(1)  Слож­ное стро­е­ние во­лос­ков «меха» мор­ской мыши, ко­неч­но, не было со­зда­но при­ро­дой слу­чай­но, од­на­ко зоо­ло­ги пока не могут уста­но­вить его точ­ное пред­на­зна­че­ние. (2)  До сих пор даже не­яс­но, об­ла­да­ет ли мор­ская мышь цве­то­вым зре­ни­ем. (3)  Если нет, то на­пра­ши­ва­ет­ся пред­по­ло­же­ние, что ра­дуж­ное све­че­ние её меха либо от­пу­ги­ва­ет вра­гов, либо при­ма­ни­ва­ет до­бы­чу. (4)  Если мор­ская мышь всё же спо­соб­на вос­при­ни­мать цвет, то ра­дуж­ные блики ско­рее всего как-⁠то свя­за­ны с про­дол­же­ни­ем рода. (5)  Но для нас го­раз­до важ­нее то об­сто­я­тель­ство, что дву­мер­ное фо­тон­ное стро­е­ние вор­си­нок мы­ши­но­го меха, фор­ми­ро­вав­ше­е­ся в про­цес­се эво­лю­ции на про­тя­же­нии мил­ли­о­нов лет, на­чи­на­ет при­ме­нять­ся в во­ло­кон­но-⁠оп­ти­че­ских ка­бе­лях но­во­го по­ко­ле­ния.

(1)  Слож­ное стро­е­ние во­лос­ков «меха» мор­ской мыши, ко­неч­но, не было со­зда­но при­ро­дой слу­чай­но, од­на­ко зоо­ло­ги пока не могут уста­но­вить его точ­ное пред­на­зна­че­ние. (2)  До сих пор даже не­яс­но, об­ла­да­ет ли мор­ская мышь цве­то­вым зре­ни­ем. (3)  Если нет, то на­пра­ши­ва­ет­ся пред­по­ло­же­ние, что ра­дуж­ное све­че­ние её меха либо от­пу­ги­ва­ет вра­гов, либо при­ма­ни­ва­ет до­бы­чу. (4)  Если мор­ская мышь всё же спо­соб­на вос­при­ни­мать цвет, то ра­дуж­ные блики ско­рее всего как-⁠то свя­за­ны с про­дол­же­ни­ем рода. (5)  Но для нас го­раз­до важ­нее то об­сто­я­тель­ство, что дву­мер­ное фо­тон­ное стро­е­ние вор­си­нок мы­ши­но­го меха, фор­ми­ро­вав­ше­е­ся в про­цес­се эво­лю­ции на про­тя­же­нии мил­ли­о­нов лет, на­чи­на­ет при­ме­нять­ся в во­ло­кон­но-⁠оп­ти­че­ских ка­бе­лях но­во­го по­ко­ле­ния.

(1)  Жил в го­ро­де Вер­ном ху­дож­ник, Ни­ко­лай Гав­ри­ло­вич Хлу­дов. (2)  Судь­ба по­сла­ла ему при ред­ком дол­го­ле­тии ещё и за­вид­ную пло­до­ви­тость. (3)  Доб­рая сотня кар­тин и этю­дов до сих пор хра­нит­ся в за­пас­ни­ках Цен­траль­но­го музея. (4)  Кар­тин­ная га­ле­рея взять их от­ка­за­лась. (5)  «Что за ху­дож­ник?  — ска­за­ли ис­кус­ство­ве­ды.  —  (6)  Ни стиля, ни цвета, ни на­стро­е­ния. (7)  Про­сто бро­дил че­ло­век по степи, да и за­но­сил в свой аль­бом всё, что ему по­па­да­лось на глаза».

(8)  Од­на­ж­ды мне пред­ло­жи­ли на­пи­сать о нём не­боль­шую по­пу­ляр­ную ста­тей­ку для жур­на­ла. (9)  Я ухва­тил­ся за это пред­ло­же­ние, пе­ре­рыл все му­зей­ные ар­хи­вы, со­брал целую папку фо­то­гра­фий, а потом на­пи­сал с ве­ли­ким тру­дом с де­ся­ток му­чи­тель­но вялых стра­ниц и бро­сил всё. (10)  Ни­че­го не по­лу­чи­лось. (11)  Не на­шлось ни слов, ни об­ра­зов.

(12)  В ре­дак­ции меня от­ру­га­ли, а ста­тью через год на­пи­сал дру­гой, уже «на­сто­я­щий» ис­кус­ство­вед. (13)  Вот что он на­пи­сал о ма­стер­стве ху­дож­ни­ка.

