (6)  Он, ка­за­лось, то взле­тал под об­ла­ка, то стре­ми­тель­но падал. (7)  Он зву­чал, как сиг­нал бо­е­вой тре­во­ги.

(8)  А если эта почти кры­ла­тая ма­ши­на с крас­ным кре­стом про­мчит­ся мимо?

(9)  Надо оста­но­вить её!

(10)  И маль­чик ре­шил­ся. (11)  Он вы­бе­жал на се­ре­ди­ну мо­сто­вой и пре­гра­дил путь «ско­рой по­мо­щи». (12)  Рас­сто­я­ние от ле­тя­щей ма­ши­ны до маль­чи­ка было очень не­боль­шим. (13)  Оно со­кра­ща­лось с каж­дым мгно­ве­ни­ем. (14)  Маль­чик за­крыл глаза, но не тро­нул­ся с места.

(15)И вдруг си­ре­на умолк­ла. (16)  Ма­ши­на резко за­тор­мо­зи­ла. (17)  На мо­сто­вой было скольз­ко, и её за­нес­ло в сто­ро­ну.

(18)  Когда маль­чик с конь­ка­ми от­крыл глаза, ма­ши­на «ско­рой по­мо­щи» сто­я­ла со­всем близ­ко, раз­вер­нув­шись поперёк до­ро­ги. (19)  А из рас­пах­ну­той двер­ки уже вы­ска­ки­вал блед­ный шофёр в фу­раж­ке с бле­стя­щим ко­зырь­ком. (20)  Тя­же­ло дыша от вол­не­ния, он под­бе­жал к маль­чи­ку и за­мах­нул­ся, чтобы уда­рить его. (21)  Но сдер­жал­ся и не уда­рил. (22)  Толь­ко за­го­во­рил часто и сбив­чи­во:

—  (23)  Ка­ко­го чёрта! (24)  Шан­тра­па! (25)  Жить на­до­е­ло? (26)  Под ма­ши­ну ле­зешь! (27)  Герой!

(28)  Но маль­чик был защищён от ру­га­тельств не­ви­ди­мой бронёй сво­е­го смя­те­ния. (29)  И обид­ные слова от­ска­ки­ва­ли от этой брони, как дро­бин­ки. (30)  Когда шофёру не хва­ти­ло воз­ду­ха и он за­мол­чал, чтобы сде­лать вдох, маль­чик, не под­ни­мая глаз, ска­зал:

—  (31)  Че­ло­век уми­ра­ет.

—  (32)  Где?  — спро­сил шофёр. (33)  Он сразу остыл, по­чув­ство­вал себя на своём посту.

—  (34)  Я вам по­ка­жу,  — от­ве­тил маль­чик.

(35)Шофёр на­хму­рил­ся. (36)  Когда ра­бо­та­ешь на «ско­рой по­мо­щи», готов ко всему, но та­ко­го обо­ро­та дела он не ожи­дал.

(37)  Когда маль­чик и шофёр по­до­шли к ма­ши­не, там уже начал со­би­рать­ся народ. (38)  Ма­ши­на «ско­рой по­мо­щи», сто­я­щая поперёк мо­сто­вой, успе­ла при­влечь зевак. (39)  Они тол­пи­лись у ма­ши­ны, спра­ши­вая друг друга, что слу­чи­лось, в чём дело, кого за­да­ви­ли.

(40)  Но никто не лежал на мо­сто­вой, а к ма­ши­не быст­ро шли шофёр в фу­раж­ке с ко­жа­ным ко­зырь­ком и дол­го­вя­зый маль­чик с конь­ка­ми под мыш­кой.

—  (41) Ар­се­ний Ива­но­вич,  — ска­зал шофёр, за­гля­ды­вая в от­кры­тую двер­ку,  — тут у ма­ло­го с отцом плохо. (42)  А у нас вы­зо­вов нет. (43)  По­едем?

(44)  Маль­чи­ку хо­те­лось ска­зать, что шофёр ошиб­ся, что ра­не­ный боец Бах­тю­ков ему не отец, а чужой че­ло­век, что ему стало плохо, что он его встре­тил по до­ро­ге на каток и помог до­брать­ся до дома. (45)  Но сей­час не было вре­ме­ни для объ­яс­не­ний: че­ло­век мог по­гиб­нуть. (46)  И маль­чик, ста­ра­ясь го­во­рить по­нят­ней и убе­ди­тель­ней, ска­зал:

—  (47)  Лежит без со­зна­ния. (48)  Ра­не­ный он. (49)  Оско­лок за­ше­ве­лил­ся. (50)  В груди.

—  (51)  По­еха­ли!  — ре­ши­тель­но ска­зал врач.

(52)  Маль­чик и шофёр за­бра­лись в ка­би­ну. (53)  За­вы­ла си­ре­на, раз­го­няя зевак. (54)  И, при­сев на зад­ние колёса, как конь перед скач­ка­ми, «ско­рая по­мощь» устре­ми­лась вперёд.

* Яко­влев Юрий Яко­вле­вич (1923–1996)  — пи­са­тель и сце­на­рист.

(1)  Ан­дрю­ша Ру­да­ков был креп­ким и сме­лым маль­чи­ком. (2)  Он все­гда за­щи­щал тех, кто по­сла­бее, и за это все в клас­се лю­би­ли его.

(3)  Рядом с Ан­дрю­шей за пар­той си­де­ла ма­лень­кая ху­день­кая де­воч­ка Ася. (4)  То, что она была ма­лень­кая и сла­бень­кая, ещё можно было про­стить, но то, что Ася была трус­ли­ва,  — с этим Ан­дрю­ша никак не мог при­ми­рить­ся. (5)  Асю можно было ис­пу­гать, сде­лав ей страш­ные глаза; она бо­я­лась каж­дой встреч­ной со­ба­чон­ки, убе­га­ла от гусей.

(6)  Очень не­при­ят­но было Ан­дрю­ше си­деть с такой тру­си­хой, и он вся­че­ски ста­рал­ся из­ба­вить­ся от Аси. (7)  По­это­му он од­на­ж­ды принёс в стек­лян­ной банке боль­шо­го паука. (8)  Уви­дев стра­ши­ли­ще, Ася по­блед­не­ла и тут же пе­ре­бе­жа­ла на дру­гую парту.

(9)  С этого и на­ча­лось... (10)  Два дня Ася си­де­ла одна, и учи­тель­ни­ца Анна Сер­ге­ев­на будто бы со­вер­шен­но не за­ме­ча­ла этого, а на тре­тий день она по­про­си­ла Ан­дрю­шу остать­ся после уро­ков.

(11)  Ан­дрю­ша сразу до­га­дал­ся, в чём дело, и, когда все ушли из клас­са, он, чув­ствуя себя ви­но­ва­тым, смущённо ска­зал учи­тель­ни­це:

—  (12)  Я ведь не зря принёс паука. (13)  Я хотел при­учить Асю ни­че­го не бо­ять­ся, а она опять ис­пу­га­лась.

—  (14)  Что ж, я верю тебе,  — ска­за­ла Анна Сер­ге­ев­на.  —  (15)  Кто как умеет, тот так и по­мо­га­ет расти своим то­ва­ри­щам, а я тебя по­зва­ла, чтобы рас­ска­зать одну ма­лень­кую ис­то­рию. (16)  Много лет назад в этом же клас­се си­де­ли маль­чик и де­воч­ка. (17)  Маль­чи­ка звали Вова, а де­воч­ку  — Аня. (18)  Од­на­ж­ды Аня по­ра­ни­ла гвоздём ногу, да так силь­но, что не могла при­хо­дить в школу: ни баш­мак нель­зя на­деть, ни ва­ле­нок. (19)  А шла уже вто­рая чет­верть. (20)  И как-⁠то Вова пришёл к Ане и ска­зал: «Аня, я тебя буду во­зить в школу на сан­ках», но Аня за­про­ти­ви­лась: «Что ты, что ты, Вова! (21)  Над нами будет хо­хо­тать вся школа...» (22)  Но на­стой­чи­вый Вова ска­зал: «Ну и пусть хо­хо­чут!» (23)  С этого дня Вова еже­днев­но при­во­зил и от­во­зил на сан­ках Аню. (24)  Сна­ча­ла ре­бя­та сме­я­лись над ним, а потом сами стали по­мо­гать. (25)  К весне Аня по­пра­ви­лась и смог­ла вме­сте со всеми ре­бя­та­ми пе­рей­ти в сле­ду­ю­щий класс. (26)  На этом я могу за­кон­чить рас­сказ, если тебе не за­хо­чет­ся узнать, кем стали Вова и Аня.

—  (27)  А кем?  — не­тер­пе­ли­во спро­сил Ан­дрю­ша.

—  (28)  Вова стал пре­крас­ным лётчи­ком-⁠ис­пы­та­те­лем. (29)  Это твой отец, Вла­ди­мир Пет­ро­вич Ру­да­ков. (30)  А де­воч­ка Аня те­перь твоя учи­тель­ни­ца Анна Сер­ге­ев­на.

(31)  Ан­дрю­ша опу­стил глаза. (32)  Так про­си­дел он за своей пар­той долго. (33)  Он живо пред­став­лял са­ноч­ки, де­воч­ку Аню, ко­то­рая те­перь стала его учи­тель­ни­цей, и маль­чи­ка Вову, сво­е­го отца, на ко­то­ро­го ему так хо­те­лось по­хо­дить.

(34)  На­ут­ро Ан­дрю­ша, ко­неч­но же, стоял у крыль­ца дома, где жила Ася. (35)  Ася, как все­гда, по­яви­лась со своей ба­буш­кой.

—  (36)  Доб­рое утро,  — ска­зал Ан­дрю­ша Аси­ной ба­буш­ке.

(37)  Потом по­здо­ро­вал­ся с Асей.

—  (38)  Если хо­чешь, Ася, пойдём в школу вме­сте.

(39)  Де­воч­ка ис­пу­ган­но по­смот­ре­ла на Ан­дрю­шу. (40)  Это он на­роч­но го­во­рит так при­вет­ли­во, от него можно ожи­дать всего. (41)  Но ба­буш­ка за­гля­ну­ла в глаза маль­чи­ку и ска­за­ла:

—  (42)  С ним тебе, Асень­ка, будет спод­руч­нее, чем со мной: он и от собак отобьётся, и маль­чиш­кам в обиду не даст.

—  (43)  Да,  — тихо, но очень твёрдо ска­зал Ан­дрю­ша.

(44)  И они пошли вме­сте. (45)  Они шли мимо не­зна­ко­мых собак и ши­пя­щих гусей, не усту­пи­ли до­ро­гу бод­ли­во­му козлу-⁠за­ди­ре. (46)  И Асе не было страш­но.

* Пер­мяк Ев­ге­ний Ан­дре­евич (1902–1982)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, автор сбор­ни­ков ска­зок и на­уч­но-по­пу­ляр­ных книг для детей и юно­ше­ства.

(1)  А было это давно, Оля тогда в школе учи­лась. (2)  Чтобы хо­ро­шо учить­ся, до глу­бо­кой ночи за уро­ка­ми си­де­ла. (3)  Ещё очень лю­би­ла Оля книж­ки чи­тать, жаль, что вре­ме­ни на них почти не оста­ва­лось. (4)  Утром вста­ва­ла рано, до свету,  — курам за­дать корма, то да сё, потом млад­ших бу­ди­ла, в школу со­би­ра­ла. (5)  А там уроки да пе­ре­ме­ны. (6)  И Сашка Ко­чет­ков, пер­вый не то что в клас­се, а в школе ша­ло­пай, за­во­ди­ла и не­по­се­да. (7)  Вечно с двой­ки на трой­ку пе­ре­би­вал­ся, а к стар­шим клас­сам вдруг осте­пе­нил­ся, взял­ся за ум  — решил, что после школы в Моск­ву по­едет, в ин­сти­тут будет по­сту­пать. (8)  Все сме­я­лись и под­тру­ни­ва­ли над ним, а Оля была уве­ре­на: он сво­е­го добьётся. (9)  Она ве­ри­ла в него, как ни в кого.

(10)  С пя­то­го клас­са по нему сохла. (11)  Вроде бы не было в нём ни­че­го не­обыч­но­го  — ху­день­кий, свет­ло-⁠русый, нос с гор­бин­кой, а взгляд такой твёрдый, ре­ши­тель­ный...

(12)  Пять лет Оля дер­жа­ла внут­ри это чув­ство, ста­ра­ясь ничем не вы­дать себя. (13)  Как сред­нюю школу окон­чи­ли, так боль­ше по­ло­ви­ны од­но­класс­ни­ков разъ­е­ха­лись кто куда, а он до по­след­не­го клас­са учил­ся, бе­ре­дил ей душу. (14)  Нра­ви­лось ей в нём всё: му­же­ствен­ность какая-⁠то, ещё лёгкость к жизни, весёлость. (15)  Оля-⁠то де­воч­ка за­мкну­тая, чрез­мер­но серьёзная. (16)  Не умела она на пуб­ли­ке вы­сту­пать, вперёд ни­ко­гда не лезла, пред­по­чи­та­ла скром­ное место в по­след­нем ряду. (17)  А Сашка не такой  — он при­коль­ный, смеш­ной. (18)  Анек­до­ты рас­ска­зы­вал так, что все до колик хо­хо­та­ли, в са­мо­де­я­тель­но­сти участ­во­вал, где ему все­гда глав­ные роли да­ва­ли. (19)  По­то­му и ре­шил­ся в те­ат­раль­ный по­сту­пать.

(20)  А как он её один раз за­щи­тил! (21)  Был у них в клас­се такой Лёшка Иг­на­тьев, вы­со­кий, туч­ный, злой на всех. (22)  Мало кто с ним об­щал­ся, и во­об­ще никто не дру­жил. (23)  А он, од­на­ко, всё ста­рал­ся об­ра­тить на себя вни­ма­ние, да не по­лу­ча­лось. (24)  Даже за одной пар­той сидел с ней, Оль­кой, ко­то­рую по фа­ми­лии толь­ко и знал и ни­ко­гда, кроме до­маш­не­го за­да­ния по рус­ско­му, ни о чём не спра­ши­вал. (25)  Вот как-то у кого-⁠то день рож­де­ния был, и раз­да­ли всем по кон­фе­те. (26)  Оля ещё и раз­вер­нуть своё уго­ще­ние не успе­ла, как по­чув­ство­ва­ла силь­ную боль в за­тыл­ке  — это Лёшка её ку­ла­чи­щем огрел, а он у него  — будь здо­ров. (27)  Уда­рил и ото­брал кон­фе­ту. (28)  Слёзы хлы­ну­ли по­то­ком, и от боли, и от обиды. (29)  Уж каким Лёшка ни был порой гру­бым и наг­лым, но та­ко­го она от него не ожи­да­ла. (30)  Уткну­лась Оля мок­ры­ми ще­ка­ми в ла­до­ни и ти­хонь­ко всхли­пы­ва­ла, боясь при­влечь к себе вни­ма­ние. (31)  Хо­ро­шо, пе­ре­ме­на  — в клас­се суета, шум, гам. (32)  Не лю­би­ла она скан­да­лов, да и во­об­ще, со­вест­но по­ка­зать­ся рёвой перед всеми, боль­шие ведь уже были, седь­мой класс.

—  (33)  И не стыд­но тебе дев­чон­ку бить?  — услы­ша­ла она вдруг голос Саши.  —  (34)  Силач!

—  (35)  Чего?  — при­встал Лёшка, и Оля по­чув­ство­ва­ла дрожь в ко­ле­нях: ох, Сашка, зря ты полез, ещё и тебя огре­ет. (36)  Толь­ко бы по­ско­рее всё за­кон­чи­лось, толь­ко бы по­ти­ше...

—  (37)  Да, ни­че­го, при­хо­ди после уро­ков, по­го­во­рим,  — храб­ро от­ве­тил ему Олин за­щит­ник и об­ра­тил­ся к ней:

—  (38)  На, возь­ми мою кон­фе­ту!..

* Рой Олег Юрье­вич (род. в 1965 г.)  — рос­сий­ский пи­са­тель.

(1)  Все мамы раз­ные: мо­ло­дые, кра­си­вые, седые и устав­шие, доб­рые и стро­гие. (2)  Но до самой ста­ро­сти они оста­ют­ся для нас всё теми же ма­ма­ми. (3)  Ведь и взрос­ло­му че­ло­ве­ку, так же как и ребёнку, нужен мамин совет. (4)  Толь­ко мама, не­взи­рая ни на что, под­дер­жит в любых хо­ро­ших на­чи­на­ни­ях, а ино­гда и вы­ру­чит в труд­ную ми­ну­ту, про­стит тебе любую ошиб­ку и не­уда­чу, гру­бое слово и не­по­ни­ма­ние. (5)  Толь­ко вздохнёт ти­хонь­ко, смахнёт украд­кой слезу с груст­ных глаз и... про­стит тебя.

(6)  Ведь серд­це ма­те­ри без­дон­но. (7)  Ведь серд­це ма­те­ри спо­соб­но про­стить тебе всё на свете. (8)  Вдруг вспом­ни­лось сти­хо­тво­ре­ние Би­рю­ко­ва о том, как сын, вы­рвав серд­це ма­те­ри, понёс его же­сто­кой воз­люб­лен­ной. (9)  Нелёгок был его путь, на скольз­ком по­ро­ге он осту­пил­ся и упал. (10)  И в этот мо­мент услы­шал, как серд­це спро­си­ло: «Ты не ушиб­ся, сынок?» (11)  Мама про­сти­ла пре­да­тель­ство сына и его же­сто­кость, по­то­му что не может она иначе...

(12)  А руки ма­те­ри... (13)  Вы за­ду­мы­ва­лись когда-⁠ни­будь, как много де­ла­ют для вас ма­ми­ны руки, как на­тру­же­ны они, как бес­по­кой­ны  — доб­рые, неж­ные, силь­ные и за­бот­ли­вые ма­ми­ны руки. (14)  Они  — самое пер­вое, что мы по­чув­ство­ва­ли в жизни, когда при­шли в этот новый, не­зна­ко­мый и уди­ви­тель­ный мир. (15)  Они при­жа­ли нас к груди, за­щи­тив от не­взгод и тре­вог. (16)  Ма­ми­на ла­до­шка коснётся твоих волос, по­треп­лет их иг­ри­во, и вот ушли все не­при­ят­но­сти и огор­че­ния, как будто мама от­ве­ла их от тебя своей ма­те­рин­ской рукой. (17)  Самое до­ро­гое со­кро­ви­ще, самая боль­шая цен­ность в нашей жизни  — руки нашей мамы! (18)  Взяв­шие на себя всю боль и холод, все раны и удары жизни, все тя­же­сти и не­по­го­ды  — всё то, что ограж­да­ет нас от не­взгод и поз­во­ля­ет быть счаст­ли­вы­ми.

(19)  К со­жа­ле­нию, мы редко за­ду­мы­ва­ем­ся о том, сколь­ко вре­ме­ни и сил, сколь­ко труда и здо­ро­вья, сколь­ко ласки и за­бо­ты тра­тит на нас мама. (20)  Вы­рас­та­ем и, уехав из род­но­го дома, за­бы­ва­ем по­зво­нить, на­пи­сать пару стро­чек, под­пи­сать от­крыт­ку к празд­ни­ку. (21)  А мама ждёт! (22)  И на­хо­дит любые оправ­да­ния нашей чёрст­во­сти, нашей за­ня­то­сти, на­ше­му не­вни­ма­нию.

(23)  К со­жа­ле­нию, мно­гие слиш­ком позд­но по­ни­ма­ют, что за­бы­ли ска­зать много хо­ро­ших слов своим мамам. (24)  Чтобы этого не про­изо­шло, нужно да­рить тепло ма­те­рям каж­дый день и час, ведь бла­го­дар­ные дети  — луч­ший по­да­рок для них.

(25)  Сколь­ко бы мы ни го­во­ри­ли о маме, этого будет мало. (26)  Каж­дая мама бес­ко­рыст­но сде­ла­ет всё для сво­е­го ребёнка. (27)  Она будет пе­ре­жи­вать за твою судь­бу не­за­ви­си­мо от того, сколь­ко тебе лет. (28)  Она от­ру­га­ет сво­е­го по­взрос­лев­ше­го ребёнка, а потом по­ра­ду­ет­ся за него и обя­за­тель­но от­ме­тит все хо­ро­шие пе­ре­ме­ны, ко­то­рые про­изо­шли с её все­гда ма­лень­ким род­ным че­ло­веч­ком. (29)  Мама от­даст всё за то, чтобы ты стал на­сто­я­щим че­ло­ве­ком.

* Селивёрсто­ва Инна  — со­вре­мен­ный про­за­ик и поэт.

(1)  Толя осени не любил. (2)  Не любил за то, что опа­да­ли ли­стья и «реже сол­ныш­ко бли­ста­ло», а боль­ше всего за то, что осе­нью часто дожди не пус­ка­ли его на улицу.

(3)  Но вот на­сту­пи­ло такое утро, когда все окна были в из­ви­ли­стых во­дя­ных до­рож­ках, а дождь за­ко­ла­чи­вал и за­ко­ла­чи­вал что-⁠то в крышу... (4)  Но мама не удер­жи­ва­ла Толю дома, а даже по­то­рап­ли­ва­ла. (5)  И Толя по­чув­ство­вал, что те­перь он со­всем боль­шой: папа тоже ходил на ра­бо­ту

в любую по­го­ду!

(6)  Мама вы­ну­ла из шкафа зон­тик и белый плащ, ко­то­рый Толя тай­ком на­де­вал вме­сто ха­ла­та, когда они с ре­бя­та­ми иг­ра­ли в док­то­ров.

—  (7)  Ты куда?  — уди­вил­ся Толя.

