(1)  Туман ещё не рас­се­ял­ся; в нём гасли очер­та­ния огром­но­го ко­раб­ля, мед­лен­но повёрты­ва­ю­ще­го­ся к устью реки. (2)  Его свёрну­тые па­ру­са ожили, сви­сая фе­сто­на­ми, рас­прав­ля­ясь и по­кры­вая мачты бес­силь­ны­ми щи­та­ми огром­ных скла­док; слы­ша­лись го­ло­са и шаги. (3)  Бе­ре­го­вой ветер, про­буя дуть, ле­ни­во те­ре­бил па­ру­са. (4)  На­ко­нец, тепло солн­ца про­из­ве­ло нуж­ный эф­фект; воз­душ­ный напор уси­лил­ся, легко рас­се­ял туман и вы­лил­ся по реям в алые формы, пол­ные роз. (5)  Ро­зо­вые тени сколь­зи­ли по бе­лиз­не мачт и сна­стей, всё было белым, кроме рас­ки­ну­тых, плав­но дви­ну­тых па­ру­сов цвета глу­бо­кой ра­до­сти.

(6)  Пока «Сек­рет» шёл рус­лом реки, Грэй стоял у штур­ва­ла, не до­ве­ряя руля мат­ро­су,  —  он бо­ял­ся мели. (7)  Ру­ле­вой сидел рядом и по-преж­не­му не чув­ство­вал ни­ка­кой связи между алым убран­ством и пря­мой целью Грэя.

—  (8)  Те­перь,  — ска­зал Грэй,  — когда мои па­ру­са рдеют, ветер хорош, а в серд­це моём боль­ше сча­стья, чем у слона при виде не­боль­шой бу­лоч­ки, я по­пы­та­юсь на­стро­ить вас сво­и­ми мыс­ля­ми, как обе­щал в Лиссе. (9)  За­меть­те, я не счи­таю вас глу­пым или упря­мым, нет; вы об­раз­цо­вый моряк, а это много стоит. (10)  Но вы, как и боль­шин­ство, слу­ша­е­те го­ло­са всех не­хит­рых истин сквозь тол­стое стек­ло жизни. (11)  Они кри­чат, но вы не услы­ши­те. (12)  Я делаю то, что су­ще­ству­ет, как ста­рин­ное пред­став­ле­ние о пре­крас­ном не­сбы­точ­ном, и что, по су­ще­ству, так же воз­мож­но, как за­го­род­ная про­гул­ка. (13)  Скоро вы уви­ди­те де­вуш­ку Ас­соль, ко­то­рая не может, не долж­на иначе выйти замуж, как толь­ко таким спо­со­бом, какой раз­ви­ваю я на ваших гла­зах: за ней при­плывёт воз­люб­лен­ный на ко­раб­ле с алыми па­ру­са­ми. (14)  Такое пред­ска­за­ние в дет­стве она услы­ша­ла от вол­шеб­ни­ка Эгля.

(15)  Вы ви­ди­те, как тесно спле­те­ны здесь судь­ба, воля и свой­ство ха­рак­те­ров. (16)  Я при­хо­жу к той, ко­то­рая ждёт и может ждать толь­ко меня, я же не хочу ни­ко­го дру­го­го, кроме неё, может быть, имен­но по­то­му, что бла­го­да­ря Ас­соль я понял одну не­хит­рую ис­ти­ну. (17)  Она в том, чтобы де­лать так на­зы­ва­е­мые чу­де­са сво­и­ми ру­ка­ми. (18)  Когда для че­ло­ве­ка глав­ное  — по­лу­чать дра­жай­ший пятак, легко дать этот пятак, но, когда душа таит зерно пла­мен­но­го рас­те­ния  — чуда, сде­лай ему это чудо, если ты в со­сто­я­нии. (19)  Новая душа будет у него и новая  — у тебя. (20)  Когда на­чаль­ник тюрь­мы сам вы­пу­стит за­ключённого, когда мил­ли­ар­дер по­да­рит писцу виллу, опе­ре­точ­ную пе­ви­цу и сейф, а жокей хоть раз по­при­дер­жит ло­шадь ради дру­го­го не­ве­зу­че­го коня, тогда все пой­мут, как это при­ят­но, как не­вы­ра­зи­мо чу­дес­но. (21)  Но есть не мень­шие чу­де­са: улыб­ка, ве­се­лье, про­ще­ние, и  — во­вре­мя ска­зан­ное, нуж­ное слово. (22)  Вла­деть этим  —  зна­чит вла­деть всем. (23)  Что до меня, то наше на­ча­ло  — моё и Ас­соль  — оста­нет­ся нам на­все­гда в алом от­блес­ке па­ру­сов, со­здан­ных глу­би­ной серд­ца, зна­ю­ще­го, что такое лю­бовь. (24)  По­ня­ли вы меня?

(25)  Грэй огля­нул­ся, по­смот­рев вверх; над ним молча рва­лись алые па­ру­са; солн­це в их швах сияло пур­пур­ным дымом. (26)  «Сек­рет» шёл в море, уда­ля­ясь от бе­ре­га. (27)  Не было ни­ка­ких со­мне­ний в звон­кой душе Грэя  — ни глу­хих уда­ров тре­во­ги, ни шума мел­ких забот. (28)  Спо­кой­но, как парус, рвал­ся он к вос­хи­ти­тель­ной цели, пол­ный тех мыс­лей, ко­то­рые опе­ре­жа­ют слова.

* Алек­сандр Грин (1880–1932)  — рус­ский пи­са­тель-⁠про­за­ик, поэт, со­зда­тель вы­мыш­лен­ной стра­ны, в ко­то­рой про­ис­хо­дит дей­ствие мно­гих его про­из­ве­де­ний, в том числе самых из­вест­ных ро­ман­ти­че­ских книг  — «Бе­гу­щая по вол­нам» и «Алые па­ру­са».

(1)  В этом доме по­сто­ян­но оста­нав­ли­ва­ют­ся и дают свои пред­став­ле­ния все при­ез­жа­ю­щие в наш город фо­кус­ни­ки и дру­гие за­ез­жие ар­ти­сты. (2)  Се­год­ня около подъ­ез­да висят пла­ка­ты: «Чудо-⁠ху­дож­ник ри­су­ет но­га­ми». (3)  Ко­неч­но, я жа­лоб­но прошу:

—  (4)  Ма-⁠а-⁠ма...

(5)  И ко­неч­но, мы под­ни­ма­ем­ся по лест­ни­це. (6)  В боль­шой ком­на­те  —  это зал пред­став­ле­ний  —  перед ма­лень­ки­ми под­мост­ка­ми стоят в три ряда сту­лья. (7)  На­ро­ду не­мно­го. (8)  Раздаётся зво­нок. (9)  Кто-⁠то иг­ра­ет на пи­а­ни­но. (10)  Пуб­ли­ка рас­са­жи­ва­ет­ся на сту­льях. (11)  На под­мост­ки, где стоит боль­шой моль­берт и стул, вы­хо­дит че­ло­век с из­мя­той фи­зио­но­ми­ей, он гром­ко про­каш­ли­ва­ет­ся и на­чи­на­ет го­во­рить:

—  (12)  По­чтен­ней­шая пуб­ли­ка, сей­час вы, без со­мне­ния, уви­ди­те ве­ли­чай­шее чудо, не­объ­яс­ни­мую за­гад­ку при­ро­ды, ху­дож­ни­ка, ли­шив­ше­го­ся обеих рук. (13)  Ху­дож­ник этот на­учил­ся ри­со­вать но­га­ми, и вы сей­час убе­ди­тесь в этом сами.

(14)  На под­мост­ки вы­хо­дит вы­со­кий, строй­ный че­ло­век с сим­па­тич­ным лицом. (15)  Оба ру­ка­ва его пи­джа­ка со­вер­шен­но пусты свер­ху до­ни­зу, и концы ру­ка­вов за­ло­же­ны в оба кар­ма­на. (16)  Это и есть без­ру­кий ху­дож­ник. (17)  Он кла­ня­ет­ся зри­те­лям без улыб­ки, с до­сто­ин­ством. (18)  Ху­дож­ник са­дит­ся на стул перед моль­бер­том. (19)  Че­ло­век с мятым лицом встав­ля­ет кусок угля в паль­цы ноги ху­дож­ни­ка. (20)  И ху­дож­ник на­чи­на­ет ри­со­вать ногой. (21)  Спер­ва на моль­бер­те по­яв­ля­ет­ся что-то вроде из­ви­ли­стой речки. (22)  По обе сто­ро­ны её воз­ни­ка­ют де­ре­вья. (23)  Нет, это не речка, а до­рож­ка в лесу. (24)  Потом из-⁠за де­ре­вьев по­яв­ля­ет­ся солн­це. (25)  Всё.

—  (26)  «До­ро­га ухо­дит вдаль...»,  — объ­яс­ня­ет ху­дож­ник,  — это пей­заж.

(27)  Потом он ри­су­ет ещё не­сколь­ко ка­ри­ка­тур. (28)  Зри­те­ли сме­ют­ся, хло­па­ют. (29)  Ху­дож­ник встаёт, на­ша­ри­ва­ет но­га­ми туфли. (30)  По­мощ­ник, по­ка­зы­вая на ри­сун­ки, сде­лан­ные толь­ко что ху­дож­ни­ком, пред­ла­га­ет же­ла­ю­щим при­об­ре­сти их. (31)  Же­ла­ю­щих не ока­зы­ва­ет­ся.

—  (32)  Не­до­ро­го... (33)  Ку­пи­те!  — пред­ла­га­ет по­мощ­ник ху­дож­ни­ка. (34)  Ху­дож­ник стоит не­по­движ­но. (35)  Глаза его опу­ще­ны. (36)  Губы креп­ко сжаты.

—  (37)  А сколь­ко?  — вдруг взвол­но­ван­но спра­ши­ваю я.

(38)  Мама очень ре­ши­тель­но берёт меня за руку. (39)  По­мощ­ник бро­са­ет­ся к нам:

—  (40)  Дёшево...

(41)  Я смот­рю на маму умо­ля­ю­щи­ми гла­за­ми.

—  (42)  Ма­моч­ка!..

(43)  Мама пла­тит трид­цать ко­пе­ек. (44)  Ху­дож­ник под­хо­дит к краю под­мост­ков, он го­во­рит очень сер­деч­но и про­сто:

—  (45)  Пусть ма­лень­кая ба­рыш­ня возьмёт ри­су­нок «До­ро­га ухо­дит вдаль...». (46)  Когда я ещё был ху­дож­ни­ком (а я был на­сто­я­щим ху­дож­ни­ком, прошу мне по­ве­рить!), это была моя лю­би­мая тема: «Все  — вперёд, все  — вдаль! Идёшь  — не падай, упал  — встань, рас­шиб­ся  — не хнычь. Все  —  вперёд! Все  — вдаль!..»

(47)  Ри­су­нок ху­дож­ни­ка углем на бу­ма­ге «До­ро­га ухо­дит вдаль...», за­де­лав в стек­лян­ную рамку, по­ве­си­ли в моей ком­на­те. (48)  В те­че­ние ряда лет, когда я от­кры­ва­ла глаза, я ви­де­ла до­ро­гу среди де­ре­вьев, из-за ко­то­рых вста­ва­ло солн­це, и вспо­ми­на­ла слова ху­дож­ни­ка: «Упал  — встань. Рас­шиб­ся  — не хнычь. До­ро­га ухо­дит вдаль, до­ро­га идёт вперёд!» (49)  Это были му­же­ствен­ные слова му­же­ствен­но­го че­ло­ве­ка. (50)  Уве­чье не по­бе­ди­ло его  —  он по­бе­дил своё уве­чье. (51)  Он не рас­те­рял­ся, не пал духом, он не про­сил ми­ло­сты­ню, как про­сят ка­ле­ки, он ра­бо­тал как мог. (52)  Ху­дож­ник ска­зал мне свои за­ме­ча­тель­ные слова как на­пут­ствие, а я за­пом­ни­ла их на всю жизнь как завет воли к со­про­тив­ле­нию. (53)  Ох, как при­го­ди­лись мне в жизни эти слова!

* Алек­сандра Яко­влев­на Бру­ш­тейн (1884–1968)  — рус­ская со­вет­ская пи­са­тель­ни­ца и дра­ма­тург.

(1)  У меня был за­ка­дыч­ный друг, чер­ня­вый, гу­сто­во­ло­сый, под­стри­жен­ный под де­воч­ку Митя Гре­бен­ни­ков. (2)  Наша с ним друж­ба на­ча­лась, ка­жет­ся, ещё в воз­расте четырёх лет.

(3)  Митя был жи­те­лем на­ше­го дома, но не­дав­но его ро­ди­те­ли по­ме­ня­ли квар­ти­ру. (4)  Митя ока­зал­ся по со­сед­ству в боль­шом ше­сти­этаж­ном доме и ужас­но за­важ­ни­чал. (5)  Дом был прав­да хоть куда: с рос­кош­ны­ми па­рад­ны­ми, тяжёлыми две­ря­ми и про­стор­ным бес­шум­ным лиф­том. (6)  Митя не уста­вал хва­стать­ся своим домом: «Когда гля­дишь на Моск­ву с ше­сто­го этажа...», «Не по­ни­маю, как люди об­хо­дят­ся без лифта...». (7)  Я де­ли­кат­но на­пом­нил, что со­всем не­дав­но он жил в нашем доме и пре­крас­но об­хо­дил­ся без лифта. (8)  Глядя на меня влаж­ны­ми тёмными гла­за­ми, Митя брезг­ли­во ска­зал, что это время ка­жет­ся ему страш­ным сном. (9)  За такое сле­до­ва­ло на­бить морду. (10)  Но Митя не толь­ко внеш­не по­хо­дил на дев­чон­ку  — он был сла­бо­душ­ный, чув­стви­тель­ный, слез­ли­вый, спо­соб­ный к ис­те­ри­че­ским вспыш­кам яро­сти,  —и на него рука не под­ни­ма­лась. (11)  И всё-⁠таки я ему всы­пал. (12)  С ис­тош­ным рёвом он бро­сил­ся на меня... (13)  Чуть ли не на дру­гой день Митя полез ми­рить­ся. (14)  «Наша друж­ба боль­ше нас самих, мы не имеем права те­рять её»  — вот какие фразы умел он за­ги­бать. (15)  Ми­ти­на вздор­ность, пе­ре­па­ды на­стро­е­ний, чув­стви­тель­ные раз­го­во­ры, го­тов­ность к ссоре, про­яв­ля­ю­ща­я­ся при пер­вой же воз­мож­но­сти, стали ка­зать­ся мне не­пре­мен­ной при­над­леж­но­стью друж­бы.

(16)  Наша дра­го­цен­ная друж­ба едва не рух­ну­ла в пер­вый же школь­ный день. (17)  Когда вы­би­ра­ли класс­ное са­мо­управ­ле­ние, Митя пред­ло­жил меня в са­ни­та­ры. (18)  А я не на­звал его имени, когда вы­дви­га­лись кан­ди­да­ту­ры на дру­гие об­ще­ствен­ные посты,  — то ли от рас­те­рян­но­сти, то ли мне ка­за­лось не­удоб­ным на­зы­вать его, после того как он вы­крик­нул моё имя. (19)  Митя не вы­ка­зал ни ма­лей­шей обиды, но его бла­го­ду­шие рух­ну­ло в ту ми­ну­ту, когда боль­шин­ством го­ло­сов я был вы­бран са­ни­та­ром. (20)  Ни­че­го за­ман­чи­во­го в этой долж­но­сти не было, но у Мити слов­но по­му­тил­ся разум от за­ви­сти.

(21)  Ко всему ещё он ока­зал­ся ябе­дой. (22)  Од­на­ж­ды класс­ная ру­ко­во­ди­тель­ни­ца ве­ле­ла мне остать­ся после за­ня­тий и учи­ни­ла гран­ди­оз­ный раз­нос за игру в день­ги. (23)  Лишь раз в жизни играл я в рас­ши­бал­ку, быст­ро про­дул семь ко­пе­ек на­лич­ны­ми и ещё рубль в долг. (24)  Но на том и кон­чи­лось моё зна­ком­ство с азарт­ны­ми иг­ра­ми.

(25)  При­жа­тый в угол, Митя при­знал­ся в до­но­се. (26)  Важно за­ме­тить, что он ого­во­рил меня для моей же поль­зы, боясь, как бы дур­ные на­клон­но­сти вновь не про­бу­ди­лись во мне. (27)  А затем со сле­за­ми Митя тре­бо­вал вер­нуть ему былое до­ве­рие ради свя­той друж­бы, что «боль­ше нас самих», и пы­тал­ся вле­пить мне иудин по­це­луй. (28)  Всё это вы­гля­де­ло фаль­ши­во, сквер­но, не­по­ря­доч­но, тем не менее я ещё года два участ­во­вал в не­до­стой­ном фарсе, пока вдруг не понял, что у на­сто­я­щей друж­бы со­всем иной адрес.

Текст от­ре­дак­ти­ро­ван ре­дак­ци­ей РЕ­ШУ­ОГЭ

(1)  На ху­то­ре сон и ти­ши­на. (2)  Мы идём вдоль низ­ко­го, бе­ло­го под луной за­бо­ри­ка, по-⁠юж­но­му сло­жен­но­го из плос­ко­го ди­ко­го камня. (3)  Такое чув­ство, слов­но и ро­дил­ся я здесь, и про­жил здесь жизнь, и те­перь воз­вра­ща­юсь домой.

(4)  Гром­ко стучу в раму окна. (5)  Не­че­го спать, раз мы вер­ну­лись. (6)  И сей­час же рас­па­хи­ва­ет­ся до­ща­тая дверь. (7)  Пан­чен­ко, ор­ди­на­рец мой, сон­ный, зе­ва­ю­щий, бо­си­ком стоит на по­ро­ге.

—  (8)  За­хо­ди­те, то­ва­рищ лей­те­нант.

(9)  Хо­ро­шо вот так ночью вер­нуть­ся с плац­дар­ма домой. (10)  Об этом не ду­ма­ешь там. (11)  Это здесь со всей силой чув­ству­ешь. (12)  Мне ни­ко­гда до войны не при­хо­ди­лось воз­вра­щать­ся домой после дол­гой раз­лу­ки. (13)  И уез­жать на­дол­го не при­хо­ди­лось. (14)  Пер­вый раз я уез­жал из дома в пи­о­нер­ский ла­герь, вто­рой раз я уез­жал уже на фронт. (15)  Но и тот, кто до войны воз­вра­щал­ся домой после дол­гой раз­лу­ки, не ис­пы­ты­вал тогда того, что ис­пы­ты­ва­ем мы сей­час. (16)  Они воз­вра­ща­лись со­ску­чив­ши­е­ся  — мы воз­вра­ща­ем­ся живые...

(17)  Сидя на под­окон­ни­ках, раз­вед­чи­ки смот­рят, как мы двое едим, и глаза у них доб­рые. (18)  А в углу стоит ши­ро­кая де­ре­вен­ская кро­вать. (19)  Белая на­во­лоч­ка, на­би­тая сеном, белая про­сты­ня. (20)  Мно­го­го не по­ни­ма­ли и не це­ни­ли до войны люди. (21)  Разве в мир­ное время по­ни­ма­ет че­ло­век, что такое чи­стые про­сты­ни? (22)  3а всю войну толь­ко в гос­пи­та­ле я спал на про­сты­нях, но тогда они не ра­до­ва­ли.

(23)  Я ло­жусь на свою цар­скую кро­вать, пах­ну­щую сеном и све­жим бельём, и про­ва­ли­ва­юсь, как в пух. (24)  Глаза сли­па­ют­ся, но едва задрёмываю, как, вздрог­нув, про­сы­па­юсь опять. (25)  Я про­сы­па­юсь от ти­ши­ны. (26)  Даже во сне я при­вык при­слу­ши­вать­ся к раз­ры­ву сна­ря­дов.

(27)  И лезут в го­ло­ву мысли о ре­бя­тах, остав­ших­ся на плац­дар­ме. (28)  3ажму­рюсь  — и опять всё это перед гла­за­ми: зем­лян­ка свя­зи­стов, в ко­то­рую по­па­ла бомба, до­ро­га в лесу и чёрные вы­со­ты, за­ня­тые нем­ца­ми...

(29)  Нет, я, ка­жет­ся, не усну. (30)  Осто­рож­но, чтоб не раз­бу­дить ребят, вы­хо­жу во двор, ак­ку­рат­но при­тво­рив дверь. (31)  Как тихо! (32)  Слов­но и нет войны на земле. (33)  Впе­ре­ди луна са­дит­ся за гли­ня­ную трубу, толь­ко кра­е­шек её све­тит­ся над кры­шей. (34)  И что-⁠то такое древ­нее, бес­ко­неч­ное в этом, ко­то­рое было до нас и после нас будет.

(35)  Я сижу на камне и вспо­ми­наю, как в школе сорок пять минут урока были длин­нее двух веков. (36)  Го­су­дар­ства воз­ни­ка­ли и ру­ши­лись, и нам ка­за­лось, что время до нас бе­жа­ло с уди­ви­тель­ной быст­ро­той и те­перь толь­ко пошло своим нор­маль­ным ходом. (37)  Впе­ре­ди у каж­до­го из нас была целая че­ло­ве­че­ская жизнь, из ко­то­рой мы про­жи­ли по че­тыр­на­дцать, пят­на­дцать лет.

(38)  Я воюю уже тре­тий год. (39)  Не­ужто и пре­жде годы были такие длин­ные?.. (40)  Воз­вра­ща­юсь в дом, укры­ва­юсь с го­ло­вой и, по­дро­жав под ши­не­лью, за­сы­паю.

* Ба­кла­нов Гри­го­рий Яко­вле­вич (1923–2009)  — пи­са­тель-⁠фрон­то­вик. Среди самых из­вест­ных про­из­ве­де­ний ав­то­ра  — по­весть «На­ве­ки  — де­вят­на­дца­ти­лет­ние», по­свящённая судь­бам мо­ло­дых пар­ней  — вче­раш­них школь­ни­ков, по­пав­ших на фронт.

(1)  В дет­стве я не­на­ви­де­ла утрен­ни­ки, по­то­му что к нам в садик при­хо­дил отец. (2)  Он са­дил­ся на стул возле ёлки, долго пи­ли­кал на своём баяне, пы­та­ясь по­до­брать нуж­ную ме­ло­дию, а наша вос­пи­та­тель­ни­ца стро­го го­во­ри­ла ему: «Ва­ле­рий Пет­ро­вич, по­вы­ше!» (3)  Все ре­бя­та смот­ре­ли на моего отца и да­ви­лись от смеха. (4)  Он был ма­лень­кий, тол­стень­кий, рано начал лы­сеть, и, хотя ни­ко­гда не пил, нос у него по­че­му-⁠то все­гда был све­коль­но-крас­но­го цвета, как у кло­у­на. (5)  Дети, когда хо­те­ли ска­зать про кого-⁠то, что он смеш­ной и не­кра­си­вый, го­во­ри­ли так: «Он похож на Ксюш­ки­но­го папу!»

(6)  И я сна­ча­ла в са­ди­ке, а потом в школе несла тяж­кий крест от­цов­ской не­су­раз­но­сти. (7)  Всё бы ни­че­го (мало ли у кого какие отцы!), но мне было не­по­нят­но, зачем он, обыч­ный сле­сарь, ходил к нам на утрен­ни­ки со своей ду­рац­кой гар­мош­кой. (8)  Играл бы себе дома и не по­зо­рил ни себя, ни свою дочь! (9)  Часто сби­ва­ясь, он то­нень­ко, по-жен­ски, ойкал, и на его круг­лом лице по­яв­ля­лась ви­но­ва­тая улыб­ка. (10)  Я го­то­ва была про­ва­лить­ся сквозь землю от стыда и вела себя подчёрк­ну­то хо­лод­но, по­ка­зы­вая своим видом, что этот не­ле­пый че­ло­век с крас­ным носом не имеет ко мне ни­ка­ко­го от­но­ше­ния.

(11)  Я учи­лась в тре­тьем клас­се, когда силь­но про­сты­ла. (12)  У меня на­чал­ся отит. (13)  От боли я кри­ча­ла и сту­ча­ла ла­до­ня­ми по го­ло­ве. (14)  Мама вы­зва­ла ско­рую по­мощь, и ночью мы по­еха­ли в рай­он­ную боль­ни­цу. (15)  По до­ро­ге по­па­ли в страш­ную ме­тель, ма­ши­на за­стря­ла, и во­ди­тель визг­ли­во, как жен­щи­на, стал кри­чать, что те­перь все мы замёрзнем. (16)  Он кри­чал прон­зи­тель­но, чуть ли не пла­кал, и я ду­ма­ла, что у него, на­вер­ное, тоже болят уши. (17)  Отец спро­сил, сколь­ко оста­лось до рай­цен­тра. (18)  Но во­ди­тель, за­крыв лицо ру­ка­ми, твер­дил: «Какой я дурак!» (19)  Отец по­ду­мал и тихо ска­зал маме: «Нам по­тре­бу­ет­ся всё му­же­ство!» (20)  Я на всю жизнь за­пом­ни­ла эти слова, хотя дикая боль кру­жи­ла меня, как ме­тель сне­жин­ку. (21)  Он от­крыл двер­цу ма­ши­ны и вышел в ре­ву­щую ночь. (22)  Двер­ца за­хлоп­ну­лась за ним, и мне по­ка­за­лось, будто огром­ное чу­до­ви­ще, лязг­нув че­лю­стью, про­гло­ти­ло моего отца. (23)  Ма­ши­ну ка­ча­ло по­ры­ва­ми ветра, по за­ин­де­вев­шим стёклам с шур­ша­ни­ем осы­пал­ся снег. (24)  Я пла­ка­ла, мама це­ло­ва­ла меня хо­лод­ны­ми гу­ба­ми, мо­ло­день­кая мед­сест­ра обречённо смот­ре­ла в не­про­гляд­ную тьму, а во­ди­тель в из­не­мо­же­нии качал го­ло­вой.

(25)  Не знаю, сколь­ко про­шло вре­ме­ни, но вне­зап­но ночь оза­ри­лась ярким све­том фар, и длин­ная тень ка­ко­го-⁠то ве­ли­ка­на легла на моё лицо. (26)  Я при­кры­ла глаза и сквозь рес­ни­цы уви­де­ла сво­е­го отца. (27)  Он взял меня на руки и при­жал к себе. (28)  Шёпотом он рас­ска­зал маме, что дошёл до рай­цен­тра, под­нял всех на ноги и вер­нул­ся с вез­де­хо­дом.

(29)  Я дре­ма­ла на его руках и сквозь сон слы­ша­ла, как он каш­ля­ет. (30)  Тогда этому не при­да­ли зна­че­ния. (31)  А он долго потом болел дву­сто­рон­ним вос­па­ле­ни­ем лёгких. (32)  Эта ночь пе­ре­вер­ну­ла моё пред­став­ле­ние об отце.

(33)  ...Мои дети не­до­уме­ва­ют, по­че­му, на­ря­жая ёлку, я все­гда плачу. (34)  Из тьмы ми­нув­ше­го ко мне при­хо­дит отец, он са­дит­ся под ёлку и кладёт го­ло­ву на баян, как будто украд­кой хочет уви­деть среди на­ря­жен­ной толпы детей свою дочку и ве­се­ло улыб­нуть­ся ей. (35)  Я гляжу на его си­я­ю­щее сча­стьем лицо и тоже хочу ему улыб­нуть­ся, но вме­сто этого на­чи­наю пла­кать.

* Аксёнова Нина  — со­вре­мен­ный дет­ский поэт и про­за­ик.

(1)  Вовка при­мчал­ся через де­сять минут. (2)  На моём столе лежал рас­кры­тый том Пуш­ки­на. (3)  Такую тол­стен­ную книгу Вовка ни­ко­гда не видал.