(14)  «Един­ствен­ное вли­я­ние, ко­то­рое ис­пы­тал Хлу­дов,  — это вли­я­ние ве­ре­ща­гин­ско­го на­ту­ра­лиз­ма. (15)  Хлу­дов до­сти­гал вре­ме­на­ми зна­чи­тель­ных ре­зуль­та­тов, со­еди­няя ску­пую, вы­дер­жан­ную гамму с чётким ри­сун­ком».

(16)  Вот и всё. (17)  Де­ся­ток рас­кра­шен­ных фо­то­гра­фий, эт­но­гра­фи­че­ские до­ку­мен­ты. (18)  Этим ис­чер­па­на жизнь ху­дож­ни­ка.

(19)  Я не хочу осуж­дать этого ис­кус­ство­ве­да, он, ве­ро­ят­но, в чём-⁠то прав, но прав и я, когда го­во­рю, что он ни­че­го­шень­ки не понял в Хлу­до­ве. (20)  И та моя дав­няя ста­тья об этом ху­дож­ни­ке не уда­лась мне, ко­неч­но, толь­ко по­то­му, что я тоже пы­тал­ся что-то ана­ли­зи­ро­вать и обоб­щать, а о Хлу­до­ве надо раз­го­ва­ри­вать. (21)  И на­чи­нать ста­тью о нём надо со слов «я люблю». (22)  Это очень точ­ные слова, и они сразу ста­вят всё на своё место.

(23)  Так вот  — я люблю...

(24)  Я люблю Хлу­до­ва за све­жесть, за ра­дость, за пол­но­ту жизни, за кра­со­ту со­бы­тий, ко­то­рые он уви­дел и перенёс на холст.

(25)  Я люблю его за солн­це, ко­то­рое так и бьёт на меня со всех его кар­тин. (26)  Или яснее и проще: я люблю и по­ни­маю его так, как дети любят и по­ни­ма­ют чу­дес­ные по­здра­ви­тель­ные от­крыт­ки, бле­стя­щие пе­ре­вод­ные кар­тин­ки, дет­ские книги с яр­ки­ми ла­ки­ро­ван­ны­ми об­лож­ка­ми. (27)  Всё в них чу­дес­но, всё горит: и солн­це над морем, и на­лив­ные яб­лоч­ки на се­реб­ря­ном блю­деч­ке, и тёмные леса, и го­лу­бей­шее небо, и луга нежно-⁠ля­гу­ша­чье­го цвета, и рос­кош­ные лилии в синем, как небо, пруду.

(28)  Хлу­дов не бо­ял­ся ри­со­вать та­ки­ми яс­ны­ми крас­ка­ми. (29)  Имен­но крас­ка­ми, а не то­на­ми  — тонов у него нет, как и нет у него иных на­стро­е­ний, кроме ра­до­сти и лю­бо­ва­ния жиз­нью. (30)  Он за­став­лял луга пест­реть цве­та­ми, коней поды­мать­ся на дыбы, муж­чин гордо под­бо­че­ни­вать­ся, кра­са­виц рас­пус­кать во­ло­сы. (31)  Он не при­зна­вал не­на­стье и серое небо. (32)  Всё, что он видел, он видел либо при свете солн­ца, либо при пол­ной луне. (33)  Но тут ему уже не было со­пер­ни­ков. (34)  Ведь он ри­со­вал не толь­ко степи и горы, но и ту сте­пень изум­ле­ния и вос­тор­га, ко­то­рые ощу­ща­ет каж­дый, кто пер­вый раз по­па­да­ет в этот не­обы­чай­ный мир. (35)  И имен­но по­это­му каж­дое его по­лот­но ли­ку­ет и смеётся от ра­до­сти. (36)  Он жил толь­ко на­сто­я­щим, ин­те­ре­со­вал­ся толь­ко се­го­дняш­ним, про­хо­дя­щим, живым.

* Дом­бров­ский Юрий Оси­по­вич (1909–1978)  — рус­ский со­вет­ский поэт, про­за­ик, ли­те­ра­тур­ный кри­тик. Вер­ши­ной твор­че­ства пи­са­те­ля стал роман «Фа­куль­тет не­нуж­ных вещей», ко­то­рый он со­зда­вал более 10 лет.