—  (8)  Тебя про­во­жу.

—  (9)  Меня... про­во­жать? (10)  Что ты?

(11)  Мама вздох­ну­ла и по­ло­жи­ла при­го­тов­лен­ные вещи об­рат­но в шкаф.

(12)  Толе очень нра­ви­лось бе­жать в школу под дождём. (13)  Один раз он обер­нул­ся и вдруг на дру­гой сто­ро­не улицы уви­дел маму. (14)  На улице было много пла­щей и зон­ти­ков, но маму он узнал сразу. (15)  А она, за­ме­тив, что Толя обер­нул­ся, спря­та­лась за углом ста­ро­го двух­этаж­но­го дома.

(16)  «Пря­чет­ся!»  — сер­ди­то по­ду­мал Толя. (17)  И по­бе­жал ещё быст­рей, чтоб мама не взду­ма­ла до­го­нять его.

(18)  Возле самой школы он обер­нул­ся ещё раз, но мамы уже не было.

(19)  «Вер­ну­лась»,  — с об­лег­че­ни­ем по­ду­мал он.

(20)  На тор­же­ствен­ной ли­ней­ке уче­ни­ки стро­и­лись по клас­сам. (21)  Мо­ло­дая учи­тель­ни­ца про­вор­но сма­хи­ва­ла с лица мок­рые пряд­ки волос и кри­ча­ла:

—  (22)  Пер­вый «В»! (23)  Пер­вый «В»!

(24)  Толя знал, что пер­вый «В»  — это он. (25)  Учи­тель­ни­ца по­ве­ла ребят на четвёртый этаж.

(26)  Ещё дома Толя решил, что ни за что не сядет за парту с дев­чон­кой. (27)  Но учи­тель­ни­ца, слов­но шутя, спро­си­ла его:

—  (28)  Ты, на­вер­ное, хо­чешь сесть с Чер­но­вой, да?

(29)  И Толе по­ка­за­лось, будто он и прав­да все­гда меч­тал си­деть рядом с Чер­но­вой.

(30)  Учи­тель­ни­ца рас­кры­ла жур­нал и на­ча­ла пе­ре­клич­ку. (31)  После пе­ре­клич­ки она ска­за­ла:

—  (32)  Орлов, при­крой, по­жа­луй­ста, окно.

(33)  Толя сразу вско­чил и подошёл к окну, но до­тя­нуть­ся до ручки ему было не­лег­ко. (34)  Он при­под­нял­ся и вдруг замер на цы­поч­ках: за окном он не­ожи­дан­но уви­дел маму. (35)  Она сто­я­ла, держа в руках сло­жен­ный зон­тик, не об­ра­щая вни­ма­ния на дождь, ко­то­рый сте­кал с плаща, и мед­лен­но во­ди­ла гла­за­ми по окнам школы: мама, на­вер­но, хо­те­ла уга­дать, в каком клас­се сидит её Толя.

(36)  И тут он не смог рас­сер­дить­ся. (37)  На­о­бо­рот, ему за­хо­те­лось вы­су­нуть­ся на улицу, по­ма­хать маме и гром­ко, чтобы не за­глу­шил дождь, крик­нуть: (38)  «Не вол­нуй­ся! (39)  Не вол­нуй­ся, ма­моч­ка... (40)  Всё хо­ро­шо!» (41)  Но крик­нуть он не мог, по­то­му что на уроке кри­чать не по­ла­га­ет­ся.

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и др., по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

—  (1)  Боль­ше всего на свете я ценю друж­бу!  — вос­клик­ну­ла Ма­ри­на.

—  (2)  А что ты по­ни­ма­ешь под друж­бой?  — по­лю­бо­пыт­ство­ва­ла Свет­ла­на Лео­ни­дов­на.

—  (3)  Друж­ба... это всё хо­ро­шее, что толь­ко воз­мож­но,  — за­пи­на­ясь и под­би­рая слова, на­ча­ла Ма­ри­на.  —  (4)  Друг все­гда при­хо­дит на по­мощь, с ним все­гда при­ят­но го­во­рить...

—  (5)  А у вас, Свет­ла­на Лео­ни­дов­на, есть дру­зья?  — спро­си­ла Оля.

—  (6)  Есть, Олень­ка, у меня два друга. (7)  Те­перь-⁠то мы ви­дим­ся редко: у них свои семьи, не­ко­гда и встре­тить­ся, но рань­ше мы встре­ча­лись часто.

—  (8)  И они всё для вас го­то­вы сде­лать?  — по­ин­те­ре­со­ва­лась Ма­ри­на.

—  (9)  В труд­ную ми­ну­ту они при­дут на по­мощь,  — с уве­рен­но­стью от­ве­ти­ла Свет­ла­на Лео­ни­дов­на.

—  (10)А в обыч­ной жизни?  — за­вол­но­ва­лась Ма­ри­на.  —  (11)  По-⁠моему, дру­зья долж­ны при­хо­дить на по­мощь все­гда, даже в ме­ло­чах.

(12)  Свет­ла­на Лео­ни­дов­на ве­се­ло рас­сме­я­лась.

—  (13)  До­ро­гие мои де­воч­ки, это вы сей­час так ду­ма­е­те, по­то­му что ни­ка­ких забот у вас нет. (14)  Потом, когда по­явят­ся у вас семьи, за­бо­ты, лич­ные ин­те­ре­сы, а вре­ме­ни сво­бод­но­го будет оста­вать­ся всё мень­ше и мень­ше, тогда и про­ве­рит­ся ваша друж­ба. (15)  Хва­тит ли у вас при­вя­зан­но­сти друг к другу, чтобы хотя бы в самую тяжёлую ми­ну­ту прий­ти на по­мощь, или вы бу­де­те успо­ка­и­вать себя рас­суж­де­ни­я­ми о соб­ствен­ной за­ня­то­сти?

—  (16)  Кста­ти, о ме­ло­чах,  — про­дол­жа­ла Свет­ла­на Лео­ни­дов­на.  —  (17)  Рас­ска­жу вам ис­то­рию, как мои дру­зья по­мог­ли мне в одной ме­ло­чи. (18)  Я очень люблю чи­тать Дик­кен­са, но в со­бра­нии со­чи­не­ний, ко­то­рое стоит вон на той книж­ной полке, не хва­та­ло толь­ко од­но­го тома  — два­дцать ше­сто­го. (19)  Как-⁠то раз я по­про­си­ла дру­зей ку­пить мне этот том, если он им попадётся в бу­ки­ни­сти­че­ском ма­га­зи­не. (20)  По­про­си­ла, а через не­де­лю уеха­ла от­ды­хать в дру­гой город. (21)  Там я зашла в один при­вок­заль­ный ма­га­зин, гляжу: стоит мой два­дцать ше­стой том. (22)  Со­мне­ний нет, он: ста­рый, потрёпан­ный, об­лож­ка ме­ста­ми покорёжена, а по­зо­ло­та вся об­лез­ла, но листы все на месте, книга ещё креп­кая, а цена так про­сто при­ят­ная  — всего-⁠то три рубля. (23)  Я, ко­неч­но, сей­час же ку­пи­ла мой потрёпан­ный том. (24)  А по воз­вра­ще­нии домой на­ве­стил меня вско­ре один мой то­ва­рищ и вы­тас­ки­ва­ет из сумки книгу. (25)  «Вот, я нашёл»,  — го­во­рит. (26)  Смот­рю, а это два­дцать ше­стой том, но­вень­кий со­всем, зо­ло­то на нём так и сияет. (27)  Ко­неч­но, я взяла книгу, по­бла­го­да­ри­ла, а о соб­ствен­ном своём при­об­ре­те­нии ни­че­го не ска­за­ла, чтобы не огор­чать друга: он ведь ра­до­вал­ся, что вы­пол­нил мою прось­бу.

(28)  Те­перь пе­ре­до мной вста­ла про­бле­ма: что де­лать с двумя оди­на­ко­вы­ми кни­га­ми. (29)  Ре­ши­ла об­ме­нять одну книгу, но при­ш­лось рас­стать­ся с но­вень­ким томом: ста­рый-⁠то вряд ли кто купит у меня. (30)  Про­хо­дит какое-⁠то время, и меня на­ве­ща­ет мой вто­рой друг. (31)  По­го­во­ри­ли мы, вы­пи­ли чаю, а перед ухо­дом он про­тя­ги­ва­ет мне свёрток в по­да­рок. (32)  Я ска­за­ла «спа­си­бо», а что там в свёртке было, не по­смот­ре­ла. (33)  Про­во­ди­ла гостя, вер­ну­лась в ком­на­ту, уви­де­ла свёрток, раз­вер­ну­ла, а там... мой но­вень­кий два­дцать ше­стой том. (34)  Имен­но мой, по пят­ныш­ку на по­след­ней стра­ни­це узна­ла. (35)  Вот как по­лу­чи­лось.

* Куз­не­цо­ва Ве­ро­ни­ка Ни­ко­ла­ев­на  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, автор фан­та­сти­че­ских и де­тек­тив­ных рас­ска­зов и по­ве­стей.

(1)  Мы с мамой пе­ре­еха­ли в этот дом не­дав­но. (2)  Самое ин­те­рес­ное здесь  — двор. (3)  Он боль­шой, зелёный, есть где иг­рать и в мяч, и в пря­тал­ки, и в раз­ные дру­гие игры. (4)  Ре­бя­та иг­ра­ли почти каж­дый день, осо­бен­но летом. (5)  И я по­сте­пен­но пе­ре­зна­ко­мил­ся с ними, и все мы от­но­си­лись друг к другу по-⁠хо­ро­ше­му.

(6)  Потом меня стали на­зна­чать судьёй в во­лей­боль­ных встре­чах. (7)  Су­дить никто не любил, все хо­те­ли иг­рать, а я  — все­гда по­жа­луй­ста: как не по­мочь дру­зьям?.. (8)  А бы­ва­ло, что на ши­ро­ком крыль­це со­сед­не­го де­ре­вян­но­го дома мы иг­ра­ли в шах­ма­ты и лото.

(9)  Из­ред­ка ре­бя­та при­хо­ди­ли ко мне домой. (10)  Пла­стин­ки слу­ша­ли, иг­ра­ли моей же­лез­ной до­ро­гой, бол­та­ли о том о сём, но ни о чём серьёзном.

(11)  И ещё ре­бя­та лю­би­ли, когда я пус­кал с бал­ко­на бу­маж­ных го­лу­бей. (12)  Точ­нее го­во­ря, это были не со­всем го­лу­би. (13)  Я на­учил­ся де­лать из бу­ма­ги пти­чек, по­хо­жих на ле­та­ю­щие блюд­ца.

(14)  Со­всем круг­лых, толь­ко со склад­кой по­се­ре­ди­не и с тре­уголь­ным клю­ви­ком. (15)  Они здо­ро­во ле­та­ли, плав­ны­ми ши­ро­ки­ми кру­га­ми. (16)  Ино­гда ветер поды­мал их на при­лич­ную вы­со­ту и уно­сил со двора.

(17)  Ре­бя­та тол­пой го­ня­лись за каж­дым го­луб­ком  — кто пер­вый схва­тит! (18)  Чтобы не было свал­ки, ре­ше­но было за­ра­нее го­во­рить, ка­ко­го го­луб­ка я кому по­сы­лаю.

(19)  Дело в том, что каж­до­го го­луб­ка я раз­ри­со­вы­вал фло­ма­сте­ра­ми. (20)  На одном ри­со­вал вся­кие узоры, на дру­гом  — ко­раб­ли­ки среди моря, на тре­тьем  — ска­зоч­ные го­ро­да, на четвёртом  — цветы и ба­бо­чек. (21)  И вся­кие кос­ми­че­ские кар­тин­ки. (22)  И ещё много всего  — по­лу­ча­лось кра­си­во и ин­те­рес­но.

(23)  Ре­бя­там это, ко­неч­но, нра­ви­лось, но я всё равно был среди них чужим. (24)  И вдруг я рас­хо­тел пус­кать с бал­ко­на го­луб­ков.

(25)  Я сде­лал по­след­не­го и  — сам не знаю по­че­му  — на­ри­со­вал ве­чер­нее небо, оран­же­вое солн­це на го­ри­зон­те и до­ро­гу, по ко­то­рой идут рядом двое маль­чи­шек.

(26)  Хотя нет, я знал, по­че­му на­ри­со­вал такое. (27)  Хо­те­лось, чтобы по­явил­ся друг. (28)  Не слу­чай­ный, не на час, когда за­бе­га­ет по­иг­рать в шах­ма­ты или по­слу­шать Пола Мак­карт­ни, а на­сто­я­щий...

(29)  Я пу­стил го­луб­ка с бал­ко­на, и ветер схва­тил и унёс его за то­по­ля. (30)  И я по­ду­мал: вот найдёт кто-⁠ни­будь, до­га­да­ет­ся, придёт ко мне...

* Кра­пи­вин Вла­ди­слав Пет­ро­вич (род. в 1938 г.)  — со­вре­мен­ный пи­са­тель, жур­на­лист, автор книг о детях и для детей, в том числе фан­та­сти­че­ских.

(1)  Дом рас­сох­ся от ста­ро­сти, а может быть, и от того, что он стоял на по­ля­не в сос­но­вом лесу и от сосен всё лето тя­ну­ло жаром.

(2)  Чай­ков­ско­му нра­вил­ся этот де­ре­вян­ный дом. (3)  Един­ствен­ное, что раз­дра­жа­ло ком­по­зи­то­ра,  — это скри­пу­чие по­ло­ви­цы. (4)  Чтобы прой­ти от двери к роялю, надо было пе­ре­сту­пить через пять шат­ких по­ло­виц. (5)  Со сто­ро­ны это вы­гля­де­ло, долж­но быть, за­бав­но, когда по­жи­лой ком­по­зи­тор про­би­рал­ся к роялю, рас­смат­ри­вал по­ло­ви­цы при­щу­рен­ны­ми гла­за­ми.

(6)  Если уда­ва­лось прой­ти так, чтобы ни одна из них не скрип­ну­ла, Чай­ков­ский са­дил­ся за рояль и усме­хал­ся. (7)  Не­при­ят­ное оста­лось по­за­ди, а сей­час начнётся уди­ви­тель­ное и весёлое: рас­сох­ший­ся дом запоёт от пер­вых же зву­ков рояля. (8)  На любую кла­ви­шу от­зо­вут­ся тон­чай­шим ре­зо­нан­сом сухие стро­пи­ла, и двери, и ста­руш­ка люст­ра, по­те­ряв­шая по­ло­ви­ну своих хру­ста­лей, по­хо­жих на ду­бо­вые ли­стья.

(9)  Самая про­стая му­зы­каль­ная тема разыг­ры­ва­лась этим домом, как сим­фо­ния.

(10)  С не­ко­то­рых пор Чай­ков­ско­му на­ча­ло ка­зать­ся, что дом уже с утра ждёт, когда ком­по­зи­тор, на­пив­шись кофе, сядет за рояль. (11)  Дом ску­чал без зву­ков.

(12)  Ино­гда ночью, про­сы­па­ясь, Чай­ков­ский слы­шал, как, по­трес­ки­вая, пропоёт то одна, то дру­гая по­ло­ви­ца, как бы вспом­нив его днев­ную му­зы­ку и вы­хва­тив из неё лю­би­мую ноту. (13)  Ещё это на­по­ми­на­ло ор­кестр перед увер­тю­рой, когда ор­кест­ран­ты на­стра­и­ва­ют ин­стру­мен­ты. (14)То тут, то там  — то на чер­да­ке, то в ма­лень­ком зале, то в за­стеклённой при­хо­жей  — кто-⁠то тро­гал стру­ну. (15)  Чай­ков­ский сквозь сон улав­ли­вал ме­ло­дию, но, проснув­шись утром, за­бы­вал её. (16)  Он на­пря­гал па­мять и взды­хал: как жаль, что ноч­ное трень­ка­нье де­ре­вян­но­го дома нель­зя сей­час про­иг­рать! (17)  При­слу­ши­ва­ясь к ноч­ным зву­кам, он часто думал, что вот про­хо­дит жизнь, а ни­че­го ещё тол­ком не сде­ла­но. (18)  Ещё ни разу ему не уда­лось пе­ре­дать тот лёгкий вос­торг, что воз­ни­ка­ет от зре­ли­ща ра­ду­ги, от аука­нья кре­стьян­ских де­ву­шек в чаще, от самых про­стых яв­ле­ний окру­жа­ю­щей жизни.

(19)  Чем проще было то, что он видел, тем труд­нее оно ло­жи­лось на му­зы­ку. (20)  Как пе­ре­дать хотя бы вче­раш­ний слу­чай, когда он укрыл­ся от про­лив­но­го дождя в избе у объ­езд­чи­ка Ти­хо­на! (21)  В избу вбе­жа­ла Феня  — дочь Ти­хо­на, де­воч­ка лет пят­на­дца­ти. (22)  С её волос сте­ка­ли капли дождя. (23)  Две капли по­вис­ли на кон­чи­ках ма­лень­ких ушей. (24)  Когда из-⁠за тучи уда­ри­ло солн­це, капли в ушах у Фени за­бле­сте­ли, как ал­маз­ные серь­ги.

(25)  Но Феня стрях­ну­ла капли, всё кон­чи­лось, и он понял, что ни­ка­кой му­зы­кой не смо­жет пе­ре­дать пре­лесть этих мимолётных ка­пель.

(26)  Нет, оче­вид­но, это ему не дано. (27)  Он ни­ко­гда не ждал вдох­но­ве­ния. (28)  Он ра­бо­тал, ра­бо­тал, как подёнщик, как вол, и вдох­но­ве­ние рож­да­лось в ра­бо­те.

(29)  По­жа­луй, боль­ше всего ему по­мо­га­ли леса, про­се­ки, за­рос­ли, за­бро­шен­ные до­ро­ги, этот уди­ви­тель­ный воз­дух и все­гда не­мно­го пе­чаль­ные рус­ские за­ка­ты. (30)  Он не про­ме­ня­ет эти ту­ман­ные зори ни на какие ве­ли­ко­леп­ные по­злащённые за­ка­ты Ита­лии. (31)  Он без остат­ка отдал своё серд­це Рос­сии  — её лесам и де­ре­вуш­кам, око­ли­цам, тро­пин­кам и пес­ням. (32)  Но с каж­дым днём его всё боль­ше му­ча­ет не­воз­мож­ность вы­ра­зить всю по­э­зию своей стра­ны. (33)  Он дол­жен до­бить­ся этого. (34)  Нужно толь­ко не ща­дить себя.

*Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич (1892–1968)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, клас­сик оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры.

(1)  В дет­стве я очень, очень ста­ра­лась по­лю­бить театр, как мне ве­ле­ли: ведь это Боль­шое Ис­кус­ство, Храм. (2)  И я, как по­ло­же­но, долж­на ис­пы­ты­вать свя­щен­ный тре­пет, но пом­нить при этом, что в те­ат­ре есть те­ат­раль­ные услов­но­сти. (3)  Я пом­ни­ла, но, когда по­жи­лой дядь­ка в кам­зо­ле с пыш­ны­ми ру­ка­ва­ми, с боль­шим бар­хат­ным жи­во­том, ко­лы­хав­шим­ся над то­нень­ки­ми нож­ка­ми, гроз­но, как класс­ный ру­ко­во­ди­тель, во­про­сил: «Скажи, Лаура, ко­то­рый год тебе?»  — и груз­ная тётень­ка гавк­ну­ла в ответ: «Осьм­на­дцать лет!»,  — ужас­ное смя­те­ние и стыд смяли меня, и все мои ста­ра­ния по­лю­бить театр были окон­ча­тель­но перечёрк­ну­ты.

(4)  А между тем в те­ат­ре было тепло, в зале при­ят­но и слож­но пахло, в фойе гу­ля­ли на­ряд­ные люди, окна были уку­та­ны што­ра­ми из па­ра­шют­но­го шёлка, будто ку­че­вы­ми об­ла­ка­ми. (5)  Да, храм. (6)  На­вер­ное. (7)  Но это не мой храм, и боги в нём не мои.

(8)  А вот со­всем дру­гое дело  — ки­но­те­атр «Арс», пло­хонь­кий са­рай­чик на пло­ща­ди. (9)  Там не­удоб­ные де­ре­вян­ные си­де­нья, там сидят в паль­то, там мусор лежит на полу. (10)  Там не встре­тишь «за­взя­тых те­ат­ра­лов», при­на­ря­жен­ных дам, за­ра­нее оскорблённых тем, что они, люди при­лич­ные, вы­нуж­де­ны три часа про­ве­сти в об­ще­стве ни­че­го не смыс­ля­щих про­фа­нов. (11)  Там толпа вва­ли­ва­ет­ся и рас­са­жи­ва­ет­ся, гремя си­де­нья­ми и рас­про­стра­няя кис­лый запах сырых паль­то. (12)  Сей­час нач­нут. (13)  Это  — сча­стье. (14)  Это  — кино.

(15)  Мед­лен­но гасят свет. (16)  Стре­ко­та­ние про­ек­то­ра, удар луча  — и всё, по­нес­лось. (17)  Пе­рей­де­на черта, прошёл этот не­уло­ви­мый миг, когда плос­кий и ту­по­ва­тый экран рас­тво­рил­ся, исчез, стал про­стран­ством, миром, полётом. (18)  Сон, мираж, мечта. (19)  Пре­об­ра­же­ние.

(20)  Да, я, без­услов­но, про­стой и при­ми­тив­ный ки­но­зри­тель, как боль­шин­ство людей. (21)  От кино я имен­но и жду пол­но­го пре­об­ра­же­ния, окон­ча­тель­но­го об­ма­на  — «чтоб не ду­мать зачем, чтоб не пом­нить когда». (22)  Театр на это не спо­со­бен, да и не пре­тен­ду­ет.