—  (4)  Давай по­чи­та­ем!  — то­ро­пил­ся Вовка.

(5)  Как мы чи­та­ли Пуш­ки­на! (6)  Пер­вый раз  — са­мо­сто­я­тель­но, без ру­ко­вод­ства взрос­лых, пусть даже очень хо­ро­ших и муд­рых. (7)  Как захлёбы­ва­лись мы ра­до­стью по­зна­ния не­из­вест­ных до­се­ле слов и чувств  — точно под­кра­лись к бла­го­дат­но­му ис­точ­ни­ку, ко­то­рый зачем-⁠то пря­та­ли от нас пре­жде, давая из него лишь по гло­точ­ку от­филь­тро­ван­ной влаги. (8)  И вот мы пьём мед­лен­но, без вся­ких помех, и нам ломит зубы студёность и но­виз­на. (9)  Мы были полны вос­тор­га, ещё не умея вы­ра­зить то, что пе­ре­пол­ня­ет нас до са­мо­го края, а толь­ко слу­шая себя, своё серд­це, слу­шая, как за­ми­ра­ет оно, когда воз­но­сит вдруг душу какая-⁠то волна, и как об­ры­ва­ет­ся всё внут­ри, когда волна эта бро­са­ет вниз, слов­но ис­пы­ты­вая нашу проч­ность.

(10)  Мы ещё не знали, что стихи Пуш­ки­на об­ла­да­ют этим вол­шеб­ным уме­ни­ем, что вол­ну­ют нас об­ра­зы и ви­де­ния, сла­га­е­мые из слов, и что мы пе­ре­жи­ва­ем одно из самых счаст­ли­вых мгно­ве­ний, ко­то­рые да­ру­ют­ся че­ло­ве­ку.

(11)  От­ны­не, встре­ча­ясь, мы с Во­вкой вели стран­ные речи, в ко­то­рых не­зри­мо при­сут­ство­вал Алек­сандр Сер­ге­е­вич. (12)  Ну, на­при­мер, я спра­ши­вал сво­е­го друга:

—  Как ты вчера до дому до­вла­чил­ся? (13)  В оби­тель даль­нюю?

(14)  А Вовка от­ве­чал:

—  Позд­но уже при­кан­ды­бал. (15)  Почти пред ясным вос­хо­дом зари.

(16)  Го­во­ря друг другу эти слова, мы, ко­неч­но, шу­ти­ли, но не так, чтобы очень. (17)  Спро­си нас в ту пору со взрос­лой стро­го­стью в го­ло­се, что это мы так по-⁠ду­рац­ки шутим, мы бы, на­вер­ное, сму­ти­лись и пе­ре­ста­ли встав­лять в свою речь пуш­кин­ские слова, но мы ведь пе­ре­го­ва­ри­ва­лись не­гром­ко, го­во­ря друг друж­ке свои за­ме­ча­тель­ные ти­ра­ды, и, по край­ней мере, ни­ко­му дру­го­му зна­ний своих не де­мон­стри­ро­ва­ли.

(18)  Лишь од­на­ж­ды Вовка со­рвал­ся.

(19)  Так уж вы­хо­ди­ло, что слова эти и вы­ра­же­ния легко и ра­дост­но впи­ты­ва­ла наша па­мять, по­хо­жая на губку, да ведь ещё мы и упраж­ня­лись, встав­ляя в свои речи пуш­кин­ские обо­ро­ты, по­это­му Вовку было труд­но су­дить за рас­кры­тие тайны, когда он вдруг сжал кулак и крик­нул:

—  Востре­пе­щи, тиран! (20)  Уж бли­зок час па­де­нья!

(21)  Это было в на­ча­ле по­след­не­го урока. (22)  Анна Ни­ко­ла­ев­на рас­ска­зы­ва­ла про по­след­ние из­ве­стия с фрон­та, а Вовка, такая у него была почётная обя­зан­ность, пе­ре­дви­гал флаж­ки на карте под ру­ко­вод­ством учи­тель­ни­цы.

(23)  Наши били фри­цев, флаж­ки дви­га­лись каж­дый день, рас­ши­ряя фронт атак, и в тот день скак­ну­ли да­ле­ко вперёд. (24)  Вот Вовка и не вы­дер­жал.

(25)  Все за­сме­я­лись его не­обык­но­вен­ным сло­вам  — все, кроме меня и Анны Ни­ко­ла­ев­ны. (26)  Учи­тель­ни­ца же за­гля­ну­ла Вовке прямо в глаза, а потом долго смот­ре­ла ему вслед, пока мой друг, при­тих­ший, мед­лен­но, слов­но ра­не­ный, шёл к парте, уса­жи­вал­ся, лез зачем-⁠то в порт­фель.

—  (27)  М-⁠мда!  — за­дум­чи­во про­из­нес­ла Анна Ни­ко­ла­ев­на. (28)  После не­боль­шой паузы она ска­за­ла:

—  Ре­бя­та, а да­вай­те про­ведём в клас­се кон­курс на луч­ше­го ис­пол­ни­те­ля сти­хо­тво­ре­ний Пуш­ки­на!

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич (род. в 1935 г.)  — пи­са­тель, жур­на­лист, пред­се­да­тель Рос­сий­ско­го дет­ско­го фонда. Осо­бое вни­ма­ние в своих про­из­ве­де­ни­ях пи­са­тель уде­ля­ет роли семьи и школы в вос­пи­та­нии ребёнка, в фор­ми­ро­ва­нии его ха­рак­те­ра.

(1)  Был ок­тябрь, на лугах гу­ля­ло стадо, и до­но­си­ло дымом с кар­то­фель­ных полей. (2)  Я шёл мед­лен­но, по­смат­ри­вая на пе­ре­ле­ски, на де­ре­вень­ку за ло­щи­ной, и вдруг ясно пред­ста­вил жи­во­го Не­кра­со­ва. (3)  Ведь он в этих ме­стах охо­тил­ся, бро­дил с ружьём. (4)  Может, у этих ста­рых дуп­ли­стых берёзок и он оста­нав­ли­вал­ся, от­ды­хая на при­гор­ке, бе­се­до­вал с де­ре­вен­ски­ми ре­бя­тиш­ка­ми, думал, сла­гал стро­ки своих сти­хов. (5)  Может, по­то­му как живой и ви­дит­ся на этих до­ро­гах Не­кра­сов, что он со­здал, бывая здесь, много по­э­ти­че­ских про­из­ве­де­ний, вос­пел кра­со­ту верх­не­волж­ской при­ро­ды.

(6)  Сама по себе при­ро­да вечна и почти не­из­мен­на. (7)  Пройдёт сто лет, люди при­ду­ма­ют новые ма­ши­ны, по­бы­ва­ют на Марсе, а леса будут та­ки­ми же, и так же будет при­горш­ня­ми раз­бра­сы­вать ветер зо­ло­той берёзовый лист. (8)  И так же, как сей­час, при­ро­да будет бу­дить в че­ло­ве­ке по­ры­вы твор­че­ства. (9)  И так же будет стра­дать, не­на­ви­деть и лю­бить че­ло­век...

(10)  Плыли мы как-⁠то вниз по Вет­лу­ге на ста­рой де­ре­вян­ной барже. (11)  Ра­бо­чие лес­пром­хо­за, их было че­ло­век де­сять, иг­ра­ли в карты, ле­ни­во пе­ре­го­ва­ри­ва­лись и ку­ри­ли. (12)  А две по­ва­ри­хи и жен­щи­на из рай­о­на си­де­ли на корме и ели яб­ло­ки. (13)  Река сна­ча­ла была узкой, бе­ре­га унылы, с лоз­ня­ком и оль­хой, с ко­ря­га­ми на белом песке. (14)  Но вот баржа обо­гну­ла от­мель и вышла на ши­ро­кий про­стор. (15)  Глу­бо­кая и тихая вода ла­ки­ро­ван­но бле­сте­ла, слов­но в реку вы­ли­ли масло, и в это чёрное зер­ка­ло смот­ре­лись с об­ры­ва за­дум­чи­вые ели, тон­кие берёзки, тро­ну­тые жел­тиз­ной. (16)  Ра­бо­чие от­ло­жи­ли карты, а жен­щи­ны пе­ре­ста­ли есть. (17)  Не­сколь­ко минут сто­я­ла ти­ши­на. (18)  Толь­ко катер по­стре­ли­вал глу­ши­те­лем да за кор­мой вски­па­ла пена.

(19)  Вско­ре мы вышли на самую се­ре­ди­ну реки, и, когда за из­ги­бом по­ка­зал­ся ху­то­рок с убе­га­ю­щей в поле до­ро­гой, жен­щи­на скло­ни­ла го­ло­ву набок и за­пе­ла тихо:

Куда бе­жишь, тро­пин­ка милая,

Куда зовёшь, куда ведёшь...

(20)  По­ва­ри­хи тоже стали гля­деть на до­ро­гу и, пока жен­щи­на де­ла­ла паузу, как бы забыв что-то, по­вто­ри­ли пер­вые слова песни, а потом уж все вме­сте ладно и со­глас­но за­кон­чи­ли:

Кого ждала, кого лю­би­ла я,

Уж не во­ро­тишь, не вернёшь...

(21)  Они не­ко­то­рое время мол­ча­ли, не от­ры­вая серьёзных лиц от бе­ре­га, и, вздох­нув, по­пра­вив пла­точ­ки, про­дол­жа­ли петь, смот­ря друг на друга и как бы чув­ствуя род­ство душ.

(22)  А муж­чи­ны, сдви­нув брови и под­жав губы, тоже уста­ви­лись на ху­то­рок, и кое-кто из них не­воль­но под­тя­ги­вал, не зная слов или стес­ня­ясь петь в голос. (23)  И целый час все вме­сте пели они эту песню, по не­сколь­ку раз по­вто­ряя одни и те же строч­ки, а баржа ка­ти­ла себе вниз по Вет­лу­ге, по лес­ной дикой реке. (24)  Я смот­рел на них, вдох­новлённых, и думал о том, что вот все они раз­ные, а сей­час вдруг они как бы оди­на­ко­вы­ми стали, что-то за­ста­ви­ло их сбли­зить­ся, за­быть­ся, по­чув­ство­вать веч­ную кра­со­ту. (25)  Ещё по­ду­мал я и о том, что кра­со­та, видно, живёт в серд­це каж­до­го че­ло­ве­ка и очень важно су­меть раз­бу­дить её, не дать ей уме­реть, не проснув­шись.

* Гри­бов Юрий Та­ра­со­вич  — со­вре­мен­ный пи­са­тель, член ред­кол­ле­гии серии книг «Живая па­мять», автор книг «Со­ро­ко­вой бор», «Ржа­ной хлеб», «Пе­ре­лом лета» и др.

Дей­ству­ю­щая армия, «Ком­со­моль­ская прав­да»,

фрон­то­вой очерк, 1941, 21 ав­гу­ста.

(1)  Дети! (2)  На де­сят­ки тысяч из них война об­ру­ши­лась точно так же, как и на взрос­лых, уже хотя бы по­то­му, что сбро­шен­ные над мир­ны­ми го­ро­да­ми фа­шист­ские бомбы имеют для всех оди­на­ко­вую силу. (3)  Остро, чаще ост­рее, чем взрос­лые, под­рост­ки маль­чу­га­ны, де­воч­ки пе­ре­жи­ва­ют со­бы­тия Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны. (4)  Они жадно, до по­след­ней точки, слу­ша­ют со­об­ще­ния Ин­форм­бю­ро, за­по­ми­на­ют все де­та­ли ге­ро­и­че­ских по­ступ­ков, вы­пи­сы­ва­ют имена ге­ро­ев, их зва­ния, их фа­ми­лии. (5)  Они с бес­пре­дель­ным ува­же­ни­ем про­во­жа­ют ухо­дя­щие на фронт эше­ло­ны, с без­гра­нич­ной лю­бо­вью встре­ча­ют при­бы­ва­ю­щих с фрон­та ра­не­ных.

(6)  Я видел наших детей в глу­бо­ком тылу, в тре­вож­ной при­фрон­то­вой по­ло­се и даже на линии са­мо­го фрон­та. (7)  И по­всю­ду я видел у них огром­ную жажду дела, ра­бо­ты и даже по­дви­га.

(8)  Фрон­то­вая по­ло­са. (9)  Про­пус­кая гурты кол­хоз­но­го скота, ко­то­рый ухо­дит к спо­кой­ным паст­би­щам на во­сток, к пе­рекрёстку села, ма­ши­на оста­нав­ли­ва­ет­ся. (10)  На сту­пень­ку вска­ки­ва­ет хлоп­чик лет пят­на­дца­ти. (11)  Он что-⁠то про­сит. (12)  Что маль­чиш­ке надо? (13)  Нам не­по­нят­но. (14)  Хлеба? (15)  Потом вдруг ока­зы­ва­ет­ся:

—  (16)  Дя­день­ка, дайте два па­тро­на.

—  (17)  На что тебе па­тро­ны?

—  (18)  А так... на па­мять.

—  (19)  На па­мять па­тро­нов не дают.

(20)  Сую ему решётча­тую обо­лоч­ку от руч­ной гра­на­ты и стре­ля­ную бле­стя­щую гиль­зу. (21)  Губы маль­чиш­ки пре­зри­тель­но кри­вят­ся.

—  (22)  Ну вот! (23)  Что с них толку?

—  (24)  Ах, до­ро­гой! (25)  Так тебе нужна такая па­мять, с ко­то­рой можно взять толку? (26)  Может быть, тебе дать вот эту чёрную, яйцом, гра­на­ту? (27)  Может быть, тебе от­це­пить от тя­га­ча вот ту не­боль­шую про­ти­во­тан­ко­вую пушку? (28)  Лезь в ма­ши­ну, не ври и го­во­ри всё прямо. (29)  И вот на­чи­на­ет­ся рас­сказ, пол­ный тай­ных не­до­мол­вок, увёрток, хотя в общем нам уже всё давно ясно.

(30)  Су­ро­во со­мкнул­ся во­круг гу­стой лес, легли поперёк до­ро­ги глу­бо­кие овра­ги, рас­пла­ста­лись по бе­ре­гам реки топ­кие ка­мы­шо­вые бо­ло­та. (31)  Ухо­дят отцы, дяди и стар­шие бра­тья в пар­ти­за­ны. (32)  А он ещё молод, но ловок, смел. (33)  Он знает все ло­щин­ки, по­след­ние тро­пин­ки на сорок ки­ло­мет­ров в окру­ге. (34)  Боясь, что ему не по­ве­рят, он вы­тя­ги­ва­ет из-за па­зу­хи завёрну­тый в клеёнку ком­со­моль­ский билет. (35)  И не бу­дучи впра­ве рас­ска­зать что-⁠либо боль­ше, об­ли­зы­вая по­трес­кав­ши­е­ся, запылённые губы, он ждёт жадно и не­тер­пе­ли­во.

(36)  Я смот­рю ему в глаза. (37)  Я кладу ему в го­ря­чую руку обой­му. (38)  Это обой­ма от моей вин­тов­ки. (39)  Она за­пи­са­на на мне. (40)  Я беру на себя от­вет­ствен­ность за то, что каж­дая вы­пу­щен­ная из этих пяти па­тро­нов пуля по­ле­тит точно в ту, какую надо, сто­ро­ну.

—  (41)  Как тебя зовут?

—  (42)  Яков.

—  (43)  По­слу­шай, Яков, ну зачем тебе па­тро­ны, если у тебя нет вин­тов­ки? (44)  Что же ты, из пу­стой гли­ня­ной крын­ки* стре­лять бу­дешь?

(45)  Гру­зо­вик тро­га­ет­ся. (46)  Яков спры­ги­ва­ет с под­нож­ки, он под­ска­ки­ва­ет и ве­се­ло кри­чит что-⁠то не­су­раз­ное, бес­тол­ко­вое. (47)  Он смеётся, за­га­доч­но гро­зит мне вдо­гон­ку паль­цем и ис­че­за­ет в клу­бах пыли.

(48)  Ой, нет! (49)  Этот па­ре­нек за­ло­жит обой­му не в пу­стую крын­ку.

(50)  Ещё один слу­чай. (51)  Перед боем на бе­ре­гу одной речки встре­тил я пар­ниш­ку. (52)  Разыс­ки­вая про­пав­шую ко­ро­ву, чтобы со­кра­тить путь, он пе­ре­плыл реку и не­ожи­дан­но очу­тил­ся в рас­по­ло­же­нии нем­цев. (53)  Спря­тав­шись в ку­стах, он сидел в трёх шагах от фа­шист­ских ко­ман­ди­ров, ко­то­рые долго раз­го­ва­ри­ва­ли о чём-⁠то, держа перед собой карту. (54)  Он вер­нул­ся к нам и рас­ска­зал о том, что видел. (55)  Я у него спро­сил:

  — По­го­ди! (56)  Но ведь ты слы­шал, что го­во­ри­ли их на­чаль­ни­ки, и по­ни­мал, что это для нас очень важно.

(57)  Паренёк уди­вил­ся:

—  Так они же, то­ва­рищ ко­ман­дир, го­во­ри­ли по-⁠не­мец­ки!

—  (58)  Знаю, что не по-⁠ту­рец­ки. (59)  Ты сколь­ко окон­чил клас­сов? (60)  Де­вять? (61)  Так ты же дол­жен был хоть что-⁠ни­будь по­нять из их раз­го­во­ра?

(62)  Он уныло и огорчённо развёл ру­ка­ми:

—  (63)  Эх, то­ва­рищ ко­ман­дир! (64)  Кабы я про эту встре­чу знал рань­ше...

_______________

*Крын­ка  — кув­шин, гор­шок для мо­ло­ка.

* Гай­дар Ар­ка­дий Пет­ро­вич (на­сто­я­щая фа­ми­лия  — Го­ли­ков, 1904–1941)  — дет­ский пи­са­тель, ки­но­сце­на­рист, участ­ник Граж­дан­ской и Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войн.

(1)  Де­душ­ка спал. (2)  Руки у де­душ­ки ле­жа­ли на столе; они были боль­шие, кожа на них стала как кора на де­ре­ве, и под кожей видны были тол­стые чёрные жилы, эти руки много земли ис­па­ха­ли.

—  (3)  Де­душ­ка Тит, а ты всё зна­ешь?

—  (4)  Всё, Афоня, я всё знаю.

—  (5)  Проснись, де­душ­ка, скажи мне про всё!

—  (6)  Да уж проснул­ся уже, пойдём сей­час белый свет пы­тать,  —  от­ве­тил дед.

(7)  Ста­рый Тит испил квасу, взял Афоню за руку, и они пошли из избы на­ру­жу. (8)  Там солн­це вы­со­ко сто­я­ло на небе и осве­ща­ло зре­ю­щий хлеб на полях и цветы на до­рож­ной меже. (9)  Дед повёл Афоню по­ле­вою до­ро­гой, и они вышли на паст­би­ще, где рос слад­кий кле­вер для коров, где ко­ло­си­лись травы и цвели цветы. (10)  Дед оста­но­вил­ся у го­лу­бо­го цвет­ка, тер­пе­ли­во рос­ше­го кор­нем из мел­ко­го чи­сто­го песка, по­ка­зал на него Афоне, потом со­гнул­ся и осто­рож­но по­тро­гал тот цве­ток.

—  (11)  Это я сам знаю!  —  про­тяж­но ска­зал Афоня.  —  (12)  А мне нужно, что самое глав­ное бы­ва­ет, ты скажи мне про всё! (13)  А этот цвет растёт, он не всё!

(14)  Де­душ­ка Тит за­ду­мал­ся и осер­чал на внука.

—  (15)  Тут самое глав­ное тебе и есть!.. (16)  Ты ви­дишь: песок мёртвый лежит, он ка­мен­ная крош­ка, и более нет ни­че­го. (17)  Ка­мень не живёт и не дышит, он мёртвый прах. (18)  Понял те­перь?

—  (19)  Нет, де­душ­ка Тит,  — уве­рен­но ска­зал Афоня,  — тут по­нят­но­го нету.

—  (20)  Ну, не понял, так чего же тебе надо, раз ты не­по­нят­ли­вый?..

(21)  А цве­ток жал­конь­кий такой, а он живой, и тело себе он сде­лал из мёрт­во­го праха. (22)  Стало быть, он мёртвую сы­пу­чую землю об­ра­ща­ет в живое тело и пах­нет от него са­мо­го чи­стым духом. (23)  Вот тебе и есть самое глав­ное дело на белом свете, вот тебе и есть, от­ку­да всё берётся. (24)  Цве­ток этот  — самый свя­той тру­же­ник, он из смер­ти ра­бо­та­ет жизнь...

—  (25)  А трава и рожь тоже глав­ное де­ла­ют?  — спро­сил Афоня.

—  (26)  Оди­на­ко­во,  —  ска­зал де­душ­ка Тит.

—  (27)  А мы с тобой?

—  (28)  И мы с тобой, мы па­ха­ри, Афо­нюш­ка, мы хлебу расти по­мо­га­ем. (29)  А этот вот жёлтый цвет на ле­кар­ство идёт, его и в ап­те­ке берут. (30)  Ты бы на­рвал их да снёс. (31)  Отец-⁠то твой ведь на войне; вдруг по­ра­нят его или он от бо­лез­ни ослаб­нет, вот его и по­ле­чат ле­кар­ством.

(32)  Афоня за­ду­мал­ся среди трав и цве­тов. (33)  Он сам, как цве­ток, тоже за­хо­тел те­перь де­лать из смер­ти жизнь, он думал о том, как рож­да­ют­ся из сы­пу­че­го скуч­но­го песка го­лу­бые, крас­ные, жёлтые счаст­ли­вые цветы, под­няв­шие к небу свои доб­рые лица и ды­ша­щие чи­стым духом в белый свет.

—  (34)  Те­перь я сам знаю про всё!  — ска­зал Афоня.

(35)  Дед Тит ни­че­го не ска­зал. (36)  Он не­ви­ди­мо улыб­нул­ся сво­е­му доб­ро­му внуку и пошёл спать в избу на печку.

(37)  А ма­лень­кий Афоня остал­ся один в поле. (38)  Он со­брал жёлтых цве­тов, сколь­ко мог их удер­жать в охап­ке, и отнёс в ап­те­ку на ле­кар­ства, чтобы отец его не болел на войне от ран. (39)  В ап­те­ке Афоне дали за цветы же­лез­ный гре­бе­шок. (40)  Он принёс его деду и по­да­рил ему: пусть те­перь де­душ­ка чешет себе бо­ро­ду тем гре­беш­ком.

—  (41)  Спа­си­бо тебе, Афо­нюш­ка,  —  ска­зал дед.

(42)  Ста­рик крот­ко улыб­нул­ся, по­гла­дил го­лов­ку внука и по­смот­рел на него как на цве­ток, рас­ту­щий на земле.

* Ан­дрей Пла­то­но­вич Пла­то­нов (1899–1951)  — из­вест­ный рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, поэт, пуб­ли­цист и сце­на­рист.

(1)  Утро ды­ша­ло све­же­стью. (2)  Над рекой висел про­зрач­ный туман, но сол­неч­ные лучи уже зо­ло­ти­ли тихую гладь. (3)  Под­ни­мав­ший­ся берег по­кры­ва­ла изу­мруд­ная трава, ис­пещрённая бес­чис­лен­ны­ми ис­кор­ка­ми росы. (4)  Воз­дух, на­сы­щен­ный пря­ны­ми аро­ма­та­ми диких цве­тов, за­стыл. (5)  Тихо  — лишь в за­рос­лях ка­мы­ша у самой воды ко­ло­коль­ца­ми зве­не­ли ко­ма­ры. (6)  Ва­дим­ка сидел на бе­ре­гу и смот­рел, как ста­рый то­поль ро­ня­ет бе­ло­снеж­ные, кру­жа­щи­е­ся в за­стыв­шем воз­ду­хе пу­шин­ки и как они бе­лы­ми ко­раб­ли­ка­ми плы­вут по реке. (7)  Тон­кое по­ску­ли­ва­ние на­ру­ши­ло спо­кой­ствие утра.

(8)  Маль­чик вздрог­нул  — вспом­нил, зачем пришёл сюда. (9)  Слёзы под­сту­пи­ли к горлу, стали ду­шить, но он сдер­жал­ся  — не за­пла­кал.

(10)  Вчера още­ни­лась Жучка: при­нес­ла чет­ве­рых. (11)  Мать уви­де­ла Жуч­кин живот и давай при­чи­тать на всю де­рев­ню! (12)  «Не угля­дел! (13)  Сколь­ко раз го­во­ри­ла: не пус­кай со­ба­ку со двора! (14)  Что при­ка­жешь с ними де­лать?»

(15)  Ви­но­ват Ва­дим­ка. (16)  И спрос те­перь с него. (17)  Мать при­ка­за­ла

к ве­че­ру от щенят из­ба­вить­ся  — уто­пить. (18)  Легко ска­зать, а вот по­про­буй, ис­пол­ни... (19)  Они хоть ма­лень­кие, сле­пые, а живые су­ще­ства!

(20)  Пред­ста­вить, как Жуч­ки­ных щенят то­пить будет, Ва­дим­ка не мог. (21)  Ка­за­лось, чего проще: оставь мешок у воды  — река сама сде­ла­ет своё дело  — и гуляй без хло­пот и забот...

(22)  Ва­дим­ка так не сумел бы. (23)  Раз­ма­зы­вая гряз­ны­ми ла­до­ня­ми слёзы, утёр лицо, сло­жил щенят об­рат­но и ре­ши­тель­но на­пра­вил­ся в де­рев­ню.

(24)  У сель­по в ожи­да­нии утрен­не­го хлеба тол­пил­ся народ  — всё боль­ше жен­щи­ны. (25)  Уви­дав зна­ко­мое лицо, Ва­дим­ка подошёл к кры­леч­ку.

—  (26)  Здрав­ствуй­те, тётя Маша,  — за­ли­ва­ясь крас­кой, об­ра­тил­ся к до­род­ной жен­щи­не.

—  (27)  Здо­ро­во! (28)  Чего в мешке?  — сразу за­ин­те­ре­со­ва­лась лю­бо­пыт­ная тётя Маша.

—  (29)  Сей­час по­ка­жу!  —  за­су­е­тил­ся Ва­дим­ка.  —  (30)  Щенки Жуч­ки­ны. (31)  Может, возьмёте?

—  (32)  Разве щенки? (33)  Кры­ся­та какие-⁠то,  — сост­ри­ла жен­щи­на. (34)  Со­брав­ши­е­ся во­круг прыс­ну­ли.

—  (35)  Ма­лень­кие ещё  — вчера ро­ди­лись...

—  (36)  Раз вчера, то неси-⁠ка их к мамке. (37)  Вона раз­ре­ве­лись  — жрать хотят.

—  (38)  Не могу. (39)  Мать за­пре­ти­ла с ними домой воз­вра­щать­ся... (40)  Может, всё-⁠таки возьмёте?

(41)  Но жен­щи­ны, по­те­ряв к мешку ин­те­рес, одна за дру­гой рас­хо­ди­лись. (42)  Сель­по от­кры­ли, и тётя Маша де­ло­ви­то на­пра­ви­лась к две­рям. (43)  Вздох­нув, маль­чик уныло поплёлся прочь.

—  (44)  Вадик, по­стой!

(45)  Ва­дим­ка обер­нул­ся: Ни­ко­лай Его­рыч  — кол­хоз­ный ве­те­ри­нар, дав­ний при­я­тель отца.

—  (46)  Ты вот что, сту­пай к деду Бо­ри­су  — охот­ни­ку. (47)  У него Силь­ва, между про­чим, още­ни­лась, во­семь штук при­нес­ла. (48)  Может, возьмёт ста­рик твоих-⁠то.

(49)  Окрылённый, мчал­ся Ва­дим­ка к дому охот­ни­ка...