(1)  Жил в го­ро­де Вер­ном ху­дож­ник, Ни­ко­лай Гав­ри­ло­вич Хлу­дов. (2)  Судь­ба по­сла­ла ему при ред­ком дол­го­ле­тии ещё и за­вид­ную пло­до­ви­тость. (3)  Доб­рая сотня кар­тин и этю­дов до сих пор хра­нит­ся в за­пас­ни­ках Цен­траль­но­го музея. (4)  Кар­тин­ная га­ле­рея взять их от­ка­за­лась. (5)  «Что за ху­дож­ник?  — ска­за­ли ис­кус­ство­ве­ды.  —  (6)  Ни стиля, ни цвета, ни на­стро­е­ния. (7)  Про­сто бро­дил че­ло­век по степи, да и за­но­сил в свой аль­бом всё, что ему по­па­да­лось на глаза».

(8)  Од­на­ж­ды мне пред­ло­жи­ли на­пи­сать о нём не­боль­шую по­пу­ляр­ную ста­тей­ку для жур­на­ла. (9)  Я ухва­тил­ся за это пред­ло­же­ние, пе­ре­рыл все му­зей­ные ар­хи­вы, со­брал целую папку фо­то­гра­фий, а потом на­пи­сал с ве­ли­ким тру­дом с де­ся­ток му­чи­тель­но вялых стра­ниц и бро­сил всё. (10)  Ни­че­го не по­лу­чи­лось. (11)  Не на­шлось ни слов, ни об­ра­зов.

(12)  В ре­дак­ции меня от­ру­га­ли, а ста­тью через год на­пи­сал дру­гой, уже «на­сто­я­щий» ис­кус­ство­вед. (13)  Вот что он на­пи­сал о ма­стер­стве ху­дож­ни­ка.

(14)  «Един­ствен­ное вли­я­ние, ко­то­рое ис­пы­тал Хлу­дов,  — это вли­я­ние ве­ре­ща­гин­ско­го на­ту­ра­лиз­ма. (15)  Хлу­дов до­сти­гал вре­ме­на­ми зна­чи­тель­ных ре­зуль­та­тов, со­еди­няя ску­пую, вы­дер­жан­ную гамму с чётким ри­сун­ком».

(16)  Вот и всё. (17)  Де­ся­ток рас­кра­шен­ных фо­то­гра­фий, эт­но­гра­фи­че­ские до­ку­мен­ты. (18)  Этим ис­чер­па­на жизнь ху­дож­ни­ка.

(19)  Я не хочу осуж­дать этого ис­кус­ство­ве­да, он, ве­ро­ят­но, в чём-⁠то прав, но прав и я, когда го­во­рю, что он ни­че­го­шень­ки не понял в Хлу­до­ве. (20)  И та моя дав­няя ста­тья об этом ху­дож­ни­ке не уда­лась мне, ко­неч­но, толь­ко по­то­му, что я тоже пы­тал­ся что-то ана­ли­зи­ро­вать и обоб­щать, а о Хлу­до­ве надо раз­го­ва­ри­вать. (21)  И на­чи­нать ста­тью о нём надо со слов «я люблю». (22)  Это очень точ­ные слова, и они сразу ста­вят всё на своё место.

(23)  Так вот  — я люблю...

(24)  Я люблю Хлу­до­ва за све­жесть, за ра­дость, за пол­но­ту жизни, за кра­со­ту со­бы­тий, ко­то­рые он уви­дел и перенёс на холст.

(25)  Я люблю его за солн­це, ко­то­рое так и бьёт на меня со всех его кар­тин. (26)  Или яснее и проще: я люблю и по­ни­маю его так, как дети любят и по­ни­ма­ют чу­дес­ные по­здра­ви­тель­ные от­крыт­ки, бле­стя­щие пе­ре­вод­ные кар­тин­ки, дет­ские книги с яр­ки­ми ла­ки­ро­ван­ны­ми об­лож­ка­ми. (27)  Всё в них чу­дес­но, всё горит: и солн­це над морем, и на­лив­ные яб­лоч­ки на се­реб­ря­ном блю­деч­ке, и тёмные леса, и го­лу­бей­шее небо, и луга нежно-⁠ля­гу­ша­чье­го цвета, и рос­кош­ные лилии в синем, как небо, пруду.