(23)  Театр для тех, кто любит живых актёров и ми­ло­сти­во про­ща­ет им их не­со­вер­шен­ства в обмен на ис­кус­ство. (24)  Кино для тех, кто любит сны и чу­де­са. (25)  Театр не скры­ва­ет, что всё, что вы ви­ди­те,  — при­твор­ство. (26)  Кино при­тво­ря­ет­ся, что всё, что вы ви­ди­те,  — прав­да. (27)  Театр  — для взрос­лых, кино  — для детей.

* Тол­ста́я Та­тья­на Ни­ки­тич­на (род. в 1951 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, те­ле­ве­ду­щая, фи­ло­лог.

(1)  В нашей паре я был ве­ду­щим, а Пав­лик ве­до­мым. (2)  Не­доб­ро­же­ла­те­ли счи­та­ли, что Пав­лик был при­ло­же­ни­ем ко мне. (3)  На пер­вый взгляд так оно и было. (4)  Меня нель­зя было при­гла­шать на день рож­де­ния без Пав­ли­ка. (5)  Я по­ки­нул фут­боль­ную дво­ро­вую ко­ман­ду, где счи­тал­ся луч­шим бом­бар­ди­ром, когда Пав­ли­ка от­ка­за­лись взять хотя бы за­пас­ным, и вер­нул­ся вме­сте с ним. (6)  Так воз­ник­ла ил­лю­зия на­ше­го не­ра­вен­ства. (7)  На самом деле ни один из нас не за­ви­сел от дру­го­го, но ду­шев­ное пре­вос­ход­ство было на сто­ро­не Пав­ли­ка. (8)  Его нрав­ствен­ный ко­декс был стро­же и чище моего. (9)  Пав­лик не при­зна­вал сде­лок с со­ве­стью, тут он ста­но­вил­ся бес­по­ща­ден.

(10)  Од­на­ж­ды я на своей шкуре ис­пы­тал, на­сколь­ко не­при­ми­ри­мым может быть мяг­кий, по­кла­ди­стый Пав­лик. (11)  На уро­ках не­мец­ко­го я чув­ство­вал себя прин­цем. (12)  Я с дет­ства хо­ро­шо знал язык, и наша «немка» Елена Фран­цев­на души во мне не чаяла и ни­ко­гда не спра­ши­ва­ла у меня уро­ков. (13)  Вдруг ни с того ни с сего она вы­зва­ла меня к доске. (14)  Как раз перед этим я про­пу­стил не­сколь­ко дней и не знал о до­маш­нем за­да­нии. (15)  По­на­ча­лу всё шло хо­ро­шо: я про­спря­гал какой-то гла­гол, от­ба­ра­ба­нил пред­ло­ги, прочёл текст и пе­ре­ска­зал его.

—  (16)  Пре­крас­но,  — под­жа­ла губы Елена Фран­цев­на.  —  (17)  Те­перь сти­хо­тво­ре­ние.

—  (18)  Какое сти­хо­тво­ре­ние?

—  (19)  То, ко­то­рое за­да­но!  — от­че­ка­ни­ла она ле­дя­ным тоном.

—  (20)  А вы разве за­да­ва­ли?

—  (21)  При­вык на уро­ках ворон счи­тать!  — за­ве­лась она с пол-⁠обо­ро­та.  —  (22)  Здо­ро­вен­ный па­рень, а дис­ци­пли­на...

—  (23)  Да я же болел!

—  (24)  Да, ты от­сут­ство­вал. (25)  А спро­сить у то­ва­ри­щей, что за­да­но, моз­гов не хва­ти­ло?

(26)  Взял бы да и ска­зал: не хва­ти­ло. (27)  Ну что она могла мне сде­лать? (28)  О до­маш­них за­да­ни­ях я спра­ши­вал у Пав­ли­ка, а он ни сло­вом не об­мол­вил­ся о сти­хо­тво­ре­нии. (29)  Забыл, на­вер­ное. (30)  Я так и ска­зал Елене Фран­цев­не.

—  (31)  Встань!  — при­ка­за­ла Пав­ли­ку немка.  —  (32)  Это прав­да?

(33)  Он молча на­кло­нил го­ло­ву. (34)  И я тут же понял, что это не­прав­да. (35)  Как раз о не­мец­ком я его не спра­ши­вал...

(36)  Елена Фран­цев­на пе­ре­нес­ла свой гнев на Пав­ли­ка. (37)  Он слу­шал её молча, не оправ­ды­ва­ясь и не огры­за­ясь, слов­но всё это ни­сколь­ко его не ка­са­лось. (38)  Спу­стив пары, немка уго­мо­ни­лась и пред­ло­жи­ла мне про­честь любое сти­хо­тво­ре­ние на выбор... (39)  Я по­лу­чил «от­лич­но».

(40)  Вот так всё и обо­ш­лось. (41)  Когда, до­воль­ный и счаст­ли­вый, я вер­нул­ся на своё место, Пав­ли­ка, к моему удив­ле­нию, не ока­за­лось рядом. (42)  Он сидел за пу­стой пар­той да­ле­ко от меня.

—  (43)  Ты чего это?..

(44)  Он не от­ве­тил. (45)  У него были какие-то стран­ные глаза  — крас­ные и на­ли­тые вла­гой. (46)  Я ни­ко­гда не видел Пав­ли­ка пла­чу­щим. (47)  Даже после самых же­сто­ких, не­рав­ных и не­удач­ных драк, когда и самые силь­ные ре­бя­та пла­чут, он не пла­кал.

—  (48)  Брось!  — ска­зал я.  —  (49)  Стоит ли из-⁠за учи­тель­ни­цы?

(50)  Он мол­чал и гля­дел мимо меня. (51)  Какое ему дело до Елены Фран­цев­ны, он и ду­мать о ней забыл. (52)  Его пре­дал друг. (53)  Спо­кой­но, обы­ден­но и пуб­лич­но, ради гро­шо­вой вы­го­ды пре­дал че­ло­век, за ко­то­ро­го он, не раз­ду­мы­вая, пошёл бы в огонь и в воду.

(54)  Ни­ко­му не хо­чет­ся при­зна­вать­ся в соб­ствен­ной ни­зо­сти. (55)  Я стал уго­ва­ри­вать себя, что по­сту­пил пра­виль­но. (56)  Ну по­кри­ча­ла на него немка, по­ду­ма­ешь, не­сча­стье! (57)  Стоит ли во­об­ще при­да­вать зна­че­ние по­доб­ной че­пу­хе?.. (58)  И всё же, ока­жись Пав­лик на моем месте, на­звал бы он меня? (59)  Нет! (60)  Он ско­рее про­гло­тил бы соб­ствен­ный язык. (61)  Когда про­зву­чал зво­нок, я по­да­вил же­ла­ние бро­сить­ся к нему, при­зна­вая тем самым свою вину и го­тов­ность при­нять кару.

(62)  Потом было не­ма­ло слу­ча­ев, когда мы могли бы вер­нуть­ся к преж­ней друж­бе, но Пав­лик не хотел этого: ему не нужен был тот че­ло­век, каким я вдруг рас­крыл­ся на уроке не­мец­ко­го.

* На­ги­бин Юрий Мар­ко­вич (1920–1994)  — рус­ский пи­са­тель-⁠про­за­ик, жур­на­лист и сце­на­рист.

(1)  И вот по­явил­ся в моей жизни Пав­лик. (2)  У дво­ро­вых и у школь­ных ребят на­все­гда за­се­ло в па­мя­ти, что в нашей паре я был ве­ду­щим, а Пав­лик  — ве­до­мым. (3)  Это оста­лось с той поры, когда я «вво­дил Пав­ли­ка в свет»  — спер­ва во дворе, потом в школе, где он ока­зал­ся на по­ло­же­нии чу­жа­ка.

(4)  На самом деле ду­шев­ное пре­вос­ход­ство было на сто­ро­не Пав­ли­ка. (5)  Моё дол­гое при­я­тель­ство с Митей не могло прой­ти бес­след­но: я при­вык к из­вест­но­му мо­раль­но­му со­гла­ша­тель­ству, а про­ще­ние пре­да­тель­ства не­мно­гим от­ли­ча­ет­ся от са­мо­го пре­да­тель­ства. (6)  Пав­лик не при­зна­вал сде­лок с со­ве­стью, тут он ста­но­вил­ся бес­по­ща­ден. (7)  Нам было лет по че­тыр­на­дцать, когда я на своей шкуре ис­пы­тал, на­сколь­ко не­при­ми­ри­мым может быть мяг­кий, по­кла­ди­стый Пав­лик.

(8)  Я не­пло­хо знал не­мец­кий, до­маш­них за­да­ний ни­ко­гда по этому пред­ме­ту не го­то­вил, но од­на­ж­ды на­стал и мой черёд, когда Елена Фран­цев­на ни с того ни с сего вы­зва­ла меня к доске, будто са­мо­го ря­до­во­го уче­ни­ка, и ве­ле­ла чи­тать сти­хо­тво­ре­ние.

—  (9)  Какое сти­хо­тво­ре­ние? (10)  Меня же не было в школе, я болел.

(11)  Она стала ли­стать класс­ный жур­нал.

—  (12)  Со­вер­шен­но верно, ты от­сут­ство­вал, а спро­сить у то­ва­ри­щей, что за­да­но, не до­га­дал­ся?

(13)  И я нашёл выход. (14)  О до­маш­них за­да­ни­ях я спра­ши­вал у Пав­ли­ка, а он, на­вер­ное, забыл. (15)  Я так и ска­зал Елене Фран­цев­не с лёгкой усмеш­кой, при­зы­вая и её от­не­стись к слу­чив­ше­му­ся юмо­ри­сти­че­ски.

—  (16)  Встань!  — при­ка­за­ла Пав­ли­ку немка.  —  (17)  Это прав­да?

(18)  Он молча на­кло­нил го­ло­ву, и я тут же понял, что это не­прав­да. (19)  Как раз о не­мец­ком я его и не спра­ши­вал.

(20)  Елена Фран­цев­на, забыв обо мне, пе­ре­нес­ла свой гнев на Пав­ли­ка, а он слу­шал её, по обык­но­ве­нию, молча, не оправ­ды­ва­ясь и не огры­за­ясь.

(21)  Когда, до­воль­ный и счаст­ли­вый, я вер­нул­ся на своё место, Пав­ли­ка не ока­за­лось рядом. (22)  Я огля­нул­ся: он сидел через про­ход по­за­ди меня, и у него были хо­лод­ные, пу­стые глаза.

—  (23)  Ты чего это? (24)  Не стоит из-⁠за этого дуть­ся, ну по­кри­чит и за­бу­дет.

(25)  Он мол­чал и гля­дел мимо меня. (26)  Какое ему дело до Елены Фран­цев­ны, он и ду­мать о ней забыл. (27)  Его пре­дал друг. (28)  Спо­кой­но, обы­ден­но и пуб­лич­но, средь бела дня, ради гро­шо­вой вы­го­ды пре­дал че­ло­век, за ко­то­ро­го он, не раз­ду­мы­вая, пошёл бы в огонь и в воду.

(29)  Почти год дер­жал он меня в от­чуж­де­нии. (30)  Все мои по­пыт­ки по­ми­рить­ся так, «между про­чим», успе­ха не имели. (31)  Ни­че­го не по­лу­ча­лось  — Пав­лик не хотел этого. (32)  Не толь­ко по­то­му, что пре­зи­рал вся­кие об­ход­ные пути, мел­кие улов­ки и хит­ро­сти  — при­бе­жи­ще сла­бых душ, но и по­то­му, что ему не нужен был тот че­ло­век, каким я вдруг рас­крыл­ся на уроке не­мец­ко­го.

* На­ги­бин Юрий Мар­ко­вич (1920–1994)  — пи­са­тель-⁠про­за­ик, жур­на­лист и сце­на­рист. Его про­из­ве­де­ния, по­свя­щен­ные темам войны и труда, вос­по­ми­на­ни­ям дет­ства, судь­бам со­вре­мен­ни­ков, пе­ре­ве­де­ны на мно­гие языки мира.

(1)  У меня был за­ка­дыч­ный друг, чер­ня­вый, гу­сто­во­ло­сый, под­стри­жен­ный под де­воч­ку Митя Гре­бен­ни­ков. (2)  Наша с ним друж­ба на­ча­лась, ка­жет­ся, ещё в воз­расте четырёх лет.

(3)  Митя был жи­те­лем на­ше­го дома, но не­дав­но его ро­ди­те­ли по­ме­ня­ли квар­ти­ру. (4)  Митя ока­зал­ся по со­сед­ству в боль­шом ше­сти­этаж­ном доме и ужас­но за­важ­ни­чал. (5)  Дом был прав­да хоть куда: с рос­кош­ны­ми па­рад­ны­ми, тяжёлыми две­ря­ми и про­стор­ным бес­шум­ным лиф­том. (6)  Митя не уста­вал хва­стать­ся своим домом: «Когда гля­дишь на Моск­ву с ше­сто­го этажа...», «Не по­ни­маю, как люди об­хо­дят­ся без лифта...». (7)  Я де­ли­кат­но на­пом­нил, что со­всем не­дав­но он жил в нашем доме и пре­крас­но об­хо­дил­ся без лифта. (8)  Глядя на меня влаж­ны­ми тёмными гла­за­ми, Митя брезг­ли­во ска­зал, что это время ка­жет­ся ему страш­ным сном. (9)  За такое сле­до­ва­ло на­бить морду. (10)  Но Митя не толь­ко внеш­не по­хо­дил на дев­чон­ку  — он был сла­бо­душ­ный, чув­стви­тель­ный, слез­ли­вый, спо­соб­ный к ис­те­ри­че­ским вспыш­кам яро­сти,  —и на него рука не под­ни­ма­лась. (11)  И всё-⁠таки я ему всы­пал. (12)  С ис­тош­ным рёвом он бро­сил­ся на меня... (13)  Чуть ли не на дру­гой день Митя полез ми­рить­ся. (14)  «Наша друж­ба боль­ше нас самих, мы не имеем права те­рять её»  — вот какие фразы умел он за­ги­бать. (15)  Ми­ти­на вздор­ность, пе­ре­па­ды на­стро­е­ний, чув­стви­тель­ные раз­го­во­ры, го­тов­ность к ссоре, про­яв­ля­ю­ща­я­ся при пер­вой же воз­мож­но­сти, стали ка­зать­ся мне не­пре­мен­ной при­над­леж­но­стью друж­бы.

(16)  Наша дра­го­цен­ная друж­ба едва не рух­ну­ла в пер­вый же школь­ный день. (17)  Когда вы­би­ра­ли класс­ное са­мо­управ­ле­ние, Митя пред­ло­жил меня в са­ни­та­ры. (18)  А я не на­звал его имени, когда вы­дви­га­лись кан­ди­да­ту­ры на дру­гие об­ще­ствен­ные посты,  — то ли от рас­те­рян­но­сти, то ли мне ка­за­лось не­удоб­ным на­зы­вать его, после того как он вы­крик­нул моё имя. (19)  Митя не вы­ка­зал ни ма­лей­шей обиды, но его бла­го­ду­шие рух­ну­ло в ту ми­ну­ту, когда боль­шин­ством го­ло­сов я был вы­бран са­ни­та­ром. (20)  Ни­че­го за­ман­чи­во­го в этой долж­но­сти не было, но у Мити слов­но по­му­тил­ся разум от за­ви­сти.

(21)  Ко всему ещё он ока­зал­ся ябе­дой. (22)  Од­на­ж­ды класс­ная ру­ко­во­ди­тель­ни­ца ве­ле­ла мне остать­ся после за­ня­тий и учи­ни­ла гран­ди­оз­ный раз­нос за игру в день­ги. (23)  Лишь раз в жизни играл я в рас­ши­бал­ку, быст­ро про­дул семь ко­пе­ек на­лич­ны­ми и ещё рубль в долг. (24)  Но на том и кон­чи­лось моё зна­ком­ство с азарт­ны­ми иг­ра­ми.

(25)  При­жа­тый в угол, Митя при­знал­ся в до­но­се. (26)  Важно за­ме­тить, что он ого­во­рил меня для моей же поль­зы, боясь, как бы дур­ные на­клон­но­сти вновь не про­бу­ди­лись во мне. (27)  А затем со сле­за­ми Митя тре­бо­вал вер­нуть ему былое до­ве­рие ради свя­той друж­бы, что «боль­ше нас самих», и пы­тал­ся вле­пить мне иудин по­це­луй. (28)  Всё это вы­гля­де­ло фаль­ши­во, сквер­но, не­по­ря­доч­но, тем не менее я ещё года два участ­во­вал в не­до­стой­ном фарсе, пока вдруг не понял, что у на­сто­я­щей друж­бы со­всем иной адрес.

Текст от­ре­дак­ти­ро­ван ре­дак­ци­ей РЕ­ШУ­ОГЭ

—  (1)  Няня, где Жучка?  — спра­ши­ва­ет Тёма.

—  (2)  Жучку в ста­рый ко­ло­дец бро­сил какой-то ирод,  — от­ве­ча­ет няня.  — (3)  Весь день, го­во­рят, виз­жа­ла, сер­деч­ная...

(4)  Маль­чик с ужа­сом вслу­ши­ва­ет­ся в слова няни, и мысли роем тес­нят­ся в его го­ло­ве. (5)  У него мель­ка­ет масса пла­нов, как спа­сти Жучку, он пе­ре­хо­дит от од­но­го не­ве­ро­ят­но­го про­ек­та к дру­го­му и не­за­мет­но для себя за­сы­па­ет. (6)  Он про­сы­па­ет­ся от ка­ко­го-⁠то толч­ка среди пре­рван­но­го сна, в ко­то­ром он всё вы­тас­ки­вал Жучку, но она сры­ва­лась и вновь па­да­ла на дно ко­лод­ца.

(7)  Решив не­мед­лен­но идти спа­сать свою лю­би­ми­цу, Тёма на цы­поч­ках под­хо­дит к стек­лян­ной двери и тихо, чтобы не про­из­ве­сти шума, вы­хо­дит на тер­ра­су. (8)  На дворе све­та­ет.

(9)  Под­бе­жав к от­вер­стию ко­лод­ца, он впол­го­ло­са зовёт:

—  (10)  Жучка, Жучка!

(11)  Жучка, узнав голос хо­зя­и­на, ра­дост­но и жа­лоб­но виз­жит.

—  (12)  Я сей­час тебя выз­во­лю,  — кри­чит он, точно со­ба­ка по­ни­ма­ет его.

(13)  Фо­нарь и два шеста с пе­ре­кла­ди­ной внизу, на ко­то­рой ле­жа­ла петля, на­ча­ли мед­лен­но спус­кать­ся в ко­ло­дец. (14)  Но этот так хо­ро­шо об­ду­ман­ный план не­ожи­дан­но лоп­нул: как толь­ко при­спо­соб­ле­ние до­стиг­ло дна, со­ба­ка сде­ла­ла по­пыт­ку схва­тить­ся за него, но, по­те­ряв рав­но­ве­сие, сва­ли­лась в грязь.

(15)  Мысль, что он ухуд­шил по­ло­же­ние дела, что Жучку можно было ещё спа­сти и те­перь он сам ви­но­ват в том, что она по­гиб­нет, за­став­ля­ет Тёму ре­шить­ся на вы­пол­не­ние вто­рой части сна  — са­мо­му спу­стить­ся в ко­ло­дец.

(16)  Он при­вя­зы­ва­ет верёвку к одной из стоек, под­дер­жи­ва­ю­щих пе­ре­кла­ди­ну, и лезет в ко­ло­дец. (17)  Он сознаёт толь­ко одно: вре­ме­ни те­рять нель­зя ни се­кун­ды.

(18)  На мгно­ве­нье в душу за­кра­ды­ва­ет­ся страх, как бы не за­дох­нуть­ся, но он вспо­ми­на­ет, что Жучка сидит там уже целые сутки. (19)  Это успо­ка­и­ва­ет его, и он спус­ка­ет­ся даль­ше.

(20)  Жучка, опять усев­ша­я­ся на преж­нее место, успо­ко­и­лась и весёлым по­пис­ки­ва­ни­ем вы­ра­жа­ет со­чув­ствие безум­но­му пред­при­я­тию. (21)  Это спо­кой­ствие и твёрдая уве­рен­ность Жучки пе­ре­да­ют­ся маль­чи­ку, и он бла­го­по­луч­но до­сти­га­ет дна.

(22)  Не теряя вре­ме­ни, Тёма об­вя­зы­ва­ет вож­жа­ми со­ба­ку, затем по­спеш­но ка­раб­ка­ет­ся на­верх. (23)  Но под­ни­мать­ся труд­нее, чем спус­кать­ся! (24)  Нужен воз­дух, нужны силы, а того и дру­го­го у Тёмы уже мало. (25)  Страх охва­ты­ва­ет его, но он под­бад­ри­ва­ет себя дро­жа­щим от ужаса го­ло­сом:

—  (26)  Не надо бо­ять­ся, не надо бо­ять­ся! (27)  Стыд­но бо­ять­ся! (28)  Трусы толь­ко бо­ят­ся! (29)  Кто де­ла­ет дур­ное  — бо­ит­ся, а я дур­но­го не делаю, я Жучку вы­тас­ки­ваю, меня мама с папой за это по­хва­лят.

(30)  Тёма улы­ба­ет­ся и снова спо­кой­но ждёт при­ли­ва сил. (31)  Таким об­ра­зом, не­за­мет­но его го­ло­ва вы­со­вы­ва­ет­ся на­ко­нец над верх­ним сру­бом ко­лод­ца. (32)  Сде­лав по­след­нее уси­лие, он вы­би­ра­ет­ся сам и вы­тас­ки­ва­ет Жучку. (33)  Но те­перь, когда дело сде­ла­но, силы быст­ро остав­ля­ют его, и он па­да­ет в об­мо­рок.