* Ни­коль­ская Анна (род. в 1979 г.)  — со­вре­мен­ная рос­сий­ская дет­ская пи­са­тель­ни­ца.

(1)  Когда мне было лет шесть, на­вер­ное, или шесть с по­ло­ви­ной, я со­вер­шен­но не знал, кем же я в конце кон­цов буду на этом свете. (2)  То у меня раз­го­рал­ся ап­пе­тит вы­учить­ся на та­ко­го ху­дож­ни­ка, ко­то­рый ри­су­ет на улич­ном ас­фаль­те белые по­лос­ки для мча­щих­ся машин. (3)  А то мне ка­за­лось, что не­пло­хо бы стать от­важ­ным пу­те­ше­ствен­ни­ком и пе­ре­плыть все оке­а­ны на утлом чел­но­ке, пи­та­ясь одной толь­ко сырой рыбой. (4)  А на дру­гой день мне уже при­спи­чи­ло стать боксёром, по­то­му что я уви­дел в те­ле­ви­зо­ре розыг­рыш пер­вен­ства Ев­ро­пы по боксу. (5)  Как они мо­ло­ти­ли друг друга  — про­сто ужас какой-⁠то! (6)  А потом по­ка­за­ли их тре­ни­ров­ку, и тут они ко­ло­ти­ли уже тяжёлую ко­жа­ную «грушу»  — такой про­дол­го­ва­тый тяжёлый мяч; по нему надо бить изо всех сил, лу­пить что есть мочи, чтобы раз­ви­вать в себе силу удара. (7)  И я тоже решил стать самым силь­ным че­ло­ве­ком во дворе.

(8)  Я ска­зал папе:

—  Папа, купи мне боксёрскую грушу! (9)  Буду тре­ни­ро­вать­ся и стану боксёром.

—  (10)  Не­че­го тра­тить на ерун­ду день­ги,  — от­ве­тил папа.  — (11)  Тре­ни­руй­ся уж как-ни­будь без груши.

(12)  И он одел­ся и пошёл на ра­бо­ту. (13)  А мама сразу же за­ме­ти­ла, что я оби­дел­ся, и по­ста­ра­лась мне по­мочь.

(14)  Она до­ста­ла из-под ди­ва­на боль­шую плетёную кор­зин­ку, где были сло­же­ны ста­рые иг­руш­ки, и вы­ну­ла из неё здо­ро­ву­ще­го плю­ше­во­го мишку.

—  (15)  Вот. (16)  Хо­ро­ший мишка, от­лич­ный. (17)  По­гля­ди, какой тугой! (18)  Чем не груша? (19)  Давай тре­ни­руй­ся сколь­ко душе угод­но!

(20)  Я очень об­ра­до­вал­ся, что мама так здо­ро­во при­ду­ма­ла. (21)  И я устро­ил мишку по­удоб­нее на ди­ва­не, чтобы мне спод­руч­ней было тре­ни­ро­вать­ся и раз­ви­вать силу удара.

(22)  Он сидел пе­ре­до мной такой шо­ко­лад­ный, и у него были раз­ные глаза: один его соб­ствен­ный  — жёлтый стек­лян­ный, а дру­гой боль­шой белый  — из при­ши­той пу­го­ви­цы от на­во­лоч­ки. (23)  Но это было не­важ­но, по­то­му что мишка смот­рел на меня сво­и­ми раз­ны­ми гла­за­ми и обе лапы под­нял квер­ху, как будто он уже за­ра­нее сдаётся...

(24)  И я вдруг вспом­нил, как дав­ным-⁠давно я с этим миш­кой ни на ми­ну­ту не рас­ста­вал­ся, по­всю­ду тас­кал его за собой, и сажал его за стол рядом с собой обе­дать, и спать его укла­ды­вал, и ука­чи­вал его, как ма­лень­ко­го бра­тиш­ку, и шеп­тал ему раз­ные сказ­ки прямо в его бар­хат­ные твёрдень­кие ушки, и я его любил тогда, любил всей душой, я за него тогда жизнь бы отдал...

(25)  И вот он сидит сей­час на ди­ва­не, мой быв­ший самый луч­ший друг, на­сто­я­щий друг дет­ства, а я хочу тре­ни­ро­вать об него силу удара...

—  (26)  Что с тобой?  — спро­си­ла мама, при­от­крыв дверь.

(27)  А я не знал, что со мной, я за­драл го­ло­ву к по­тол­ку, чтобы не видно было слёз, и ска­зал:

—  Я раз­ду­мал быть боксёром.

* Дра­гун­ский Вик­тор Юзе­фо­вич (1913–1972)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, автор рас­ска­зов для детей.

(1)  Мы ехали на охоту с моими дру­зья­ми, Кон­стан­ти­ном и Львом. (2)  Вдруг Костя об­ра­тил вни­ма­ние на узкую тёмную по­лос­ку на се­ве­ре. (3)  Через пол­ча­са стало ясно, что нужно уно­сить ноги, и чем быст­рее, тем лучше. (4)  Тёмная по­лос­ка вы­тя­ги­ва­лась в огром­ную кро­ко­ди­лью морду и явно но­ро­ви­ла за­гло­тить нас вме­сте с ма­ши­ной. (5)  Дождь со сне­гом всё уси­ли­вал­ся. (6)  Земля мгно­вен­но рас­кис­ла и пре­вра­ти­лась в су­перк­лей. (7)  Резко по­хо­ло­да­ло. (8)  Я завёл ма­ши­ну, но про­ехать уда­лось не­мно­го: лип­кая грязь за­би­ла колёса, и дви­га­тель за­глох. (9)  По­ры­вы ветра рас­ка­чи­ва­ли ма­ши­ну, и ка­за­лось, что она сей­час пе­ре­вернётся и по­ка­тит­ся вме­сте с нами, как пе­ре­ка­ти-⁠поле!

(10)  Я знал, что такие бури в степи могут длить­ся до двух-⁠трёх суток. (11)  Бен­зи­на, чтобы обо­гре­вать салон, хва­ти­ло бы нам часов на два­дцать,

а что даль­ше?.. (12)  Мед­лен­но за­мер­зать?

(13)  И тогда Костя пред­ло­жил Льву оста­вить меня, как са­мо­го сла­бо­го,

в ма­ши­не, а самим, двоим креп­ким пар­ням, пойти, на­пе­ре­кор сти­хии, ис­кать до­ро­гу и по­ста­рать­ся выйти к людям. (14)  Боль­ше ни Костя, ни я не успе­ли и рта рас­крыть, как Лев за­явил, что у него есть про­дук­ты и он, ра­зу­ме­ет­ся, ни­ку­да из ма­ши­ны не пойдёт! (15)  Так что у нас с Ко­стей вы­бо­ра не было.

(16)  ...Ветер валил с ног. (17)  Не­дав­но мне сде­ла­ли опе­ра­цию, и, ко­неч­но, мне было труд­но. (18)  Когда я не мог встать, Костя по­мо­гал, и мы, опер­шись на два ружья, сто­я­ли спина к спине и от­ды­ха­ли.

(19)  В оче­ред­ной раз я упал и, ба­рах­та­ясь в тя­гу­чей массе, не за­ме­тил, что по­те­рял сапог. (20)  Толь­ко когда нога стала не­меть, я об­на­ру­жил это. (21)  Сил вер­нуть­ся не было, но Костя вер­нул­ся и с тру­дом, пол­зая по грязи, нашёл мой сапог. (22)  Потом мы шли, по оче­ре­ди тол­кая друг друга, или от­ды­ха­ли, опи­ра­ясь спи­на­ми.

(23)  Мы шли уже че­ты­ре часа, оста­нав­ли­ва­лись и стре­ля­ли в воз­дух, на­де­ясь на чудо, но толь­ко сви­ре­пые льдин­ки, как зубы хищ­ни­ков, кла­ца­ли у наших за­ду­бе­лых лиц.

—  (24)  Врёте, не дойдёте!  — ка­за­лось, зло­ве­ще ши­пе­ли они.

—  (25)  Не на тех на­па­ли!  — время от вре­ме­ни кри­ча­ли мы им.

(26)  Не­из­вест­но, сколь­ко бы вре­ме­ни мы шли, как вдруг услы­ша­ли мощ­ный гул и уви­де­ли свет. (27)  Мы на­ча­ли стре­лять, не жалея па­тро­нов, и через ми­ну­ту к нам подъ­е­ха­ло не­сколь­ко мощ­ных во­ен­ных машин.

(28)  Так мы по­зна­ко­ми­лись с нашим спа­си­те­лем  — ком­ба­том Пугачёвым. (29)  По нашим сле­дам он по­слал одну из машин с сол­да­та­ми. (30)  Мы же с Ко­стей мгно­вен­но за­сну­ли, даже рань­ше, чем нас за­во­лок­ли в ма­ши­ны, ста­щи­ли с нас са­по­ги и мок­рую одеж­ду. (31)  Мы спали, пока не по­явил­ся Лев, бод­рый и весёлый.

—  (32)  А я и не со­мне­вал­ся, что Костя что-⁠ни­будь при­ду­ма­ет и не оста­вит меня в этой степи,  — ска­зал он не­воз­му­ти­мо.

(33)  Сол­да­ты нашли его по нашим сле­дам, при­це­пи­ли тро­сом к мощ­ной ма­ши­не и при­та­щи­ли в без­опас­ное место.

(34)  Мы рас­ста­лись на сле­ду­ю­щее утро с целым ба­та­льо­ном самых луч­ших в мире дру­зей  — ря­до­вых и офи­це­ров Со­вет­ской Армии.

(35)  Я и сей­час готов на любую охоту, хоть на львов в Аф­ри­ке: Кон­стан­тин в беде друга не бро­сит. (36)  И хо­ро­шо бы рядом снова ока­за­лись ком­бат Пугачёв и сол­да­ты.

(1)  В дет­стве я очень, очень ста­ра­лась по­лю­бить театр, как мне ве­ле­ли: ведь это Боль­шое Ис­кус­ство, Храм. (2)  И я, как по­ло­же­но, долж­на ис­пы­ты­вать свя­щен­ный тре­пет, но пом­нить при этом, что в те­ат­ре есть те­ат­раль­ные услов­но­сти. (3)  Я пом­ни­ла, но, когда по­жи­лой дядь­ка в кам­зо­ле с пыш­ны­ми ру­ка­ва­ми, с боль­шим бар­хат­ным жи­во­том, ко­лы­хав­шим­ся над то­нень­ки­ми нож­ка­ми, гроз­но, как класс­ный ру­ко­во­ди­тель, во­про­сил: «Скажи, Лаура, ко­то­рый год тебе?»  — и груз­ная тётень­ка гавк­ну­ла в ответ: «Осьм­на­дцать лет!»,  — ужас­ное смя­те­ние и стыд смяли меня, и все мои ста­ра­ния по­лю­бить театр были окон­ча­тель­но перечёрк­ну­ты.

(4)  А между тем в те­ат­ре было тепло, в зале при­ят­но и слож­но пахло, в фойе гу­ля­ли на­ряд­ные люди, окна были уку­та­ны што­ра­ми из па­ра­шют­но­го шёлка, будто ку­че­вы­ми об­ла­ка­ми. (5)  Да, храм. (6)  На­вер­ное. (7)  Но это не мой храм, и боги в нём не мои.

(8)  А вот со­всем дру­гое дело  — ки­но­те­атр «Арс», пло­хонь­кий са­рай­чик на пло­ща­ди. (9)  Там не­удоб­ные де­ре­вян­ные си­де­нья, там сидят в паль­то, там мусор лежит на полу. (10)  Там не встре­тишь «за­взя­тых те­ат­ра­лов», при­на­ря­жен­ных дам, за­ра­нее оскорблённых тем, что они, люди при­лич­ные, вы­нуж­де­ны три часа про­ве­сти в об­ще­стве ни­че­го не смыс­ля­щих про­фа­нов. (11)  Там толпа вва­ли­ва­ет­ся и рас­са­жи­ва­ет­ся, гремя си­де­нья­ми и рас­про­стра­няя кис­лый запах сырых паль­то. (12)  Сей­час нач­нут. (13)  Это  — сча­стье. (14)  Это  — кино.

(15)  Мед­лен­но гасят свет. (16)  Стре­ко­та­ние про­ек­то­ра, удар луча  — и всё, по­нес­лось. (17)  Пе­рей­де­на черта, прошёл этот не­уло­ви­мый миг, когда плос­кий и ту­по­ва­тый экран рас­тво­рил­ся, исчез, стал про­стран­ством, миром, полётом. (18)  Сон, мираж, мечта. (19)  Пре­об­ра­же­ние.

(20)  Да, я, без­услов­но, про­стой и при­ми­тив­ный ки­но­зри­тель, как боль­шин­ство людей. (21)  От кино я имен­но и жду пол­но­го пре­об­ра­же­ния, окон­ча­тель­но­го об­ма­на  — «чтоб не ду­мать зачем, чтоб не пом­нить когда». (22)  Театр на это не спо­со­бен, да и не пре­тен­ду­ет.

(23)  Театр для тех, кто любит живых актёров и ми­ло­сти­во про­ща­ет им их не­со­вер­шен­ства в обмен на ис­кус­ство. (24)  Кино для тех, кто любит сны и чу­де­са. (25)  Театр не скры­ва­ет, что всё, что вы ви­ди­те,  — при­твор­ство. (26)  Кино при­тво­ря­ет­ся, что всё, что вы ви­ди­те,  — прав­да. (27)  Театр  — для взрос­лых, кино  — для детей.

* Тол­ста́я Та­тья­на Ни­ки­тич­на (род. в 1951 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, те­ле­ве­ду­щая, фи­ло­лог.

—  (1)  Няня, где Жучка?  — спра­ши­ва­ет Тёма.

—  (2)  Жучку в ста­рый ко­ло­дец бро­сил какой-то ирод,  — от­ве­ча­ет няня.  — (3)  Весь день, го­во­рят, виз­жа­ла, сер­деч­ная...

(4)  Маль­чик с ужа­сом вслу­ши­ва­ет­ся в слова няни, и мысли роем тес­нят­ся в его го­ло­ве. (5)  У него мель­ка­ет масса пла­нов, как спа­сти Жучку, он пе­ре­хо­дит от од­но­го не­ве­ро­ят­но­го про­ек­та к дру­го­му и не­за­мет­но для себя за­сы­па­ет. (6)  Он про­сы­па­ет­ся от ка­ко­го-⁠то толч­ка среди пре­рван­но­го сна, в ко­то­ром он всё вы­тас­ки­вал Жучку, но она сры­ва­лась и вновь па­да­ла на дно ко­лод­ца.

(7)  Решив не­мед­лен­но идти спа­сать свою лю­би­ми­цу, Тёма на цы­поч­ках под­хо­дит к стек­лян­ной двери и тихо, чтобы не про­из­ве­сти шума, вы­хо­дит на тер­ра­су. (8)  На дворе све­та­ет.

(9)  Под­бе­жав к от­вер­стию ко­лод­ца, он впол­го­ло­са зовёт:

—  (10)  Жучка, Жучка!

(11)  Жучка, узнав голос хо­зя­и­на, ра­дост­но и жа­лоб­но виз­жит.

—  (12)  Я сей­час тебя выз­во­лю,  — кри­чит он, точно со­ба­ка по­ни­ма­ет его.

(13)  Фо­нарь и два шеста с пе­ре­кла­ди­ной внизу, на ко­то­рой ле­жа­ла петля, на­ча­ли мед­лен­но спус­кать­ся в ко­ло­дец. (14)  Но этот так хо­ро­шо об­ду­ман­ный план не­ожи­дан­но лоп­нул: как толь­ко при­спо­соб­ле­ние до­стиг­ло дна, со­ба­ка сде­ла­ла по­пыт­ку схва­тить­ся за него, но, по­те­ряв рав­но­ве­сие, сва­ли­лась в грязь.

(15)  Мысль, что он ухуд­шил по­ло­же­ние дела, что Жучку можно было ещё спа­сти и те­перь он сам ви­но­ват в том, что она по­гиб­нет, за­став­ля­ет Тёму ре­шить­ся на вы­пол­не­ние вто­рой части сна  — са­мо­му спу­стить­ся в ко­ло­дец.

(16)  Он при­вя­зы­ва­ет верёвку к одной из стоек, под­дер­жи­ва­ю­щих пе­ре­кла­ди­ну, и лезет в ко­ло­дец. (17)  Он сознаёт толь­ко одно: вре­ме­ни те­рять нель­зя ни се­кун­ды.

(18)  На мгно­ве­нье в душу за­кра­ды­ва­ет­ся страх, как бы не за­дох­нуть­ся, но он вспо­ми­на­ет, что Жучка сидит там уже целые сутки. (19)  Это успо­ка­и­ва­ет его, и он спус­ка­ет­ся даль­ше.

(20)  Жучка, опять усев­ша­я­ся на преж­нее место, успо­ко­и­лась и весёлым по­пис­ки­ва­ни­ем вы­ра­жа­ет со­чув­ствие безум­но­му пред­при­я­тию. (21)  Это спо­кой­ствие и твёрдая уве­рен­ность Жучки пе­ре­да­ют­ся маль­чи­ку, и он бла­го­по­луч­но до­сти­га­ет дна.

(22)  Не теряя вре­ме­ни, Тёма об­вя­зы­ва­ет вож­жа­ми со­ба­ку, затем по­спеш­но ка­раб­ка­ет­ся на­верх. (23)  Но под­ни­мать­ся труд­нее, чем спус­кать­ся! (24)  Нужен воз­дух, нужны силы, а того и дру­го­го у Тёмы уже мало. (25)  Страх охва­ты­ва­ет его, но он под­бад­ри­ва­ет себя дро­жа­щим от ужаса го­ло­сом:

—  (26)  Не надо бо­ять­ся, не надо бо­ять­ся! (27)  Стыд­но бо­ять­ся! (28)  Трусы толь­ко бо­ят­ся! (29)  Кто де­ла­ет дур­ное  — бо­ит­ся, а я дур­но­го не делаю, я Жучку вы­тас­ки­ваю, меня мама с папой за это по­хва­лят.

(30)  Тёма улы­ба­ет­ся и снова спо­кой­но ждёт при­ли­ва сил. (31)  Таким об­ра­зом, не­за­мет­но его го­ло­ва вы­со­вы­ва­ет­ся на­ко­нец над верх­ним сру­бом ко­лод­ца. (32)  Сде­лав по­след­нее уси­лие, он вы­би­ра­ет­ся сам и вы­тас­ки­ва­ет Жучку. (33)  Но те­перь, когда дело сде­ла­но, силы быст­ро остав­ля­ют его, и он па­да­ет в об­мо­рок.

* Гарин-Ми­хай­лов­ский Ни­ко­лай Ге­ор­ги­е­вич (1852–1906)  — рус­ский пи­са­тель. Самым из­вест­ным его про­из­ве­де­ни­ем стала по­весть «Дет­ство Тёмы», с ко­то­рой он начал своё ли­те­ра­тур­ное твор­че­ство.

(1)  Дом рас­сох­ся от ста­ро­сти, а может быть, и от того, что он стоял на по­ля­не в сос­но­вом лесу и от сосен всё лето тя­ну­ло жаром.

(2)  Чай­ков­ско­му нра­вил­ся этот де­ре­вян­ный дом. (3)  Един­ствен­ное, что раз­дра­жа­ло ком­по­зи­то­ра,  — это скри­пу­чие по­ло­ви­цы. (4)  Чтобы прой­ти от двери к роялю, надо было пе­ре­сту­пить через пять шат­ких по­ло­виц. (5)  Со сто­ро­ны это вы­гля­де­ло, долж­но быть, за­бав­но, когда по­жи­лой ком­по­зи­тор про­би­рал­ся к роялю, рас­смат­ри­вал по­ло­ви­цы при­щу­рен­ны­ми гла­за­ми.

(6)  Если уда­ва­лось прой­ти так, чтобы ни одна из них не скрип­ну­ла, Чай­ков­ский са­дил­ся за рояль и усме­хал­ся. (7)  Не­при­ят­ное оста­лось по­за­ди, а сей­час начнётся уди­ви­тель­ное и весёлое: рас­сох­ший­ся дом запоёт от пер­вых же зву­ков рояля. (8)  На любую кла­ви­шу от­зо­вут­ся тон­чай­шим ре­зо­нан­сом сухие стро­пи­ла, и двери, и ста­руш­ка люст­ра, по­те­ряв­шая по­ло­ви­ну своих хру­ста­лей, по­хо­жих на ду­бо­вые ли­стья.

(9)  Самая про­стая му­зы­каль­ная тема разыг­ры­ва­лась этим домом, как сим­фо­ния.

(10)  С не­ко­то­рых пор Чай­ков­ско­му на­ча­ло ка­зать­ся, что дом уже с утра ждёт, когда ком­по­зи­тор, на­пив­шись кофе, сядет за рояль. (11)  Дом ску­чал без зву­ков.

(12)  Ино­гда ночью, про­сы­па­ясь, Чай­ков­ский слы­шал, как, по­трес­ки­вая, пропоёт то одна, то дру­гая по­ло­ви­ца, как бы вспом­нив его днев­ную му­зы­ку и вы­хва­тив из неё лю­би­мую ноту. (13)  Ещё это на­по­ми­на­ло ор­кестр перед увер­тю­рой, когда ор­кест­ран­ты на­стра­и­ва­ют ин­стру­мен­ты. (14)То тут, то там  — то на чер­да­ке, то в ма­лень­ком зале, то в за­стеклённой при­хо­жей  — кто-⁠то тро­гал стру­ну. (15)  Чай­ков­ский сквозь сон улав­ли­вал ме­ло­дию, но, проснув­шись утром, за­бы­вал её. (16)  Он на­пря­гал па­мять и взды­хал: как жаль, что ноч­ное трень­ка­нье де­ре­вян­но­го дома нель­зя сей­час про­иг­рать! (17)  При­слу­ши­ва­ясь к ноч­ным зву­кам, он часто думал, что вот про­хо­дит жизнь, а ни­че­го ещё тол­ком не сде­ла­но. (18)  Ещё ни разу ему не уда­лось пе­ре­дать тот лёгкий вос­торг, что воз­ни­ка­ет от зре­ли­ща ра­ду­ги, от аука­нья кре­стьян­ских де­ву­шек в чаще, от самых про­стых яв­ле­ний окру­жа­ю­щей жизни.

(19)  Чем проще было то, что он видел, тем труд­нее оно ло­жи­лось на му­зы­ку. (20)  Как пе­ре­дать хотя бы вче­раш­ний слу­чай, когда он укрыл­ся от про­лив­но­го дождя в избе у объ­езд­чи­ка Ти­хо­на! (21)  В избу вбе­жа­ла Феня  — дочь Ти­хо­на, де­воч­ка лет пят­на­дца­ти. (22)  С её волос сте­ка­ли капли дождя. (23)  Две капли по­вис­ли на кон­чи­ках ма­лень­ких ушей. (24)  Когда из-⁠за тучи уда­ри­ло солн­це, капли в ушах у Фени за­бле­сте­ли, как ал­маз­ные серь­ги.

(25)  Но Феня стрях­ну­ла капли, всё кон­чи­лось, и он понял, что ни­ка­кой му­зы­кой не смо­жет пе­ре­дать пре­лесть этих мимолётных ка­пель.

(26)  Нет, оче­вид­но, это ему не дано. (27)  Он ни­ко­гда не ждал вдох­но­ве­ния. (28)  Он ра­бо­тал, ра­бо­тал, как подёнщик, как вол, и вдох­но­ве­ние рож­да­лось в ра­бо­те.

(29)  По­жа­луй, боль­ше всего ему по­мо­га­ли леса, про­се­ки, за­рос­ли, за­бро­шен­ные до­ро­ги, этот уди­ви­тель­ный воз­дух и все­гда не­мно­го пе­чаль­ные рус­ские за­ка­ты. (30)  Он не про­ме­ня­ет эти ту­ман­ные зори ни на какие ве­ли­ко­леп­ные по­злащённые за­ка­ты Ита­лии. (31)  Он без остат­ка отдал своё серд­це Рос­сии  — её лесам и де­ре­вуш­кам, око­ли­цам, тро­пин­кам и пес­ням. (32)  Но с каж­дым днём его всё боль­ше му­ча­ет не­воз­мож­ность вы­ра­зить всю по­э­зию своей стра­ны. (33)  Он дол­жен до­бить­ся этого. (34)  Нужно толь­ко не ща­дить себя.

*Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич (1892–1968)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, клас­сик оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры.

(1)  На­ча­лась эта му́ка в далёкие годы, в клас­се пятом или ше­стом.

(2)  Гле­бов жил в своём двух­этаж­ном по­дво­рье рядом с серым, гро­мад­ным, на­по­до­бие це­ло­го го­ро­да или даже целой стра­ны, домом в ты­ся­чу окон. (3)  Серая гро­ма­да висла над пе­ре­улоч­ком, по утрам за́стила солн­це, а ве­че­ра­ми свер­ху ле­те­ли звуки му­зы­ки. (4)  Там, в под­не­бес­ных эта­жах, шла, ка­за­лось, со­всем иная жизнь, чем внизу. (5)  И у Гле­бо­ва с ма­ло­лет­ства по­яви­лось жже­нье в душе: то ли за­висть, то ли ещё что.

(6)  Мать Гле­бо­ва ра­бо­та­ла билетёршей в ки­но­те­ат­ре. (7)  И вот служ­ба её в ки­но­те­ат­ре  — за­ху­да­лень­ком, в одном из за­моск­во­рец­ких пе­ре­ул­ков  — со­став­ля­ла пред­мет не­ма­лой гор­до­сти Гле­бо­ва и от­ли­ча­ла его ве­ли­чай­шей льго­той: на любой фильм мог прой­ти без би­ле­та. (8)  А ино­гда в днев­ные часы, когда мало зри­те­лей, мог даже то­ва­ри­ща про­ве­сти, а то и двух.

(9)  Эта при­ви­ле­гия была ос­но­вой мо­гу­ще­ства Гле­бо­ва в клас­се. (10)  Он поль­зо­вал­ся ею расчётливо и умно́: при­гла­шал маль­чи­ков, в друж­бе ко­то­рых был за­ин­те­ре­со­ван, от ко­то­рых чего-либо ждал вза­мен, иных долго кор­мил обе­ща­ни­я­ми, пре­жде чем ока­зы­вал бла­го­де­я­ние, а не­ко­то­рых мер­зав­цев на­все­гда лишал своей ми­ло­сти. (11)  Про­дол­жа­лась гле­бов­ская власть  — ну не власть, а, ска­жем, ав­то­ри­тет  — и оста­ва­лась не­по­ко­леб­лен­ной, пока не воз­ник Лёвка Шу­ле­па. (12)  Пер­вые дни он дер­жал­ся над­мен­но, по­гля­ды­вал сво­и­ми го­лу­бень­ки­ми гла­за­ми на всех сонно и пре­зри­тель­но, ни с кем не за­во­дил раз­го­вор и сел за одну парту с дев­чон­кой. (13)  Его ре­ши­ли про­учить, вер­нее, уни­зить. (14)  А ещё точ­нее  — опо­зо­рить. (15)  Гле­бов го­ря­чо под­го­ва­ри­вал рас­пра­вить­ся с Шу­ле­пой, ко­то­рый ему не нра­вил­ся, но в по­след­ний миг решил не участ­во­вать в рас­пра­ве.