(28)  Хлу­дов не бо­ял­ся ри­со­вать та­ки­ми яс­ны­ми крас­ка­ми. (29)  Имен­но крас­ка­ми, а не то­на­ми  — тонов у него нет, как и нет у него иных на­стро­е­ний, кроме ра­до­сти и лю­бо­ва­ния жиз­нью. (30)  Он за­став­лял луга пест­реть цве­та­ми, коней поды­мать­ся на дыбы, муж­чин гордо под­бо­че­ни­вать­ся, кра­са­виц рас­пус­кать во­ло­сы. (31)  Он не при­зна­вал не­на­стье и серое небо. (32)  Всё, что он видел, он видел либо при свете солн­ца, либо при пол­ной луне. (33)  Но тут ему уже не было со­пер­ни­ков. (34)  Ведь он ри­со­вал не толь­ко степи и горы, но и ту сте­пень изум­ле­ния и вос­тор­га, ко­то­рые ощу­ща­ет каж­дый, кто пер­вый раз по­па­да­ет в этот не­обы­чай­ный мир. (35)  И имен­но по­это­му каж­дое его по­лот­но ли­ку­ет и смеётся от ра­до­сти. (36)  Он жил толь­ко на­сто­я­щим, ин­те­ре­со­вал­ся толь­ко се­го­дняш­ним, про­хо­дя­щим, живым.

* Дом­бров­ский Юрий Оси­по­вич (1909–1978)  — рус­ский со­вет­ский поэт, про­за­ик, ли­те­ра­тур­ный кри­тик. Вер­ши­ной твор­че­ства пи­са­те­ля стал роман «Фа­куль­тет не­нуж­ных вещей», ко­то­рый он со­зда­вал более 10 лет.

(1)  Жил в го­ро­де Вер­ном ху­дож­ник, Ни­ко­лай Гав­ри­ло­вич Хлу­дов. (2)  Судь­ба по­сла­ла ему при ред­ком дол­го­ле­тии ещё и за­вид­ную пло­до­ви­тость. (3)  Доб­рая сотня кар­тин и этю­дов до сих пор хра­нит­ся в за­пас­ни­ках Цен­траль­но­го музея. (4)  Кар­тин­ная га­ле­рея взять их от­ка­за­лась. (5)  «Что за ху­дож­ник?  — ска­за­ли ис­кус­ство­ве­ды.  —  (6)  Ни стиля, ни цвета, ни на­стро­е­ния. (7)  Про­сто бро­дил че­ло­век по степи, да и за­но­сил в свой аль­бом всё, что ему по­па­да­лось на глаза».

(8)  Од­на­ж­ды мне пред­ло­жи­ли на­пи­сать о нём не­боль­шую по­пу­ляр­ную ста­тей­ку для жур­на­ла. (9)  Я ухва­тил­ся за это пред­ло­же­ние, пе­ре­рыл все му­зей­ные ар­хи­вы, со­брал целую папку фо­то­гра­фий, а потом на­пи­сал с ве­ли­ким тру­дом с де­ся­ток му­чи­тель­но вялых стра­ниц и бро­сил всё. (10)  Ни­че­го не по­лу­чи­лось. (11)  Не на­шлось ни слов, ни об­ра­зов.

(12)  В ре­дак­ции меня от­ру­га­ли, а ста­тью через год на­пи­сал дру­гой, уже «на­сто­я­щий» ис­кус­ство­вед. (13)  Вот что он на­пи­сал о ма­стер­стве ху­дож­ни­ка.

(14)  «Един­ствен­ное вли­я­ние, ко­то­рое ис­пы­тал Хлу­дов,  — это вли­я­ние ве­ре­ща­гин­ско­го на­ту­ра­лиз­ма. (15)  Хлу­дов до­сти­гал вре­ме­на­ми зна­чи­тель­ных ре­зуль­та­тов, со­еди­няя ску­пую, вы­дер­жан­ную гамму с чётким ри­сун­ком».

(16)  Вот и всё. (17)  Де­ся­ток рас­кра­шен­ных фо­то­гра­фий, эт­но­гра­фи­че­ские до­ку­мен­ты. (18)  Этим ис­чер­па­на жизнь ху­дож­ни­ка.

(19)  Я не хочу осуж­дать этого ис­кус­ство­ве­да, он, ве­ро­ят­но, в чём-⁠то прав, но прав и я, когда го­во­рю, что он ни­че­го­шень­ки не понял в Хлу­до­ве. (20)  И та моя дав­няя ста­тья об этом ху­дож­ни­ке не уда­лась мне, ко­неч­но, толь­ко по­то­му, что я тоже пы­тал­ся что-то ана­ли­зи­ро­вать и обоб­щать, а о Хлу­до­ве надо раз­го­ва­ри­вать. (21)  И на­чи­нать ста­тью о нём надо со слов «я люблю». (22)  Это очень точ­ные слова, и они сразу ста­вят всё на своё место.