* Гарин-Ми­хай­лов­ский Ни­ко­лай Ге­ор­ги­е­вич (1852–1906)  — рус­ский пи­са­тель. Самым из­вест­ным его про­из­ве­де­ни­ем стала по­весть «Дет­ство Тёмы», с ко­то­рой он начал своё ли­те­ра­тур­ное твор­че­ство.

(1)  В Ле­нин­град при­ш­ла пер­вая по­сле­во­ен­ная весна. (2)  Од­на­ж­ды я шёл с за­во­да домой. (3)  Дол­гий закат дымил над го­ро­дом. (4)  Толь­ко что про­шу­мел дождь, ещё брен­ча­ли капли, падая с кар­ни­зов, и синие лужи на мо­сто­вых ку­ри­лись паром.

(5)  Я вспом­нил, как вер­нул­ся в Ле­нин­град перед кон­цом войны и не узнал его: пу­стын­ны­ми и мёрт­вы­ми ка­за­лись улицы, ни один фо­нарь не горел, не све­ти­лись окна; на месте га­зо­нов и цвет­ни­ков чер­не­ла голая земля, раз­би­тая на кро­хот­ные кри­вые гряд­ки; про­шло­год­ние ли­стья скреб­лись и шур­ша­ли по до­рож­кам пе­ре­ко­пан­ных го­род­ских садов...

(6)  Я шёл мед­лен­но, под­став­ляя лицо под капли и улы­ба­ясь соб­ствен­ным мыс­лям. (7)  В ту первую после войны весну у нас было много ра­бо­ты; мы от­ста­и­ва­ли по пол­то­ры-две смены и хо­ди­ли злые, не­вы­спав­ши­е­ся. (8)  А те­перь вот го­ряч­ка кон­чи­лась и можно будет от­дох­нуть.

(9)  Нав­стре­чу мне шла жен­щи­на. (10)  Она несла букет жел­то­ва­той черёмухи. (11)  Я не успел по­сто­ро­нить­ся, и шер­ша­вые мяг­кие ли­стья кос­ну­лись лица. (12)  На миг я ощу­тил по­лу­за­бы­тый запах  — такой све­жий, хо­ло­дя­щий, слов­но от со­суль­ки, по­ло­жен­ной на язык.

(13)  И не­ожи­дан­но я уви­дел эту черёмуху.

(14)  Ста­рая, рас­ки­ди­стая, она росла в конце тихой улоч­ки, до­ста­вая тре­тьи этажи. (15)  Можно было по­ду­мать, будто чи­стое лет­нее об­ла­ко опу­сти­лось между до­ма­ми. (16)  И, по­дой­дя, я оста­но­вил­ся у склонённых веток. (17)  Кисти круп­ных цве­тов ка­ча­лись над самой го­ло­вой. (18)  Их можно было тро­гать. (19)  Их можно было со­рвать.

(20)  Я про­тя­нул руку. (21)  Эти цветы уже се­год­ня будут сто­ять у меня дома... (22)  Над­ла­мы­ва­ясь, ветка гром­ко хруст­ну­ла. (23)  Я то­роп­ли­во сунул её за спину. (24)  По­сту­ки­вая пал­кой, к черёмухе под­хо­дил су­ту­лый, худой ста­рик. (25)  Сняв шляпу, он при­сло­нил­ся к ство­лу и слов­но за­дре­мал. (26)  Мне было слыш­но, как он дышит, по-⁠стар­че­ски по­са­пы­вая.

(27)  Я ото­дви­нул­ся и тут за­ме­тил ещё двух че­ло­век. (28)  Они сто­я­ли, при­жав­шись друг к другу,  — мо­ло­день­кий па­рень и де­вуш­ка. (29)  Ни меня, ни ста­ри­ка они, ка­за­лось, не за­ме­ча­ли.

(30)  И ещё я уви­дел окна. (31)  На­стежь рас­пах­ну­тые окна в со­сед­них домах. (32)  Ка­за­лось, дома тоже ды­ша­ли, жадно и глу­бо­ко...

(33)  Я пред­ста­вил себе тех, кто живёт на этой улице, и по­ду­мал: как уда­лось им со­хра­нить черёмуху? (34)  Не со слов  — сам знаю: страш­ной бло­кад­ной зимой, когда в ком­на­тах за­сты­ва­ет вода и когда са­дит­ся на стен­ках иней, чем не по­жерт­ву­ешь ради крохи тепла, ради сла­бень­ко­го пла­ме­ни в пе­чур­ке? (35)  А огром­ное ста­рое де­ре­во  — уце­ле­ло. (36)  Не в саду, не в парке  — прямо на улице, никем не охра­ня­е­мое... (37)  Не­ужто на по­ро­ге смер­ти своей за­бо­ти­лись люди о кра­со­те и ждали весны?

* Шим Эду­ард Юрье­вич (1930–2006)  — со­вет­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, автор не­сколь­ких сбор­ни­ков рас­ска­зов для детей и взрос­лых.

(1)  На столе в ком­на­туш­ке ле­жа­ли дра­ные-⁠пе­ре­дра­ные книги, и мне над­ле­жа­ло, поль­зу­ясь клеем, пач­кой па­пи­рос­ной бу­ма­ги, га­зе­та­ми и цвет­ны­ми ка­ран­да­ша­ми, скле­и­вать рва­ные стра­ни­цы, при­креп­лять к се­ре­дин­ке ото­рван­ные, укреп­лять ко­ре­шок и об­лож­ку, а потом обёрты­вать книгу га­зе­той, на ко­то­рую сле­до­ва­ло при­кле­ить кусок чи­стой бу­ма­ги с кра­си­во, пе­чат­ны­ми бук­ва­ми, на­пи­сан­ны­ми на­зва­ни­ем и фа­ми­ли­ей ав­то­ра.

(2)  «Оде­тую» мной книгу Жит­ко­ва «Что я видел» Та­тья­на Львов­на при­зна­ла об­раз­цо­вой, и я, уеди­нив­шись в биб­лио­теч­ных ку­ли­сах, мно­жил, вдох­новлённый по­хва­лой, свои об­раз­цы.

(3)  Бла­го­го­вей­ная ти­ши­на, за­па­хи книг ока­зы­ва­ли на меня ма­ги­че­ское дей­ствие. (4)  На моём счету чис­ли­лось пока что ни­чтож­но мало про­чи­тан­но­го, зато вся­кий раз имен­но в этой ти­ши­не книж­ные герои ожи­ва­ли в моём во­об­ра­же­нии! (5)  Не дома, где мне никто не мешал, не в школе, где все­гда в изоби­лии при­хо­дят по­сто­рон­ние мысли, не по до­ро­ге домой или из дома, когда у вся­ко­го че­ло­ве­ка есть мно­же­ство спо­со­бов по­ду­мать о раз­ных раз­но­стях, а вот имен­но здесь, в ти­ши­не за­кут­ка, ярко и зримо пред­ста­ва­ли пе­ре­до мной рас­цве­чен­ные, ожив­шие сцены, и я пре­вра­щал­ся в самых не­ожи­дан­ных ге­ро­ев.

(6)  Кем я толь­ко не был!

(7)  И Фи­лип­ком из рас­ска­за графа Льва Тол­сто­го, прав­да, я при этом за­ме­ча­тель­но и с вы­ра­же­ни­ем умел чи­тать, и, когда учи­тель в рас­ска­зе пред­ла­гал мне от­крыть бук­варь, я шпа­рил все слова под­ряд, без оши­бок, при­во­дя в не­до­уме­ние и ребят в клас­се, и учи­те­ля, и, на­вер­ное, са­мо­го графа, по­то­му что весь его рас­сказ по моей воле по­ра­зи­тель­но ме­нял­ся. (8)  А я улы­бал­ся и въявь, и в своём во­об­ра­же­нии и, как ма­лень­кий Фи­ли­пок, ути­рал мок­рый от вол­не­ния лоб боль­шой шап­кой, на­ри­со­ван­ной на кар­тин­ке.

(9)  Я пред­став­лял себя и ца­ре­ви­чем, сыном Гви­до­на, и менял дей­ствие сказ­ки Пуш­ки­на, по­то­му как по­сту­пал, на мой взгляд, ра­зум­нее: тяп­нув в нос или щёку сва­тью и бабу Ба­ба­ри­ху, я при­ле­тал к отцу, обо­ра­чи­вал­ся самим собой и объ­яс­нял не­ра­зум­но­му, хоть и доб­ро­му, Гви­до­ну, что к чему в этой за­тя­нув­шей­ся ис­то­рии.

(10)  Или я пред­став­лял себя Гав­ро­шем и сви­стел, из­де­ва­ясь над сол­да­та­ми, на самом верху бар­ри­ка­ды. (11)  Я от­би­вал чечётку на каком-⁠то ста­ром та­бу­ре­те, по­ка­зы­вал нос вра­гам, а пули жуж­жа­ли рядом, и ни одна из них не за­де­ва­ла меня, и меня не уби­ва­ли, как Гав­ро­ша, я от­сту­пал вме­сте с по­след­ни­ми ком­му­на­ра­ми, пря­тал­ся в про­ход­ных дво­рах. (12)  Потом я ехал в род­ной город и ока­зы­вал­ся здесь, в биб­лио­теч­ном за­кут­ке, и от меня ещё пахло по­ро­хом па­риж­ских сра­же­ний.

(13)  Со­чи­няя ис­прав­лен­ные сю­же­ты, я за­ми­рал, глаза мои, на­вер­ное, оста­нав­ли­ва­лись, по­то­му что, если фан­та­зия на­ка­ты­ва­ла на меня при сви­де­те­лях, я пе­ре­хва­ты­вал их удивлённые взгля­ды,  — одним сло­вом, во­об­ра­жая, я не толь­ко ока­зы­вал­ся в дру­гой жизни, но ещё и ухо­дил из этой.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич (род. в 1935 г.)  — пи­са­тель, жур­на­лист, пред­се­да­тель Рос­сий­ско­го дет­ско­го фонда. Осо­бое вни­ма­ние в своих про­из­ве­де­ни­ях пи­са­тель уде­ля­ет роли семьи и школы в вос­пи­та­нии ребёнка, в фор­ми­ро­ва­нии его ха­рак­те­ра.

(1)  Про­шло много лет после того, как я уехал из де­рев­ни сво­е­го дет­ства. (2)  Мне хо­те­лось по­пасть туда, по­то­му что стра­на дет­ства лежит в не­обык­но­вен­но звон­кой и тихой мест­но­сти. (3)  Где бы я ни был, но ни­ко­гда я не видел та­ко­го неба, таких про­зрач­ных рас­све­тов, когда проснёшься и вдруг замрёшь от боли, что ты про­спал что-⁠то очень важ­ное, и хо­чет­ся вско­чить и бе­жать за зуб­ча­тые горы, узнать, что лежит за ними.

(4)  И вот слу­чи­лось так, что судь­ба за­бро­си­ла меня в стра­ну моего дет­ства. (5)  Здесь ни­че­го не из­ме­ни­лось. (6)  Я обошёл зна­ко­мые мне места, с ра­до­стью узна­вая их. (7)  Вдруг оста­но­вил­ся: нав­стре­чу мне шёл Шарик  — мой Шарик! (8)  Я давно забыл о нём, а он вот ко­вы­ля­ет по-⁠ста­ри­ков­ски мне нав­стре­чу и всё ещё не видит меня. (9)  Я вспом­нил, как мы де­ли­ли с ним наши горь­кие дни, ведь он был един­ствен­ным моим дру­гом, как он про­во­жал меня до бе­тон­ной до­ро­ги, не по­до­зре­вая, что я уез­жаю на­все­гда. (10)  Он стал со­всем седым и ста­рым.

—  (11)  Шарик!  — оклик­нул я его дрог­нув­шим го­ло­сом.

(12)  Он вздрог­нул, ис­пу­ган­но оста­но­вил­ся, но тут же от­вер­нул­ся и свер­нул с тропы.

—  (13)  Шарик!

(14)  Но он даже не огля­нул­ся. (15)  Я видел, что он узнал меня, но не хотел узна­вать че­ло­ве­ка, ко­то­ро­го счи­тал луч­шим дру­гом, ко­то­рый пре­дал его, бро­сив на про­из­вол судь­бы. (16)  Эта встре­ча была не­при­ят­на ему...

(17)  Мне было стыд­но. (18)  Весь сле­ду­ю­щий день я думал о Ша­ри­ке, пы­тал­ся убе­дить себя, что не очень ви­но­ват в слу­чив­шем­ся: куда я мог его тогда взять, ведь я сам не знал, куда мне при­ткнуть­ся. (19)  Но он ведь был твоим луч­шим дру­гом! (20)  И разве есть ему дело до таких тон­ко­стей?!

(21)  А потом я встре­тил од­но­класс­ни­ка. (22)  Он рас­ска­зал мне, что Шарик очень ску­чал после моего отъ­ез­да, всё искал меня, бегал на до­ро­гу, выл по ночам...

(23)  Я ходил по де­рев­не в на­деж­де встре­тить Ша­ри­ка, но он, за­ви­дев меня, из по­след­них своих стар­че­ских сил убе­гал от меня. (24)  Но потом за­ску­лил, лёг и за­крыл глаза.

(25)  — Шарик!  — я при­пал лицом к его хо­лод­ной морде.  —  (26)  Ну, про­сти меня, про­сти!  — я гла­дил его седую, всю в ре­пьях го­ло­ву.

(27)  ...На сле­ду­ю­щий день я уез­жал. (28)  За оста­нов­кой я уви­дел Ша­ри­ка: он тай­ком пришёл про­стить­ся. (29)  Я бро­сил­ся рядом с ним на землю и вдруг не­ожи­дан­но для себя за­пла­кал. (30)  Шарик стал ли­зать мои руки, щёки, в нём не­ожи­дан­но по­яви­лось что-⁠то из дав­них лет  — из дет­ства.

—  (31)  Ну ладно, ста­ри­на, про­щай. (32)  Про­сти меня за всё, если смо­жешь.

(33)  Глаза его сразу по­туск­не­ли, слов­но в них бро­си­ли горсть золы, но он пе­ре­си­лил себя, по­ни­ма­ю­ще виль­нул по­ник­шим хво­стом, слов­но хотел улыб­нуть­ся, но улыб­ки не по­лу­чи­лось.

(34)  Ав­то­бус тро­нул­ся. (35)  Ста­рый и седой, Шарик сидел в клу­бах до­рож­ной пыли и угрю­мо смот­рел в землю...

—  (36)  Стой! (37)  Тор­мо­зи!

(38)  Во­ди­тель, не­до­воль­ный, оста­но­вил ав­то­бус, и я, видя толь­ко счаст­ли­вые глаза Ша­ри­ка и уже не по­ник­ший хвост, вы­ско­чил на пыль­ную просёлоч­ную до­ро­гу. (39)  Вы­ско­чил, чтобы уже боль­ше ни­ко­гда не рас­ста­вать­ся с самым пре­дан­ным в моей жизни дру­гом...

* Ми­ха­ил Ан­дре­евич Чва­нов (род. в 1944 г.)  — рус­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист, ди­рек­тор ме­мо­ри­аль­но­го дома-музея С. Т. Ак­са­ко­ва.

(1)  Мы за­дер­жа­лись в школе, и, когда вышли на улицу, уже смер­ка­лось. (2)  Снегу на­ва­ли­ло до по­ло­ви­ны ва­лен­ка. (3)  Я за­бес­по­ко­ил­ся, зная, как же­сто­ки наши степ­ные си­бир­ские ме­те­ли, какие беды они могут при­не­сти.

(4)  И скоро на­ча­лось то, чего я опа­сал­ся. (5)  Сне­жин­ки вдруг за­кру­жи­лись в таком танце, что через не­сколь­ко минут на­ча­лась на­сто­я­щая пурга, вско­ре пе­ре­шед­шая в боль­шой буран. (6)  Узень­кую до­рож­ку, ко­то­рая вела в наше село, то и дело за­сы­па­ло сне­гом, а потом она и со­всем про­па­ла. (7)  Будто из-⁠под ног её украл кто-⁠то очень не­доб­рый.

(8)  Я ис­пу­гал­ся и не знал, что де­лать даль­ше. (9)  Ветер сви­стел на все лады, чу­ди­лись волки. (10)  И вдруг в вое ветра я услы­шал спо­кой­ный голос ма­те­ри: «Не бойся, тебе надо за­рыть­ся в снег». (11)  Я так отчётливо слы­шал голос моей ма­те­ри, от­лич­но зная, что ма­ми­ным го­ло­сом я раз­го­ва­ри­ваю сам с собой в моём во­об­ра­же­нии...

(12)  Мы вы­ры­ли пе­щер­ку и всю ночь про­си­де­ли, рас­ска­зы­вая друг другу раз­ные ис­то­рии. (13)  А утром, про­бив дыру на сво­бо­ду, мы от­пра­ви­лись домой.

(14)  От­крыв дверь, я бро­сил­ся к маме. (15)  Бро­сил­ся и  — что было, то было  — за­пла­кал.

—  (16)  Да о чём ты? (17)  Пе­ре­обу­вай­ся да живо за стол,  — ска­за­ла мать, ни­че­го не спро­сив о ми­нув­шей ночи.

(18)  При­е­хал отец. (19)  Он хва­лил меня, обе­щал мне ку­пить ма­лень­кое, но на­сто­я­щее ружьё. (20)  Он удив­лял­ся моей на­ход­чи­во­сти. (21)  А мать?.. (22)  Мать ска­за­ла: «Парню три­на­дца­тый год, и стран­но было бы, если бы он рас­те­рял­ся в ме­тель да себя с то­ва­ри­ща­ми не спас».

(23)  Ве­че­ром мы оста­лись с ба­буш­кой вдвоём. (24)  Мать ушла на стан­цию, к фельд­ше­ру. (25)  Ска­за­ла, что уго­ре­ла  — болит го­ло­ва. (26)  С ба­буш­кой мне все­гда было легко и про­сто. (27)  Я спро­сил её: «Ба­буш­ка, хоть ты скажи мне прав­ду: по­че­му мать не по­жа­ле­ла меня? (28)  Не­уже­ли я в самом деле такой нестoящий?».

—  (29)  Ду­рень ты, боль­ше никто!  — от­ве­ти­ла ба­буш­ка.  — (30)  Мать всю ночь не спала, ре­ве­ла, как ума­лишённая, с со­ба­кой по степи тебя ис­ка­ла, ко­ле­ни об­мо­ро­зи­ла... (31)  Толь­ко ты ей, смот­ри, об этом ни гугу!

(32)  Вско­ре вер­ну­лась мать. (33)  Она ска­за­ла ба­буш­ке: «Фельд­шер дал по­рош­ки от го­ло­вы. (34)  Го­во­рит, че­пу­ха, скоро пройдёт».

(35)  Я бро­сил­ся к ма­те­ри и обнял её ноги. (36)  Сквозь толщу юбок я по­чув­ство­вал, что её ко­ле­ни за­бин­то­ва­ны. (37)  Но я даже не подал виду. (38)  Я ни­ко­гда ещё не был так лас­ков с нею. (39)  Я ни­ко­гда ещё так не любил свою мать. (40)  Об­ли­ва­ясь сле­за­ми, я це­ло­вал её об­вет­рен­ные руки. (41)  А она по­гла­ди­ла меня по го­ло­ве и ушла, чтобы лечь. (42)  Ви­ди­мо, сто­ять ей было труд­но.

(43)  Так рас­ти­ла и за­ка­ли­ва­ла нас наша лю­бя­щая и за­бот­ли­вая мать. (44)  Да­ле­ко смот­ре­ла она. (45)  И ху­до­го из этого не по­лу­чи­лось. (46)  Мой брат те­перь два­жды Герой. (47)  И про себя я кое-что мог бы ска­зать, да ма­те­рью стро­го-⁠на­стро­го на­ка­за­но как можно мень­ше го­во­рить о себе.

* Пермя'к Ев­ге­ний Ан­дре­евич (на­сто­я­щая фа­ми­лия  — Вис­сов) (1902–1982)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель.

(1)  Лина уже пол­ме­ся­ца жила в Москве. (2)  Гне­ту­щие и без­ра­дост­ные со­бы­тия в её жизни от­да­ва­лись по­сто­ян­ной болью в серд­це, окра­си­ли мрач­ны­ми то­на­ми всё её су­ще­ство­ва­ние.

(3)  За­быть­ся было не­воз­мож­но.

(4)  Она хо­ди­ла в те­ат­ры, и там почти в каж­дой опере, в каж­дом ба­ле­те была жиз­нен­ная драма. (5)  Мир вечно раз­делён на два по­лю­са: жизнь и смерть. (6)  В эти по­ня­тия, между этими по­лю­са­ми в два ко­рот­ких слова вме­ща­лось всё.

(7)  В Тре­тья­ков­ке почти на по­ло­ви­не кар­тин изоб­ра­жа­лось что-⁠то груст­ное.

(8)  Од­на­ж­ды Лина пошла в зоо­парк. (9)  Но и тут ей не по­нра­ви­лось: жалко было по­про­ша­ек мед­ве­дей, зады у ко­то­рых были вы­тер­ты и голы от­то­го, что они часто на потеxy людям уса­жи­ва­лись и «слу­жи­ли» за кон­фет­ку, за кусок булки. (10)  Жалко сон­ных, по­лу­об­лез­лых хищ­ни­ков: они были со­всем-⁠со­всем не­страш­ны  — эти за­са­жен­ные в клет­ку клы­ка­стые звери.