(16)  Маль­чиш­ки  — их было че­ло­век пять  — за­зва­ли Лёвку после уро­ков на зад­ний двор, окру­жи­ли, о чём-⁠то за­спо­ри­ли, и вдруг Мед­ведь, глав­ный силач клас­са, охва­тил Лёвку за шею, опро­ки­нул его рыв­ком на­вз­ничь, осталь­ные с кри­ка­ми «ого-⁠го!» на­бро­си­лись, Лёвка со­про­тив­лял­ся, бил но­га­ми, но его, ко­неч­но, смяли, скру­ти­ли, кто-⁠то сел ему на грудь. (17)  И вдруг раз­дал­ся гром­кий треск, будто взо­рва­лась хло­пуш­ка или лоп­ну­ла ав­то­мо­биль­ная шина. (18)  Тут все пя­те­ро ки­ну­лись в сто­ро­ны, Лёвка под­нял­ся на ноги, а в руке он дер­жал пугач, ко­то­рый стре­лял осо­бы­ми пи­сто­на­ми. (19)  Шу­ле­па вышел из этой ис­то­рии по­бе­ди­те­лем, а на­па­дав­шие были по­срам­ле­ны и впо­след­ствии вся­че­ски ста­ра­лись по­ми­рить­ся и по­дру­жить­ся с ним.

(20)  Так Лёвка из че­ло­ве­ка, ко­то­ро­го со­би­ра­лись на весь свет опо­зо­рить, пре­вра­тил­ся в героя. (21)  И с этого, на­вер­ное, вре­ме­ни за­ро­ди­лась у Гле­бо­ва та тя­жесть на дне души... (22)  И нет не­счаст­нее людей, поражённых за­ви­стью. (23)  И не было со­кру­ши­тель­ней не­сча­стья, чем то, что слу­чи­лось с Гле­бо­вым в миг его, ка­за­лось бы, выс­ше­го тор­же­ства.

* Три­фо­нов Юрий Ва­лен­ти­но­вич (1925–1981 гг.)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, ма­стер «го­род­ской» прозы.

(1)  Коля Лу­ков­кин лежал в пу­стом ла­гер­ном изо­ля­то­ре и стра­дал. (2)  Стра­дал от на­смор­ка, ко­то­рый мешал ды­шать, спать, чи­тать и всё время тре­бо­вал, чтобы Коля чихал.

(3)  От этого чи­ха­ния болел живот, в гла­зах сто­я­ли слёзы, а нос горел, как рас­калённый. (4)  Но боль­ше, чем от хвори, Коля Лу­ков­кин стра­дал от оди­но­че­ства. (5)  Со­сед­ние койки были ак­ку­рат­но за­прав­ле­ны, по­душ­ки бе­ле­ли све­жи­ми су­гро­ба­ми. (6)  Никто не хотел со­ста­вить Коле ком­па­нию. (7)  Все были здо­ро­вы.

(8)  За сте­на­ми изо­ля­то­ра шла обыч­ная ла­гер­ная жизнь, но Коле Лу­ков­ки­ну она пред­став­ля­лась пре­крас­ной и за­ман­чи­вой. (9)  Ему ка­за­лось, что там сей­час про­ис­хо­дит что-⁠то очень важ­ное, из ряда вон вы­хо­дя­щее, а о нём все за­бы­ли. (10)  И лежит он на жёсткой, го­ря­чей койке один, как от­став­ший от по­ез­да. (11)  Он чув­ство­вал себя плен­ни­ком, заточённым в глухую, вы­со­кую башню и при­ко­ван­ным цепью.

(12)  У Коли Лу­ков­ки­на про­пал ап­пе­тит. (13)  Рас­хо­те­лось чи­тать. (14)  Он лежал на койке и смот­рел в по­то­лок. (15)  Серые тре­щин­ки, раз­бе­жав­ши­е­ся по по­тол­ку, на­по­ми­на­ли реки Си­би­ри. (16)  Коля раз­гля­ды­вал их. (17)  Одной тре­щин­ке он при­сво­ил имя Ир­ты­ша, дру­гой  — Лены... (18)  И тут дверь скрип­ну­ла. (19)  Коля ото­рвал взгляд от си­бир­ских рек и уви­дел Смир­но­ву.

(20)  Смир­но­ва была дев­чон­кой из их от­ря­да. (21)  Бе­ло­бры­сень­кая, не­вид­ная, ничем не при­ме­ча­тель­ная. (22)  Коля Лу­ков­кин удивлённо по­смот­рел на Смир­но­ву, не зная, ра­до­вать­ся или шу­га­нуть её...

—  (23)  Здрав­ствуй,  — ска­за­ла Смир­но­ва.

—  (24)  Здрав­ствуй,  — ото­звал­ся боль­ной.

—  (25)  Как твоё здо­ро­вье?

—  (26)  Хо­ро­шо,  — от­ве­тил Коля и два раза чих­нул.

—  (27)  Наш отряд пе­ре­даёт тебе при­вет.

—  (28)  Спа­си­бо. (29)  Апчхи!

(30)  Смир­но­ва го­во­ри­ла сухо, как по пи­са­но­му. (31)  Она, ви­ди­мо, по­лу­чи­ла за­да­ние: на­ве­стить боль­но­го то­ва­ри­ща. (32)  И те­перь вы­пол­ня­ла по­ру­че­ние без вся­ко­го эн­ту­зи­аз­ма.

(33)  Но Коля Лу­ков­кин не­ожи­дан­но по­чув­ство­вал себя че­ло­ве­ком зна­чи­тель­ным. (34)  О его здо­ро­вье справ­ля­ют­ся, ему пе­ре­да­ют при­вет. (35)  Слов­но он не про­сто про­сту­дил­ся и чи­ха­ет, а со­вер­шил какой-⁠то по­двиг. (36)  Ранен. (37)  Попал в гос­пи­таль. (38)  И отряд пе­ре­даёт ему при­вет.

—  (39)  Вот тебе чер­ни­ка,  — ска­за­ла Смир­но­ва и по­ста­ви­ла на де­ре­вян­ную тум­боч­ку круж­ку, на­пол­нен­ную влаж­ной чер­ни­кой с мел­ки­ми зелёными ли­сточ­ка­ми, при­лип­ши­ми к яго­дам. (40)  До этого она дер­жа­ла круж­ку за спи­ной, и Коля не видел, что она при­ш­ла с по­дар­ком.

—  (41)  Спа­си­бо!  — ска­зал маль­чик и, взяв из круж­ки ягод­ку, от­пра­вил её в рот.  —  (42)  Вкус­но!

—  (43)  Ешь на здо­ро­вье,  — ска­за­ла Смир­но­ва.

(44)  Коля Лу­ков­кин по­смот­рел на бе­ло­бры­сую дев­чон­ку и вдруг по­чув­ство­вал при­лив тепла. (45)  Ему за­хо­те­лось ска­зать ей что-⁠ни­будь при­ят­ное. (46)  Но вме­сто этого (он не со­об­ра­зил, что имен­но ска­зать!) Коля про­тя­нул Смир­но­вой круж­ку с чер­ни­кой:

—  (47)  Ешь, по­жа­луй­ста.

—  (48)  Спа­си­бо, не хочу,  — сдер­жан­но ска­за­ла Смир­но­ва,  — тебе надо для здо­ро­вья.

—  (49)  Я скоро по­прав­люсь,  — по­обе­щал маль­чик и так некста­ти чих­нул.

—  (50)  Ну, пока,  — ска­за­ла Смир­но­ва и вы­скольз­ну­ла за дверь.

(51)  Коля хотел ска­зать: «Куда ты? (52)  По­си­ди не­мно­го. (53)  По­го­во­рим!»  — но белая дверь изо­ля­то­ра за­кры­лась.

(54)  Коля от­ки­нул­ся на по­душ­ку, по­смот­рел на реки Си­би­ри и перевёл взгляд на белую круж­ку с чёрными яго­да­ми.

(55)  Смир­но­ва ушла, оста­вив ра­дост­ное, счаст­ли­вое чув­ство, как будто бы ему толь­ко что вру­чи­ли не круж­ку с чер­ни­кой, а какую-⁠то боль­шую на­гра­ду.

(56)  Он ел не то­ро­пясь, рас­тя­ги­вая удо­воль­ствие. (57)  И каж­дая ягод­ка от­да­ва­лась в нём ра­до­стью, слов­но это были не ягоды, а вол­шеб­ные таб­лет­ки, ко­то­рые вы­ле­чи­ва­ли его от страш­ной че­ло­ве­че­ской бо­лез­ни  — от оди­но­че­ства...

* Яко­влев Юрий Яко­вле­вич (1923–1996)  — пи­са­тель и сце­на­рист, автор книг для детей и юно­ше­ства.

(1)  В ко­ман­ди­ров­ки мама и отец ез­ди­ли очень часто: они вме­сте про­ек­ти­ро­ва­ли за­во­ды, ко­то­рые стро­и­лись где-⁠то очень да­ле­ко от на­ше­го го­ро­да. (2)  Я оста­вал­ся с ба­буш­кой  — ма­ми­ной мамой.

(3)  В не­бла­го­по­луч­ных се­мьях ро­ди­те­ли, уехав из дому, во­об­ще не при­сы­ла­ют писем, в бла­го­по­луч­ных пишут при­мер­но раз или два в не­де­лю  — мы с ба­буш­кой по­лу­ча­ли пись­ма каж­дый день. (4)  Мои ро­ди­те­ли со­блю­да­ли стро­гую очерёдность: одно пись­мо  — от отца, дру­гое  — от мамы. (5)  По­ря­док ни разу не на­ру­шил­ся. (6)  В конце пись­ма не­из­мен­но сто­я­ла дата, а чуть по­ни­же было на­пи­са­но: «8 часов утра». (7)  Зна­чит, отец и мама писáли после своей утрен­ней про­беж­ки и перед ра­бо­той.

—  (8)  Фан­та­сти­ка!  — ска­за­ла од­на­ж­ды ба­буш­ка.  — (9)  Хоть бы раз пе­ре­пу­та­ли оче­редь!..

(10)  Я не мог по­нять: вос­тор­га­ет­ся она моими ро­ди­те­ля­ми или в чём-то их упре­ка­ет? (11)  Это было от­ли­чи­тель­ной ба­буш­ки­ной чер­той: по её тону часто нель­зя было опре­де­лить, шутит она или го­во­рит всерьёз, хва­лит или вы­сме­и­ва­ет. (12)  Я-⁠то вос­хи­щал­ся ими, по­сколь­ку мы часто вос­хи­ща­ем­ся по­ступ­ка­ми, на ко­то­рые сами не спо­соб­ны.

(13)  Ко­неч­но, ба­буш­ка была счаст­ли­ва за свою дочь, гор­ди­лась её мужем, то есть моим отцом, но она, как и я, редко сле­до­ва­ла тем пра­ви­лам, к ко­то­рым нас с ней стре­ми­лись при­учить.

(14)  На­при­мер, мама и отец ста­ра­лись за­ка­лить нас. (15)  Но мы с ба­буш­кой не же­ла­ли об­ли­вать­ся ле­дя­ной водой и вста­вать по вос­кре­се­ньям ещё рань­ше, чем в будни, чтобы идти на лыжах или в поход. (16)  Мы со­зна­ва­ли, что нечётко де­ла­ем гим­на­сти­ку.

(17)  Во­об­ще, мои ро­ди­те­ли то и дело об­ви­ня­ли нас обоих в нечётко­сти: мы нечётко со­об­ща­ли, кто и когда зво­нил маме или отцу по те­ле­фо­ну, нечётко со­блю­да­ли режим дня.

(18)  Про­во­див маму с отцом в оче­ред­ную ко­ман­ди­ров­ку, мы с ба­буш­кой тут же, как за­го­вор­щи­ки, со­би­ра­лись на экс­трен­ный совет. (19)  Не­вы­со­кая, су­хонь­кая, с ко­рот­ко под­стри­жен­ны­ми во­ло­са­ми, ба­буш­ка на­по­ми­на­ла озор­но­го маль­чиш­ку. (20)  А этот маль­чиш­ка, как го­во­ри­ли, силь­но сма­хи­вал на меня. (21)  И не толь­ко внеш­не.

—  (22)  Ну-с, сколь­ко денег от­кла­ды­ва­ем на кино?  — спра­ши­ва­ла ба­буш­ка.

—  (23)  По­боль­ше!  — го­во­рил я.

(24)  И ба­буш­ка, лю­бив­шая хо­дить в кино, как и я, от­кла­ды­ва­ла по­боль­ше, а день­ги потом эко­но­ми­лись на обе­дах.

(25)  По мне­нию ро­ди­те­лей, мы с ба­буш­кой по­сту­па­ли не­ра­зум­но и были не­пра­виль­ны­ми лю­дь­ми, и это нас объ­еди­ня­ло.

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и дру­гие, по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  Я не лю­би­ла эту куклу. (2)  Её рост и внеш­ние до­сто­ин­ства срав­ни­ва­ли с моими. (3)  Взрос­лые на­ив­но по­ла­га­ли, что до­став­ля­ют мне удо­воль­ствие, когда с де­жур­но-⁠уми­ли­тель­ны­ми ин­то­на­ци­я­ми вос­хи­ща­лись мною.

—  (4)  Кто из вас де­воч­ка, а кто кукла  — труд­но по­нять!  — вос­кли­ца­ли они.

(5)  Я была хруп­кой и ма­ло­рос­лой. (6)  И от­то­го что все, вос­хи­ща­ясь этой хруп­ко­стью, име­но­ва­ли её «изя­ще­ством», а меня  — «ста­ту­эт­кой», мне не было легче. (7)  Я была са­мо­лю­би­ва, и мне ка­за­лось, что «ста­ту­эт­ка»  — этo лишь вещь, укра­ше­ние, а не че­ло­век, тем более что ста­ту­эт­ка­ми на­зы­ва­ли и трёх фар­фо­ро­вых собак, оце­пе­нев­ших на нашем бу­фе­те. (8)  Вос­пи­та­тель­ни­ца в дет­ском саду, слов­но ста­ра­ясь под­черк­нуть мою хлип­кость, вы­стро­и­ла нас всех по росту, на­чи­ная с самых вы­со­ких и кон­чая мною. (9)  Вос­пи­та­тель­ни­ца так и опре­де­ля­ла моё место в общем строю: «за­мы­ка­ю­щая».

—  (10)  Не огор­чай­ся: конец  — делу венец!  — услы­ша­ла я от отца. (11)  Венца на моей го­ло­ве, увы, не было, а вен­це­нос­ные за­маш­ки име­лись, и ко­ман­до­вать я очень лю­би­ла.

(12)  Цар­ство иг­ру­шек по-сво­е­му от­ра­жа­ло ре­аль­ный мир, ни­ко­го не уни­жая, а меня воз­вы­шая. (13)  Ми­ни­а­тюр­но­стью своей иг­руш­ки подчёрки­ва­ли, что со­зда­ны как бы для под­чи­не­ния мне. (14)  А без­раз­дель­но хо­зяй­ни­чать  — я со­об­ра­зи­ла уже тогда  — очень при­ят­но. (15)  Я рас­по­ря­жа­лась марш­ру­та­ми ав­то­мо­би­лей и по­ез­дов, по­вад­ка­ми и дей­стви­я­ми зве­рей, ко­то­рых в жизни бо­я­лась. (16)  Я власт­во­ва­ла, по­ве­ле­ва­ла  — они были бес­сло­вес­ны, без­молв­ны, и я втай­не по­ду­мы­ва­ла, что хо­ро­шо было бы и впредь об­ра­щать­ся с окру­жа­ю­щи­ми по­доб­ным об­ра­зом.

(17)  Но вдруг, когда мне ис­пол­ни­лось шесть лет, по­яви­лась огром­ная кукла с круг­лым лицом и рус­ским, хотя и не­обыч­ным для иг­руш­ки, име­нем Ла­ри­са. (18)  Отец привёз куклу из Япо­нии, где был в ко­ман­ди­ров­ке. (19)  Я долж­на была бы об­ра­до­вать­ся за­мор­ской иг­руш­ке. (20)  Но она была выше меня ро­стом, и я, бо­лез­нен­но на это от­ре­а­ги­ро­вав, сразу же её не­взлю­би­ла.

(21)  Мама не­ред­ко втор­га­лась в мои вза­и­мо­от­но­ше­ния с иг­руш­ка­ми.

—  (22)  Лю­бишь на­ка­зы­вать?  — впо­лу­шут­ку спро­си­ла как-⁠то она. (23)  И впо­лу­серьёз до­ба­ви­ла:  —  (24)  С бес­сло­вес­ны­ми так по­сту­пать нель­зя. (25)  Они же не могут от­ве­тить ни на добро, ни на зло.

—  (26)  На зло от­ве­ча­ют,  — воз­ра­зи­ла я.

—  (27)  Чем?

—  (28)  Под­чи­ня­ют­ся.

—  (29)  Это оскор­би­тель­но. (30)  Не для них... (31)  Для тебя!  — уже со­всем серьёзно ска­за­ла мама.

(32)  Она, по­хо­же, хо­те­ла, чтоб я от­ка­за­лась от аб­со­лют­ной вла­сти над сво­и­ми иг­руш­ка­ми. (33)  Она во­об­ще была про­тив са­мо­вла­стия. (34)  Но я к этому от­вра­ще­ния не пи­та­ла.

(35)  С по­яв­ле­ни­ем Ла­ри­сы мно­гое из­ме­ни­лось. (36)  Иг­ру­шеч­ное цар­ство, ка­за­лось, по­слуш­но за­дра­ло го­ло­ву и взи­ра­ло на неё снизу вверх. (37)  Так смот­ре­ла на Ла­ри­су и я. (38)  Как кукла она была более не­обыч­ной, по­ра­жа­ю­щей во­об­ра­же­ние, чем я как че­ло­век. (39)  Мы и кук­лой-⁠то её на­зы­вать не ре­ша­лись, а име­но­ва­ли толь­ко Ла­ри­сой.

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и дру­гие, по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  Я та­щил­ся по улице и вдруг уви­дел толпу... (2)  Маль­чи­шек де­сять, стар­ше­класс­ни­ки, а сбоку, в сто­рон­ке, стоял Га­зо­вый Бал­лон, глав­ный за­чин­щик всех самых «не­пра­виль­ных», бес­чест­ных дел.

(3)  Маль­чиш­ки то­роп­ли­во на­кло­ня­лись к земле, ле­пи­ли снеж­ки и швы­ря­ли в стену но­во­го дома: там, по ше­ро­хо­ва­той бе­тон­ной стене, ка­раб­ка­лась белка.

(4)  Маль­чиш­ки ве­се­ли­лись, пу­ля­ли в стену снеж­ка­ми, а белка пе­ре­би­ра­лась сме­лы­ми ко­рот­ки­ми рыв­ка­ми всё выше и выше, к самой крыше, цеп­ля­ясь не­из­вест­но за что. (5)  Тайга была рядом, белки за­бе­га­ли в посёлок не­ред­ко, но по де­ре­вьям они легко уди­ра­ли назад, а этой не по­вез­ло, она, на­вер­ное, пе­ре­бе­га­ла по земле, когда её за­ме­ти­ли, мет­ну­лась к дому и те­перь ка­раб­ка­лась по стене, без­за­щит­ная перед уда­ра­ми снеж­ков.

(6)  Снеж­ные сна­ря­ды, слов­но пу­шеч­ные ядра, с глу­хим фыр­ка­ньем раз­ры­ва­лись рядом с бел­кой, она вздра­ги­ва­ла всем ма­лень­ким телом, пу­ши­стый хвост при­жи­ма­ла к стене, как бы по­мо­гая себе даже им.

(7)  Де­ся­те­ро здо­ро­вен­ных го­ло­во­ре­зов про­тив ма­лень­кой без­за­щит­ной белки! (8)  Но эти де­ся­те­ро были лю­дь­ми. (9)И у каж­до­го на пле­чах была го­ло­ва, а в груди  — серд­це. (10)  Га­зо­вый Бал­лон с ка­мен­ным лицом стоял рядом. (11)  С ин­те­ре­сом ждал, чем всё кон­чит­ся.

(12)  Кровь воз­мущённо за­сту­ча­ла у меня в вис­ках.

—  (13)  Вы!  — крик­нул я, дрожа от не­на­ви­сти.  —  (14)  Вы, гады! (15)  Что де­ла­е­те!

(16)  Га­зо­вый Бал­лон обер­нул­ся ко мне, глаза его хитро со­щу­ри­лись.

—  (17)  А! Ге­не­рал!  — за­крив­лял­ся он.  —  (18)  Опять ко­ман­ду­ешь!

(19)  И за­хо­хо­тал:

—  (20)  Ге­не­рал без вой­ска!

(21)  В дру­гой раз я бы сошёл с ума от этих не­при­ят­ных слов, опять бы что-⁠ни­будь вы­ки­нул, может быть, а тут едва услы­шал.

—  (22)  Пре­кра­ти­те!  — за­орал я, впив­шись взгля­дом в белку, уже еле пе­ре­дви­га­ю­щу­ю­ся по стене.

(23)  Возле неё те­перь уже не снеж­ки хло­па­ли. (24)  Цо­ка­ли мёрзлые комья земли и камни. (25)  И тут белка упала вниз.

(26)  Она упала вниз, а я по-⁠преж­не­му смот­рел на стену дома. (27)  Там, на ше­ро­хо­ва­том бе­то­не, крас­не­ло пят­ныш­ко...

(28)  Я швыр­нул порт­фель, на­дви­нул по­глуб­же шапку и, разо­гнав­шись, ша­рах­нул го­ло­вой в живот здо­ро­во­му парню. (29)  Он охнул, сва­лил­ся, а я та­ра­нил сле­ду­ю­ще­го, сле­ду­ю­ще­го. (30)  Маль­чиш­ки не­на­дол­го опе­ши­ли, потом я ощу­тил лицом ко­лю­чий снег и стал за­ды­хать­ся в су­гро­бе. (31)  Меня лу­пи­ли по спине, по го­ло­ве, но я не чув­ство­вал боли, а ярост­но вер­тел­ся, но­ро­вя вско­чить и про­та­ра­нить кого-⁠ни­будь ещё.

(32)  Не­ожи­дан­но удары стих­ли. (33)  Я отрях­нул­ся. (34)  Стар­ше­класс­ни­ков не было, не было нигде видно и белки. (35)  Толь­ко Га­зо­вый Бал­лон стоял на своём ста­ром месте. (36)  Губы мои дро­жа­ли, а руки тряс­лись, когда я обтёр та­ю­щий снег

с лица и уви­дел деда. (37)  Он тя­же­ло дышал, глядя хмуро на уда­ля­ю­щих­ся маль­чи­шек.

—  (38)  Я всё видел,  — ска­зал он, пе­ре­во­дя ды­ха­ние,  — ты мо­ло­дец!

* Аль­берт Ана­то­лье­вич Ли­ха­нов (род. в 1935 г.)  — со­вет­ский, рос­сий­ский пи­са­тель, пред­се­да­тель Рос­сий­ско­го дет­ско­го фонда, автор мно­гих про­из­ве­де­ний о под­рост­ках.

(1)  Мы си­де­ли на май­ском бе­ре­гу, под щедро рас­пу­стив­шим­ся лет­ним солн­цем, у тон­кой реки и быст­рой воды. (2)  Вода на­зы­ва­лась Истье, а не­да­ле­кая де­рев­ня  — Истцы. (3)  Вдруг Корин, друг отца, вы­сту­пил с за­ман­чи­вой идеей:

—  Захар, а пом­нишь? (4)  Мы с тобой ка­та­лись на ве­ло­си­пе­дах через лес в ста­рые мо­на­сты­ри? (5)  Давай спла­вим­ся туда по реке? (6)  На ве­ло­си­пед­ных ко­ле­сах туда до­би­рать­ся пол­ча­са. (7)  А по речке часа за два, ну, за три спу­стим­ся. (8)  По­лю­бу­ем­ся мест­ны­ми кра­со­та­ми.

(9)  Вода в Истье была лас­ко­вой и смеш­ли­вой. (10)  Де­ре­вень вдоль реки не было.

—  (11)  Ты сплав­лял­ся туда?  — спро­сил отец.

—  (12)  В том-⁠то и дело, что ни­ко­гда, у меня и лодки нет. (13)  А ведь очень лю­бо­пыт­но было бы! (14)  У мо­на­сты­рей,  — про­дол­жал Корин,  — как раз нынче стоят ла­ге­рем зна­ко­мые ар­хео­ло­ги. (15)  Они, во-⁠пер­вых, об­ра­ду­ют­ся нам, не­ожи­дан­но спу­стив­шим­ся по реке, и, во-⁠вто­рых, легко до­ста­вят нас об­рат­но на ма­ши­не.

—  (16)  На чём по­плывём?  — спро­сил отец.

—  (17)  Ав­то­мо­биль­ные ка­ме­ры, чис­лом две!  — от­ве­тил Корин.

—  (18)  Спла­ва­ем, сынок?  — по­со­ве­то­вал­ся отец.

(19)  Мы спу­сти­ли чёрные ка­ме­ры в про­зрач­ную воду. (20)  Это было пре­крас­но: уже не­жар­кий, пя­ти­ча­со­вой, такой милый и ло­по­ухий день, блики на воде, стре­ми­тель­ное сколь­же­ние вперёд. (21)  Когда отец тол­кал ко­ле­со, я чуть по­виз­ги­вал от сча­стья, ко­то­рое пе­ре­пол­ня­ло меня.

(22)  Река пет­ля­ла, слов­но пы­та­лась сбе­жать и спря­тать­ся от кого-⁠то. (23)  Мо­на­сты­ри всё не по­ка­зы­ва­лись. (24)  На солн­це стали на­пол­зать ве­чер­ние тя­гу­чие тучи. (25)  По­яви­лись ко­ма­ры. (26)  Я стал за­мер­зать. (27)  Корин от­стал. (28)  Про­шло, на­вер­ное, часа три или боль­ше. (29)  На­ле­тел ветер, лес на­хму­рил­ся и навис над нами, втай­не живой, но ещё мол­ча­щий. (30)  Отец решил идти вперёд: в лесу без спи­чек с ребёнком де­лать не­че­го, а назад, поди, уже доб­рые шесть часов ходу.

(31)  Холод кло­ко­тал уже в груди. (32)  Отец на­кло­нял­ся ко мне и грел сво­и­ми ру­ка­ми, гру­дью, ды­ха­ни­ем.

(33)  Ещё не­сколь­ко часов мы дви­га­лись почти без­звуч­но, я ста­рал­ся не смот­реть на воз­вы­шав­ший­ся с обеих сто­рон лес, чтобы не встре­тить­ся с кем-ни­будь гла­за­ми. (34)  Мне было хо­лод­но и страш­но.

—  (35)  По­смот­ри-⁠ка, вон ви­дишь впе­ре­ди огонёк? (36)  И по­хо­же это на окош­ко,  — ска­зал отец.

(37)  Я вце­пил­ся в этот огонёк гла­за­ми, как в по­пла­вок. (38)  Может, толь­ко через пол­ча­са ого­нек стал яв­ствен­но раз­ли­чим. (39)  Он был впаян в чёрный дом, сто­яв­ший на вы­со­ком бе­ре­гу. (40)  Впер­вые за шесть или семь часов мы вышли на берег. (41)  Берег был остро-⁠ка­ме­ни­стый, идти по нему я не мог. (42)  Отец взял меня на руки и тихо пошёл вверх.

(43)  Хо­зя­и­ном избы ока­зал­ся дед, по­на­ча­лу смот­рев­ший на нас с опас­кой. (44)  Труд­но в ночи до­ве­рить­ся двум почти голым людям: маль­чи­ку, по груди и пле­чам ко­то­ро­го была ровно раз­ма­за­на кро­ва­вая кашка из ко­ма­рья и мош­ка­ры, и огром­но­му муж­чи­не.

—  (45)  Спус­ка­лись к ста­рым мо­на­сты­рям, ду­ма­ли, что по воде столь­ко же, сколь­ко по­су­ху,  — и не успе­ли за­свет­ло,  — по­яс­нил отец.

—  (46)  Вы из Ист­цов?  — до­га­дал­ся хо­зя­ин.  —  (47)  Здесь река пет­ля­ет так, что по воде до мо­на­сты­рей будет пять пеших дорог. (48)  За­хо­ди­те. (49)  Куда ж вам с ребёнком!