(23)  Так вот  — я люблю...

(24)  Я люблю Хлу­до­ва за све­жесть, за ра­дость, за пол­но­ту жизни, за кра­со­ту со­бы­тий, ко­то­рые он уви­дел и перенёс на холст.

(25)  Я люблю его за солн­це, ко­то­рое так и бьёт на меня со всех его кар­тин. (26)  Или яснее и проще: я люблю и по­ни­маю его так, как дети любят и по­ни­ма­ют чу­дес­ные по­здра­ви­тель­ные от­крыт­ки, бле­стя­щие пе­ре­вод­ные кар­тин­ки, дет­ские книги с яр­ки­ми ла­ки­ро­ван­ны­ми об­лож­ка­ми. (27)  Всё в них чу­дес­но, всё горит: и солн­це над морем, и на­лив­ные яб­лоч­ки на се­реб­ря­ном блю­деч­ке, и тёмные леса, и го­лу­бей­шее небо, и луга нежно-⁠ля­гу­ша­чье­го цвета, и рос­кош­ные лилии в синем, как небо, пруду.

(28)  Хлу­дов не бо­ял­ся ри­со­вать та­ки­ми яс­ны­ми крас­ка­ми. (29)  Имен­но крас­ка­ми, а не то­на­ми  — тонов у него нет, как и нет у него иных на­стро­е­ний, кроме ра­до­сти и лю­бо­ва­ния жиз­нью. (30)  Он за­став­лял луга пест­реть цве­та­ми, коней поды­мать­ся на дыбы, муж­чин гордо под­бо­че­ни­вать­ся, кра­са­виц рас­пус­кать во­ло­сы. (31)  Он не при­зна­вал не­на­стье и серое небо. (32)  Всё, что он видел, он видел либо при свете солн­ца, либо при пол­ной луне. (33)  Но тут ему уже не было со­пер­ни­ков. (34)  Ведь он ри­со­вал не толь­ко степи и горы, но и ту сте­пень изум­ле­ния и вос­тор­га, ко­то­рые ощу­ща­ет каж­дый, кто пер­вый раз по­па­да­ет в этот не­обы­чай­ный мир. (35)  И имен­но по­это­му каж­дое его по­лот­но ли­ку­ет и смеётся от ра­до­сти. (36)  Он жил толь­ко на­сто­я­щим, ин­те­ре­со­вал­ся толь­ко се­го­дняш­ним, про­хо­дя­щим, живым.

* Дом­бров­ский Юрий Оси­по­вич (1909–1978)  — рус­ский со­вет­ский поэт, про­за­ик, ли­те­ра­тур­ный кри­тик. Вер­ши­ной твор­че­ства пи­са­те­ля стал роман «Фа­куль­тет не­нуж­ных вещей», ко­то­рый он со­зда­вал более 10 лет.

(1)  Жил в го­ро­де Вер­ном ху­дож­ник, Ни­ко­лай Гав­ри­ло­вич Хлу­дов. (2)  Судь­ба по­сла­ла ему при ред­ком дол­го­ле­тии ещё и за­вид­ную пло­до­ви­тость. (3)  Доб­рая сотня кар­тин и этю­дов до сих пор хра­нит­ся в за­пас­ни­ках Цен­траль­но­го музея. (4)  Кар­тин­ная га­ле­рея взять их от­ка­за­лась. (5)  «Что за ху­дож­ник?  — ска­за­ли ис­кус­ство­ве­ды.  —  (6)  Ни стиля, ни цвета, ни на­стро­е­ния. (7)  Про­сто бро­дил че­ло­век по степи, да и за­но­сил в свой аль­бом всё, что ему по­па­да­лось на глаза».

(8)  Од­на­ж­ды мне пред­ло­жи­ли на­пи­сать о нём не­боль­шую по­пу­ляр­ную ста­тей­ку для жур­на­ла. (9)  Я ухва­тил­ся за это пред­ло­же­ние, пе­ре­рыл все му­зей­ные ар­хи­вы, со­брал целую папку фо­то­гра­фий, а потом на­пи­сал с ве­ли­ким тру­дом с де­ся­ток му­чи­тель­но вялых стра­ниц и бро­сил всё. (10)  Ни­че­го не по­лу­чи­лось. (11)  Не на­шлось ни слов, ни об­ра­зов.