(11)  Она ушла из зоо­пар­ка, по­бро­ди­ла по ули­цам, села на ска­мей­ку от­дох­нуть и стала огля­ды­вать­ся.

(12)  Гло­бус. (13)  Синий гло­бус, в жёлтом бле­стя­щем об­ру­че, карты неба, трас­сы спут­ни­ков. (14)  Лина до­га­да­лась: она по­па­ла в огра­ду Пла­не­та­рия.

(15)  «Пла­не­та­рий так Пла­не­та­рий, всё равно»,  — по­ду­ма­ла она и пошла вовнутрь зда­ния, ку­пи­ла билет. (16)  Экс­кур­со­во­ды рас­ска­зы­ва­ли о ме­тео­ри­тах, о смене дня и ночи, времён года на Земле, ре­бя­тиш­ки гла­зе­ли на ма­ке­ты спут­ни­ков и на ра­ке­ту. (17)  Вдоль кар­ни­зов тя­ну­лись изоб­ра­же­ния звёзд. (18)  Лина пошла на­верх и очу­ти­лась в ку­по­ле Пла­не­та­рия.

(19)  До­едая мо­ро­же­ное и по­ти­хонь­ку бро­сая бу­маж­ки под си­де­нья, люди ждали лек­ции.

(20)  Погас свет, и за­зву­чал голос лек­то­ра. (21)  Он рас­ска­зы­вал о Все­лен­ной. (22)  На небе Пла­не­та­рия по­яви­лись ки­но­кад­ры: пред­став­ле­ние древ­них людей о стро­е­нии мира, порт­ре­ты Га­ли­лея, Джор­да­но Бруно.

(23)  А по небу Пла­не­та­рия ле­те­ло не­бес­ное све­ти­ло  — солн­це. (24)  Солн­це, да­ю­щее всему жизнь. (25)  Оно про­хо­ди­ло по иг­ру­шеч­но­му небу, над иг­ру­шеч­ной Моск­вой, и само солн­це было иг­ру­шеч­ным.

(26)  И вдруг купол над ней зацвёл звёздами, и от­ку­да-⁠то с высот, на­рас­тая, ши­рясь и креп­чая, по­ли­лась му­зы­ка.

(27)  Лина слы­ша­ла эту му­зы­ку не раз. (28)  Она даже знала, что это му­зы­ка Чай­ков­ско­го, и на мгно­ве­ние уви­де­ла ска­зоч­ных ле­бе­дей и тёмную силу, под­сте­ре­га­ю­щую их. (29)  Нет, не для уми­ра­ю­щих ле­бе­дей была на­пи­са­на эта му­зы­ка. (30)  Му­зы­ка звёзд, му­зы­ка веч­ной жизни, она, как свет, воз­ник­ла где-⁠то в глу­би­нах ми­ро­зда­ния и ле­те­ла сюда, к Лине, долго-⁠долго ле­те­ла, может, доль­ше, чем звёздный свет.

(31)  Звёзды сияли, звёзды лу­чи­лись, бес­чис­лен­ные, вечно живые. (32)  Му­зы­ка на­би­ра­ла силу, му­зы­ка ши­ри­лась и взле­та­ла к небу всё выше, выше. (33)  Рождённый под этими звёздами че­ло­век по­сы­лал небу свой при­вет, сла­вил веч­ную жизнь и всё живое на Земле.

(34)  Му­зы­ка слов­но раз­ли­лась по всему небу, она до­стиг­ла самой далёкой звез­ды и гря­ну­ла на весь не­объ­ят­ный под­не­бес­ный мир.

(35)  Лине хо­те­лось вско­чить и крик­нуть:

—  (36)  Люди, звёзды, небо, я люблю вас!

(37)  Вски­нув руки, она при­под­ня­лась с си­де­нья и устре­ми­лась ввысь, по­вто­ряя за­кли­на­ние:

—  (38)  Жить! (39)  Жить!

* Аста­фьев Вик­тор Пет­ро­вич (1924–2001)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, автор ши­ро­ко из­вест­ных ро­ма­нов, по­ве­стей, рас­ска­зов.

(1)  Туман ещё не рас­се­ял­ся; в нём гасли очер­та­ния огром­но­го ко­раб­ля, мед­лен­но повёрты­ва­ю­ще­го­ся к устью реки. (2)  Его свёрну­тые па­ру­са ожили, сви­сая фе­сто­на­ми, рас­прав­ля­ясь и по­кры­вая мачты бес­силь­ны­ми щи­та­ми огром­ных скла­док; слы­ша­лись го­ло­са и шаги. (3)  Бе­ре­го­вой ветер, про­буя дуть, ле­ни­во те­ре­бил па­ру­са. (4)  На­ко­нец, тепло солн­ца про­из­ве­ло нуж­ный эф­фект; воз­душ­ный напор уси­лил­ся, легко рас­се­ял туман и вы­лил­ся по реям в алые формы, пол­ные роз. (5)  Ро­зо­вые тени сколь­зи­ли по бе­лиз­не мачт и сна­стей, всё было белым, кроме рас­ки­ну­тых, плав­но дви­ну­тых па­ру­сов цвета глу­бо­кой ра­до­сти.

(6)  Пока «Сек­рет» шёл рус­лом реки, Грэй стоял у штур­ва­ла, не до­ве­ряя руля мат­ро­су,  —  он бо­ял­ся мели. (7)  Ру­ле­вой сидел рядом и по-преж­не­му не чув­ство­вал ни­ка­кой связи между алым убран­ством и пря­мой целью Грэя.

—  (8)  Те­перь,  — ска­зал Грэй,  — когда мои па­ру­са рдеют, ветер хорош, а в серд­це моём боль­ше сча­стья, чем у слона при виде не­боль­шой бу­лоч­ки, я по­пы­та­юсь на­стро­ить вас сво­и­ми мыс­ля­ми, как обе­щал в Лиссе. (9)  За­меть­те, я не счи­таю вас глу­пым или упря­мым, нет; вы об­раз­цо­вый моряк, а это много стоит. (10)  Но вы, как и боль­шин­ство, слу­ша­е­те го­ло­са всех не­хит­рых истин сквозь тол­стое стек­ло жизни. (11)  Они кри­чат, но вы не услы­ши­те. (12)  Я делаю то, что су­ще­ству­ет, как ста­рин­ное пред­став­ле­ние о пре­крас­ном не­сбы­точ­ном, и что, по су­ще­ству, так же воз­мож­но, как за­го­род­ная про­гул­ка. (13)  Скоро вы уви­ди­те де­вуш­ку Ас­соль, ко­то­рая не может, не долж­на иначе выйти замуж, как толь­ко таким спо­со­бом, какой раз­ви­ваю я на ваших гла­зах: за ней при­плывёт воз­люб­лен­ный на ко­раб­ле с алыми па­ру­са­ми. (14)  Такое пред­ска­за­ние в дет­стве она услы­ша­ла от вол­шеб­ни­ка Эгля.

(15)  Вы ви­ди­те, как тесно спле­те­ны здесь судь­ба, воля и свой­ство ха­рак­те­ров. (16)  Я при­хо­жу к той, ко­то­рая ждёт и может ждать толь­ко меня, я же не хочу ни­ко­го дру­го­го, кроме неё, может быть, имен­но по­то­му, что бла­го­да­ря Ас­соль я понял одну не­хит­рую ис­ти­ну. (17)  Она в том, чтобы де­лать так на­зы­ва­е­мые чу­де­са сво­и­ми ру­ка­ми. (18)  Когда для че­ло­ве­ка глав­ное  — по­лу­чать дра­жай­ший пятак, легко дать этот пятак, но, когда душа таит зерно пла­мен­но­го рас­те­ния  — чуда, сде­лай ему это чудо, если ты в со­сто­я­нии. (19)  Новая душа будет у него и новая  — у тебя. (20)  Когда на­чаль­ник тюрь­мы сам вы­пу­стит за­ключённого, когда мил­ли­ар­дер по­да­рит писцу виллу, опе­ре­точ­ную пе­ви­цу и сейф, а жокей хоть раз по­при­дер­жит ло­шадь ради дру­го­го не­ве­зу­че­го коня, тогда все пой­мут, как это при­ят­но, как не­вы­ра­зи­мо чу­дес­но. (21)  Но есть не мень­шие чу­де­са: улыб­ка, ве­се­лье, про­ще­ние, и  — во­вре­мя ска­зан­ное, нуж­ное слово. (22)  Вла­деть этим  —  зна­чит вла­деть всем. (23)  Что до меня, то наше на­ча­ло  — моё и Ас­соль  — оста­нет­ся нам на­все­гда в алом от­блес­ке па­ру­сов, со­здан­ных глу­би­ной серд­ца, зна­ю­ще­го, что такое лю­бовь. (24)  По­ня­ли вы меня?

(25)  Грэй огля­нул­ся, по­смот­рев вверх; над ним молча рва­лись алые па­ру­са; солн­це в их швах сияло пур­пур­ным дымом. (26)  «Сек­рет» шёл в море, уда­ля­ясь от бе­ре­га. (27)  Не было ни­ка­ких со­мне­ний в звон­кой душе Грэя  — ни глу­хих уда­ров тре­во­ги, ни шума мел­ких забот. (28)  Спо­кой­но, как парус, рвал­ся он к вос­хи­ти­тель­ной цели, пол­ный тех мыс­лей, ко­то­рые опе­ре­жа­ют слова.

* Алек­сандр Грин (1880–1932)  — рус­ский пи­са­тель-⁠про­за­ик, поэт, со­зда­тель вы­мыш­лен­ной стра­ны, в ко­то­рой про­ис­хо­дит дей­ствие мно­гих его про­из­ве­де­ний, в том числе самых из­вест­ных ро­ман­ти­че­ских книг  — «Бе­гу­щая по вол­нам» и «Алые па­ру­са».

(1)  Федя учил­ся в новой школе. (2)  Его ста­рый дом пошёл на слом, а там, во дворе, оста­лась его го­лу­бят­ня.

(3)  Что-⁠то за­мкну­лось в Фёдоре. (4)  Пусто было в го­ло­ве. (5)  На уро­ках, когда его под­ни­ма­ли, он вста­вал, рас­те­рян­ный, не зна­ю­щий, что ска­зать, и ре­бя­та уже на­ча­ли по­хи­хи­ки­вать над ним, тут же при­ду­мав клич­ку Угрюм Бур­че­ев. (6)  Но Фёдор, ка­за­лось, и этого не слы­шал. (7)  Тело его как будто по­те­ря­ло спо­соб­ность ощу­щать, а душа  — чув­ство­вать. (8)  После уро­ков он са­дил­ся в ав­то­бус и ехал в ста­рый район.

(9)  В один из таких при­ез­дов экс­ка­ва­тор­щик, гру­зив­ший ще­бень в са­мо­свал, крик­нул Фёдору:

—  (10)  Эй, па­рень! Уби­рай свою го­лу­бят­ню! (11)  Зав­тра будем рыть кот­ло­ван.

(12)  Фёдор оне­ме­ло смот­рел на раз­ва­ли­ны де­ре­вян­но­го дома. (13)  Вот и всё. (14)  Даже го­лу­бей не будет. (15)  Он стал вы­пус­кать при­ручённых птиц, но не так, как все­гда: брал каж­до­го го­лу­бя, гла­дил по го­лов­ке и бро­сал квер­ху. (16)  Птицы хло­па­ли кры­лья­ми, рва­лись вы­ле­теть стаей, как им было при­выч­но, но он пус­кал их по­оди­ноч­ке, про­ща­ясь с каж­дым.

(17)  Птицы но­си­лись в про­зрач­ном осен­нем небе, а Фёдор мед­лен­но и де­ло­ви­то со­би­рал струж­ку. (18)  Она про­сох­ла за ясные и сухие дни, ко­ло­лась, шур­ша­ла в руках, из­да­вая мяг­кий запах де­ре­ва.

(19)  Стало тем­неть, а в тем­но­те го­лу­би сами воз­вра­ща­ют­ся к го­лу­бят­не, но в этот раз не долж­ны вер­нуть­ся.

(20)  Фёдор под­нял­ся на­верх, огля­дел ста­рый посёлок. (21)  Его уже не было. (22)  Не­сколь­ко ба­ра­ков ко­со­бо­чи­лись по краям огром­ной чёрной пло­ща­ди. (23)  Там, где жили люди. (24)  Где была пыль­ная до­ро­га. (25)  Толь­ко го­лу­бят­ня оста­лась.

(26)  Маль­чик за­хлоп­нул крыш­ку го­лу­бят­ни, мед­лен­но чирк­нул спич­кой, поднёс её к куче струж­ки и спу­стил­ся с го­лу­бят­ни.

(27)  Пламя рва­ну­лось вверх мет­ро­вым язы­ком, сразу за­тре­ща­ли пе­ре­го­род­ки и сухие брёвна.

(28)  Фёдор под­нял го­ло­ву: го­лу­би но­си­лись как ни в чём не бы­ва­ло.

(29)  Он по­вер­нул­ся и по­бе­жал.

(30)  На­ро­ду на оста­нов­ке было не­мно­го, но он полез без оче­ре­ди, не видя ни­ко­го. (31)  Стоя на зад­ней пло­щад­ке и при­жав­шись лбом к стек­лу, он ста­рал­ся смот­реть на серый и спо­кой­ный ас­фальт. (32)  Но не удер­жал­ся. (33)  По­ми­мо его воли, глаза по­смот­ре­ли в небо. (34)  Го­лу­би кру­жи­лись, не по­до­зре­вая беды. (35)  И Фёдор не вы­дер­жал  — бро­сил­ся к двери, стал ко­ло­тить как су­ма­сшед­ший.

—  (36)  Во­ди­тель,  — за­кри­чал кто-⁠то,  — оста­но­вись, маль­чик оста­нов­ку про­пу­стил!

(37)  Трол­лей­бус по­слуш­но при­тор­мо­зил, дверь с ши­пе­ни­ем рас­пах­ну­лась, Фёдор вы­прыг­нул, за­це­пив­шись ногой за по­ро­жек, грох­нул­ся на до­ро­гу и уда­рил­ся ко­ле­ном. (38)  Ост­рая боль прон­зи­ла его, и он слов­но оч­нул­ся.

(39)  Го­лу­би! (40)  Разве их можно бро­сать? (41)  Разве он имел такое право? (42)  Кто-⁠то там ска­зал, какой-то муд­рец: мы от­ве­ча­ем за тех, кого при­ру­чи­ли. (43)  Он от­ве­ча­ет за го­лу­бей.

(44)  Фёдор под­бе­жал к го­лу­бят­не, объ­ятой вы­со­ким пла­ме­нем. (45)  По­вис­ли плот­ные су­мер­ки, и во мраке, возле пля­шу­щих язы­ков огня, ме­та­лись мол­ча­ли­вы­ми те­ня­ми обе­зу­мев­шие го­лу­би.

(46)  Фёдор молча под­нял руки. (47)  Его фи­гу­ра от­бра­сы­ва­ла на землю огром­ную тень, он за­ме­тил её, обер­нув­шись, и сила вли­лась в него  — он по­ка­зал­ся себе боль­шим и силь­ным. (48)  Го­лу­би узна­ли его, за­тре­пе­та­ли над го­ло­вой, са­ди­лись ему на плечи, он брал их, вор­ку­ю­щих, встре­во­жен­ных, и пря­тал под курт­ку, за па­зу­ху.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич (род. в 1935 г.)  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель, жур­на­лист и об­ще­ствен­ный де­я­тель.

Дей­ству­ю­щая армия, «Ком­со­моль­ская прав­да»,

фрон­то­вой очерк, 1941, 21 ав­гу­ста.

(1)  Дети! (2)  На де­сят­ки тысяч из них война об­ру­ши­лась точно так же, как и на взрос­лых, уже хотя бы по­то­му, что сбро­шен­ные над мир­ны­ми го­ро­да­ми фа­шист­ские бомбы имеют для всех оди­на­ко­вую силу. (3)  Остро, чаще ост­рее, чем взрос­лые, под­рост­ки маль­чу­га­ны, де­воч­ки пе­ре­жи­ва­ют со­бы­тия Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны. (4)  Они жадно, до по­след­ней точки, слу­ша­ют со­об­ще­ния Ин­форм­бю­ро, за­по­ми­на­ют все де­та­ли ге­ро­и­че­ских по­ступ­ков, вы­пи­сы­ва­ют имена ге­ро­ев, их зва­ния, их фа­ми­лии. (5)  Они с бес­пре­дель­ным ува­же­ни­ем про­во­жа­ют ухо­дя­щие на фронт эше­ло­ны, с без­гра­нич­ной лю­бо­вью встре­ча­ют при­бы­ва­ю­щих с фрон­та ра­не­ных.

(6)  Я видел наших детей в глу­бо­ком тылу, в тре­вож­ной при­фрон­то­вой по­ло­се и даже на линии са­мо­го фрон­та. (7)  И по­всю­ду я видел у них огром­ную жажду дела, ра­бо­ты и даже по­дви­га.

(8)  Фрон­то­вая по­ло­са. (9)  Про­пус­кая гурты кол­хоз­но­го скота, ко­то­рый ухо­дит к спо­кой­ным паст­би­щам на во­сток, к пе­рекрёстку села, ма­ши­на оста­нав­ли­ва­ет­ся. (10)  На сту­пень­ку вска­ки­ва­ет хлоп­чик лет пят­на­дца­ти. (11)  Он что-⁠то про­сит. (12)  Что маль­чиш­ке надо? (13)  Нам не­по­нят­но. (14)  Хлеба? (15)  Потом вдруг ока­зы­ва­ет­ся:

—  (16)  Дя­день­ка, дайте два па­тро­на.

—  (17)  На что тебе па­тро­ны?

—  (18)  А так... на па­мять.

—  (19)  На па­мять па­тро­нов не дают.

(20)  Сую ему решётча­тую обо­лоч­ку от руч­ной гра­на­ты и стре­ля­ную бле­стя­щую гиль­зу. (21)  Губы маль­чиш­ки пре­зри­тель­но кри­вят­ся.

—  (22)  Ну вот! (23)  Что с них толку?

—  (24)  Ах, до­ро­гой! (25)  Так тебе нужна такая па­мять, с ко­то­рой можно взять толку? (26)  Может быть, тебе дать вот эту чёрную, яйцом, гра­на­ту? (27)  Может быть, тебе от­це­пить от тя­га­ча вот ту не­боль­шую про­ти­во­тан­ко­вую пушку? (28)  Лезь в ма­ши­ну, не ври и го­во­ри всё прямо. (29)  И вот на­чи­на­ет­ся рас­сказ, пол­ный тай­ных не­до­мол­вок, увёрток, хотя в общем нам уже всё давно ясно.

(30)  Су­ро­во со­мкнул­ся во­круг гу­стой лес, легли поперёк до­ро­ги глу­бо­кие овра­ги, рас­пла­ста­лись по бе­ре­гам реки топ­кие ка­мы­шо­вые бо­ло­та. (31)  Ухо­дят отцы, дяди и стар­шие бра­тья в пар­ти­за­ны. (32)  А он ещё молод, но ловок, смел. (33)  Он знает все ло­щин­ки, по­след­ние тро­пин­ки на сорок ки­ло­мет­ров в окру­ге. (34)  Боясь, что ему не по­ве­рят, он вы­тя­ги­ва­ет из-за па­зу­хи завёрну­тый в клеёнку ком­со­моль­ский билет. (35)  И не бу­дучи впра­ве рас­ска­зать что-⁠либо боль­ше, об­ли­зы­вая по­трес­кав­ши­е­ся, запылённые губы, он ждёт жадно и не­тер­пе­ли­во.

(36)  Я смот­рю ему в глаза. (37)  Я кладу ему в го­ря­чую руку обой­му. (38)  Это обой­ма от моей вин­тов­ки. (39)  Она за­пи­са­на на мне. (40)  Я беру на себя от­вет­ствен­ность за то, что каж­дая вы­пу­щен­ная из этих пяти па­тро­нов пуля по­ле­тит точно в ту, какую надо, сто­ро­ну.

—  (41)  Как тебя зовут?

—  (42)  Яков.

—  (43)  По­слу­шай, Яков, ну зачем тебе па­тро­ны, если у тебя нет вин­тов­ки? (44)  Что же ты, из пу­стой гли­ня­ной крын­ки* стре­лять бу­дешь?

(45)  Гру­зо­вик тро­га­ет­ся. (46)  Яков спры­ги­ва­ет с под­нож­ки, он под­ска­ки­ва­ет и ве­се­ло кри­чит что-⁠то не­су­раз­ное, бес­тол­ко­вое. (47)  Он смеётся, за­га­доч­но гро­зит мне вдо­гон­ку паль­цем и ис­че­за­ет в клу­бах пыли.

(48)  Ой, нет! (49)  Этот па­ре­нек за­ло­жит обой­му не в пу­стую крын­ку.

(50)  Ещё один слу­чай. (51)  Перед боем на бе­ре­гу одной речки встре­тил я пар­ниш­ку. (52)  Разыс­ки­вая про­пав­шую ко­ро­ву, чтобы со­кра­тить путь, он пе­ре­плыл реку и не­ожи­дан­но очу­тил­ся в рас­по­ло­же­нии нем­цев. (53)  Спря­тав­шись в ку­стах, он сидел в трёх шагах от фа­шист­ских ко­ман­ди­ров, ко­то­рые долго раз­го­ва­ри­ва­ли о чём-⁠то, держа перед собой карту. (54)  Он вер­нул­ся к нам и рас­ска­зал о том, что видел. (55)  Я у него спро­сил:

  — По­го­ди! (56)  Но ведь ты слы­шал, что го­во­ри­ли их на­чаль­ни­ки, и по­ни­мал, что это для нас очень важно.

(57)  Паренёк уди­вил­ся:

—  Так они же, то­ва­рищ ко­ман­дир, го­во­ри­ли по-⁠не­мец­ки!