(50)  Меня уло­жи­ли в кро­вать, отец за­ку­тал меня в оде­я­ло. (51)  В кро­ва­ти было почти хо­ро­шо, мирно, сла­дост­но. (52)  Я всё ждал, что отец ляжет рядом и мир, от­сы­рев­ший, чужой и ше­ро­хо­ва­тый, как кора, на­ко­нец, ис­чез­нет вовсе, а на смену придёт мир сон­ный и тёплый. (53)  Рядом с папой ни­ка­кие беды были не страш­ны.

—  (54)  Сынок, надо мне Ко­ри­на ис­кать,  — ска­зал отец не­гром­ко.  —  (55)  Мало ли что с ним. (56)  А то лежит там дядя Олег, никто не по­мо­жет ему.

(57)  Корин нашёлся на бе­ре­гу, он под­вер­нул ногу. (58)  Отец разжёг ему костёр  — он взял у при­ютив­ше­го меня деда спи­чек и сала. (59)  Потом отец вер­нул­ся в нашу де­рев­ню, при­е­хал за мной на ве­ло­си­пе­де и отвёз домой. (60)  Снова спу­стил­ся по реке, за­брал Ко­ри­на.

(61)  Про­шли годы, а я до сих пор вспо­ми­наю тот слу­чай и будто слышу голос сво­е­го отца...

* При­ле­пин Захар (на­сто­я­щее имя  — Ев­ге­ний Ни­ко­ла­е­вич При­ле­пин, род. в 1975 г.)  — со­вре­мен­ный пи­са­тель.

(1)  Од­на­ж­ды в на­ча­ле ок­тяб­ря, рано утром, уходя в гим­на­зию, я забыл ещё с ве­че­ра при­го­тов­лен­ный ма­те­рью кон­верт с день­га­ми. (2)  Их нужно было вне­сти за обу­че­ние в пер­вом по­лу­го­дии.

(3)  Когда на­ча­лась боль­шая пе­ре­ме­на, когда всех нас по слу­чаю хо­лод­ной, но сухой и сол­неч­ной по­го­ды вы­пус­ка­ли во двор и на ниж­ней пло­щад­ке лест­ни­цы я уви­дел мать, толь­ко тогда я вспом­нил про кон­верт и понял, что она, видно, не стер­пе­ла и при­нес­ла его сама.

(4)  Мать, од­на­ко, сто­я­ла в сто­рон­ке в своей об­лы­сев­шей шубёнке, в смеш­ном ка­по­ре, под ко­то­рым ви­се­ли седые во­ло­си­ки, и с за­мет­ным вол­не­ни­ем, как-⁠то ещё более уси­ли­вав­шим её жал­кую внеш­ность, бес­по­мощ­но вгля­ды­ва­лась в бе­гу­щую мимо ораву гим­на­зи­стов, ко­то­рые, сме­ясь, на неё огля­ды­ва­лись и что-⁠то друг другу го­во­ри­ли.

(5)  При­бли­зив­шись, я при­оста­но­вил­ся и хотел было не­за­мет­но про­ско­чить, но мать, за­ви­дев меня и сразу за­све­тясь лас­ко­вой улыб­кой, по­ма­ха­ла рукой, и я, хоть мне и было ужас­но стыд­но перед то­ва­ри­ща­ми, подошёл к ней.

—  (6)  Ва­дич­ка, маль­чик,  — стар­че­ски глухо за­го­во­ри­ла она, про­тя­ги­вая мне остав­лен­ный дома кон­верт и жёлтень­кой руч­кой бо­яз­ли­во, слов­но она жглась, при­ка­са­ясь к пу­го­ви­це моей ши­не­ли,  — ты забыл день­ги, а я думаю  — ис­пу­га­ет­ся, так вот  — при­нес­ла.

(7)  Ска­зав это, она по­смот­ре­ла на меня, будто про­си­ла ми­ло­сты­ни, но, в яро­сти за при­чинённый мне позор, я не­на­ви­дя­щим шёпотом воз­ра­зил, что неж­но­сти те­ля­чьи эти нам не ко двору, что уж коли день­ги при­нес­ла, так пусть сама и пла­тит.

(8)  Мать сто­я­ла тихо, слу­ша­ла молча, ви­но­ва­то и го­рест­но опу­стив ста­рые свои лас­ко­вые глаза. (9)  Я сбе­жал по уже опу­стев­шей лест­ни­це и, от­кры­вая тугую, шумно со­су­щую воз­дух дверь, огля­нул­ся и по­смот­рел на мать. (10)  Но сде­лал я это не по­то­му вовсе, что мне стало её сколь­ко-⁠ни­будь жаль, а всего лишь из бо­яз­ни, что она в столь не­под­хо­дя­щем месте рас­пла­чет­ся.

(11)  Мать всё так же сто­я­ла на пло­щад­ке и, пе­чаль­но скло­нив го­ло­ву, смот­ре­ла мне вслед. (12)  3аме­тив, что я смот­рю на неё, она по­ма­ха­ла мне рукой с кон­вер­том так, как это де­ла­ют на вок­за­ле, и это дви­же­ние, такое мо­ло­дое и бод­рое, толь­ко ещё боль­ше по­ка­за­ло, какая она ста­рая, обо­рван­ная и жал­кая.

(13)  На дворе ко мне по­до­шли не­сколь­ко то­ва­ри­щей и один спро­сил, что это за шут го­ро­хо­вый в юбке, с ко­то­рым я толь­ко что бе­се­до­вал. (14)  Я, ве­се­ло сме­ясь, от­ве­тил, что это об­ни­щав­шая гу­вер­нант­ка и что при­ш­ла она ко мне с пись­мен­ны­ми ре­ко­мен­да­ци­я­ми.

(15)  Когда же, упла­тив день­ги, мать вышла и, ни на кого не глядя, сгор­бив­шись, слов­но ста­ра­ясь стать ещё мень­ше, быст­ро по­сту­ки­вая стоп­тан­ны­ми, со­всем кри­вы­ми каб­луч­ка­ми, про­шла по ас­фаль­то­вой до­рож­ке к же­лез­ным во­ро­там, я по­чув­ство­вал, что у меня болит за неё серд­це.

(16)  Боль эта, ко­то­рая столь го­ря­чо обо­жгла меня в пер­вое мгно­ве­ние, дли­лась, од­на­ко, весь­ма не­дол­го.

* Агеев Ми­ха­ил (Марк Ла­за­ре­вич Леви) (1898–1973)  — рус­ский пи­са­тель.

(1)  Динка огля­де­лась. (2)  Уютно бе­ле­ю­щая в зе­ле­ни хата вб­ли­зи ока­за­лась ста­рой, врос­шей в землю, об­луп­лен­ной до­ждя­ми и вет­ра­ми. (3)  Одной сто­ро­ной хата сто­я­ла на краю об­ры­ва, и кри­вая тро­пин­ка, сбе­гая вниз, при­во­ди­ла к за­бро­шен­но­му ко­лод­цу.

(4)  Яков сидел у рас­кры­то­го окна на ни­зень­кой ска­ме­еч­ке перед из­ре­зан­ным са­пож­ным ножом сто­ли­ком и, скло­нив­шись, тачал са­по­ги. (5)  Иось­ка, раз­ма­хи­вая ру­ка­ми, что-⁠то ве­се­ло рас­ска­зы­вал отцу, на щеке его вспры­ги­ва­ла лу­ка­вая ямоч­ка. (6)  Отец и сын си­де­ли в един­ствен­ной, но очень про­стор­ной ком­на­те с огром­ной рус­ской печ­кой.

(7)  Осто­рож­но войдя в сени и за­гля­нув в ком­на­ту, Динка оста­но­ви­лась от не­ожи­дан­но­сти. (8)  Прямо перед ней, в про­стен­ке между двумя ок­на­ми, где стоял са­пож­ный сто­лик и было свет­лее, воз­вы­шал­ся порт­рет мо­ло­дой жен­щи­ны со стро­гой улыб­кой, в го­род­ском пла­тье, с чёрным кру­жев­ным шар­фом. (9)  Она была изоб­ра­же­на во весь рост и так, как будто то­ро­пи­лась куда-⁠то, на­ки­нув свой лёгкий шарф.

(10)  Но боль­ше всего по­ра­зи­ли Динку её глаза. (11)  Огром­ные, пол­ные какой-⁠то внут­рен­ней тре­во­ги, умо­ля­ю­щие и тре­бо­ва­тель­ные. (12)  Оста­но­вив­шись на по­ро­ге, Динка не могла ото­рвать глаз от этого порт­ре­та. (13)  Ка­за­лось, она где-то уже ви­де­ла эти глаза, улыб­ку и ямоч­ку на щеке.

(14)  3абыв­шись, она молча пе­ре­во­ди­ла глаза с порт­ре­та ма­те­ри на сына...

(15)  Иось­ка смолк и на­сто­рожённо смот­рел на не­про­ше­ную го­стью. (16)  Яков тоже под­нял глаза, и на лице его по­яви­лось уже зна­ко­мое Динке вы­ра­же­ние со­сре­до­то­чен­ной стро­го­сти.

—  (17)  3драв­ствуй­те, ба­рыш­ня!  — ска­зал он, под­ни­ма­ясь нав­стре­чу.

—  (18)  3драв­ствуй­те, Яков Ильич!  — низко кла­ня­ясь, про­шеп­та­ла оро­бев­шая Динка.

(19)  Порт­рет Катри, её живые, го­ря­щие глаза, при­тих­ший двой­ник порт­ре­та, Иось­ка, и сам не­счаст­ный, уеди­нив­ший­ся здесь после смер­ти жены скри­пач  — всё это вну­ша­ло ей ужас. (20)  Ноги её, ка­за­лось, при­рос­ли к по­ро­гу, и, не зная, что ей де­лать, она жа­лост­но по­про­си­ла:

—  (21)  Сыг­рай­те, Яков Ильич.

(22)  Иось­ка с го­тов­но­стью подал отцу скрип­ку. (23)  Яков кив­нул сыну и, по­вер­нув­шись к порт­ре­ту, под­нял смы­чок, при­кос­нул­ся к стру­нам...

(24)  Как толь­ко по­ли­лись звуки скрип­ки, страх Динки прошёл. (25)  Играя, Яков смот­рел на порт­рет и, дви­гая в такт му­зы­ке бро­вя­ми, улы­бал­ся. (26)  И Катря от­ве­ча­ла ему неж­ной, стро­гой улыб­кой. (27)  А Иось­ка сидел на са­пож­ной та­бу­рет­ке и, сло­жив на ко­ле­нях ла­до­шки, смот­рел то на отца, то на мать.

* Осе­е­ва-Хмелёва Ва­лен­ти­на Алек­сан­дров­на (1902–1969 гг.)  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца. Са­мы­ми из­вест­ны­ми её про­из­ве­де­ни­я­ми стали по­ве­сти «Динка», «Динка про­ща­ет­ся с дет­ством».

(1)  Зна­ком­ство наше со­сто­я­лось, когда Оська уже учил­ся в школе. (2)  К маме при­ш­ла её по­дру­га с сыном.

—  (3)  Ну, по­ка­зы­вай, чем живёшь!  — ска­зал Оська.

(4)  Давно уже со­дер­жи­мое ящи­ков пись­мен­но­го стола по­те­ря­ло для меня вся­кий ин­те­рес, но, чтобы раз­влечь гостя, я по­ка­зал ему какие-⁠то ин­стру­мен­ты, кол­лек­цию пе­ре­сох­ших, почти рас­сы­па­ю­щих­ся ба­бо­чек

в ко­роб­ке под стек­лом, тол­стый, в крас­ном тиснёном пе­ре­плёте аль­бом с мар­ка­ми, фин­ский нож и пи­сто­лет.

(5)  В аль­бо­ме с мар­ка­ми его при­влек­ли порт­ре­ты царей, шахов, сул­та­нов, ма­га­ра­джей, пре­зи­ден­тов и про­чих пра­ви­те­лей ка­ну­на ми­ро­вой войны, когда этот аль­бом был вы­пу­щен,  — кол­лек­ци­ей моей он пре­небрёг. (6)  Раз­дра­же­ние моё про­тив гостя росло.

—  (7)  Аль­бом  — вещь, а марки  — дерь­мо,  — подвёл итоги Оська.  —  (8)  Что у тебя ещё есть?

(9)  Об­вет­ша­лые со­кро­ви­ща оста­ви­ли его рав­но­душ­ным: кроме аль­бо­ма, он не нашёл у меня ни­че­го за­слу­жи­ва­ю­ще­го вни­ма­ния. (10)  Чем он живёт, что может его за­ин­те­ре­со­вать?

—  (11)  Что ты чи­та­ешь, блед­но­ли­цый?  — за­мо­гиль­ным го­ло­сом про­изнёс Оська.

(12)  Я мот­нул го­ло­вой на полку с кни­га­ми. (13)  Он подошёл, взгляд его удивлённых, рас­ко­сых глаз за­бе­гал по ко­реш­кам. (14)  Меня злила эта бег­лость, озна­чав­шая, что все книги ему зна­ко­мы. (15)  При этом он что-то бор­мо­тал, то вдруг по­вы­шая голос почти до крика, то опа­дая в шёпот. (16)  Затем отчётливо и спо­кой­но ска­зал, глядя мне в лицо:

—  (17)  Сти­хов у тебя нет. (18)  Ну, а «Смока Бел­лью» ты хоть читал?

—  (19)  Не помню. (20)  Может, читал. (21)  Чьё это?

—  (22)  Джека Лон­до­на. (23)  Если б читал, пом­нил бы. (24)  Целая серия ро­ма­нов. (25)  Все луч­шие люди за­чи­ты­ва­ют­ся. (26)  А ты...

(27)  Он явно на­ры­вал­ся. (28)  Но до каких пор дол­жен я тер­петь его раз­нуз­дан­ность? (29)  Оська явно де­мон­стри­ро­вал своё пре­не­бре­же­ние ко мне: он сло­нял­ся по ком­на­те, тро­гал вещи и не­бреж­но от­бра­сы­вал, вы­кри­ки­вал раз­дра­жа­ю­ще не­по­нят­ные стихи, сви­стел, пел. (30)  Но за­де­ло меня дру­гое: он вроде в ду­ра­ки меня за­чис­лил. (31)  Са­мо­лю­бие ме­ша­ло при­знать­ся в этом, но злоба за­ки­пе­ла, про­тив­но и слад­ко.

—  (32)  А чем ты увле­ка­ешь­ся?  — пре­воз­мо­гая себя, спро­сил я.

(33)  Вме­сто от­ве­та он сунул мне под нос ла­донь, а когда я ма­ши­наль­но на­кло­нил­ся, то вдруг хлоп­нул меня по носу и губам и ра­дост­но за­хо­хо­тал. (34)  Ни слова не го­во­ря, я вы­пря­мил­ся и уда­рил его ку­ла­ком в лицо. (35)  Уда­рил силь­но, он от­ле­тел назад, на­ткнул­ся на про­дав­лен­ное крес­ло

и по­ва­лил­ся в его истёртую ко­жа­ную глубь. (36)  Он по­тро­гал ушиб и уви­дел на паль­цах кровь. (37)  Лицо его скри­ви­лось. (38)  Я ждал, что он, ко­неч­но, рас­пла­чет­ся, и хотел этого, но он не за­пла­кал. (39)  Он по­смот­рел на меня  — стран­но, без тени стра­ха или зло­сти, даже обиды не было в его рас­ко­сых, тёмно-⁠карих гла­зах, лишь удив­ле­ние и слов­но бы вина.

—  (40)  Слу­шай,  — ска­зал он доб­рым го­ло­сом.  —  (41)  Ну, чего ты?.. (42)  Я вовсе не хотел тебя оби­деть. (43)  Прав­да!

(44)  Я мол­чал. (45)  Я видел его под­пух­ший нос, тон­кое лицо, шел­ко­ви­стые брови, не­проч­ное, неж­ное, будто фар­фо­ро­вое, лицо, и горло за­би­ло кар­то­фе­ли­ной.

—  (46)  Брось!.. (47)  За­бу­дем!..  —  (48)  Он вы­мет­нул­ся из крес­ла, подошёл ко мне и про­тя­нул руку.

(49)  И это от­кры­тое дви­же­ние доб­ро­ты, неж­но­сти и до­ве­рия пе­ре­вер­ну­ло во мне душу... (50)  Я ни­ко­гда боль­ше паль­цем не тро­нул Оську, как бы он ни за­ди­рал­ся, а это слу­ча­лось порой в пер­вые годы нашей так слож­но на­чав­шей­ся друж­бы. (51)  Позже я бди­тель­но сле­дил, чтобы его кто-⁠ни­будь не оби­дел. (52)  А такая опас­ность по­сто­ян­но су­ще­ство­ва­ла, по­то­му что, при всей своей доб­ро­те, от­кры­то­сти и любви к людям, Оська был на­смеш­лив, раз­ма­шист, край­не не­осмот­ри­те­лен. (53)  Од­на­ж­ды Оську избил па­рень по клич­ке Жупан. (54)  Я пуб­лич­но вздул Жу­па­на, чтобы дру­гим было не­по­вад­но. (55)  Сам Оська подошёл, когда эк­зе­ку­ция уже за­кон­чи­лась. (56)  Он отвёл меня в сто­ро­ну.

—  (57)  Я прошу тебя... я очень прошу тебя ни­ко­гда за меня не за­сту­пать­ся. (58)  Ладно? (59)  Про­сто мне на­пле­вать, а для таких, как Жупан,  — целая тра­ге­дия. (60)  Не вы­но­шу, когда уни­жа­ют людей…

* На­ги­бин Юрий Мар­ко­вич (1920–1994)  — рус­ский пи­са­тель-⁠про­за­ик, жур­на­лист и сце­на­рист.

(1)  Федя учил­ся в новой школе. (2)  Его ста­рый дом пошёл на слом, а там, во дворе, оста­лась его го­лу­бят­ня.

(3)  Что-⁠то за­мкну­лось в Фёдоре. (4)  Пусто было в го­ло­ве. (5)  На уро­ках, когда его под­ни­ма­ли, он вста­вал, рас­те­рян­ный, не зна­ю­щий, что ска­зать, и ре­бя­та уже на­ча­ли по­хи­хи­ки­вать над ним, тут же при­ду­мав клич­ку Угрюм Бур­че­ев. (6)  Но Фёдор, ка­за­лось, и этого не слы­шал. (7)  Тело его как будто по­те­ря­ло спо­соб­ность ощу­щать, а душа  — чув­ство­вать. (8)  После уро­ков он са­дил­ся в ав­то­бус и ехал в ста­рый район.

(9)  В один из таких при­ез­дов экс­ка­ва­тор­щик, гру­зив­ший ще­бень в са­мо­свал, крик­нул Фёдору:

—  (10)  Эй, па­рень! Уби­рай свою го­лу­бят­ню! (11)  Зав­тра будем рыть кот­ло­ван.

(12)  Фёдор оне­ме­ло смот­рел на раз­ва­ли­ны де­ре­вян­но­го дома. (13)  Вот и всё. (14)  Даже го­лу­бей не будет. (15)  Он стал вы­пус­кать при­ручённых птиц, но не так, как все­гда: брал каж­до­го го­лу­бя, гла­дил по го­лов­ке и бро­сал квер­ху. (16)  Птицы хло­па­ли кры­лья­ми, рва­лись вы­ле­теть стаей, как им было при­выч­но, но он пус­кал их по­оди­ноч­ке, про­ща­ясь с каж­дым.

(17)  Птицы но­си­лись в про­зрач­ном осен­нем небе, а Фёдор мед­лен­но и де­ло­ви­то со­би­рал струж­ку. (18)  Она про­сох­ла за ясные и сухие дни, ко­ло­лась, шур­ша­ла в руках, из­да­вая мяг­кий запах де­ре­ва.

(19)  Стало тем­неть, а в тем­но­те го­лу­би сами воз­вра­ща­ют­ся к го­лу­бят­не, но в этот раз не долж­ны вер­нуть­ся.

(20)  Фёдор под­нял­ся на­верх, огля­дел ста­рый посёлок. (21)  Его уже не было. (22)  Не­сколь­ко ба­ра­ков ко­со­бо­чи­лись по краям огром­ной чёрной пло­ща­ди. (23)  Там, где жили люди. (24)  Где была пыль­ная до­ро­га. (25)  Толь­ко го­лу­бят­ня оста­лась.

(26)  Маль­чик за­хлоп­нул крыш­ку го­лу­бят­ни, мед­лен­но чирк­нул спич­кой, поднёс её к куче струж­ки и спу­стил­ся с го­лу­бят­ни.

(27)  Пламя рва­ну­лось вверх мет­ро­вым язы­ком, сразу за­тре­ща­ли пе­ре­го­род­ки и сухие брёвна.

(28)  Фёдор под­нял го­ло­ву: го­лу­би но­си­лись как ни в чём не бы­ва­ло.

(29)  Он по­вер­нул­ся и по­бе­жал.

(30)  На­ро­ду на оста­нов­ке было не­мно­го, но он полез без оче­ре­ди, не видя ни­ко­го. (31)  Стоя на зад­ней пло­щад­ке и при­жав­шись лбом к стек­лу, он ста­рал­ся смот­реть на серый и спо­кой­ный ас­фальт. (32)  Но не удер­жал­ся. (33)  По­ми­мо его воли, глаза по­смот­ре­ли в небо. (34)  Го­лу­би кру­жи­лись, не по­до­зре­вая беды. (35)  И Фёдор не вы­дер­жал  — бро­сил­ся к двери, стал ко­ло­тить как су­ма­сшед­ший.

—  (36)  Во­ди­тель,  — за­кри­чал кто-⁠то,  — оста­но­вись, маль­чик оста­нов­ку про­пу­стил!

(37)  Трол­лей­бус по­слуш­но при­тор­мо­зил, дверь с ши­пе­ни­ем рас­пах­ну­лась, Фёдор вы­прыг­нул, за­це­пив­шись ногой за по­ро­жек, грох­нул­ся на до­ро­гу и уда­рил­ся ко­ле­ном. (38)  Ост­рая боль прон­зи­ла его, и он слов­но оч­нул­ся.

(39)  Го­лу­би! (40)  Разве их можно бро­сать? (41)  Разве он имел такое право? (42)  Кто-⁠то там ска­зал, какой-то муд­рец: мы от­ве­ча­ем за тех, кого при­ру­чи­ли. (43)  Он от­ве­ча­ет за го­лу­бей.

(44)  Фёдор под­бе­жал к го­лу­бят­не, объ­ятой вы­со­ким пла­ме­нем. (45)  По­вис­ли плот­ные су­мер­ки, и во мраке, возле пля­шу­щих язы­ков огня, ме­та­лись мол­ча­ли­вы­ми те­ня­ми обе­зу­мев­шие го­лу­би.

(46)  Фёдор молча под­нял руки. (47)  Его фи­гу­ра от­бра­сы­ва­ла на землю огром­ную тень, он за­ме­тил её, обер­нув­шись, и сила вли­лась в него  — он по­ка­зал­ся себе боль­шим и силь­ным. (48)  Го­лу­би узна­ли его, за­тре­пе­та­ли над го­ло­вой, са­ди­лись ему на плечи, он брал их, вор­ку­ю­щих, встре­во­жен­ных, и пря­тал под курт­ку, за па­зу­ху.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич (род. в 1935 г.)  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель, жур­на­лист и об­ще­ствен­ный де­я­тель.

(1)  Всё на­ча­лось на пе­ре­ме­не перед ше­стым уро­ком. (2)  Лена Бол­ды­ре­ва, том­ная пыш­но­во­ло­сая кра­са­ви­ца, за­ка­приз­ни­ча­ла:

—  (3)  Слу­шай­те, люди, меня уже до­ста­ла эта химия!

(4)  Кто-⁠то в тон ей про­изнёс с пла­чу­щей ин­то­на­ци­ей:

—  (5)  А кого она не до­ста­ла!

(6)  Этих ре­плик хва­ти­ло для того, чтобы су­ма­тош­ная, ис­кря­ща­я­ся мысль о по­бе­ге с урока вспых­ну­ла мол­нией. (7)  Наш класс счи­тал­ся об­раз­цо­вым, в нём учи­лись во­семь от­лич­ни­ков, и было нечто за­бав­но-⁠пи­кант­ное в том, что имен­но мы, доб­ро­по­ря­доч­ные, при­мер­ные дети, стран­ной, не­обыч­ной вы­ход­кой по­ра­зим всех учи­те­лей, укра­сив туск­лую од­но­тон­ность школь­ных буд­ней яркой вспыш­кой сен­са­ции. (8)  От вос­тор­га и от тре­во­ги ёкало серд­це, и, хотя никто не знал, во что вы­льет­ся наше при­клю­че­ние, об­рат­ной до­ро­ги уже не было.

—  (9)  Толь­ко, народ, чтобы всем кол­лек­ти­вом!  — пре­ду­пре­дил нас Витёк Нос­ков.

(10)  Так как у меня по химии за по­лу­го­дие вы­хо­ди­ла спор­ная четвёрка, мне, чест­но го­во­ря, сбе­гать с урока ре­зо­на не было, но воля кол­лек­ти­ва выше лич­ных ин­те­ре­сов. (11)  Все дви­ну­лись к две­рям, в клас­се оста­вал­ся толь­ко Пет­ру­ха Ва­си­льев, ко­то­рый спо­кой­но, ни на кого не об­ра­щая вни­ма­ния, что-то писáл в тет­ра­ди.

—  (12)  Василёк, ты чего при­сох?!  — крик­нул Нос­ков.  —  (13)  Вре­ме­ни, по­ни­ма­ешь, в обрез: весь класс когти рвёт...

—  (14)  А я разве не пус­каю вас?  — от­ве­тил Пет­ру­ха.

(15)  Нос­ков злоб­но при­щу­рил­ся:

—  (16)  Пет­ру­ха, про­тив кол­лек­ти­ва идёшь!

—  (17)  Я что-⁠то не так делаю? (18)  Вам не надо  — вы ух ό дите, мне надо  — я оста­юсь.

—  (19)  Кон­чай, го­во­рю, писáть и давай со­би­рай­ся...

—  (20)  Он, не­бось, кля­у­зу на нас уже стро­чит!  — сост­ри­ла Бол­ды­ре­ва.

—  (21)  Пет­ру­ха, трус, пре­да­тель!

(22)  Пет­ру­ха бес­по­кой­но по­смот­рел на хмуро на­су­пив­ше­го­ся Нос­ко­ва, но ни­че­го не от­ве­тил.

—  (23)  Хо­чешь про­бить­ся в лю­бим­чи­ки за счёт осталь­ных? (24)  Толь­ко знай: под­ха­ли­мов нигде не любят! (25)  Так что ты взвесь, что тебе до­ро­же: оцен­ка за по­лу­го­дие или наше от­но­ше­ние!  — гроз­но про­мол­вил Нос­ков. (26)  Стало тихо, и в этой на­пряжённой ти­ши­не отчётливо про­зву­чал голос Ва­си­лье­ва:

—  (27)  Я ни­ку­да не пойду!

—  (28)  Ну смот­ри!  — ска­зал Нос­ков и с не­при­ми­ри­мой зло­стью по­смот­рел на от­ступ­ни­ка.

(29)  Но вне­зап­но от нас от­де­лил­ся Игорь Ели­се­ев. (30)  Он сел на своё место, рядом с Пет­ру­хой, и стал до­ста­вать из порт­фе­ля учеб­ни­ки.

—  (31)  А ты чего, Гарри?  — не­до­умен­но спро­сил Нос­ков.

—  (32)  Я тоже оста­юсь...

—  (33)  Друга, что ли, спа­са­ешь?  — Нос­ков хмык­нул.

—  (34)  Да, спа­саю. (35)  У его ма­те­ри ин­фаркт был, начнётся ка­ни­тель с нашим по­бе­гом  — её в школу нач­нут дёргать... (36)  Бог знает, чем это кон­чит­ся!  — от­ве­тил Ели­се­ев.