(12)  В ре­дак­ции меня от­ру­га­ли, а ста­тью через год на­пи­сал дру­гой, уже «на­сто­я­щий» ис­кус­ство­вед. (13)  Вот что он на­пи­сал о ма­стер­стве ху­дож­ни­ка.

(14)  «Един­ствен­ное вли­я­ние, ко­то­рое ис­пы­тал Хлу­дов,  — это вли­я­ние ве­ре­ща­гин­ско­го на­ту­ра­лиз­ма. (15)  Хлу­дов до­сти­гал вре­ме­на­ми зна­чи­тель­ных ре­зуль­та­тов, со­еди­няя ску­пую, вы­дер­жан­ную гамму с чётким ри­сун­ком».

(16)  Вот и всё. (17)  Де­ся­ток рас­кра­шен­ных фо­то­гра­фий, эт­но­гра­фи­че­ские до­ку­мен­ты. (18)  Этим ис­чер­па­на жизнь ху­дож­ни­ка.

(19)  Я не хочу осуж­дать этого ис­кус­ство­ве­да, он, ве­ро­ят­но, в чём-⁠то прав, но прав и я, когда го­во­рю, что он ни­че­го­шень­ки не понял в Хлу­до­ве. (20)  И та моя дав­няя ста­тья об этом ху­дож­ни­ке не уда­лась мне, ко­неч­но, толь­ко по­то­му, что я тоже пы­тал­ся что-то ана­ли­зи­ро­вать и обоб­щать, а о Хлу­до­ве надо раз­го­ва­ри­вать. (21)  И на­чи­нать ста­тью о нём надо со слов «я люблю». (22)  Это очень точ­ные слова, и они сразу ста­вят всё на своё место.

(23)  Так вот  — я люблю...

(24)  Я люблю Хлу­до­ва за све­жесть, за ра­дость, за пол­но­ту жизни, за кра­со­ту со­бы­тий, ко­то­рые он уви­дел и перенёс на холст.

(25)  Я люблю его за солн­це, ко­то­рое так и бьёт на меня со всех его кар­тин. (26)  Или яснее и проще: я люблю и по­ни­маю его так, как дети любят и по­ни­ма­ют чу­дес­ные по­здра­ви­тель­ные от­крыт­ки, бле­стя­щие пе­ре­вод­ные кар­тин­ки, дет­ские книги с яр­ки­ми ла­ки­ро­ван­ны­ми об­лож­ка­ми. (27)  Всё в них чу­дес­но, всё горит: и солн­це над морем, и на­лив­ные яб­лоч­ки на се­реб­ря­ном блю­деч­ке, и тёмные леса, и го­лу­бей­шее небо, и луга нежно-⁠ля­гу­ша­чье­го цвета, и рос­кош­ные лилии в синем, как небо, пруду.

(28)  Хлу­дов не бо­ял­ся ри­со­вать та­ки­ми яс­ны­ми крас­ка­ми. (29)  Имен­но крас­ка­ми, а не то­на­ми  — тонов у него нет, как и нет у него иных на­стро­е­ний, кроме ра­до­сти и лю­бо­ва­ния жиз­нью. (30)  Он за­став­лял луга пест­реть цве­та­ми, коней поды­мать­ся на дыбы, муж­чин гордо под­бо­че­ни­вать­ся, кра­са­виц рас­пус­кать во­ло­сы. (31)  Он не при­зна­вал не­на­стье и серое небо. (32)  Всё, что он видел, он видел либо при свете солн­ца, либо при пол­ной луне. (33)  Но тут ему уже не было со­пер­ни­ков. (34)  Ведь он ри­со­вал не толь­ко степи и горы, но и ту сте­пень изум­ле­ния и вос­тор­га, ко­то­рые ощу­ща­ет каж­дый, кто пер­вый раз по­па­да­ет в этот не­обы­чай­ный мир. (35)  И имен­но по­это­му каж­дое его по­лот­но ли­ку­ет и смеётся от ра­до­сти. (36)  Он жил толь­ко на­сто­я­щим, ин­те­ре­со­вал­ся толь­ко се­го­дняш­ним, про­хо­дя­щим, живым.

* Дом­бров­ский Юрий Оси­по­вич (1909–1978)  — рус­ский со­вет­ский поэт, про­за­ик, ли­те­ра­тур­ный кри­тик. Вер­ши­ной твор­че­ства пи­са­те­ля стал роман «Фа­куль­тет не­нуж­ных вещей», ко­то­рый он со­зда­вал более 10 лет.