—  (58)  Знаю, что не по-⁠ту­рец­ки. (59)  Ты сколь­ко окон­чил клас­сов? (60)  Де­вять? (61)  Так ты же дол­жен был хоть что-⁠ни­будь по­нять из их раз­го­во­ра?

(62)  Он уныло и огорчённо развёл ру­ка­ми:

—  (63)  Эх, то­ва­рищ ко­ман­дир! (64)  Кабы я про эту встре­чу знал рань­ше...

_______________

*Крын­ка  — кув­шин, гор­шок для мо­ло­ка.

* Гай­дар Ар­ка­дий Пет­ро­вич (на­сто­я­щая фа­ми­лия  — Го­ли­ков, 1904–1941)  — дет­ский пи­са­тель, ки­но­сце­на­рист, участ­ник Граж­дан­ской и Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войн.

(1)  Когда в Бе­ло­зер­ской школе пишут со­чи­не­ние о войне, учи­те­ля знают: у кого-⁠то в тет­рад­ке обя­за­тель­но по­явят­ся сы­но­вья Пе­ше­хо­до­ва  — Семён и Ва­си­лий. (2)  Сы­но­вья или ки­нут­ся под танк, или ока­жут­ся в го­ря­щем Ста­лин­гра­де, или спа­сут пол­ко­вое знамя. (3)  И, про­чи­тав, к при­ме­ру, о том, что Семён и Ва­си­лий пер­вы­ми та­ра­ни­ли фа­шист­ский «мес­сер», учи­те­ля не воз­му­ща­ют­ся и не дают волю крас­но­му ка­ран­да­шу. (4)  Они знают, в чём дело.

(5)  В вос­крес­ные дни в люд­ных ме­стах Бе­ло­зер­ска по­яв­ля­ет­ся ста­рик с вы­цвет­ши­ми гла­за­ми. (6)  Былой цвет опре­де­лить труд­но, слов­но глаза за­во­лок­ло дымом, а сквозь дым не видно цвета. (7)  На ста­ри­ке сол­дат­ская гим­настёрка.

(8)  Пе­ше­хо­дов не за­дер­жи­ва­ет­ся среди взрос­лых, его луч­шие при­я­те­ли и слу­ша­те­ли  — ре­бят­ня. (9)  Эти за­сы­па­ют во­про­са­ми, на ко­то­рые он от­ве­ча­ет с ве­ли­кой охо­той. (10)  Более того, он ждёт этих во­про­сов и, от­ве­чая на них, ис­пы­ты­ва­ет уди­ви­тель­ное чув­ство, зна­ко­мое лишь за­сы­ха­ю­ще­му де­ре­ву, когда на его уз­ло­ва­той мёртвой ветке не­ожи­дан­но за­зе­ле­не­ет ли­сток.

—  (11)  Де­душ­ка Пе­ше­хо­дов, верно, что ты на войне до Бер­ли­на пеш­ком дошёл?  — спра­ши­ва­ет ста­ри­ка кто-⁠то из ма­лень­ких со­бе­сед­ни­ков.

(12)  И ста­рик от­ве­ча­ет:

—  (13)  Прошёл до Бер­ли­на... пеш­ком. (14)  И фа­ми­лия моя по­то­му Пе­ше­хо­дов.

—  (15)  А ты не устал?

—  (16)  Устал. (17)  Что по­де­ла­ешь! (18)  Идёшь, идёшь, и конца не видно. (19)  Я своих сы­но­вей так и не до­гнал.

—  (20)  Они быст­ро шли?

—  (21)  Быст­ро.

—  (22)  Пеш­ком?

—  (23)  Пеш­ком. (24)  Они же у меня Пе­ше­хо­до­вы... (25)  Толь­ко сы­но­вья мо­ло­же. (26)  Ноги у них рез­вые. (27)  Я не по­спе­вал за ними.

(28)  По­сте­пен­но кру­жок слу­ша­те­лей уве­ли­чи­ва­ет­ся. (29)  При­хо­дят но­вич­ки и те, кто уже много раз слу­шал де­душ­ку Пе­ше­хо­до­ва. (30)  Эти за­ра­нее знают его от­ве­ты, но тер­пе­ли­во мол­чат. (31)  У них со ста­ри­ком как бы разыг­ры­ва­ет­ся спек­такль. (32)  И каж­дый хо­ро­шо знает свою роль.

—  (33)  Де­душ­ка Пе­ше­хо­дов,  — уже в ко­то­рый раз спра­ши­ва­ют ре­бя­та,  — а кто в пер­вый день войны встре­тил нем­цев под Бугом?

—  (34)  Мои сы­но­вья, Семён и Ва­си­лий,  — как бы впер­вые от­ве­ча­ет ста­рик.

—  (35)  А кто в Ста­лин­гра­де стоял до по­след­не­го ды­ха­ния?

—  (36)  Мои сы­но­вья, Семён и Ва­си­лий.

—  (37)  А кто гру­дью упал на вра­же­скую ам­бра­зу­ру?

—  (38)  Мои сы­но­вья…

(39)  И тут, как бы желая за­дать ста­ри­ку за­да­чу, кто-⁠ни­будь обя­за­тель­но спра­ши­ва­ет:

—  (40)  Как же они до Бер­ли­на дошли, если гру­дью на ам­бра­зу­ру, а там пулемёт?

(41)  Нет, не собьёшь ста­ри­ка!

—  (42)  Они под­ня­лись с ам­бра­зу­ры и за­ша­га­ли даль­ше,  — не­воз­му­ти­мо от­ве­ча­ет он, и в его гла­зах, за­сте­лен­ных дымом, про­сту­па­ет такая не­по­ко­ле­би­мая уве­рен­ность, что никто из слу­ша­те­лей уже не ре­ша­ет­ся усо­мнить­ся в сло­вах ста­ро­го сол­да­та.

(43)  А к тому вре­ме­ни уже го­то­вы новые во­про­сы, и ста­рик от­ве­ча­ет на них сдер­жан­но и до­стой­но.

—  (44)  А на Кур­ской дуге кто за­дер­жал «тиг­ров» и «фер­ди­нан­дов»?

—  (45)  Мои сы­но­вья...

—  (46)  А кто в Бер­ли­не Крас­ное знамя над рейхс­та­гом под­нял?

—  (47)  Мои сы­но­вья...

—  (48)  Везде по­спе­ва­ли?

—  (49)  Везде. (50)  Ноги у них мо­ло­дые. (51)  Шли, шли без от­ды­ха, а вер­нуть­ся с войны домой сил не хва­ти­ло.

—  (52)  Так и не вер­ну­лись?

—  (53)  Так и не вер­ну­лись. (54)  Спят в мо­ги­ле.

(55)  И тогда кто-⁠то из ребят ре­ша­ет­ся спро­сить:

—  (56)  Где их мо­ги­ла?

(57)  Ста­рик рас­прям­ля­ет­ся, и веч­ный дым, сто­я­щий в его гла­зах, раз­ве­и­ва­ет­ся. (58)  Он го­во­рит:

—  (59)  Мои сы­но­вья спят во всех сол­дат­ских мо­ги­лах. (60)  По всей род­ной земле.

(61)  И от­то­го, что сы­но­вья де­душ­ки Пе­ше­хо­до­ва спят во всех брат­ских мо­ги­лах, дет­ские го­ря­чие умы снова пре­вра­ща­ют их в бы­лин­ных ге­ро­ев, го­то­вых проснуть­ся, когда пробьёт час!

* Яко­влев Юрий Яко­вле­вич (1923–1996)  — пи­са­тель и сце­на­рист, автор книг для детей и юно­ше­ства.

(1)  За­кры­ваю глаза и вижу мой пе­ре­улок. (2)  Пер­вый Тру­же­ни­ков. (3)  Двух­этаж­ный де­ре­вян­ный дом, в ко­то­ром я про­жи­ла пер­вые де­сять лет своей жизни. (4)  Ни­ко­гда не вижу его летом, толь­ко зимой. (5)  Чув­ствую запах снега, сли­зы­ваю его со своей пёстрой ва­реж­ки.

(6)  По­след­ней до­школь­ной зимой меня от­да­ли в «груп­пу»  — так на­зы­ва­ли детей, ко­то­рые по утрам гу­ля­ли в скве­ре с «ин­тел­ли­гент­ной» вос­пи­та­тель­ни­цей. (7)  «Груп­па» по­ка­за­лась иде­аль­ным спо­со­бом по­бе­дить мою за­стен­чи­вость.

(8)  Дед привёл меня в сквер как по­ла­га­лось: к де­ся­ти. (9)  Вос­пи­та­тель­ни­ца, ху­день­кая дама из «быв­ших», ска­за­ла, что я по­хо­жа на Маль­ви­ну, а саму её зовут Вера Гри­го­рьев­на.

(10)  Убе­див­шись, что дети «ин­тел­ли­гент­ные», а уж про Веру Гри­го­рьев­ну и го­во­рить не­че­го, дед дви­нул­ся по на­прав­ле­нию к глав­ной аллее, ве­ду­щей из скве­ра на улицу (мы гу­ля­ли на ма­лень­кой, бо­ко­вой!).

(11)  Я за­ры­да­ла и бро­си­лась его до­го­нять. (12)  Вера Гри­го­рьев­на бро­си­лась за мной, ин­тел­ли­гент­ные дети по­бро­са­ли свои ло­пат­ки и бро­си­лись за Верой Гри­го­рьев­ной.

(13)  Я пер­вая до­бе­жа­ла до деда и, ослеп­нув от горя, уткну­лась в кар­ман его тяжёлого доб­рот­но­го паль­то.

(14)  Дед сдал­ся: звук моих ры­да­ний, без со­мне­ния, дей­ство­вал без­от­каз­но.

(15)  Стрях­нув снег с мас­сив­ной ла­воч­ки с ажур­ны­ми, уто­па­ю­щи­ми в су­гро­бе ла­па­ми, он твёрдо усел­ся на неё, под­нял во­рот­ник и замер на­по­до­бие ста­туи.

(16)  Мы с Верой Гри­го­рьев­ной и рас­те­рян­ны­ми детьми вер­ну­лись на свою бо­ко­вую аллею. (17)  Я успо­ко­и­лась: ши­ро­кая спина с под­ня­тым ка­ра­ку­ле­вым во­рот­ни­ком была на рас­сто­я­нии де­ся­ти мет­ров от моих глаз.

(18)  Во­дить хо­ро­вод во­круг огром­но­го дуп­ли­сто­го дуба и ле­пить из снега «ку­ли­чи­ки», ста­ра­ясь, чтобы они были не хуже, чем у осталь­ных детей, ока­за­лось го­раз­до ве­се­лее, чем гу­лять за руку с ба­буш­кой, как я де­ла­ла до этого. (19)  Каж­дые де­сять минут я от­ры­ва­лась от сво­е­го ве­се­лья и про­ве­ря­ла, на месте ли не­по­движ­ная спина, слег­ка занесённая мед­лен­ным сне­гом. (20)  Спина была тут и не дви­га­лась. (21)  Один, впро­чем, раз её не ока­за­лось, и я уже при­го­то­ви­лась за­ры­дать, но сразу же и успо­ко­и­лась: дед ни­ку­да не ушёл.

(22)  Око­че­нев, он под­пры­ги­вал рядом с ла­воч­кой и рас­ти­рал ла­до­ня­ми по­бе­лев­шие щеки.

(23)  Ровно в час гу­ля­нье за­кон­чи­лось, и, взяв­шись за руки, мы с дедом пошли домой.

(24)  Де­ре­вья сто­я­ли стек­лян­ные от мо­ро­за, и неж­ный го­лу­бо­ва­тый печ­ной дым под­ни­мал­ся из труб.

—  (25)  Не замёрзла?  — спро­сил меня дед.

(26)  Я от­ри­ца­тель­но по­ка­ча­ла го­ло­вой. (27)  Новые впе­чат­ле­ния пе­ре­пол­ня­ли меня.

(28)  Зима была дол­гой, хо­лод­ной и снеж­ной. (29)  Каж­дое утро с де­ся­ти до часу я гу­ля­ла в «груп­пе», а дед сидел на ла­воч­ке с ажур­ны­ми, уто­па­ю­щи­ми в снегу ла­па­ми.

(30)  От­ку­да же мне, ше­сти­лет­ней, было знать, что зна­чит си­деть не­по­движ­но и мёрз­нуть во имя любви?

* Му­равьёва Ирина Ла­за­рев­на  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, ла­у­ре­ат ли­те­ра­тур­ных пре­мий.

(1)  Мама, когда я ещё не учил­ся в школе, ра­бо­та­ла ин­же­не­ром и много чер­ти­ла. (2)  Чер­те­жи были такие кра­си­вые, а её го­то­валь­ня с бле­стя­щи­ми шту­ка­ми была такая не­обык­но­вен­но при­тя­га­тель­ная, что я не мог прой­ти мимо. (3)  Ко­неч­но, меня от­лав­ли­ва­ли, не пус­ка­ли, но не­сколь­ко чер­те­жей я всё же ис­пор­тил, какие-то цир­ку­ли сло­мал.

—  (4)  Его явно тянет к точ­ным на­у­кам,  — серьёзно го­во­ри­ла мама отцу.

(5)  В школе сразу стало ясно, что меня к точ­ным на­у­кам не тянет. (6)  Я учил­ся очень сред­не. (7)  Мама го­во­ри­ла, что если я так про­дол­жу, то стану груз­чи­ком. (8)  Вы­ра­же­ние же лица отца в это время было таким, что я до­га­ды­вал­ся: он со­мне­ва­ет­ся, что мама го­во­рит прав­ду.

(9)  Ко­ро­че, про­фес­сия груз­чи­ка как пер­спек­тив­ная мною ни­ко­гда не рас­смат­ри­ва­лась.

(10)  Когда я учил­ся в стар­ших клас­сах, ро­ди­те­ли пре­по­да­ва­ли в уни­вер­си­те­те. (11)  Мама вела тер­мо­ди­на­ми­ку, а отец ра­бо­тал за­ве­ду­ю­щим ка­фед­рой на эко­но­ми­че­ском фа­куль­те­те.

(12)  Но ал­геб­ра, гео­мет­рия и фи­зи­ка по-⁠преж­не­му были са­мы­ми тёмными для меня пред­ме­та­ми. (13)  Ро­ди­те­ли сами по­ни­ма­ли, что по их сто­пам я не пойду, и даже не на­ме­ка­ли на это.

(14)  Какие воз­мож­но­сти у меня име­лись? (15)  Уни­вер­си­тет, ин­сти­тут куль­ту­ры и, ко­неч­но же, ме­ди­цин­ский.

(16)  Ме­ди­цин­ский мне все­гда нра­вил­ся. (17)  Во-⁠пер­вых, там пре­по­да­вал мой лю­би­мый дядя. (18)  Во-⁠вто­рых, там учил­ся мой тро­ю­род­ный брат, ко­то­рый мне тоже нра­вил­ся. (19)  Но как-⁠то пу­га­ла так на­зы­ва­е­мая ана­то­мич­ка. (20)  Я по­ни­мал: даже про­сто войти в зда­ние, где она на­хо­дит­ся, я не смогу.

(21)  Тогда я стал хо­дить в ин­сти­тут куль­ту­ры. (22)  Слу­шал и смот­рел вы­ступ­ле­ния сту­ден­че­ско­го хора, кон­цер­ты сту­ден­тов эст­рад­но­го от­де­ле­ния, спек­так­ли, по­став­лен­ные и сыг­ран­ные сту­ден­та­ми. (23)  Ко­неч­но, я тогда плохо раз­би­рал­ся в этом, но мерт­вен­ную скуку и ужа­са­ю­щую без­ра­дост­ность уви­ден­но­го чув­ство­вал. (24)  3апах «ана­то­мич­ки», ка­за­лось, пре­сле­до­вал меня, он ис­хо­дил там от всего: во всех вы­ступ­ле­ни­ях была видна не­нуж­ность про­ис­хо­дя­ще­го. (25)  Не­нуж­ность ни­ко­му! (26)  Ни вы­сту­па­ю­щим, ни зри­те­лям. (27)  Это от­сут­ствие на­деж­ды на ра­дость за­ста­ви­ло меня твёрдо от­ка­зать­ся от мысли по­сту­пить в ин­сти­тут куль­ту­ры.

(28)  Но я хотел... (29)  Не знаю, чего я хотел. (30)  Ни­че­го опре­делённого. (31)  Мне хо­те­лось быть сту­ден­том. (32)  Хо­те­лось учить­ся не очень труд­но и не очень скуч­но... (33)  Хо­те­лось весёлой, ин­те­рес­ной, на­сто­я­щей жизни. (34)  Глав­ное  — на­сто­я­щей, всем су­ще­ством  — жизни.

* Гриш­ко­вец Ев­ге­ний Ва­ле­рье­вич (род. в 1967 г.)  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, ре­жиссёр, актёр, му­зы­кант. Стал из­ве­стен после того, как в 1999 г. был удо­сто­ен на­ци­о­наль­ной те­ат­раль­ной пре­мии «Зо­ло­тая маска». Яв­ля­ет­ся ав­то­ром книг «Ру­баш­ка», «Реки», «Следы на мне», «Ас­фальт».

—  (1)  Пойдём на Чатыр-⁠Даг,  — ска­зал пер­вый маль­чик.

—  (2)  Скуч­но,  — ска­за­ла де­воч­ка.  —  (3)  Мы там не­дав­но были.

—  (4)  Да­вай­те ис­кать сер­до­ли­ки,  — ска­зал вто­рой маль­чик.

—  (5)  Жарко,  — от­ве­ти­ла де­воч­ка.  —  (6)  Солн­це сле­пит глаза, и ни­че­го не видно.

(7)  Они си­де­ли под­жав ноги. (8)  Маль­чи­ки спи­ной ко мне  — я видел их то­нень­кие шеи, а де­воч­ка  — лицом. (9)  У неё было об­вет­рен­ное, за­го­ре­лое лицо, ис­ца­ра­пан­ные ноги и мок­рые во­ло­сы. (10)  Ре­бя­та толь­ко что вы­лез­ли из моря.

—  (11)  Что, не мо­же­те до­го­во­рить­ся, как про­ве­сти время?  — спро­сил я.

(12)  Они по­смот­ре­ли на меня, и де­воч­ка ска­за­ла:

—  (13)  Каж­дый день при­ду­мы­ва­ют одно и то же. (14)  Скуч­но...

—  (15)  А она ни­че­го не при­ду­мы­ва­ет, а толь­ко ску­ча­ет,  — ска­зал пер­вый маль­чик.

—  (16)  Да, тяжёлое ваше дело.

(17)  Они вздох­ну­ли. (18)  Па­ли­ло солн­це, ис­кри­лось море, и было тихо-тихо.

—  (19)  А зна­е­те что,  — ска­зал я,  — вы по оче­ре­ди на один день или на не­де­лю вы­би­рай­те себе во­жа­ка, и в этот день, что он при­ду­ма­ет, то вы и бу­де­те де­лать. (20)  Толь­ко обя­за­тель­но.

—  (21)  Ин­те­рес­но. (22)  А кто будет пер­вым во­жа­ком?  — спро­си­ла де­воч­ка.

—  (23)  Ну кто? (24)  Кто-⁠ни­будь из вас троих.

—  (25)  Нас не трое,  — ска­зал вто­рой маль­чик.  —  (26)  Нас чет­ве­ро. (27)  Сей­час ещё Димка придёт.

—  (28)  Димка у нас стран­ный,  — ска­за­ла де­воч­ка.

—  (29)  Чем же он у вас стран­ный?

(30)  Она за­сме­я­лась:

—  (31)  Он ино­гда за­плы­ва­ет вон на ту скалу в море и поёт песни из ки­но­филь­мов или чи­та­ет стихи.

—  (32)  А од­на­ж­ды он устро­ил там об­сер­ва­то­рию,  — ска­зал пер­вый маль­чик. (33)  Всю ночь гля­дел в какую-⁠то трубу: хотел уви­деть кос­ми­че­ский ко­рабль.

—  (34)  А я слы­шал,  — ска­зал вто­рой маль­чик,  — как он раз­го­ва­ри­вал с морем. (35)  Иду я. (36)  Тихо. (37)  И вдруг слышу: «Мол­чишь, не от­ве­ча­ешь? (38)  Всё равно я раз­га­даю твои тайны и овла­дею твоей силой! (39)  Ино­гда ты мне ка­жешь­ся очень хит­рым. (40)  А ино­гда доб­рым, когда я лежу на твоём бе­ре­гу и ты шеп­чешь мне, какие можно по­стро­ить мор­ские элек­тро­стан­ции, ис­поль­зуя твои под­вод­ные те­че­ния». (41)  Смот­рю  — ни­ко­го. (42)  Один Димка на бе­ре­гу и орёт все эти слова. (43)  Я ему го­во­рю: «Димка, с кем ты раз­го­ва­ри­ва­ешь?» (44)  А он по­смот­рел на меня и от­ве­ча­ет: «С морем».

—  (45)  С морем?  — уди­вил­ся я.

—  (46)  Ну да. (47)  Оно ведь живое.

(48)  И в это время по­явил­ся сам Димка. (49)  Он летел стре­лой. (50)  Лицо у него ма­лень­кое, во­ло­сы куд­ря­вые и спу­тан­ные вет­ром.

(51)  Ре­бя­та по­вер­ну­лись в его сто­ро­ну.

—  (52)  Я видел, я, ка­жет­ся, видел гре­му­чую змею!  — ска­зал Димка.  —  (53)  Она полз­ла, тихо пошёпты­вая, и я слы­шал её ши­пе­ние. (54)  Я хотел её тут же убить, чтобы до­быть яд для ле­карств. (55)  Но потом я по­ду­мал, что вам тоже будет ин­те­рес­но по­смот­реть на живую змею. (56)  И я при­мчал­ся за вами.