—  (37)  Хоть бы хи­мич­ка тебя спро­си­ла и за­ка­ти­ла пару!  — про­ры­чал взбешённый Нос­ков и плюх­нул­ся на свой стул. (38)  Все осталь­ные, разо­ча­ро­ван­но охая, вер­ну­лись на свои места.

(39)  Ва­си­льев и Ели­се­ев си­де­ли пе­ре­до мной, и я видел, как Пет­ру­ха по­смот­рел на Игоря, ли­став­ше­го учеб­ник, за­дер­жал на нём бла­го­дар­ный взгляд и ле­гонь­ко тро­нул его за ло­коть, а тот обод­ря­ю­ще кив­нул ему в ответ. (40)  На­сто­я­щий друг!

* Н. Та­та­рин­цев (род. в 1947 г.)  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский пи­са­тель-⁠пуб­ли­цист.

(1)  В тот день на бе­ре­гу моря Зыбин всё-⁠таки до­стал краба. (2)  Краб был страш­но боль­шой и плос­кий, и, при­смот­рев­шись, на нём можно было раз­гля­деть бугры и ко­люч­ки, какие-⁠то швы, зуб­ча­тые гре­беш­ки. (3)  Если его за­су­шить, по­лу­чит­ся, на­вер­ное, пре­крас­ный су­ве­нир!

(4)  Краб не­де­лю про­си­дел под кро­ва­тью. (5)  Он сидел всё в одном и том же месте, около ножки кро­ва­ти, и, когда кто-ни­будь на­кло­нял­ся над ним, он с гроз­ным бес­си­ли­ем вы­став­лял вперёд за­зуб­рен­ную клеш­ню. (6)  На тре­тий день около усов по­ка­за­лась пена, но, когда Зыбин к нему при­тро­нул­ся, краб пре­боль­но, до крови, за­клеш­нил ему палец. (7)  Тогда Зыбин ногой за­дви­нул краба к самой стене  — вот он там и сидел сна­ча­ла, а потом лежал. (8)  На пятый день его глаза подёрну­лись белой плёнкой, но толь­ко Зыбин при­тро­нул­ся к нему, как он вы­бро­сил вперёд всё ту же страш­ную и бес­по­мощ­ную клеш­ню.

(9)  На пан­ци­ре тоже по­яви­лось что-⁠то вроде пле­се­ни.

(10)  На седь­мой день Зыбин утром ска­зал Лине:

—  (11)  Всё, боль­ше я не могу  — ве­че­ром я его вы­пу­щу.

(12)  Она от­ве­ти­ла:

—  (13)  И я пойду с вами.

(14)  Они до­го­во­ри­лись встре­тить­ся на на­бе­реж­ной.

(15)  Когда стем­не­ло и она по­до­шла к морю, он уже сидел и ждал её. (16)  Краб был в его шляпе. (17)  3ыбин ска­зал:

—  (18)  Вот уж не думал ни­ко­гда, что во мне сидит такой скот! (19)  Об­речь кого-⁠то на мед­лен­ное и му­чи­тель­ное уми­ра­ние! (20)  Ни­ко­гда бы не по­ве­рил, что спо­со­бен на такое! (21)  Я думал: по­си­дит, заснёт, как рыба. (22)  А боль я дол­жен был по­ни­мать... (23)  Этим нель­зя пре­не­бре­гать...

—  (24)  Слу­шай,  — пре­рва­ла его Лина, на­кло­ня­ясь над шля­пой.  —  (25)  Ещё бы день, и он был бы готов.

(26)  Он за­ка­тал до колен брюки и вошёл в воду.

—  (27)  Да,  — ска­зал он.  —  (28)  Ко­неч­но! (29)  Но боль­ше я уже не могу. (30)  У каж­до­го скот­ства есть какой-⁠то есте­ствен­ный пре­дел. (31)  А я перешёл его.

(32)  Он на­кло­нил­ся над водой и опро­ки­нул шляпу. (33)  Под све­том фо­на­ри­ка по бе­ло­му под­вод­но­му пе­соч­ку бе­га­ли свет­лые из­ви­ли­стые тени волн. (34)  Краб упал на спину да так и остал­ся.

—  (35)  Мёртв,  — ска­за­ла Лина, под­няв на Зы­би­на обес­ку­ра­жен­ный взгляд.

—  (36)  Да,  — тя­же­ло со­гла­сил­ся он.  —  (37)  Позд­но. (38)  Ещё вчера...  —  (39)  Смот­ри, смот­ри!

(40)  Спер­ва за­ра­бо­та­ли ноги. (41)  Краб пе­ре­вер­нул­ся, мед­лен­но, с тру­дом под­нял­ся. (42)  Встал, от­ды­хая и от­хо­дя. (43)  Он стоял, боль­шой, ко­ря­вый, стоял и на­би­рал­ся сил. (44)  И как-⁠то сразу же про­па­ли все белые пятна.

—  (45)  Будет жить,  — ска­зал Зыбин твёрдо.

(46)  Какая-⁠то мел­кая рыбёшка при­плы­ла, сверк­ну­ла го­лу­бой ис­крой и сго­ре­ла в луче фо­на­ря, ис­чез­ла.

(47)  Тогда краб дви­нул­ся. (48)  Он пошёл не­ук­лю­же, кря­жи­сто, как танк. (49)  Шёл и слег­ка ша­тал­ся. (50)  Прошёл не­мно­го и оста­но­вил­ся.

—  (51)  Будет жить,  — по­вто­рил Зыбин.  —  (52)  Будет жить!

* Дом­бров­ский Юрий Оси­по­вич (1909–1978)  — рус­ский про­за­ик, поэт, ли­те­ра­тур­ный кри­тик.

(1)  Я хочу по­ве­дать вам ис­то­рию, ко­то­рая во мно­гом опре­де­ли­ла моё от­но­ше­ние к миру.

(2)  Вся­кий раз, когда за­хо­дит раз­го­вор о людях, хо­ро­ши они или плохи, я вспо­ми­наю этот слу­чай из дет­ства.

(3)  Мы жили в де­рев­не. (4)  Од­на­ж­ды отец взял меня в город. (5)  Помню, мы ис­ка­ли обувь и зашли по до­ро­ге в книж­ный ма­га­зин. (6)  Там я уви­дел книгу. (7)  Я взял её в руки, на каж­дой стра­ни­це книги были боль­шие кар­тин­ки. (8)  Я очень хотел, чтобы отец купил мне эту книгу, но он по­смот­рел на цену и ска­зал: «В дру­гой раз купим». (9)  Книга была до­ро­гой.

(10)  Дома я целый вечер го­во­рил толь­ко о книге. (11)  И вот через две не­де­ли отец дал мне день­ги.

(12)  Когда мы шли к ма­га­зи­ну, мне было страш­но: а вдруг книга уже про­да­на? (13)  Нет, книга ле­жа­ла на месте.

(14)  Мы сели в вагон дач­но­го по­ез­да, и все, ра­зу­ме­ет­ся, сразу за­ме­ти­ли, какую книгу я везу. (15)  Мно­гие пас­са­жи­ры са­ди­лись рядом, чтобы по­смот­реть кар­тин­ки. (16)  Весь вагон ра­до­вал­ся моей по­куп­ке, и на пол­ча­са я стал цен­тром вни­ма­ния.

(17)  Когда поезд отошёл от оче­ред­ной стан­ции, я по­ста­вил книгу на от­кры­тое окно и стал смот­реть на лес, на поля и луга, ко­то­рые мель­ка­ли за окном. (18)  И вдруг  — о ужас! (19)  Книга ис­чез­ла между двой­ны­ми ок­на­ми ва­го­на. (20)  Ещё не по­ни­мая серьёзно­сти по­ло­же­ния, я замер и ис­пу­ган­но смот­рел на отца, на со­се­да-лётчика, ко­то­рый пы­тал­ся до­стать книгу. (21)  Через ми­ну­ту уже весь вагон по­мо­гал нам.

(22)  А поезд бежал, и вот уже скоро наша стан­ция. (23)  Я пла­кал, не желая вы­хо­дить из ва­го­на, тогда лётчик обнял меня и ска­зал:

—  (24)  Ни­че­го, поезд ещё долго будет идти. (25)  Мы обя­за­тель­но до­ста­нем книгу и пришлём тебе. (26)  Скажи мне, где ты живёшь?

(27)  Я пла­кал и не мог го­во­рить. (28)  Отец дал лётчику адрес. (29)  На дру­гой день, когда отец вер­нул­ся с ра­бо­ты, он принёс книгу.

—  (30)  До­стал?

—  (31)  До­стал,  — за­сме­ял­ся отец.

(32)  Это была та самая книга. (33)  Я был на седь­мом небе от сча­стья и засыпáл с кни­гой в руках.

(34)  А через не­сколь­ко дней пришёл поч­та­льон и принёс нам боль­шой пакет. (35)  В па­ке­те была книга и за­пис­ка от лётчика: (36)  «Я же го­во­рил, что мы до­ста­нем её».

(37)  А ещё через день опять пришёл поч­та­льон и опять принёс пакет, а потом ещё два па­ке­та, и ещё три: семь оди­на­ко­вых кни­жек.

(38)  С того вре­ме­ни про­шло почти 30 лет. (39)  Книж­ки в войну по­те­ря­лись. (40)  Но оста­лось самое глав­ное  — хо­ро­шая па­мять о людях, ко­то­рых я не знаю и даже не помню в лицо. (41)  Оста­лась уве­рен­ность: бес­ко­рыст­ных и хо­ро­ших людей боль­ше, чем пло­хих, и жизнь дви­жет­ся вперёд не тем, что в че­ло­ве­ке пло­хо­го, а тем, что есть в нём хо­ро­ше­го.

* Пес­ков Ва­си­лий Ми­хай­ло­вич (род. в 1930 г.)  — пи­са­тель, жур­на­лист, пу­те­ше­ствен­ник.

(1)  Ещё в дет­ском саду Олег вы­учил пе­сен­ку «В лесу ро­ди­лась ёлочка». (2)  С неё-⁠то и на­ча­лись не­при­ят­но­сти. (3)  Ба­буш­ка ре­ши­ла, что у внука за­ме­ча­тель­ный слух и что «с таким аб­со­лют­ным слу­хом аб­со­лют­но не­об­хо­ди­мо учить­ся му­зы­ке».

(4)  Олега тор­же­ствен­но и шумно по­ве­ли на эк­за­мен в му­зы­каль­ную школу. (5)  А об­рат­но при­ве­ли тихо и рас­те­рян­но: пе­да­го­ги не об­на­ру­жи­ли у маль­чи­ка му­зы­каль­ных спо­соб­но­стей.

(6)  Ба­буш­ка очень огор­чи­лась, но потом ска­за­ла, что пер­вый про­вал внука как раз го­во­рит о его не­за­у­ряд­ном да­ро­ва­нии: Ша­ля­пи­на в мо­ло­до­сти тоже не при­ня­ли в хор.

(7)  Ба­буш­ка хо­ро­шо знала ис­то­рию му­зы­ки. (8)  Она даже сама иг­ра­ла на рояле, а в мо­ло­до­сти меч­та­ла стать пи­а­нист­кой. (9)  Но мечты эти не сбы­лись, и те­перь Олег дол­жен был пре­успеть в ис­кус­стве сразу за двоих: за себя и за ба­буш­ку.

(10)  Когда-⁠то ба­буш­ка была бух­гал­те­ром, и, когда на­сту­па­ла пора го­до­вых фи­нан­со­вых отчётов, ста­рые со­слу­жив­цы при­хо­ди­ли к Анне Сте­па­нов­не за по­мо­щью. (11)  Со­слу­жив­цы лю­би­ли ба­буш­ку, они го­во­ри­ли, что с ней вме­сте из бух­гал­те­рии ушла му­зы­ка: ба­буш­ка по­сто­ян­но что-⁠ни­будь на­пе­ва­ла.

(12)  Олег тоже любил ба­буш­ку, по­это­му со­гла­сил­ся учить­ся му­зы­ке. (13)  Была куп­ле­на ви­о­лон­чель, и Олег начал хо­дить в му­зы­каль­ный кру­жок.

(14)  В от­ли­чие от ба­буш­ки, отец хотел, чтобы Олег стал в бу­ду­щем тол­ко­вым ин­же­не­ром.

—  (15)  Ты хо­чешь, чтобы он по­вто­рил твой путь,  — го­во­ри­ла ба­буш­ка.  —  (16)  Но пойми на­ко­нец: у него дру­гое при­зва­ние. (17)  Смы­чок  — вот что он будет дер­жать в руках всю жизнь!

(18)  Од­на­ко часто по ве­че­рам Олег дер­жал в руках и ру­ба­нок, и на­пиль­ник, и плос­ко­губ­цы, что очень тре­во­жи­ло ба­буш­ку.

—  (19)  Смот­ри, надо бе­речь руки! (20)  Вся твоя судь­ба  — в твоих руках! (21)  Вер­нее ска­зать, в твоих паль­цах.

—  (22)  3наю, ба­буш­ка,  — доб­ро­душ­но со­гла­шал­ся Олег.  — (23)  Вот я их и раз­ви­ваю. (24)  Так в му­зы­каль­ном круж­ке со­ве­ту­ют: стро­гай­те, го­во­рят, пи­ли­те! (25)  Это тоже ис­кус­ство!

(26)  «Может быть, это новые ме­то­ды му­зы­каль­но­го вос­пи­та­ния?»  — рас­суж­да­ла ба­буш­ка.

(27)  Все эта­жер­ки и книж­ные полки в доме были сде­ла­ны ру­ка­ми Олега. (28)  Когда со­би­ра­лись гости, ба­буш­ка по­ти­хонь­ку, тай­ком от внука, хва­ста­лась:

—  Всё он!.. (29)  Сво­и­ми ру­ка­ми!

(30)  И потом во все­услы­ша­ние, чтобы слы­шал Олег, вос­кли­ца­ла:

—  Но глав­ное, ко­неч­но, му­зы­ка! (31)  Он будет му­зы­кан­том!

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и др., по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  Каж­дый оби­та­тель квар­ти­ры, в ко­то­рой жил и я, знал, на­сколь­ко Урод­ли­вый был урод­лив.

(2)  Мест­ный кот. (3)  Обыч­ный такой, не по­ро­ди­стый. (4)  Он имел толь­ко один глаз, а на месте дру­го­го зияло от­вер­стие, еле при­кры­тое ко­ша­чьи­ми ве­ка­ми, с той же самой сто­ро­ны от­сут­ство­ва­ло и ухо, а левая нога была когда-⁠то по­ло­ма­на и сро­слась под каким-⁠то не­ве­ро­ят­ным углом, бла­го­да­ря чему со­зда­ва­лось впе­чат­ле­ние, что кот всё время со­би­ра­ет­ся по­вер­нуть за угол. (5)  Его хвост давно от­сут­ство­вал, остал­ся толь­ко ма­лень­кий огры­зок, ко­то­рый по­сто­ян­но дёргал­ся...

(6)  Если бы не мно­же­ство бо­ля­чек, его, на­вер­ное, можно было бы на­звать тёмно-серым по­ло­са­тым котом со двора. (7)  У лю­бо­го, хоть раз по­смот­рев­ше­го на него, воз­ни­ка­ла одна и та же ре­ак­ция: до чего же урод­ли­вый кот. (8)  Всем детям было ка­те­го­ри­че­ски за­пре­ще­но ка­сать­ся его, а взрос­лые по­ли­ва­ли его из шлан­га, когда он пы­тал­ся войти в дом.

(9)  Но стран­ное дело: на все дей­ствия детей и взрос­лых Урод­ли­вый все­гда про­яв­лял одну и ту же ре­ак­цию. (10)  Если он видел детей, он бежал к ним и тёрся го­ло­вой о руки и гром­ко мя­у­кал, вы­пра­ши­вая ласку. (11)  Если кто-⁠ни­будь всё-⁠таки брал его на руки, он тут же на­чи­нал со­сать уго­лок ру­баш­ки или что-⁠ни­будь дру­гое, до чего мог до­тя­нуть­ся.

(12)  Од­на­ж­ды Урод­ли­вый по­пы­тал­ся по­дру­жить­ся с со­сед­ски­ми со­ба­ка­ми. (13)  Из сво­е­го окна я услы­шал его крики и тут же бро­сил­ся на по­мощь.

(14)  Когда я до­бе­жал до него, Урод­ли­вый был силь­но по­ку­сан. (15)  Он лежал, свер­нув­шись в клу­бок, сме­жив един­ствен­ный глаз, и след от слезы пе­ре­се­кал его нос. (16)  Но что уди­ви­тель­но: пока я нёс его домой, он хри­пел, за­ды­хал­ся, но пы­тал­ся лиз­нуть меня своим мяг­ким шер­ша­вым язы­ком.

(17)  Я нёс его домой и боль­ше всего бо­ял­ся на­вре­дить ему ещё боль­ше. (18)  А он тем вре­ме­нем пы­тал­ся лиз­нуть моё ухо. (19)  Я при­жал его к себе. (20)  Он кос­нул­ся го­ло­вой ла­до­ни моей руки, его зо­ло­той глаз по­вер­нул­ся в мою сто­ро­ну, и я услы­шал мур­лы­ка­ние. (21)  Даже ис­пы­ты­вая такую страш­ную боль, кот про­сил об одном  — о ка­пель­ке при­вя­зан­но­сти! (22)  Воз­мож­но, о ка­пель­ке со­стра­да­ния и любви.

(23)  И в тот мо­мент я думал, что имею дело с самым лю­бя­щим су­ще­ством из всех, кого я встре­чал в жизни. (24)  Самым лю­бя­щим и самым кра­си­вым. (25)  Ни­ко­гда он даже не по­про­бу­ет уку­сить, или оца­ра­пать меня, или про­сто по­ки­нуть. (26)  А он смот­рел на меня, уве­рен­ный, что я сумею смяг­чить его боль, что те­перь всё у него будет хо­ро­шо, что на­ко­нец-⁠то нашёлся на­сто­я­щий хо­зя­ин, ко­то­ро­му можно от­дать всю силу не­рас­тра­чен­ной любви...

(27)  Впо­след­ствии я много раз­мыш­лял о том, как один не­счаст­ный кот-⁠ка­ле­ка смог из­ме­нить мои пред­став­ле­ния о том, что такое ис­тин­ная чи­сто­та духа, вер­ная и бес­пре­дель­ная лю­бовь. (28)  Так оно и было на самом деле. (29)  Урод­ли­вый со­об­щил мне о со­стра­да­нии боль­ше, чем ты­ся­ча книг, лек­ций, про­по­ве­дей или раз­го­во­ров. (30)  На­ста­ло и для меня время учить­ся лю­бить верно и глу­бо­ко, от­да­вать ближ­не­му сво­е­му всё без остат­ка...

* Вадим Чер­но­ре­чин  — со­вре­мен­ный пуб­ли­цист, блоггер, автор аудиок­ниг.

(1)  Утром в хру­сталь­ной вазе на столе Витя уви­дел огром­ный букет ми­мо­зы. (2)  Цветы были такие жёлтые и све­жие, как пер­вый тёплый день!

—  (3)  Это мне папа по­да­рил,  — ска­за­ла мама.  —  (4)  Ведь се­год­ня Вось­мое марта.

(5)  Дей­стви­тель­но, се­год­ня Вось­мое марта, а он со­всем забыл об этом. (6)  Он не­мед­лен­но по­бе­жал к себе в ком­на­ту, схва­тил порт­фель, вы­та­щил от­крыт­ку, в ко­то­рой было на­пи­са­но: «До­ро­гая ма­моч­ка, по­здрав­ляю тебя с Вось­мым марта и обе­щаю все­гда тебя слу­шать­ся», и тор­же­ствен­но вру­чил её маме.

(7)  А когда он уже ухо­дил в школу, мама вдруг пред­ло­жи­ла:

—  (8)  Возь­ми не­сколь­ко ве­то­чек ми­мо­зы и по­да­ри Лене По­по­вой.

(9)  Лена По­по­ва была его со­сед­кой по парте.

—  (10)  Зачем?  — хмуро спро­сил он.

—  (11)  А затем, что се­год­ня Вось­мое марта, и я уве­ре­на, что все ваши маль­чи­ки что-⁠ни­будь по­да­рят де­воч­кам.

(12)  Он взял три ве­точ­ки ми­мо­зы и пошёл в школу.

(13)  По до­ро­ге ему ка­за­лось, что все на него огля­ды­ва­ют­ся. (14)  Но у самой школы ему по­вез­ло: он встре­тил Лену По­по­ву. (15)  Под­бе­жав к ней, про­тя­нул ми­мо­зу.

—  (16)  Это тебе.

—  (17)  Мне? (18)  Ой, как кра­си­во! (19)  Боль­шое спа­си­бо, Витя!

(20)  Она, ка­за­лось, го­то­ва была бла­го­да­рить его ещё час, но он по­вер­нул­ся и убе­жал.

(21)  И на пер­вой пе­ре­ме­не ока­за­лось, что никто из маль­чи­ков в их клас­се ни­че­го не по­да­рил де­воч­кам. (22)  Ни один. (23)  Толь­ко перед Леной По­по­вой ле­жа­ли неж­ные ве­точ­ки ми­мо­зы.

—  (24)  От­ку­да у тебя цветы?  — спро­си­ла учи­тель­ни­ца.

—  (25)  Это мне Витя по­да­рил,  — спо­кой­но ска­за­ла Лена. (26)  Все сразу за­шу­шу­ка­лись, по­смот­рев на Витю, а Витя низко опу­стил го­ло­ву.

(27)  А на пе­ре­ме­не, когда Витя как ни в чём не бы­ва­ло подошёл к ре­бя­там, хотя уже чув­ство­вал не­доб­рое, Ва­лер­ка стал крив­лять­ся, глядя на него.

—  (28)  А вот и жених пришёл! (29)  Здо­ро­во, юный жених!

(30)  Ре­бя­та за­сме­я­лись. (31)  А тут про­хо­ди­ли мимо стар­ше­класс­ни­ки, и все на него смот­ре­ли и спра­ши­ва­ли, чей он жених.

(32)  Еле до­си­дев до конца уро­ков, он, как толь­ко про­зве­нел зво­нок, со всех ног бро­сил­ся домой, чтобы там, дома, со­рвать свою до­са­ду и обиду.

(33)  Когда мама от­кры­ла ему дверь, он за­кри­чал:

—  (34)  Это ты, это ты ви­но­ва­та, это всё из-за тебя! (35)  Витя вбе­жал в ком­на­ту, схва­тил ве­точ­ки ми­мо­зы и бро­сил их на пол.  —  (36)  Не­на­ви­жу эти цветы, не­на­ви­жу!

(37)  Он стал топ­тать ветки ми­мо­зы но­га­ми, и жёлтые неж­ные цве­точ­ки ло­па­лись и уми­ра­ли под гру­бой подмёткой его бо­ти­нок.

(38)  А Лена По­по­ва несла домой три неж­ные ве­точ­ки ми­мо­зы в мок­рой тря­поч­ке, чтобы они не за­вя­ли. (39)  Она несла их впе­ре­ди себя, и ей ка­за­лось, что в них от­ра­жа­ет­ся солн­це, что они такие кра­си­вые, такие осо­бен­ные...

* Же­лез­ни­ков Вла­ди­мир Кар­по­вич (род. в 1925 г.)  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский дет­ский пи­са­тель, ки­но­дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, по­свящённые про­бле­мам взрос­ле­ния, стали клас­си­кой оте­че­ствен­ной дет­ской ли­те­ра­ту­ры и пе­ре­ве­де­ны на мно­гие языки мира.

(1)  До́ма, в ко­то­ром жила ба­буш­ка, уже нет. (2)  За его счёт рас­ши­ри­ли улицу. (3)  Я думаю, ба­буш­ка была бы этому рада. (4)  Во­об­ще ха­рак­тер у неё был уди­ви­тель­ный... (5)  К при­ме­ру, ей нра­ви­лось, что её ста­рин­ный бал­кон вы­хо­дил не в тихий двор, а как бы на­ви­сал над тро­туа­ром, не умол­кав­шим ни днём ни ночью.

—  (6)  Есть на что сва­лить свою стар­че­скую бес­сон­ни­цу!  — го­во­ри­ла ба­буш­ка.

(7)  У неё было че­ты­ре до­че­ри. (8)  Но толь­ко моя мама жила в одном го­ро­де с ба­буш­кой. (9)  И не про­сто в одном го­ро­де, а за углом, в трёх шагах. (10)  Точ­нее ска­зать, в два­дца­ти семи... (11)  Я под­счи­тал од­на­ж­ды ко­ли­че­ство шагов от ба­буш­ки­но­го дома до на­ше­го.

—  (12)  Хо­ро­шо, что мы не живём вме­сте, в одной квар­ти­ре,  — го­во­ри­ла ба­буш­ка.  —  (13)  С дет­ства люблю хо­дить в гости. (14)  Встре­ча­ют, про­во­жа­ют... (15)  Уха­жи­ва­ют!

(16)  В гости она лю­би­ла не толь­ко хо­дить, но и ез­дить. (17)  Она часто вспо­ми­на­ла о том, как ез­ди­ла много лет под­ряд на лето в де­рев­ню к сво­е­му брату  — учи­те­лю.

(18)  Под Новый год ба­буш­ка все­гда по­че­му-то ждала, что до­че­ри, жив­шие в дру­гих го­ро­дах, по­зо­вут её к себе. (19)  Она даже при­смат­ри­ва­ла в ма­га­зи­нах иг­руш­ки, ко­то­рые повезёт своим вну­кам.

(20)  До­че­ри при­сы­ла­ли по­здра­ви­тель­ные от­крыт­ки. (21)  Они со­об­ща­ли, что очень ску­ча­ют. (22)  Они лю­би­ли её. (23)  И на­вер­ное, про­сто не до­га­ды­ва­лись... (24)  Ко­неч­но, я мог бы им обо всём на­пи­сать. (25)  И од­на­ж­ды со­всем уж со­брал­ся... (26)  Но ба­буш­ка оста­но­ви­ла меня.

—  (27)  За под­сказ­ки, я слы­ша­ла, ста­вят двой­ки?

—  (28)  Ста­вят,  — от­ве­тил я.

(29)  В канун Но­во­го года я решил при­гла­сить в театр свою од­но­класс­ни­цу Галю. (30)  На спек­такль я купил два би­ле­та. «(31)  По­дой­ду к Гале,  — думал я,  — и как бы между про­чим скажу: у меня ока­зал­ся лиш­ний билет. (32)  Возь­ми, если хо­чешь...» (33)  И весь спек­такль буду си­деть рядом с ней! (34)  Так за­кон­чит­ся год... (35)  И я буду счи­тать его самым счаст­ли­вым во всей своей жизни!

(36)  В конце де­каб­ря, слов­но сго­во­рив­шись, при­шли от­крыт­ки от всех ма­ми­ных сестёр. (37)  Они по­здрав­ля­ли ба­буш­ку, маму с папой и даже меня. (38)  Опять пи­са­ли, что очень ску­ча­ют и никак не до­ждут­ся встре­чи!

—  (39)  В ожи­да­нии тоже есть пре­лесть: всё ещё впе­ре­ди...  — тихо ска­за­ла ба­буш­ка.

(40)  Мама и папа стали объ­яс­нять, что им очень не хо­чет­ся идти зав­тра в какую-то ком­па­нию, но не пойти они про­сто не могут. (41)  И я в тон им с гру­стью ска­зал:

—  А мне зав­тра придётся пойти в театр.

(42)  Ба­буш­ка стала по­спеш­но ис­кать что-⁠то в сумке. (43)  Тогда я вдруг... не­ожи­дан­но для са­мо­го себя про­изнёс:

—  Пойдём со мной, ба­буш­ка. (44)  У меня есть лиш­ний билет!