(57)  Маль­чиш­ки тут же вско­чи­ли.

—  (58)  А она нас не уку­сит?  — спро­си­ла де­воч­ка.

—  (59)  Тру­си­ха!  — ска­зал пер­вый маль­чик.

—  (60)  Дев­чон­ка!  — под­дер­жал его вто­рой.  —  (61)  Пошли, Димка, без неё.

—  (62)  Что ты,  — ска­зал Димка де­воч­ке и тихо до­ба­вил:  —  Эта змея  — обык­но­вен­ный уж. (63)  Про гре­му­чую я при­ду­мал для ин­те­ре­са. (64)  И уби­вать мы её не будем. (65)  Ужи  — без­вред­ные змеи.

(66)  Де­воч­ка за­сме­я­лась и по­бе­жа­ла с Дим­кой до­го­нять не­тер­пе­ли­вых маль­чи­шек.

(67)  Так я и не успел ска­зать ре­бя­там, что самым луч­шим во­жа­ком для них будет Димка. (68)  Он на­учит их всех меч­тать…

* Же­лез­ни­ков Вла­ди­мир Кар­по­вич (1925–2015)  — дет­ский пи­са­тель, ки­но­сце­на­рист, ла­у­ре­ат ли­те­ра­тур­ных пре­мий.

(1)  Утро ды­ша­ло све­же­стью. (2)  Над рекой висел про­зрач­ный туман, но сол­неч­ные лучи уже зо­ло­ти­ли тихую гладь. (3)  Под­ни­мав­ший­ся берег по­кры­ва­ла изу­мруд­ная трава, ис­пещрённая бес­чис­лен­ны­ми ис­кор­ка­ми росы. (4)  Воз­дух, на­сы­щен­ный пря­ны­ми аро­ма­та­ми диких цве­тов, за­стыл. (5)  Тихо  — лишь в за­рос­лях ка­мы­ша у самой воды ко­ло­коль­ца­ми зве­не­ли ко­ма­ры. (6)  Ва­дим­ка сидел на бе­ре­гу и смот­рел, как ста­рый то­поль ро­ня­ет бе­ло­снеж­ные, кру­жа­щи­е­ся в за­стыв­шем воз­ду­хе пу­шин­ки и как они бе­лы­ми ко­раб­ли­ка­ми плы­вут по реке. (7)  Тон­кое по­ску­ли­ва­ние на­ру­ши­ло спо­кой­ствие утра.

(8)  Маль­чик вздрог­нул  — вспом­нил, зачем пришёл сюда. (9)  Слёзы под­сту­пи­ли к горлу, стали ду­шить, но он сдер­жал­ся  — не за­пла­кал.

(10)  Вчера още­ни­лась Жучка: при­нес­ла чет­ве­рых. (11)  Мать уви­де­ла Жуч­кин живот и давай при­чи­тать на всю де­рев­ню! (12)  «Не угля­дел! (13)  Сколь­ко раз го­во­ри­ла: не пус­кай со­ба­ку со двора! (14)  Что при­ка­жешь с ними де­лать?»

(15)  Ви­но­ват Ва­дим­ка. (16)  И спрос те­перь с него. (17)  Мать при­ка­за­ла

к ве­че­ру от щенят из­ба­вить­ся  — уто­пить. (18)  Легко ска­зать, а вот по­про­буй, ис­пол­ни... (19)  Они хоть ма­лень­кие, сле­пые, а живые су­ще­ства!

(20)  Пред­ста­вить, как Жуч­ки­ных щенят то­пить будет, Ва­дим­ка не мог. (21)  Ка­за­лось, чего проще: оставь мешок у воды  — река сама сде­ла­ет своё дело  — и гуляй без хло­пот и забот...

(22)  Ва­дим­ка так не сумел бы. (23)  Раз­ма­зы­вая гряз­ны­ми ла­до­ня­ми слёзы, утёр лицо, сло­жил щенят об­рат­но и ре­ши­тель­но на­пра­вил­ся в де­рев­ню.

(24)  У сель­по в ожи­да­нии утрен­не­го хлеба тол­пил­ся народ  — всё боль­ше жен­щи­ны. (25)  Уви­дав зна­ко­мое лицо, Ва­дим­ка подошёл к кры­леч­ку.

—  (26)  Здрав­ствуй­те, тётя Маша,  — за­ли­ва­ясь крас­кой, об­ра­тил­ся к до­род­ной жен­щи­не.

—  (27)  Здо­ро­во! (28)  Чего в мешке?  — сразу за­ин­те­ре­со­ва­лась лю­бо­пыт­ная тётя Маша.

—  (29)  Сей­час по­ка­жу!  —  за­су­е­тил­ся Ва­дим­ка.  —  (30)  Щенки Жуч­ки­ны. (31)  Может, возьмёте?

—  (32)  Разве щенки? (33)  Кры­ся­та какие-⁠то,  — сост­ри­ла жен­щи­на. (34)  Со­брав­ши­е­ся во­круг прыс­ну­ли.

—  (35)  Ма­лень­кие ещё  — вчера ро­ди­лись...

—  (36)  Раз вчера, то неси-⁠ка их к мамке. (37)  Вона раз­ре­ве­лись  — жрать хотят.

—  (38)  Не могу. (39)  Мать за­пре­ти­ла с ними домой воз­вра­щать­ся... (40)  Может, всё-⁠таки возьмёте?

(41)  Но жен­щи­ны, по­те­ряв к мешку ин­те­рес, одна за дру­гой рас­хо­ди­лись. (42)  Сель­по от­кры­ли, и тётя Маша де­ло­ви­то на­пра­ви­лась к две­рям. (43)  Вздох­нув, маль­чик уныло поплёлся прочь.

—  (44)  Вадик, по­стой!

(45)  Ва­дим­ка обер­нул­ся: Ни­ко­лай Его­рыч  — кол­хоз­ный ве­те­ри­нар, дав­ний при­я­тель отца.

—  (46)  Ты вот что, сту­пай к деду Бо­ри­су  — охот­ни­ку. (47)  У него Силь­ва, между про­чим, още­ни­лась, во­семь штук при­нес­ла. (48)  Может, возьмёт ста­рик твоих-⁠то.

(49)  Окрылённый, мчал­ся Ва­дим­ка к дому охот­ни­ка...

* Ни­коль­ская Анна (род. в 1979 г.)  — со­вре­мен­ная рос­сий­ская дет­ская пи­са­тель­ни­ца.

(1)  В этом доме по­сто­ян­но оста­нав­ли­ва­ют­ся и дают свои пред­став­ле­ния все при­ез­жа­ю­щие в наш город фо­кус­ни­ки и дру­гие за­ез­жие ар­ти­сты. (2)  Се­год­ня около подъ­ез­да висят пла­ка­ты: «Чудо-⁠ху­дож­ник ри­су­ет но­га­ми». (3)  Ко­неч­но, я жа­лоб­но прошу:

—  (4)  Ма-⁠а-⁠ма...

(5)  И ко­неч­но, мы под­ни­ма­ем­ся по лест­ни­це. (6)  В боль­шой ком­на­те  —  это зал пред­став­ле­ний  —  перед ма­лень­ки­ми под­мост­ка­ми стоят в три ряда сту­лья. (7)  На­ро­ду не­мно­го. (8)  Раздаётся зво­нок. (9)  Кто-⁠то иг­ра­ет на пи­а­ни­но. (10)  Пуб­ли­ка рас­са­жи­ва­ет­ся на сту­льях. (11)  На под­мост­ки, где стоит боль­шой моль­берт и стул, вы­хо­дит че­ло­век с из­мя­той фи­зио­но­ми­ей, он гром­ко про­каш­ли­ва­ет­ся и на­чи­на­ет го­во­рить:

—  (12)  По­чтен­ней­шая пуб­ли­ка, сей­час вы, без со­мне­ния, уви­ди­те ве­ли­чай­шее чудо, не­объ­яс­ни­мую за­гад­ку при­ро­ды, ху­дож­ни­ка, ли­шив­ше­го­ся обеих рук. (13)  Ху­дож­ник этот на­учил­ся ри­со­вать но­га­ми, и вы сей­час убе­ди­тесь в этом сами.

(14)  На под­мост­ки вы­хо­дит вы­со­кий, строй­ный че­ло­век с сим­па­тич­ным лицом. (15)  Оба ру­ка­ва его пи­джа­ка со­вер­шен­но пусты свер­ху до­ни­зу, и концы ру­ка­вов за­ло­же­ны в оба кар­ма­на. (16)  Это и есть без­ру­кий ху­дож­ник. (17)  Он кла­ня­ет­ся зри­те­лям без улыб­ки, с до­сто­ин­ством. (18)  Ху­дож­ник са­дит­ся на стул перед моль­бер­том. (19)  Че­ло­век с мятым лицом встав­ля­ет кусок угля в паль­цы ноги ху­дож­ни­ка. (20)  И ху­дож­ник на­чи­на­ет ри­со­вать ногой. (21)  Спер­ва на моль­бер­те по­яв­ля­ет­ся что-то вроде из­ви­ли­стой речки. (22)  По обе сто­ро­ны её воз­ни­ка­ют де­ре­вья. (23)  Нет, это не речка, а до­рож­ка в лесу. (24)  Потом из-⁠за де­ре­вьев по­яв­ля­ет­ся солн­це. (25)  Всё.

—  (26)  «До­ро­га ухо­дит вдаль...»,  — объ­яс­ня­ет ху­дож­ник,  — это пей­заж.

(27)  Потом он ри­су­ет ещё не­сколь­ко ка­ри­ка­тур. (28)  Зри­те­ли сме­ют­ся, хло­па­ют. (29)  Ху­дож­ник встаёт, на­ша­ри­ва­ет но­га­ми туфли. (30)  По­мощ­ник, по­ка­зы­вая на ри­сун­ки, сде­лан­ные толь­ко что ху­дож­ни­ком, пред­ла­га­ет же­ла­ю­щим при­об­ре­сти их. (31)  Же­ла­ю­щих не ока­зы­ва­ет­ся.

—  (32)  Не­до­ро­го... (33)  Ку­пи­те!  — пред­ла­га­ет по­мощ­ник ху­дож­ни­ка. (34)  Ху­дож­ник стоит не­по­движ­но. (35)  Глаза его опу­ще­ны. (36)  Губы креп­ко сжаты.

—  (37)  А сколь­ко?  — вдруг взвол­но­ван­но спра­ши­ваю я.

(38)  Мама очень ре­ши­тель­но берёт меня за руку. (39)  По­мощ­ник бро­са­ет­ся к нам:

—  (40)  Дёшево...

(41)  Я смот­рю на маму умо­ля­ю­щи­ми гла­за­ми.

—  (42)  Ма­моч­ка!..

(43)  Мама пла­тит трид­цать ко­пе­ек. (44)  Ху­дож­ник под­хо­дит к краю под­мост­ков, он го­во­рит очень сер­деч­но и про­сто:

—  (45)  Пусть ма­лень­кая ба­рыш­ня возьмёт ри­су­нок «До­ро­га ухо­дит вдаль...». (46)  Когда я ещё был ху­дож­ни­ком (а я был на­сто­я­щим ху­дож­ни­ком, прошу мне по­ве­рить!), это была моя лю­би­мая тема: «Все  — вперёд, все  — вдаль! Идёшь  — не падай, упал  — встань, рас­шиб­ся  — не хнычь. Все  —  вперёд! Все  — вдаль!..»

(47)  Ри­су­нок ху­дож­ни­ка углем на бу­ма­ге «До­ро­га ухо­дит вдаль...», за­де­лав в стек­лян­ную рамку, по­ве­си­ли в моей ком­на­те. (48)  В те­че­ние ряда лет, когда я от­кры­ва­ла глаза, я ви­де­ла до­ро­гу среди де­ре­вьев, из-за ко­то­рых вста­ва­ло солн­це, и вспо­ми­на­ла слова ху­дож­ни­ка: «Упал  — встань. Рас­шиб­ся  — не хнычь. До­ро­га ухо­дит вдаль, до­ро­га идёт вперёд!» (49)  Это были му­же­ствен­ные слова му­же­ствен­но­го че­ло­ве­ка. (50)  Уве­чье не по­бе­ди­ло его  —  он по­бе­дил своё уве­чье. (51)  Он не рас­те­рял­ся, не пал духом, он не про­сил ми­ло­сты­ню, как про­сят ка­ле­ки, он ра­бо­тал как мог. (52)  Ху­дож­ник ска­зал мне свои за­ме­ча­тель­ные слова как на­пут­ствие, а я за­пом­ни­ла их на всю жизнь как завет воли к со­про­тив­ле­нию. (53)  Ох, как при­го­ди­лись мне в жизни эти слова!

* Алек­сандра Яко­влев­на Бру­ш­тейн (1884–1968)  — рус­ская со­вет­ская пи­са­тель­ни­ца и дра­ма­тург.

(1)  Но­вень­кий сидел за по­след­ней пар­той. (2)  Его нель­зя было не за­ме­тить: у него были ярко-рыжие во­ло­сы.

—  (3)  Кня­жин, а как ты за­ни­мал­ся по фи­зи­ке?

—  (4)  Это мой лю­би­мый пред­мет.

—  (5)  Кня­жин,  — ска­зал я,  — по­дой­ди к доске и реши за­да­чу по новой фор­му­ле.

(6)  Он быст­ро решил за­да­чу и чётко, без за­пин­ки, всё объ­яс­нил. (7)  Мне по­нра­ви­лось, как он от­ве­чал.

(8)  Через не­де­лю я уви­дел спис­ки ребят, за­пи­сав­ших­ся в раз­ные круж­ки. (9)  В фи­зи­че­ский кру­жок пер­вым за­пи­сал­ся Кня­жин. «(10)  Хо­ро­шо, по­ду­мал я.  —  (11)  Кня­жин  — па­рень что надо».

(12)  Я по­ли­стал спис­ки дру­гих круж­ков и в каж­дом на­тал­ки­вал­ся на фа­ми­лию Кня­жи­на. (13)  И в зоо­ло­ги­че­ском, и в ма­те­ма­ти­че­ском, и в спор­тив­ном, толь­ко в кру­жок по пению он не за­пи­сал­ся.

(14)  На пе­ре­ме­не я оклик­нул Кня­жи­на.

—  (15)  Зачем ты за­пи­сал­ся во все круж­ки?  — спро­сил я.  —  (16)  По-⁠моему, это не­сколь­ко лег­ко­мыс­лен­но. (17)  Может быть, ты не зна­ешь, что увле­ка­ет тебя боль­ше всего?

—  (18)  Нет, я знаю,  — упря­мо от­ве­тил он.  —  (19)  Но мне надо. (20)  Это моя тайна.

—  (21)  Тайна это или не тайна,  — ска­зал я,  — но на за­ня­тия фи­зи­че­ско­го круж­ка мо­жешь не при­хо­дить. (22)  Если ты бу­дешь ра­бо­тать в зоо­ло­ги­че­ском, ма­те­ма­ти­че­ском и спор­тив­ном круж­ках, то на фи­зи­ку у тебя не оста­нет­ся вре­ме­ни.

(23)  Кня­жин очень рас­стро­ил­ся и даже по­блед­нел. (24)  Я по­жа­лел, что так резко с ним раз­го­ва­ри­вал.

—  (25)  Я дол­жен всё знать, я дол­жен быть не­за­ме­ни­мым,  — ска­зал он.  —  (26)  Я буду пи­ло­том кос­ми­че­ско­го ко­раб­ля. (27)  Я ни­ко­му этого не го­во­рил, но вы меня за­ста­ви­ли.

—  (28)  А-⁠а!  — про­тя­нул я. (29)  И впер­вые по­смот­рел ему прямо в лицо. (30)  Под рыжим чубом у него было вы­пук­лый лоб, а глаза были го­лу­бые и от­ча­ян­ные.

«(31)  Этот до­ле­тит,  — по­ду­мал я,  — этот до­ле­тит!» (32)  Я вспом­нил, как во время войны пры­гал с па­ра­шю­том и как это страш­но, когда пры­га­ешь в пу­сто­ту. «(33)  А ведь тем, кто по­ле­тит в кос­мос, будет ещё страш­ней. (34)  Но этот всё равно по­ле­тит».

—  (35)  Тогда я не воз­ра­жаю, раз такое дело,  — ска­зал я.

(36)  За три ме­ся­ца он не про­пу­стил ни од­но­го за­ня­тия фи­зи­че­ско­го круж­ка. (37)  А потом вдруг пе­ре­стал хо­дить. (38)  И на уро­ках он был рас­се­ян­ным и даже по­ху­дел.

—  (39)  Кня­жин,  — спро­сил я,  — по­че­му ты бро­сил кру­жок? (40)  Не успе­ва­ешь?

(41)  Он под­нял на меня глаза. (42)  Это были глаза дру­го­го че­ло­ве­ка. (43)  Они были не от­ча­ян­ные, а пе­чаль­ные и по­те­ря­ли го­лу­бой цвет.

—  (44)  Я ещё буду хо­дить,  — про­мям­лил он.

(45)  Лёвуш­кин мне ска­зал:

—  У него боль­шая не­при­ят­ность. (46)  Рас­ска­зать не могу. (47)  Но боль­шая не­при­ят­ность.

(48)  Я решил по­го­во­рить с Кня­жи­ным на днях, но слу­чай свёл нас в этот же вечер: я услы­шал зна­ко­мый голос, огля­нул­ся. (49)  Пе­ре­до мной стоял Кня­жин, но что-⁠то не­зна­ко­мое было в вы­ра­же­нии его лица. (50)  Я сразу не до­га­дал­ся, а потом понял: у него на носу кра­со­ва­лись очки. (51)  Ма­лень­кие очки в белой ме­тал­ли­че­ской опра­ве.

(52)  Ми­ну­ту мы сто­я­ли молча. (53)  Кня­жин стал пун­цо­во-⁠крас­ным.

—  (54)  А, Кня­жин,  — ска­зал я,  — и тебе не стыд­но? (55)  Мало ли людей носят очки и со­всем не сты­дят­ся этого. (56)  Про­сти меня, но, по-⁠моему, это глупо.

(57)  Тогда он под­нял го­ло­ву и тихо ска­зал:

—  (58)  А ведь меня те­перь в лётчики не возь­мут, я узна­вал: бли­зо­ру­ких не берут, и кос­ми­че­ские ко­раб­ли мне не во­дить. (59)  Я эти очки не­на­ви­жу.

(60)  Ах, вот в чём дело! (61)  Вот по­че­му он такой не­счаст­ный и по­ху­дев­ший. (62)  Раз­ле­те­лась в куски его пер­вая мечта, и он стра­дал. (63)  Один, вти­хо­мол­ку.

—  (64)  Зря ты так му­ча­ешь­ся,  — ска­зал я на­ко­нец.  — (65)  По­ле­тишь на кос­ми­че­ском ко­раб­ле аст­ро­но­мом, ин­же­не­ром или вра­чом.

—  (66)  Зна­чит, вы ду­ма­е­те, я всё же могу на­де­ять­ся? (67)  Могу?  — он ухва­тил­ся за мои слова с ра­до­стью.  —  (68)  Как же я сам не со­об­ра­зил?

(69)  Он был такой счаст­ли­вый! (70)  А я по­ду­мал: «Хо­ро­шо, когда у че­ло­ве­ка ясная цель в жизни и всё впе­ре­ди».

* Же­лез­ни­ков Вла­ди­мир Кар­по­вич (1925–2015)  — дет­ский пи­са­тель, ки­но­сце­на­рист, ла­у­ре­ат ли­те­ра­тур­ных пре­мий.

(1)  Каж­дый оби­та­тель квар­ти­ры, в ко­то­рой жил и я, знал, на­сколь­ко Урод­ли­вый был урод­лив.

(2)  Мест­ный кот. (3)  Обыч­ный такой, не по­ро­ди­стый. (4)  Он имел толь­ко один глаз, а на месте дру­го­го зияло от­вер­стие, еле при­кры­тое ко­ша­чьи­ми ве­ка­ми, с той же самой сто­ро­ны от­сут­ство­ва­ло и ухо, а левая нога была когда-⁠то по­ло­ма­на и сро­слась под каким-⁠то не­ве­ро­ят­ным углом, бла­го­да­ря чему со­зда­ва­лось впе­чат­ле­ние, что кот всё время со­би­ра­ет­ся по­вер­нуть за угол. (5)  Его хвост давно от­сут­ство­вал, остал­ся толь­ко ма­лень­кий огры­зок, ко­то­рый по­сто­ян­но дёргал­ся...

(6)  Если бы не мно­же­ство бо­ля­чек, его, на­вер­ное, можно было бы на­звать тёмно-серым по­ло­са­тым котом со двора. (7)  У лю­бо­го, хоть раз по­смот­рев­ше­го на него, воз­ни­ка­ла одна и та же ре­ак­ция: до чего же урод­ли­вый кот. (8)  Всем детям было ка­те­го­ри­че­ски за­пре­ще­но ка­сать­ся его, а взрос­лые по­ли­ва­ли его из шлан­га, когда он пы­тал­ся войти в дом.

(9)  Но стран­ное дело: на все дей­ствия детей и взрос­лых Урод­ли­вый все­гда про­яв­лял одну и ту же ре­ак­цию. (10)  Если он видел детей, он бежал к ним и тёрся го­ло­вой о руки и гром­ко мя­у­кал, вы­пра­ши­вая ласку. (11)  Если кто-⁠ни­будь всё-⁠таки брал его на руки, он тут же на­чи­нал со­сать уго­лок ру­баш­ки или что-⁠ни­будь дру­гое, до чего мог до­тя­нуть­ся.