(45)  Ро­ди­те­ли очень об­ра­до­ва­лись. (46)  А ба­буш­ка ещё ниже скло­ни­лась над своей сум­кой. (47)  Она про­дол­жа­ла что-⁠то ис­кать в ней. (48)  Но те­перь уже, мне ка­за­лось, от ра­до­сти.

(49)  Огром­ная, до­бе­ла рас­калённая люст­ра на­ча­ла осты­вать, осты­вать... (50)  Мед­лен­но, как бы не­хо­тя раз­дви­нул­ся за­на­вес. (51)  И на сцене по­явил­ся маль­чиш­ка. (52)  Он шёл, оста­нав­ли­вал­ся, думал. (53)  И снова шёл... (54)  И я верил, что он идёт к ста­рой жен­щи­не, ко­то­рая пол­ве­ка была учи­тель­ни­цей, а потом за­бо­ле­ла, по­ки­ну­ла школу. (55)  А жить без ребят не могла. (56)  И маль­чиш­ка решил по­бе­дить её оди­но­че­ство...

(57)  Когда огром­ная люст­ра под по­тол­ком стала вновь рас­ка­лять­ся, ба­буш­ка ткну­ла паль­цем в про­грамм­ку и ска­за­ла:

—  Она... вол­шеб­ная ак­три­са!

—  (58)  Ко­то­рая иг­ра­ет маль­чиш­ку?

—  (59)  Да...  — ба­буш­ка по­мол­ча­ла.  —  (60)  По­то­му что она  — это ты. (61)  Се­год­ня, по край­ней мере...

—  (62)  Ну что ты?!  — скром­но воз­ра­зил я.

—  (63)  Пойдём в буфет,  — пред­ло­жи­ла ба­буш­ка.  —  (64)  Я обо­жаю тол­кать­ся в те­ат­раль­ных бу­фе­тах!

(65)  Сей­час, через много лет, я думаю: «Как жаль, что ба­буш­ку не ви­де­ли в тот вечер её до­че­ри, жив­шие в дру­гих го­ро­дах... (66)  Они бы по­ня­ли, как легко было сде­лать её счаст­ли­вой!»

*Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (1924–2017)  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель, сце­на­рист и дра­ма­тург, автор книг для детей и юно­ше­ства.

(1)  Каж­дый раз, когда при­бли­жа­лась осень, среди на­ше­го окру­же­ния на­чи­на­лись раз­го­во­ры о том, что мно­гое в при­ро­де устро­е­но не так, как нам бы хо­те­лось. (2)  Зима у нас, в Мещёрской сто­ро­не, длин­ная, за­тяж­ная, лето го­раз­до ко­ро­че зимы, а осень про­хо­дит мгно­вен­но и остав­ля­ет впе­чат­ле­ние про­мельк­нув­шей за окном зо­ло­той птицы.

(3)  Раз­го­во­ры наши любил слу­шать внук лес­ни­ка Ваня Ма­ля­вин, лю­бо­пыт­ный маль­чик лет пят­на­дца­ти. (4)  Ваня часто при­хо­дил к нам в де­рев­ню из де­дов­ской сто­рож­ки с Ур­жен­ско­го озера. (5)  Он часто при­но­сил какие-⁠либо дары леса: то кошёлку белых гри­бов, то ре­ше­то позд­ней осен­ней брус­ни­ки, а то при­бе­гал про­сто так  — по­го­стить у нас, по­слу­шать раз­го­во­ры и по­чи­тать жур­нал «Во­круг света». (6)  Од­на­ж­ды Ваня принёс ма­лень­кую, вы­ко­пан­ную с кор­нем берёзу. (7)  Корни он об­ло­жил сырым мхом и обер­нул плот­ной тка­нью.

—  (8)  Зачем ты её вы­ко­пал, чудак?  — спро­сил Рувим.

—  (9)  Вы же часто го­во­ри­ли, что вам жалко лета,  — про­бур­чал Ваня.  —  (10)  Вот я и вы­ко­пал вам берёзу, чтобы на всю студёную зиму вам лет­няя па­мять была. (11)  Оно, ко­неч­но же, ве­се­ло по­гля­деть на зелёный лист, когда на дворе снег валит как из мешка.

(12)  Мы при­нес­ли из сарая де­ре­вян­ную кадку, на­сы­па­ли её до­вер­ху от­бор­ной землёй и пе­ре­са­ди­ли в неё ма­лень­кую берёзу. (13)  И вот когда в саду всё же по­се­ли­лась осень, ли­стья нашей берёзы по-⁠преж­не­му оста­ва­лись зелёными и жи­вы­ми. (14)  Она, ка­за­лось, всё мо­ло­де­ла. (15)  Мы не за­ме­ча­ли у неё ни­ка­ких при­зна­ков увя­да­ния.

(16)  Как-⁠то ночью пришёл пер­вый за­мо­ро­зок. (17)  Берёзы за одну эту ночь по­жел­те­ли до самых вер­ху­шек, и ли­стья осыпа́лись с них ча­стым и пе­чаль­ным дождём. (18)  В на­топ­лен­ной ком­на­те в доме же было тепло, сонно. (19)  А в блед­ном свете зари сто­я­ла в кадке наша ма­лень­кая берёза, и я вдруг за­ме­тил: почти вся она за эту ночь по­жел­те­ла, и не­сколь­ко ли­мон­ных ли­стьев уже ле­жа­ло на полу.

(20)  Ком­нат­ная теп­ло­та не спас­ла берёзу! (21)  Через день она об­ле­те­ла вся, как будто не хо­те­ла от­ста­вать от своих взрос­лых по­друг, осы­пав­ших­ся в хо­лод­ных лесах, рощах, на сырых по осени про­стор­ных по­ля­нах.

(22)  Ваня Ма­ля­вин, Рувим и все мы были огор­че­ны. (23)  Мы уже свык­лись с мыс­лью, что в зим­ние снеж­ные дни берёза будет зе­ле­неть в ком­на­тах, ко­то­рые осве­ще­ны белым солн­цем и баг­ро­вым пла­ме­нем весёлых печей. (24)  Но наша по­след­няя на­деж­да, по­след­няя па­мять о лете ис­чез­ла вме­сте с пер­вым зим­ним днём.

—  (25)  Это закон,  — ска­зал нам лес­ни­чий.  —  (26)  Закон при­ро­ды. (27)  Де­ре­вьям не­об­хо­ди­мо сбра­сы­вать на зиму ли­стья. (28)  Если бы де­ре­вья не сбра­сы­ва­ли на зиму ли­стья, они бы по­ги­ба­ли от мно­гих вещей: от тя­же­сти снега, ко­то­рый на­рас­тал бы на ли­стьях и ломал самые тол­стые ветки, и от того, что к осени в лист­ве на­кап­ли­ва­лось бы много вред­ных для де­ре­ва солей. (29)  И на­ко­нец, от того, что ли­стья про­дол­жа­ли бы и среди зимы ис­па­рять влагу, а мёрзлая земля не да­ва­ла бы её кор­ням де­ре­ва, и де­ре­во по­гиб­ло бы от зим­ней за­су­хи, от жажды.

(30)  Тогда мы вы­са­ди­ли нашу берёзу в сад, под забор, а её жёлтые ли­стья со­бра­ли и за­су­ши­ли между стра­ниц лю­би­мо­го всеми жур­на­ла «Во­круг света».

(31)  Этим и кон­чи­лась наша по­пыт­ка со­хра­нить зимой па­мять о лете, наша по­пыт­ка по­бе­дить за­ко­ны при­ро­ды...

*Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич (1892–1968)  — из­вест­ный рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, клас­сик оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры.

(1)  Леон­тий На­за­ро­вич всю жизнь был обу­ре­ва­ем ве­ли­кой меч­той пре­вра­тить род­ной го­ро­док в сплош­ной сад и цвет­ник. (2)  Каж­дый по­са­жен­ный им куст ака­ции или си­ре­ни, по его сло­вам, был со­вер­шен­но не­обык­но­вен­но­го сорта, осо­бен­но пыш­но­го цве­те­ния и див­но­го бла­го­уха­ния. (3)  На деле всё это ока­зы­ва­лось не со­всем так, но Леон­тий На­за­ро­вич не сму­щал­ся, и бла­го­род­ный его пыл от этого не осла­бе­вал. (4)  С весны до позд­ней про­мозг­лой осени он во­зил­ся в скве­рах и на при­бреж­ном буль­ва­ре, а зимой писал ис­то­рию сво­е­го го­род­ка.

(5)  Мне было ин­те­рес­но бе­се­до­вать с Леон­ти­ем На­за­ро­ви­чем. (6)  Осо­бен­но увле­ка­тель­ной была его тео­рия об ис­клю­чи­тель­но бла­го­твор­ном вли­я­нии рас­ти­тель­но­сти на че­ло­ве­че­скую пси­хи­ку.

—  (7)  Был ли у вас,  — спро­сил меня од­на­ж­ды Леон­тий На­за­ро­вич,  — какой-⁠ни­будь ин­те­рес­ный слу­чай, ка­са­ю­щий­ся цве­тов и рас­ти­тель­но­сти? (8)  Очень я люблю такие ис­то­рии.

(9)  Я рас­ска­зал ему об одном гол­ланд­ском ры­ба­чьем посёлке. (10)  Мы при­е­ха­ли туда в су­мер­ки. (11)  Се­вер­ное море шу­ме­ло у ши­ро­кой дамбы. (12)  Туск­лый туман рас­пол­зал­ся над водой. (13)  Из этого ту­ма­на до­но­сил­ся пе­чаль­ный звон ко­ло­ко­лов на пла­ву­чих ба­ке­нах. (14)  В тес­ной га­ва­ни на ры­бо­лов­ных ботах были развёрнуты для про­суш­ки раз­но­цвет­ные па­ру­са, шта­бе­ля­ми ле­жа­ли пу­стые бо­чон­ки из-⁠под рыбы, и жен­щи­ны и дети, оде­тые во всё чёрное, сту­ча­ли по бу­лыж­ной на­бе­реж­ной де­ре­вян­ны­ми туф­ля­ми  — сабо́.

(15)  Быст­ро тем­не­ло. (16)  На дамбе зажёгся ста­рый маяк и начал рав­но­мер­но швы­рять по го­ри­зон­ту вер­тя­щий­ся луч сво­е­го огня. (17)  Вслед за ма­я­ком на дамбе не­вда­ле­ке от посёлка вспых­нул сот­ня­ми огней ноч­ной ре­сто­ран со стек­лян­ны­ми вит­ри­на­ми. (18)  Сюда при­ез­жа­ли ку­тить из Гааги, Ам­стер­да­ма и даже из Брюс­се­ля. (19)  Мы по­до­шли к ре­сто­ра­ну. (20)  Около него сто­я­ла огром­ная гру­зо­вая ма­ши­на, окружённая тол­пой детей. (21)  Лакеи во фра­ках вы­гру­жа­ли из ма­ши­ны ва­зо­ны с ги­а­цин­та­ми.

(22)  Свет маяка про­но­сил­ся над цве­та­ми, и они ка­за­лись со­вер­шен­но фан­та­сти­че­ски­ми по своей окрас­ке. (23)  Там были ги­а­цин­ты точно из воска и ста­ро­го зо­ло­та, из би­рю­зы и снега, из крас­но­го шёлка и чёрного бар­ха­та.

(24)  Дети смот­ре­ли на цветы как за­ча­ро­ван­ные. (25)  Вы­со­кий шофёр стоял, при­сло­нив­шись к ка­по­ту ма­ши­ны, и будто не­ча­ян­но толк­нул од­но­го из ла­ке­ев. (26)  Лакей уро­нил вазон. (27)  Шофёр под­нял зо­ло­той ги­а­цинт с комом земли, отрях­нул землю и про­тя­нул цве­ток ху­день­кой де­воч­ке с длин­ной свет­лой косой, осо­бен­но за­мет­ной на её чёрном пла­тье.

(28)  Де­воч­ка при­се­ла, схва­ти­ла цве­ток и по­бе­жа­ла с ним к посёлку. (29)  За ней бро­си­лись, сме­ясь и пе­ре­кли­ка­ясь, все дети.

(30)  Луч маяка пронёсся над го­ло­вой бе­гу­щей де­воч­ки, рас­се­ян­ный свет упал на её во­ло­сы, и вся эта сцена пред­ста­ви­лась мне гла­вой из ещё не на­пи­сан­ной сказ­ки о блед­но-зо­ло­том цвет­ке, осве­тив­шем своим та­ин­ствен­ным огнём ры­ба­чью ла­чу­гу.

(31)  Лакей в упор по­смот­рел на шофёра. (32)  Шофёр усмех­нул­ся и пожал пле­ча­ми. (33)  Потом они за­сме­я­лись, дру­же­люб­но по­хло­па­ли друг друга по плечу и разо­шлись.

(34)  А в ре­сто­ра­не за ма­то­вой стек­лян­ной сте­ной пел джаз и пахло ги­а­цин­та­ми и тра­вя­ни­стой вес­ной.

—  (35)  Да,  — ска­зал Леон­тий На­за­ро­вич, вы­слу­шав этот рас­сказ,  — у нас в жизни че­ло­ве­че­ской мно­гое ещё не об­ду­ма­но.

—  (36)  Что, на­при­мер?  — спро­сил я.

—  (37)  Да я всё об этих цве­тах,  — от­ве­тил за­дум­чи­во он.  —  (38)  Жизнь че­ло­ве­че­ская долж­на быть укра­ше­на. (39)  Обя­за­тель­но. (40)  Цветы и всё про­чее, от­рад­ное для души и глаза, долж­но со­про­вож­дать нас на нашем жи­тей­ском по­при­ще. (41)  От этого че­ло­век ста­но­вит­ся ве­ли­ко­душ­нее.

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич (1892–1968)  — из­вест­ный рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, клас­сик оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры.

(1)  Летом море было для нас еже­днев­ным празд­ни­ком. (2)  Бы­ва­ло, толь­ко вый­дем с ре­бя­та­ми со двора, а уж какое-то ра­дост­ное вол­не­ние окры­ля­ет шаги  — быст­рей, быст­рей! (3)  Через весь город бе­жа­ли на сви­да­ние с морем. (4)  Огром­ное и не­ожи­дан­ное, оно вры­ва­лось в глаза и об­да­ва­ло стой­кой солёной све­же­стью. (5)  Обыч­но не хва­та­ло тер­пе­ния дойти до него, и мы сбе­га­ли по кру­той тро­пин­ке на берег и, не успев при­тор­мо­зить, ле­те­ли в тёплую, лас­ко­вую воду.

(6)  Я люблю это место. (7)  Здесь я когда-то на­учил­ся пла­вать, и здесь же я чуть не уто­нул. (8)  Обыч­но лю­бишь места, где пе­ре­жил боль­шу́ю опас­ность, если она не ре­зуль­тат чьей-⁠то под­ло­сти.

(9)  Я хо­ро­шо за­пом­нил день, когда на­учил­ся пла­вать, когда я по­чув­ство­вал всем телом, что могу дер­жать­ся на воде и что море дер­жит меня. (10)  Мне, на­вер­ное, было лет семь, когда я сде­лал это ве­ли­ко­леп­ное от­кры­тие. (11)  Это было со­всем новое ощу­ще­ние, как будто мы с морем по­ня­ли друг друга.

(12)  Не­да­ле­ко от бе­ре­га из воды тор­чал зе­ле­но­ва­тый об­ло­мок кре­пост­ной стены, через него пе­ре­ка­ты­ва­лись лёгкие волны. (13)  Я до­плы­вал до него, ло­жил­ся плаш­мя и от­ды­хал. (14)  Это было по­хо­же на пу­те­ше­ствие на не­оби­та­е­мый ост­ров.

(15)  Во­круг, в воде и на бе­ре­гу, было много на­ро­ду. (16)  На вер­ши­не ка­мен­ной глыбы, гро­моз­див­шей­ся на бе­ре­гу, си­де­ла де­вуш­ка. (17)  Она чи­та­ла книгу, вер­нее, де­ла­ла вид, что чи­та­ет. (18)  Рядом с ней на кор­точ­ках сидел па­рень в бе­ло­снеж­ной ру­баш­ке и в но­вень­ких туф­лях, бле­стя­щих и чёрных, как дель­фи­нья спина. (19)  Он ей что-⁠то го­во­рил. (20)  Де­вуш­ка, ино­гда от­ки­ды­вая го­ло­ву, сме­я­лась и щу­ри­лась не то от солн­ца, не то от­то­го, что па­рень слиш­ком близ­ко и слиш­ком прямо смот­рел на неё. (21)  От­сме­яв­шись, она ре­ши­тель­но опус­ка­ла го­ло­ву, чтобы чи­тать, но па­рень опять что-то го­во­рил, и она опять сме­я­лась, и зубы её бле­сте­ли, как пена во­круг скалы и как ру­баш­ка парня. (22)  Он ей всё время при­ят­но мешал чи­тать. (23)  Я сле­дил за ними со сво­е­го ост­ров­ка. (24)  Па­рень ино­гда по­во­ра­чи­вал го­ло­ву и мель­ком гля­дел в сто­ро­ну моря, как бы при­зы­вая его в сви­де­те­ли.

(25)  От дол­го­го ку­па­ния я про­дрог, но, не успев как сле­ду­ет ото­греть­ся на бе­ре­гу, снова лез в воду. (26)  Я бо­ял­ся, что чудо не по­вто­рит­ся и я не смогу удер­жать­ся на воде.

(27)  До скалы и об­рат­но  — раз. (28)  До скалы и об­рат­но  — два, до скалы и об­рат­но... (29)  И вдруг я понял, что тону. (30)  Хотел вдох­нуть, но за­хлеб­нул­ся. (31)  Вода была горь­кая, как ан­глий­ская соль, хо­лод­ная и враж­деб­ная. (32)  Я рва­нул­ся изо всех сил и вы­ныр­нул. (33)  Солн­це уда­ри­ло по лицу, я услы­шал всплеск воды, смех, го­ло­са и уви­дел парня и де­вуш­ку.

(34)  Не знаю по­че­му, вы­ны­ри­вая, я не кри­чал. (35)  Воз­мож­но, не успе­вал, воз­мож­но, язык от­ни­мал­ся от стра­ха. (36)  Но мысль ра­бо­та­ла ясно. (37)Я с от­ча­ян­ной жаж­дой ждал, что па­рень по­вернётся в сто­ро­ну моря.

(38)  Вто­рой раз я вы­ныр­нул не­мно­го ближе к об­лом­ку скалы, на ко­то­ром они си­де­ли. (39)  В по­след­ний раз по­гру­жа­ясь в воду, я вдруг за­ме­тил, что лицо парня по­вер­ну­лось в мою сто­ро­ну. (40)  Он уви­дел меня, и то­нуть стало как-то спо­кой­ней, и я уже не со­про­тив­лял­ся воде, ко­то­рая со­мкну­лась надо мной.

(41)  Что-⁠то схва­ти­ло меня и швыр­ну­ло на берег. (42)  Как толь­ко я упал на при­бреж­ную галь­ку, я оч­нул­ся и понял, что па­рень меня всё-⁠таки спас. (43)  От ра­до­сти и от тепла, по­сте­пен­но раз­ли­вав­ше­го­ся по телу, хо­те­лось тихо и бла­го­дар­но ску­лить.

(44)  Когда я от­крыл глаза, то уви­дел лицо де­вуш­ки, склонённое надо мной. (45)  Она сто­я­ла на ко­ле­нях и, хло­пая жёстки­ми, вы­го­рев­ши­ми рес­ни­ца­ми, гля­де­ла на меня жа­лост­ли­во и нежно.

—  (46)  Бу­дешь те­перь за­плы­вать?  — спро­сил у меня па­рень, с силой вы­кру­чи­вая сня­тую ру­баш­ку.

—  (47)  Не буду,  — охот­но от­ве­тил я.  —  (48)  Мне хо­те­лось ему уго­дить.

—  (49)  На­прас­но,  — ска­зал па­рень и ещё туже за­кру­тил ру­баш­ку.

(50)  Я решил, что это не­обыч­ный взрос­лый и дей­ство­вать надо не­обыч­но.

(51)  Я встал и, ша­та­ясь, пошёл к морю, легко до­плыл до сво­е­го ост­ров­ка и легко по­плыл об­рат­но. (52)  Море воз­вра­ща­ло силу, от­ня­тую стра­хом. (53)  Па­рень стоял на бе­ре­гу и улы­бал­ся мне, и я плыл на улыб­ку, как на спа­са­тель­ный круг. (54)  Де­вуш­ка тоже улы­ба­лась, по­гля­ды­вая на него, и видно было, что она гор­дит­ся им. (55)  Так он и ушёл на­все­гда со своей де­вуш­кой, ушёл, ми­мо­хо­дом вер­нув мне жизнь.

*Ис­кан­дер Фа­зиль Аб­ду­ло­вич (1929–2016)  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель, поэт, жур­на­лист и сце­на­рист.

«(1)  Мама, смот­ри!» (2)  В углу зо­о­ма­га­зи­на на дне вы­стлан­но­го со­ло­мой ящика ше­ве­ли­лись две кро­шеч­ные че­ре­паш­ки. (3)  Они были не боль­ше Ва­си­но­го ку­ла­ка, уди­ви­тель­но но­вень­кие и чи­стень­кие. (4)  Че­ре­паш­ки бес­страш­но ка­раб­ка­лись по сте­нам ящика, про­вор­но дви­гая свет­лы­ми лап­ка­ми с твёрдыми ко­гот­ка­ми. «(5)  Мама!» (6)  Вася даже не до­ба­вил гру­бо­го слова «купи». «(7)  Мама, да ты по­смот­ри, какие у них мор­доч­ки!»

(8)  Вася ни­ко­гда ни в чём не знал от­ка­за, ему всё да­ва­лось по щу­чье­му ве­ле­нию. (9)  Это хо­ро­шо в сказ­ке, но для Васи слиш­ком за­тя­ну­лось. (10)  Ка­ко­во придётся ему, когда он от­кро­ет, что за­кли­на­ние утра­ти­ло вся­кую силу и жизнь надо брать тру­дом и тер­пе­ни­ем? (11)  Мать от­ри­ца­тель­но по­ка­ча­ла го­ло­вой.

—  (12)  Хва­тит нам возни с Маш­кой. (13)  Три че­ре­па­хи в доме  — это слиш­ком!

—  (14)  Хо­ро­шо!  — ска­зал Вася,  — давай от­да­дим Машку, она всё равно очень ста­рая.

«(15)  Надо объ­яс­нить ему, что он не прав»,  — по­ду­ма­ла мама, но не нашла нуж­ных муд­рых слов и ска­за­ла резко:

—  До­воль­но! (16)  Идём от­сю­да!

(17)  Но у Васи уже не было дру­гих же­ла­ний и мыс­лей, кроме одной. (18)  На пляже каж­дый ка­мень пред­став­лял­ся ему зо­ло­ти­стой че­ре­паш­кой. (19)  Когда они при­шли домой, Вася твёрдо знал, что ему де­лать. (20)  Он об­на­ру­жил Машку под кро­ва­тью. (21)  Вася по­ло­жил на пол ку­со­чек аб­ри­ко­са. (22)  Машка вы­тя­ну­ла вперёд мор­щи­ни­стую кожу и по-⁠пти­чьи клю­ну­ла ла­ком­ство.

(23)  Ни­че­го не го­во­ря маме, Вася спря­тал Машку под ру­ба­ху и быст­ро вышел на улицу. (24)  Скоро он про­дал её рос­ло­му пле­чи­сто­му че­ло­ве­ку за ту цену, какую в ма­га­зи­не про­си­ли за двух че­ре­па­шек. (25)  Че­ло­век жил в белом од­но­этаж­ном до­ми­ке, окружённом ака­ци­я­ми, и хотел по­да­рить че­ре­па­ху сво­е­му сы­ниш­ке.

(26)  Когда Вася принёс домой двух ма­лень­ких че­ре­па­шек, мама по­че­му-⁠то огор­чи­лась. (27)  Вася уго­щал че­ре­па­шек яб­ло­ка­ми, аб­ри­ко­са­ми, огур­ца­ми. (28)  Они всё по­гло­ща­ли с охо­той. (29)  Они были на ред­кость за­бав­ные, сме­лые и лю­бо­зна­тель­ные. (30)  Ло­жась спать, Вася ска­зал уста­лым го­ло­сом:

—  Зна­ешь, мама, я так люблю этих че­ре­па­шек!

—  (31)  Вы­хо­дит, ста­рый друг не лучше новых двух!  — за­ме­ти­ла мать.

(32)  Эти как будто про­стые и без­обид­ные слова вновь и вновь воз­ни­ка­ли в его па­мя­ти. (33)  И он думал не об этих двух весёлых ма­лы­шах, с ко­то­ры­ми так ин­те­рес­но будет иг­рать, а всё о той же ста­рой Машке. (34)  Ду­ма­лось тре­вож­но, не­хо­ро­шо. (35)  Вася сбро­сил оде­я­ло и сел на кро­ва­ти. (36)  Впер­вые Васе пе­ре­ста­ло ка­зать­ся, что он самый луч­ший маль­чик на свете, до­стой­ный иметь самую луч­шую маму, самые луч­шие иг­руш­ки, самые луч­шие удо­воль­ствия.

«(37)  Что я та­ко­го сде­лал?  — спра­ши­вал он себя с тос­кой.  —  (38)  Про­дал ста­рую не­нуж­ную че­ре­па­ху?» «(39)  Да, она тебе не нужна,  — от­ве­чал голос внут­ри него,  — но ты ей нужен. (40)  Всё, что есть хо­ро­ше­го на свете, было для тебя, а ты для кого был?» (41)  Вася не мог найти от­ве­та, но ответ был в его рас­тре­во­жен­ном серд­це: не толь­ко мир су­ще­ству­ет для тебя, но и ты  — для мира.

(42)  Вася до­стал че­ре­па­шек из ящика и сунул под ру­баш­ку. (43)  Но этого может ока­зать­ся мало, а он решил дей­ство­вать на­вер­ня­ка. (44)  Он от­пра­вил под ру­баш­ку ещё и ко­роб­ку с но­вы­ми оло­вян­ны­ми сол­да­ти­ка­ми.

(45)  Маль­чик вышел на улицу спо­кой­ным и уве­рен­ным шагом силь­но­го и доб­ро­го че­ло­ве­ка.

(46)  Мама вста­ла, за­гля­ну­ла в че­ре­па­ший ящик и сразу всё по­ня­ла. (47)  Она вышла из дома и быст­ро за­ша­га­ла туда, где, по рас­ска­зу сына, на­хо­дил­ся белый домик че­ло­ве­ка, ку­пив­ше­го Машку. (48)  Вско­ре она уви­де­ла впе­ре­ди фи­гур­ку сына. (49)  Мать не оклик­ну­ла Васю, она ре­ши­ла охра­нять его из­да­ли, чтобы не по­ме­шать пер­во­му по­дви­гу сво­е­го сына.

*На­ги­бин Юрий Мар­ко­вич (1920–1994)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель-⁠про­за­ик, жур­на­лист и сце­на­рист.

(1)  При­я­те­ли на­зы­ва­ли его тю­фя­ком. (2)  За его мед­ли­тель­ность, не­по­во­рот­ли­вость и не­лов­кость. (3)  То, что он тюфяк, было на­пи­са­но у него на лице, уга­ды­ва­лось в его мед­лен­ных, вялых дви­же­ни­ях, зву­ча­ло в глу­хо­ва­том го­ло­се. (4)  Никто не до­га­ды­вал­ся, что скры­ва­ет­ся под этой не­кра­си­вой тол­стой обо­лоч­кой. (5)  А в его груди би­лось бла­го­род­ное серд­це ры­ца­ря. (6)  В за­вет­ных меч­тах он видел себя за­ко­ван­ным в бле­стя­щие сталь­ные до­спе­хи, в шлеме с опу­щен­ным за­бра­лом, на белом коне с раз­ду­ва­ю­щи­ми­ся нозд­ря­ми. (7)  В таком виде он мчал­ся по свету и со­вер­шал мно­же­ство по­дви­гов, за­щи­щая сла­бых и оби­жен­ных. (8)  Он был безы­мян­ным ры­ца­рем. (9)  По­то­му что у ры­ца­рей обыч­но были звуч­ные ино­стран­ные имена  — Ричард, или Ро­д­ри­го, или Ай­вен­го. (10)  Его же звали про­сто Вася, и это имя не под­хо­ди­ло для ры­ца­ря.