(12)  Од­на­ж­ды Урод­ли­вый по­пы­тал­ся по­дру­жить­ся с со­сед­ски­ми со­ба­ка­ми. (13)  Из сво­е­го окна я услы­шал его крики и тут же бро­сил­ся на по­мощь.

(14)  Когда я до­бе­жал до него, Урод­ли­вый был силь­но по­ку­сан. (15)  Он лежал, свер­нув­шись в клу­бок, сме­жив един­ствен­ный глаз, и след от слезы пе­ре­се­кал его нос. (16)  Но что уди­ви­тель­но: пока я нёс его домой, он хри­пел, за­ды­хал­ся, но пы­тал­ся лиз­нуть меня своим мяг­ким шер­ша­вым язы­ком.

(17)  Я нёс его домой и боль­ше всего бо­ял­ся на­вре­дить ему ещё боль­ше. (18)  А он тем вре­ме­нем пы­тал­ся лиз­нуть моё ухо. (19)  Я при­жал его к себе. (20)  Он кос­нул­ся го­ло­вой ла­до­ни моей руки, его зо­ло­той глаз по­вер­нул­ся в мою сто­ро­ну, и я услы­шал мур­лы­ка­ние. (21)  Даже ис­пы­ты­вая такую страш­ную боль, кот про­сил об одном  — о ка­пель­ке при­вя­зан­но­сти! (22)  Воз­мож­но, о ка­пель­ке со­стра­да­ния и любви.

(23)  И в тот мо­мент я думал, что имею дело с самым лю­бя­щим су­ще­ством из всех, кого я встре­чал в жизни. (24)  Самым лю­бя­щим и самым кра­си­вым. (25)  Ни­ко­гда он даже не по­про­бу­ет уку­сить, или оца­ра­пать меня, или про­сто по­ки­нуть. (26)  А он смот­рел на меня, уве­рен­ный, что я сумею смяг­чить его боль, что те­перь всё у него будет хо­ро­шо, что на­ко­нец-⁠то нашёлся на­сто­я­щий хо­зя­ин, ко­то­ро­му можно от­дать всю силу не­рас­тра­чен­ной любви...

(27)  Впо­след­ствии я много раз­мыш­лял о том, как один не­счаст­ный кот-⁠ка­ле­ка смог из­ме­нить мои пред­став­ле­ния о том, что такое ис­тин­ная чи­сто­та духа, вер­ная и бес­пре­дель­ная лю­бовь. (28)  Так оно и было на самом деле. (29)  Урод­ли­вый со­об­щил мне о со­стра­да­нии боль­ше, чем ты­ся­ча книг, лек­ций, про­по­ве­дей или раз­го­во­ров. (30)  На­ста­ло и для меня время учить­ся лю­бить верно и глу­бо­ко, от­да­вать ближ­не­му сво­е­му всё без остат­ка...

* Вадим Чер­но­ре­чин  — со­вре­мен­ный пуб­ли­цист, блоггер, автор аудиок­ниг.

(1)  Динка огля­де­лась. (2)  Уютно бе­ле­ю­щая в зе­ле­ни хата вб­ли­зи ока­за­лась ста­рой, врос­шей в землю, об­луп­лен­ной до­ждя­ми и вет­ра­ми. (3)  Одной сто­ро­ной хата сто­я­ла на краю об­ры­ва, и кри­вая тро­пин­ка, сбе­гая вниз, при­во­ди­ла к за­бро­шен­но­му ко­лод­цу.

(4)  Яков сидел у рас­кры­то­го окна на ни­зень­кой ска­ме­еч­ке перед из­ре­зан­ным са­пож­ным ножом сто­ли­ком и, скло­нив­шись, тачал са­по­ги. (5)  Иось­ка, раз­ма­хи­вая ру­ка­ми, что-⁠то ве­се­ло рас­ска­зы­вал отцу, на щеке его вспры­ги­ва­ла лу­ка­вая ямоч­ка. (6)  Отец и сын си­де­ли в един­ствен­ной, но очень про­стор­ной ком­на­те с огром­ной рус­ской печ­кой.

(7)  Осто­рож­но войдя в сени и за­гля­нув в ком­на­ту, Динка оста­но­ви­лась от не­ожи­дан­но­сти. (8)  Прямо перед ней, в про­стен­ке между двумя ок­на­ми, где стоял са­пож­ный сто­лик и было свет­лее, воз­вы­шал­ся порт­рет мо­ло­дой жен­щи­ны со стро­гой улыб­кой, в го­род­ском пла­тье, с чёрным кру­жев­ным шар­фом. (9)  Она была изоб­ра­же­на во весь рост и так, как будто то­ро­пи­лась куда-⁠то, на­ки­нув свой лёгкий шарф.

(10)  Но боль­ше всего по­ра­зи­ли Динку её глаза. (11)  Огром­ные, пол­ные какой-⁠то внут­рен­ней тре­во­ги, умо­ля­ю­щие и тре­бо­ва­тель­ные. (12)  Оста­но­вив­шись на по­ро­ге, Динка не могла ото­рвать глаз от этого порт­ре­та. (13)  Ка­за­лось, она где-то уже ви­де­ла эти глаза, улыб­ку и ямоч­ку на щеке.

(14)  3абыв­шись, она молча пе­ре­во­ди­ла глаза с порт­ре­та ма­те­ри на сына...

(15)  Иось­ка смолк и на­сто­рожённо смот­рел на не­про­ше­ную го­стью. (16)  Яков тоже под­нял глаза, и на лице его по­яви­лось уже зна­ко­мое Динке вы­ра­же­ние со­сре­до­то­чен­ной стро­го­сти.

—  (17)  3драв­ствуй­те, ба­рыш­ня!  — ска­зал он, под­ни­ма­ясь нав­стре­чу.

—  (18)  3драв­ствуй­те, Яков Ильич!  — низко кла­ня­ясь, про­шеп­та­ла оро­бев­шая Динка.

(19)  Порт­рет Катри, её живые, го­ря­щие глаза, при­тих­ший двой­ник порт­ре­та, Иось­ка, и сам не­счаст­ный, уеди­нив­ший­ся здесь после смер­ти жены скри­пач  — всё это вну­ша­ло ей ужас. (20)  Ноги её, ка­за­лось, при­рос­ли к по­ро­гу, и, не зная, что ей де­лать, она жа­лост­но по­про­си­ла:

—  (21)  Сыг­рай­те, Яков Ильич.

(22)  Иось­ка с го­тов­но­стью подал отцу скрип­ку. (23)  Яков кив­нул сыну и, по­вер­нув­шись к порт­ре­ту, под­нял смы­чок, при­кос­нул­ся к стру­нам...

(24)  Как толь­ко по­ли­лись звуки скрип­ки, страх Динки прошёл. (25)  Играя, Яков смот­рел на порт­рет и, дви­гая в такт му­зы­ке бро­вя­ми, улы­бал­ся. (26)  И Катря от­ве­ча­ла ему неж­ной, стро­гой улыб­кой. (27)  А Иось­ка сидел на са­пож­ной та­бу­рет­ке и, сло­жив на ко­ле­нях ла­до­шки, смот­рел то на отца, то на мать.

* Осе­е­ва-Хмелёва Ва­лен­ти­на Алек­сан­дров­на (1902–1969 гг.)  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца. Са­мы­ми из­вест­ны­ми её про­из­ве­де­ни­я­ми стали по­ве­сти «Динка», «Динка про­ща­ет­ся с дет­ством».

(1)  Я не лю­би­ла эту куклу. (2)  Её рост и внеш­ние до­сто­ин­ства срав­ни­ва­ли с моими. (3)  Взрос­лые на­ив­но по­ла­га­ли, что до­став­ля­ют мне удо­воль­ствие, когда с де­жур­но-⁠уми­ли­тель­ны­ми ин­то­на­ци­я­ми вос­хи­ща­лись мною.

—  (4)  Кто из вас де­воч­ка, а кто кукла  — труд­но по­нять!  — вос­кли­ца­ли они.

(5)  Я была хруп­кой и ма­ло­рос­лой. (6)  И от­то­го что все, вос­хи­ща­ясь этой хруп­ко­стью, име­но­ва­ли её «изя­ще­ством», а меня  — «ста­ту­эт­кой», мне не было легче. (7)  Я была са­мо­лю­би­ва, и мне ка­за­лось, что «ста­ту­эт­ка»  — этo лишь вещь, укра­ше­ние, а не че­ло­век, тем более что ста­ту­эт­ка­ми на­зы­ва­ли и трёх фар­фо­ро­вых собак, оце­пе­нев­ших на нашем бу­фе­те. (8)  Вос­пи­та­тель­ни­ца в дет­ском саду, слов­но ста­ра­ясь под­черк­нуть мою хлип­кость, вы­стро­и­ла нас всех по росту, на­чи­ная с самых вы­со­ких и кон­чая мною. (9)  Вос­пи­та­тель­ни­ца так и опре­де­ля­ла моё место в общем строю: «за­мы­ка­ю­щая».

—  (10)  Не огор­чай­ся: конец  — делу венец!  — услы­ша­ла я от отца. (11)  Венца на моей го­ло­ве, увы, не было, а вен­це­нос­ные за­маш­ки име­лись, и ко­ман­до­вать я очень лю­би­ла.

(12)  Цар­ство иг­ру­шек по-сво­е­му от­ра­жа­ло ре­аль­ный мир, ни­ко­го не уни­жая, а меня воз­вы­шая. (13)  Ми­ни­а­тюр­но­стью своей иг­руш­ки подчёрки­ва­ли, что со­зда­ны как бы для под­чи­не­ния мне. (14)  А без­раз­дель­но хо­зяй­ни­чать  — я со­об­ра­зи­ла уже тогда  — очень при­ят­но. (15)  Я рас­по­ря­жа­лась марш­ру­та­ми ав­то­мо­би­лей и по­ез­дов, по­вад­ка­ми и дей­стви­я­ми зве­рей, ко­то­рых в жизни бо­я­лась. (16)  Я власт­во­ва­ла, по­ве­ле­ва­ла  — они были бес­сло­вес­ны, без­молв­ны, и я втай­не по­ду­мы­ва­ла, что хо­ро­шо было бы и впредь об­ра­щать­ся с окру­жа­ю­щи­ми по­доб­ным об­ра­зом.

(17)  Но вдруг, когда мне ис­пол­ни­лось шесть лет, по­яви­лась огром­ная кукла с круг­лым лицом и рус­ским, хотя и не­обыч­ным для иг­руш­ки, име­нем Ла­ри­са. (18)  Отец привёз куклу из Япо­нии, где был в ко­ман­ди­ров­ке. (19)  Я долж­на была бы об­ра­до­вать­ся за­мор­ской иг­руш­ке. (20)  Но она была выше меня ро­стом, и я, бо­лез­нен­но на это от­ре­а­ги­ро­вав, сразу же её не­взлю­би­ла.

(21)  Мама не­ред­ко втор­га­лась в мои вза­и­мо­от­но­ше­ния с иг­руш­ка­ми.

—  (22)  Лю­бишь на­ка­зы­вать?  — впо­лу­шут­ку спро­си­ла как-⁠то она. (23)  И впо­лу­серьёз до­ба­ви­ла:  —  (24)  С бес­сло­вес­ны­ми так по­сту­пать нель­зя. (25)  Они же не могут от­ве­тить ни на добро, ни на зло.

—  (26)  На зло от­ве­ча­ют,  — воз­ра­зи­ла я.

—  (27)  Чем?

—  (28)  Под­чи­ня­ют­ся.

—  (29)  Это оскор­би­тель­но. (30)  Не для них... (31)  Для тебя!  — уже со­всем серьёзно ска­за­ла мама.

(32)  Она, по­хо­же, хо­те­ла, чтоб я от­ка­за­лась от аб­со­лют­ной вла­сти над сво­и­ми иг­руш­ка­ми. (33)  Она во­об­ще была про­тив са­мо­вла­стия. (34)  Но я к этому от­вра­ще­ния не пи­та­ла.

(35)  С по­яв­ле­ни­ем Ла­ри­сы мно­гое из­ме­ни­лось. (36)  Иг­ру­шеч­ное цар­ство, ка­за­лось, по­слуш­но за­дра­ло го­ло­ву и взи­ра­ло на неё снизу вверх. (37)  Так смот­ре­ла на Ла­ри­су и я. (38)  Как кукла она была более не­обыч­ной, по­ра­жа­ю­щей во­об­ра­же­ние, чем я как че­ло­век. (39)  Мы и кук­лой-⁠то её на­зы­вать не ре­ша­лись, а име­но­ва­ли толь­ко Ла­ри­сой.

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и дру­гие, по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  В ко­ман­ди­ров­ки мама и отец ез­ди­ли очень часто: они вме­сте про­ек­ти­ро­ва­ли за­во­ды, ко­то­рые стро­и­лись где-⁠то очень да­ле­ко от на­ше­го го­ро­да. (2)  Я оста­вал­ся с ба­буш­кой  — ма­ми­ной мамой.

(3)  В не­бла­го­по­луч­ных се­мьях ро­ди­те­ли, уехав из дому, во­об­ще не при­сы­ла­ют писем, в бла­го­по­луч­ных пишут при­мер­но раз или два в не­де­лю  — мы с ба­буш­кой по­лу­ча­ли пись­ма каж­дый день. (4)  Мои ро­ди­те­ли со­блю­да­ли стро­гую очерёдность: одно пись­мо  — от отца, дру­гое  — от мамы. (5)  По­ря­док ни разу не на­ру­шил­ся. (6)  В конце пись­ма не­из­мен­но сто­я­ла дата, а чуть по­ни­же было на­пи­са­но: «8 часов утра». (7)  Зна­чит, отец и мама писáли после своей утрен­ней про­беж­ки и перед ра­бо­той.

—  (8)  Фан­та­сти­ка!  — ска­за­ла од­на­ж­ды ба­буш­ка.  — (9)  Хоть бы раз пе­ре­пу­та­ли оче­редь!..

(10)  Я не мог по­нять: вос­тор­га­ет­ся она моими ро­ди­те­ля­ми или в чём-то их упре­ка­ет? (11)  Это было от­ли­чи­тель­ной ба­буш­ки­ной чер­той: по её тону часто нель­зя было опре­де­лить, шутит она или го­во­рит всерьёз, хва­лит или вы­сме­и­ва­ет. (12)  Я-⁠то вос­хи­щал­ся ими, по­сколь­ку мы часто вос­хи­ща­ем­ся по­ступ­ка­ми, на ко­то­рые сами не спо­соб­ны.

(13)  Ко­неч­но, ба­буш­ка была счаст­ли­ва за свою дочь, гор­ди­лась её мужем, то есть моим отцом, но она, как и я, редко сле­до­ва­ла тем пра­ви­лам, к ко­то­рым нас с ней стре­ми­лись при­учить.

(14)  На­при­мер, мама и отец ста­ра­лись за­ка­лить нас. (15)  Но мы с ба­буш­кой не же­ла­ли об­ли­вать­ся ле­дя­ной водой и вста­вать по вос­кре­се­ньям ещё рань­ше, чем в будни, чтобы идти на лыжах или в поход. (16)  Мы со­зна­ва­ли, что нечётко де­ла­ем гим­на­сти­ку.

(17)  Во­об­ще, мои ро­ди­те­ли то и дело об­ви­ня­ли нас обоих в нечётко­сти: мы нечётко со­об­ща­ли, кто и когда зво­нил маме или отцу по те­ле­фо­ну, нечётко со­блю­да­ли режим дня.

(18)  Про­во­див маму с отцом в оче­ред­ную ко­ман­ди­ров­ку, мы с ба­буш­кой тут же, как за­го­вор­щи­ки, со­би­ра­лись на экс­трен­ный совет. (19)  Не­вы­со­кая, су­хонь­кая, с ко­рот­ко под­стри­жен­ны­ми во­ло­са­ми, ба­буш­ка на­по­ми­на­ла озор­но­го маль­чиш­ку. (20)  А этот маль­чиш­ка, как го­во­ри­ли, силь­но сма­хи­вал на меня. (21)  И не толь­ко внеш­не.

—  (22)  Ну-с, сколь­ко денег от­кла­ды­ва­ем на кино?  — спра­ши­ва­ла ба­буш­ка.

—  (23)  По­боль­ше!  — го­во­рил я.

(24)  И ба­буш­ка, лю­бив­шая хо­дить в кино, как и я, от­кла­ды­ва­ла по­боль­ше, а день­ги потом эко­но­ми­лись на обе­дах.

(25)  По мне­нию ро­ди­те­лей, мы с ба­буш­кой по­сту­па­ли не­ра­зум­но и были не­пра­виль­ны­ми лю­дь­ми, и это нас объ­еди­ня­ло.

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и дру­гие, по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  Од­на­ж­ды ран­ней вес­ной при­вез­ли в зоо­парк ро­со­ма­ху. (2)  Она была по­хо­жа на огром­ную ку­ни­цу: тёмно-⁠бурая, по­кры­тая длин­ной жёсткой шер­стью. (3)  По по­ве­де­нию ро­со­ма­хи слу­жи­те­ли зоо­пар­ка с пер­во­го взгля­да по­ня­ли, что у неё, на­вер­но, скоро долж­ны ро­дить­ся детёныши и она ищет место для ло­го­ва.

(4)  В клет­ку по­ста­ви­ли де­ре­вян­ный домик. (5)  Од­на­ко ро­со­ма­хе домик не по­нра­вил­ся. (6)  После дол­гих по­ис­ков она устро­и­ла ло­го­во под до­ми­ком: вы­ры­ла не­боль­шое углуб­ле­ние, вы­стла­ла его своей шер­стью, а через не­сколь­ко дней от­ту­да по­слы­шал­ся писк но­во­рождённых.

(7)  С по­яв­ле­ни­ем ма­лень­ких детёнышей ро­со­ма­ха пе­ре­ста­ла тос­ко­вать и рвать­ся на волю. (8)  А если же её детёнышам гро­зи­ла опас­ность, она как-⁠то по-⁠осо­бен­но­му ры­ча­ла, и детёныши, слов­но по ко­ман­де, скры­ва­лись под до­ми­ком. (9)  Осо­бен­но вол­но­ва­лась ро­со­ма­ха, когда они под­хо­ди­ли к со­сед­ней клет­ке, в ко­то­рой си­де­ли два злю­щих волка. (10)  Серые хищ­ни­ки давно охо­ти­лись за её ма­лы­ша­ми. (11)  Если те под­бе­га­ли к решётке, волки злоб­но ры­ча­ли, шерсть у них под­ни­ма­лась дыбом, они хва­та­ли зу­ба­ми

за сетку и с силой дёргали, ста­ра­ясь схва­тить ро­со­ма­шек.

(12)  Днём вол­ков от­го­нял слу­жи­тель. (13)  Зато ночью им никто не мешал. (14)  И вот од­на­ж­ды, когда волки, как обыч­но, дёргали сетку, она не вы­дер­жа­ла на­по­ра, разо­рва­лась, и два серых хищ­ни­ка про­лез­ли в клет­ку к ро­со­ма­хе.

(15)  Уви­дев, что детёнышам гро­зит опас­ность, мать смело бро­си­лась к ним на за­щи­ту. (16)  Она была го­раз­до сла­бее двух вол­ков и, не будь у неё детей, уж, на­вер­ное, по­ста­ра­лась бы уйти. (17)  Но разве могла уйти и оста­вить своих детёнышей ро­со­ма­ха-⁠мать?

(18)  Она ярост­но ки­да­лась то на од­но­го, то на дру­го­го волка, увёрты­ва­лась от их уку­сов, бро­са­лась опять, не давая им по­дой­ти к детям.

(19)  Не­сколь­ко раз про­бо­ва­ли волки про­брать­ся к ним под домик, и каж­дый раз их от­го­ня­ла ро­со­ма­ха.

(20)  Но вдруг в борь­бе кто-то опро­ки­нул де­ре­вян­ный домик. (21)  Две ма­лень­кие ис­пу­ган­ные ро­со­маш­ки оста­лись со­всем без при­кры­тия. (22)  Жаж­ду­щие до­бы­чи волки уже го­то­вы были схва­тить их, но мать успе­ла за­крыть собой детёнышей. (23)  Она всем телом легла на ма­лы­шей и, с какой бы сто­ро­ны ни ста­ра­лись их схва­тить волки, мо­мен­таль­но по­во­ра­чи­ва­лась и встре­ча­ла их оска­лен­ной па­стью.

(24)  За­кры­вая собой детёнышей, ро­со­ма­ха даже не могла те­перь увер­нуть­ся от уку­сов вол­ков и всё-⁠таки на­хо­ди­ла в себе силы от­би­вать их на­па­де­ние.

(25)  Не­из­вест­но, чем бы кон­чил­ся этот не­рав­ный бой, если бы на шум не при­бе­жал сто­рож. (26)  Он быст­ро отпер клет­ку и за­гнал вол­ков на место. (27)  Потом креп­ко за­де­лал от­вер­стие и подошёл к ро­со­ма­хе. (28)  Она так осла­бе­ла, что у неё не было даже сил под­нять­ся. (29)  И всё-⁠таки, когда сто­рож хотел по­гля­деть, целы ли её ма­лы­ши, она оска­ли­ла зубы и по-⁠преж­не­му была го­то­ва их за­щи­щать.

(30)  Убе­див­шись, что ма­лы­ши не­вре­ди­мы, сто­рож ушёл, а ро­со­ма­ха с тру­дом при­под­ня­лась и стала нежно ли­зать взъеро­шен­ную шёрстку своих детёнышей.

* Ча­п­ли­на (Ми­хай­ло­ва) Вера Ва­си­льев­на (1908–1994)  — из­вест­ная дет­ская пи­са­тель­ни­ца.