(11)  Труд­но про­ве­сти гра­ни­цу между осе­нью и зимой. (12)  Бы­ва­ет так, что ещё не опали ли­стья, а на землю ло­жит­ся пер­вый сла­бый снег. (13)  А ино­гда ночью под­мо­ро­зит, и река к утру по­кро­ет­ся льдом. (14)  Этот лёд, зер­каль­ный и тон­кий, манит к себе.

(15)  И вот на льду по­яв­ля­ют­ся пер­вые смель­ча­ки. (16)  Лёд про­ги­ба­ет­ся и пре­ду­пре­жда­ю­ще тре­щит, но они верят, что ро­ди­лись под счаст­ли­вой звез­дой. (17)  А счаст­ли­вая звез­да ино­гда под­во­дит.

(18)  Вни­ма­ние тю­фя­ка при­влек­ли крики, ко­то­рые до­ле­та­ли с реки. (19)  Он уско­рил шаг и, за­пы­хав­шись, вышел на берег.

(20)  Там он уви­дел Димку Ковалёва, ко­то­рый раз­ма­хи­вал ру­ка­ми и кри­чал:

—  Тонет! (21)  Тонет!

—  (22)  Кто тонет?  — не спеша спро­сил тюфяк.

—  (23)  Не ви­дишь, что ли?  — огрыз­нул­ся Димка.  —  (24)  Пацан тонет. (25)  Под лёд про­ва­лил­ся. (26)  Что сто­ишь?

(27)  Дру­гой бы тут же спро­сил са­мо­го Димку Ковалёва: «Что же ты не по­мо­жешь ему?» (28)  Но он был тю­фя­ком и не до­га­дал­ся этого сде­лать.

(29)  Он по­смот­рел на замёрзшую реку и за­ме­тил ма­лень­ко­го пер­во­клаш­ку, ко­то­рый был по пояс в воде и толь­ко ру­ка­ми цеп­лял­ся за край льда.

(30)  Тюфяк был толще и тя­же­лее Димки, но он шаг­нул на лёд. (31)  Лёд слег­ка про­гнул­ся, но не трес­нул. (32)  Ве­ро­ят­но, у бе­ре­га он был креп­че.

(33)  Димка Ковалёв ожи­вил­ся. (34)  Он снова стал ма­хать ру­ка­ми и кри­чать:

—  За­хо­ди спра­ва! (35)  Осто­рож­но! (36)  Не топай но­жи­ща­ми, а то сам...

(37)  Он кри­чал для того, чтобы за­глу­шить свой страх.

(38)  А тюфяк шагал по льду. (39)  Он не слы­шал кри­ков. (40)  Он видел толь­ко на­смерть пе­ре­пу­ган­но­го ма­лы­ша, ко­то­рый не мог вы­го­во­рить ни слова.

(41)  Около по­лы­ньи на льду об­ра­зо­ва­лась лужа. (42)  Он дошёл до края и, не раз­ду­мы­вая, вы­ста­вил одну ногу вперёд. (43)  Бо­ти­нок сразу за­черп­нул воду. (44)  Где-⁠то в глу­би­не души он по­ни­мал, что сей­час лёд может трес­нуть и он ока­жет­ся в воде вме­сте с по­си­нев­шим па­ца­ном.

(45)  Но это не оста­но­ви­ло его. (46)  Он пе­ре­ста­вил вто­рую ногу и очу­тил­ся по щи­ко­лот­ку в воде.

(47)  Те­перь Ковалёв уже не кри­чал и не раз­ма­хи­вал ру­ка­ми, а на­пряжённо вы­жи­дал, что будет даль­ше. (48)  Он видел, как тюфяк схва­тил ма­лы­ша за руку, как стал об­ла­мы­вать­ся лёд.

(49)  На­ко­нец пер­во­класс­ник очу­тил­ся на льду. (50)  Он шёл, вце­пив­шись око­че­нев­ши­ми ру­ка­ми в сво­е­го спа­си­те­ля. (51)  Зубы его сту­ча­ли, а по лицу текли слёзы.

(52)  Когда они вышли на берег, Ковалёв ожи­вил­ся.

—  (53)  Ты ноги про­мо­чил,  — ска­зал он то­ва­ри­щу,  — беги домой, а па­ца­на я сам до­ве­ду.

(54)  Тюфяк по­смот­рел на спасённого им па­рень­ка, перевёл взгляд на мок­рые бо­тин­ки и ска­зал:

—  Валяй!

(55)  Ковалёв схва­тил за руку мок­ро­го, пе­ре­пу­ган­но­го маль­чиш­ку и куда-⁠то по­та­щил его.

(56)  На дру­гой день в ак­то­вом зале со­сто­я­лась общая ли­ней­ка. (57)  Тюфяк про­тис­нул­ся между ре­бя­та­ми и встал в зад­нем ряду.

(58)  В это время за­го­во­рил ди­рек­тор школы. (59)  Он ска­зал, что вчера на реке уче­ник Дима Ковалёв спас пер­во­класс­ни­ка, про­ва­лив­ше­го­ся под лёд, и что он, ди­рек­тор, вос­тор­га­ет­ся сме­лым по­ступ­ком уче­ни­ка.

(60)  Стис­ну­тый со всех сто­рон ре­бя­та­ми, тюфяк стоял у стен­ки и слу­шал, как все хва­лят Димку Ковалёва. (61)  В какую-⁠то ми­ну­ту ему хо­те­лось ска­зать, что Димка врёт  — ни­ко­го он не спа­сал, а про­сто махал ру­ка­ми и кри­чал. (62)  Но от одной мысли при­влечь к себе вни­ма­ние ему стало стыд­но. (63)  В конце кон­цов он и сам по­ве­рил, что Димка  — герой вче­раш­не­го про­ис­ше­ствия, ведь он пер­вым за­ме­тил то­ну­ще­го. (64)  И когда все за­хло­па­ли Димке, тюфяк за­хло­пал тоже.

(65)  Ли­ней­ка кон­чи­лась. (66)  Ре­бя­там ве­ле­ли рас­хо­дить­ся по клас­сам.

(67)  А когда на­чал­ся урок, тюфяк взял в ко­рот­кие пух­лые паль­цы то­нень­кую ручку и в тет­рад­ке стал ри­со­вать ры­ца­ря…

*Яко­влев Юрий Яко­вле­вич (1922–1995)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, сце­на­рист, автор книг для под­рост­ков и юно­ше­ства.

(1)  Сколь­ко раз я про­хо­дил мимо!

(2)  Дво­рец пи­о­не­ров. (3)  Ко­лон­ны. (4)  Скульп­ту­ры у входа. (5)  Мра­мор­ная лест­ни­ца...

(6)  Там, на четвёртом этаже, в окнах видны моль­бер­ты. (7)  Гро­мад­ная гип­со­вая го­ло­ва смот­рит на меня из окна...

(8)  Сколь­ко раз я про­хо­дил мимо! (9)  Сколь­ко раз мне хо­те­лось под­нять­ся! (10)  Один раз я уже вошёл в ве­сти­бюль. (11)  Стоял и смот­рел на лест­ни­цу. (12)  Лест­ни­ца бле­сте­ла, а по­се­ре­ди­не был ковёр. (13)  Мне хо­те­лось под­нять­ся. (14)  Туда. (15)  На четвёртый этаж. (16)  Где в окне видны моль­бер­ты, где эта гро­мад­ная гип­со­вая го­ло­ва...

(17)  Я стоял рас­крыв рот и смот­рел на лест­ни­цу. (18)  Я не ре­шал­ся под­нять­ся.

(19)  Ре­бя­та под­ни­ма­лись и спус­ка­лись по этой лест­ни­це. (20)  Они так про­сто хо­ди­ли по ней! (21)  Сме­я­лись во весь голос и раз­го­ва­ри­ва­ли. (22)  А не­ко­то­рые бе­жа­ли. (23)  А не­ко­то­рые пры­га­ли через две сту­пень­ки...

(24)  Нет, я не мог под­нять­ся!

(25)  Я пред­ста­вил себе: под­ни­ма­юсь... туда... на четвёртый этаж... где моль­бер­ты... «(26)  Ах, это вы!  — ска­жут мне.  —  (27)  Мы ждём вас! (28)  Это вы на­ри­со­ва­ли Рем­бранд­та на стене? (29)  Вы зна­е­те, это за­ме­ча­тель­но! (30)  Мы будем счаст­ли­вы, если вы... со своей сто­ро­ны... со­бла­го­во­ли­те... за­ни­мать­ся, так ска­зать, в нашей сту­дии. (31)  Таких та­лан­тов нам как раз и не хва­та­ет». (32)  А я скажу: «По­жа­луй­ста, я могу за­ни­мать­ся, мне ни­че­го не стоит... (33)  Я для этого в общем-⁠то и пришёл, соб­ствен­но го­во­ря... (34)  Уви­дел в окне моль­бер­ты и зашёл; дай, думаю, по­смот­рю, что там де­ла­ет­ся...» (35)  А что, если мне ска­жут: «Ой, Гос­по­ди! (36)  Вы ви­де­ли, какой он на­ри­со­вал кош­мар­ный ри­су­нок? (37)  И он ещё пришёл сюда! (38)  Ухо­ди­те ско­рее и не ме­шай­те нам ра­бо­тать». (39)  Тогда что я скажу? (40)  Вот в том-⁠то и дело! (41)  Лучше туда не идти. (42)  Кто их знает?

(43)  А если я сам пойду? (44)  Под­ни­мусь на четвёртый этаж. (45)  Разве я пло­хо­го Рем­бранд­та на­ри­со­вал? (46)  А «Ле­ту­чий гол­лан­дец»? (47)  Тогда по­че­му мой ри­су­нок в Ан­глию по­сла­ли? (48)  А если мне толь­ко ка­жет­ся, что у меня «Ле­ту­чий гол­лан­дец» по­лу­чил­ся? (49)  И ка­жет­ся, будто Рем­брандт по­лу­чил­ся? (50)  А в Ан­глию, может быть, мой ри­су­нок по­сла­ли, по­то­му что у них дру­гих ри­сун­ков не было?

(51)  Ухо­дит опять эта лест­ни­ца.

(52)  Нет, я не был уве­рен. (53)  Я про­сто не был уве­рен. (54)  А все те, кто бежал по лест­ни­це, и все, кто сидит сей­час в сту­дии и ри­су­ет, они все, на­вер­ное, уве­ре­ны, раз сидят там сей­час и ри­су­ют. (55)  А я иду мимо.

(56)  Вчера и сей­час, каж­дый день иду мимо.

(57)  Но в то же время разве стал бы я ри­со­вать та­ко­го гро­мад­но­го Рем­бранд­та во всю стену, до по­тол­ка, если я не уве­рен? (58)  Нет, я был уве­рен. (59)  Я был во всём уве­рен...

(60)  Это всё при­хо­ди­ло мне в го­ло­ву. (61)  И ухо­ди­ло. (62)  Как эта самая лест­ни­ца.

(63)  И вот я иду опять мимо. (64)  А нав­стре­чу мне идёт Мария Ни­ко­ла­ев­на.

—  (65)  Здрав­ствуй­те, Мария Ни­ко­ла­ев­на,  — го­во­рю я.

—  (66)  Здрав­ствуй. (67)  Как по­жи­ва­ешь, Витя?  — го­во­рит Мария Ни­ко­ла­ев­на, как будто мы с ней сто лет не ви­да­лись.  —  (68)  Ри­су­ешь всё, ри­су­ешь... (69)  У тебя есть спо­соб­но­сти, а когда че­ло­век со спо­соб­но­стя­ми, ведь это сча­стье...

(70)  Чего, думаю, она мне про эти спо­соб­но­сти го­во­рит, я и сам знаю, что у меня есть спо­соб­но­сти. (71)  Вот сей­час мне про ис­кус­ство го­во­рит, а зав­тра двой­ку по­ста­вит.

(72)  А она го­во­рит:

—  Нужно не­пре­мен­но раз­ви­вать свои спо­соб­но­сти. (73)  Учить­ся нужно. (74)  А как же? (75)  Путь к ма­стер­ству долог... (76)  Пойдём, Витя, со мной вот сюда, в этот дом, я тебя по­зна­ком­лю... (77)  Он таких вот ребят учит в сту­дии… (78)  Может быть, и тебе по­лез­но будет...

(79)  Мы вошли в это па­рад­ное. (80)  И стали под­ни­мать­ся по лест­ни­це. (81)  Марии Ни­ко­ла­ев­не труд­но было под­ни­мать­ся. (82)  Она ведь ста­рень­кая. (83)  И мы под­ни­ма­лись мед­лен­но.

*Го­ляв­кин Вик­тор Вла­ди­ми­ро­вич (1929–2001)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, ху­дож­ник, ил­лю­стра­тор.

—  (1)  Я вам сей­час по­ка­жу ве­ли­ких ма­сте­ров,  — ска­зал Пётр Пет­ро­вич.

(2)  Он взял с полки аль­бом.

—  (3)  Попал я с фрон­та в Ле­нин­град. (4)  Нева во льду. (5)  Ме­тель метёт. (6)  Бло­ка­да. (7)  Иду я по Неве к Ака­де­мии ху­до­жеств. (8)  За­хо­жу в ве­сти­бюль. (9)  Пе­чур­ка. (10)  Сидят люди, гре­ют­ся. (11)  Худые, блед­ные лица. (12)  Я го­во­рю:

—  Хо­чет­ся мне по­ви­дать сво­е­го учи­те­ля Осьмёркина. (13)  Я у него до войны учил­ся.

—  (14)  По­ви­дать его можно. (15)  Толь­ко он не­дав­но в Эр­ми­таж ушёл.

—  (15)  Брось­те шутки шу­тить, какой тут может быть Эр­ми­таж! (16)  Кру­гом голод и холод.

(17)  Мне спо­кой­но от­ве­ча­ют:

—  (18)  Он очень любит ве­ли­ких ма­сте­ров смот­реть. (19)  Вы его ещё дого́ните. (20)  Он мед­лен­но ходит.

(21)  До­го­няю его. (22)  Еле-⁠еле с па­лоч­кой идёт мой учи­тель по ши­ро­кой на­бе­реж­ной. (23)  Снег во­круг метёт что есть силы. (24)  И шарф его, помню, по ветру тре­пе­щет... (25)  Вгля­дел­ся он в меня и го­во­рит: «Пе­теч­ка, ты? (26)  Очень рад, что я тебя встре­тил. (27)  Мы сей­час с тобой ве­ли­ких ма­сте­ров пойдём смот­реть...»

(28)  Пётр Пет­ро­вич ходил из угла в угол.

(29)  Мы рас­смат­ри­ва­ли аль­бом с ве­ли­ки­ми ма­сте­ра­ми.

(30)  Пётр Пет­ро­вич го­во­рил:

—  Рем­брандт! (31)  За­пом­ни­те это имя! (32)  Эти руки ста­ру­хи, целая жизнь че­ло­ве­ка в этих руках! (33)  Такие руки мог на­пи­сать толь­ко Рем­брандт! (34)  Его ав­то­порт­рет: ста­рик Рем­брандт улы­ба­ет­ся, при­щу­рив­шись, смот­рит на нас... (35)  Рем­брандт стар. (36)  Но он пом­нит те вре­ме­на: тол­пит­ся знать Ам­стер­да­ма в его ма­стер­ской, го­го­чут и воз­му­ща­ют­ся: не нра­вит­ся им, как Рем­брандт их изоб­ра­зил! (37)  Ху­дож­ник видел их та­ки­ми, какие они на самом деле. (38)  Скан­дал! (39)  Тычут в кар­ти­ну пал­ка­ми... (40)  Он не стал свою кар­ти­ну ис­прав­лять, не стал... (41)  Вот по­че­му ста­рик Рем­брандт улы­ба­ет­ся.

(42)  Де­ла­круа́! (43)  Чи­стый цвет! (44)  Ро­ман­ти­ка!.. (45)  «Охота на льва», «Де­ру­щи­е­ся ло­ша­ди», «Ма­рок­кан­ская фан­та­зия»  — не­сут­ся всад­ни­ки на фоне гор... (46)  Лодка в бу­шу­ю­щем море... (47)  У этого че­ло­ве­ка было солн­це в го­ло­ве и буря в серд­це! (48)  За­пом­ни­те это имя!

(49)  Ра­фа­эль! (50)  Ге­ни­аль­но: линии поют... (51)  Бла­го­род­ство, че­ло­веч­ность, кра­со­та... (52)  Кста­ти, срав­ни­те «Ма­дон­ну Сикс­тин­скую» вот с этой, дру­го­го ху­дож­ни­ка... (53)  Всё не то! (54)  Не то! (55)  В том-⁠то всё и дело... (56)  Хотя и тут всё пра­виль­но на­ри­со­ва­но... (57)  Такие срав­не­ния по­лез­ны, они вно­сят яс­ность. (58)  Ведь всё от­но­си­тель­но, но Ра­фа­эль  — вер­ши­на, а к вер­ши­не нужно стре­мить­ся!

(59)  За­пом­ни­те это имя! (60)  Тин­то­ре́тто! (61)  Уди­ви­тель­но! (62)  По­тря­са­ю­ще! (63)  Когда Су­ри­ков был в Ве­не­ции, он там уви­дел хол­сты Тин­то­рет­то. «(64)  Я слышу свист ман­тий!»  — вос­клик­нул Су­ри­ков. (65)  Вы­со­чай­шее ма­стер­ство... (66)  Всё в хол­сте слов­но дви­жет­ся... (67)  Всё как будто про­сто... (68)  Ка­жет­ся, вот возьмёшь кисть  — и сам на­пи­шешь точно так же, до того всё ка­жет­ся про­сто! (69)  На­пи­са­но серд­цем, вот в чём дело! (70)  И на­чи­на­ешь ве­рить, глядя на Тин­то­рет­то, что когда-ни­будь сам возьмёшь и на­пи­шешь вот так, как за­хо­чешь... (71)  Гений не по­дав­ля­ет. (72)  Он вли­ва­ет в тебя бод­рость духа, это уди­ви­тель­но!

(73)  Рублёв! (74)  За­пом­ни­те это имя!!!

(75)  Пётр Пет­ро­вич го­во­рил от­ку­да-⁠то из угла ком­на­ты, будто он го­во­рил сам себе. (76)  Не­ко­то­рые слова он вы­кри­ки­вал, а не­ко­то­рые го­во­рил тихо. (77)  Кар­ти­ны были за­ме­ча­тель­ные, это верно. (78)  Но я не видел, чтобы пели линии. (79)  Не видел, чтобы в хол­сте у Тин­то­рет­то что-⁠ни­будь дви­га­лось. (80)  Не мог я по­нять, по­че­му один Рем­брандт мог на­пи­сать такие руки! (81)  Алька тоже не видел этого. (82)  Хотя он по­вто­рял: «Да, да!»  — слов­но он по­ни­мал всё. (83)  А между тем, думал я, на­вер­ное, всё это есть там, в этих кар­ти­нах. (84)  И линии там, на­вер­ное, поют, и люди у Тин­то­рет­то дви­жут­ся, и ман­тии сви­стят у Тин­то­рет­то... (85)  Всё это, на­вер­ное, есть там, раз Пётр Пет­ро­вич видит это. (86)  А я не вижу...

—  ...(87)  При жизни он не был из­вест­ным, вот что лю­бо­пыт­но. (88)  Древ­не­рус­ские ма­сте­ра даже фа­ми­лий не под­пи­са­ли на своих ра­бо­тах. (89)  Какое имеет зна­че­ние в конце кон­цов, кем эта ра­бо­та сде­ла­на? (90)  Важно, что она сде­ла­на!

(91)  Когда мы с Аль­кой ухо­ди­ли, я вдруг вспом­нил, что хотел спро­сить, что это за малые гол­ланд­цы, ко­то­рые от­та­чи­ва­ли селёдоч­ные го­ло­вы... (92)  Хотел спро­сить и не спро­сил.

*Го­ляв­кин Вик­тор Вла­ди­ми­ро­вич (1929–2001)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, ху­дож­ник, ил­лю­стра­тор.

(1)  Нет ни­че­го труд­нее уго­во­рить ро­ди­те­лей ку­пить со­ба­ку: при одном упо­ми­на­нии о ней лица у них вы­тя­ги­ва­ют­ся, и они мрач­ны­ми го­ло­са­ми го­во­рят:

—  Толь­ко через мой труп!

(2)  При чём здесь труп, если речь идёт о вер­ном друге, о до­ро­гом су­ще­стве, ко­то­рое сде­ла­ет жизнь ин­те­рес­ней и ра­дост­ней. (3)  Но взрос­лые го­во­рят:

—  Даже не меч­тай!

(4)  Осо­бен­но не­тер­пи­ма к со­ба­ке была Же­ки­на мама. (5)  И она за­яв­ля­ла в пол­ный голос:

—  Толь­ко через мой труп! (6)  Даже не меч­тай!

(7)  Но кто может за­пре­тить че­ло­ве­ку меч­тать?

(8)  И Жека меч­тал. (9)  Он меч­тал, что у него будет со­ба­ка. (10)  Может быть, такса, длин­ная и чёрная, как го­ло­веш­ка, на ко­рот­ких нож­ках. (11)  Может быть, борза́я, изо­гну­тая, как во­про­си­тель­ный знак. (12)  Может быть, пу­дель с за­вит­ка­ми, как на во­рот­ни­ке.

(13)  В один из дней мама спро­си­ла Жеку:

—  Скоро твой день рож­де­ния, что тебе по­да­рить?

(14)  Жека жа­лост­ли­во по­смот­рел на маму и опу­стил глаза, на­брал по­боль­ше воз­ду­ха, слов­но со­би­рал­ся ныр­нуть, и тихо, од­ни­ми гу­ба­ми, про­изнёс:

—  Со­ба­ку.

(15)  Глаза у мамы округ­ли­лись.

—  (16)  Со­ба­ку? (17)  Ни­ко­гда!

(18)  Про­шло не­сколь­ко дней, и маль­чик пе­ре­сту­пил порог сво­е­го дома, при­жи­мая к жи­во­ту щенка. (19)  Жека молча прошёл в ком­на­ту, сел на кра­е­шек ди­ва­на и ска­зал:

—  Вот!

(20)  Он ска­зал «вот» тихо, но до­ста­точ­но твёрдо.

—  (21)  Что это?  — спро­си­ла мама, хотя пре­крас­но ви­де­ла, что это щенок.

—  (22)  Щенок,  — от­ве­тил Жека.

—  (23)  Сей­час же унеси его прочь!

—  (24)  Че­ло­век дол­жен иметь со­ба­ку,  — от­ча­ян­но про­изнёс Жека и за­мол­чал.

(25)  Мама ска­за­ла:

—  От­не­си его туда, от­ку­да принёс.

(26)  Она взяла Жеку за плечи и вы­тол­ка­ла за двери вме­сте со щен­ком.

(27)  Жека по­топ­тал­ся не­мно­го перед за­кры­той две­рью и, не зная, что ему те­перь де­лать, сел на сту­пень­ку. (28)  Он креп­ко при­жал к себе ма­лень­кое тёплое су­ще­ство.

(29)  Жека решил, что не уйдёт от­сю­да. (30)  Будет си­деть день, два, пока мама не пу­стит его домой вме­сте со щен­ком. (31)  Щенок не знал о тяжёлых со­бы­ти­ях, ко­то­рые из-⁠за него про­ис­хо­ди­ли в жизни Жеки. (32)  Он за­дре­мал.

(33)  Потом пришёл с ра­бо­ты папа. (34)  Он уви­дел сына, си­дя­ще­го на сту­пень­ке, и спро­сил:

—  Ни­ко­го нет дома?

(35)  Жека по­ка­чал го­ло­вой и по­ка­зал папе щенка. (36)  Папа сел рядом с сыном на хо­лод­ную сту­пень­ку и стал раз­гля­ды­вать щенка. (37)  А Жека на­блю­дал за папой. (38)  Он за­ме­тил, что папа до­воль­но смор­щил нос и заёрзал на сту­пень­ке. (39)  Потом папа стал гла­дить щенка и при­чмо­ки­вать гу­ба­ми. (40)  И Жека по­чув­ство­вал, что в папе по­сте­пен­но про­буж­да­ет­ся маль­чиш­ка. (41)  Тот самый маль­чиш­ка, ко­то­рый когда-⁠то сам про­сил со­ба­ку, по­то­му что у че­ло­ве­ка долж­на быть со­ба­ка. (42)  Жека взгля­дом звал его себе в со­юз­ни­ки. (43)  И этот маль­чиш­ка, как по­до­ба­ет маль­чиш­ке, пришёл на по­мощь другу.

(44)  Папа взял на руки щенка, ре­ши­тель­но встал и от­крыл дверь.

—  (45)  А что если нам в самом деле взять щенка?  — спро­сил он маму.  —  (46)Щенок-⁠то слав­ный.

(47)  Мама сразу за­ме­ти­ла, что в папе про­бу­дил­ся маль­чиш­ка, и ска­за­ла:

—  Это маль­чи­ше­ство.

—  (48)  По­че­му же?  — не сда­вал­ся папа.

—  (49)  Со­ба­ка  — это шерсть, грязь, вонь. (50)  Это раз­гры­зен­ные бо­тин­ки и лужи на пар­ке­те.

(51)  Кто будет уби­рать?  — спро­си­ла мама.

(52)  Папин маль­чиш­ка под­миг­нул Жеке:

—  Мы!

(53)  Их было двое, и они по­бе­ди­ли. (54)  В квар­ти­ре на вось­мом этаже по­се­лил­ся новый жилец. (55)  Он дей­стви­тель­но грызёт бо­тин­ки и остав­ля­ет на пар­ке­те лужи. (56)  И уби­ра­ют за ним не папа и не Жека, а мама. (57)  Но если вы по­сту­чи­те в дверь и по­про­си­те: «От­дай­те щенка», то мама пер­вая ска­жет вам: «Толь­ко через мой труп. (58)  И не меч­тай­те».

(59)  По­то­му что это ма­лень­кое, лас­ко­вое, пре­дан­ное су­ще­ство су­ме­ло до­ка­зать маме, что у че­ло­ве­ка долж­на быть со­ба­ка.

*Юрий Яко­вле­вич Яко­влев (1922‒1995)  — со­вет­ский пи­са­тель, сце­на­рист, автор книг для детей и юно­ше­ства.

(1)  Трид­цать два года учи­тель­ство­ва­ла в селе Ксе­ния Ан­дре­ев­на. (2)  Много людей про­шло за трид­цать два года через её класс. (3)  Стро­гим, но спра­вед­ли­вым че­ло­ве­ком про­слы­ла она.

(4)  Никто ни­ко­гда не видел, чтобы учи­тель­ни­ца за­то­ро­пи­лась, по­спе­ши­ла. (5)  Не за­спе­ши­ла Ксе­ния Ан­дре­ев­на и в этот раз. (6)  Как толь­ко по­слы­ша­лась трес­кот­ня мо­то­цик­лет­ных мо­то­ров, учи­тель­ни­ца стро­го ска­за­ла ре­бя­там, чтобы все шли к тран­шее, вы­ры­той в школь­ном дворе. (7)  Фронт про­хо­дил со­всем не­да­ле­ко от села. (8)  Где-⁠то рядом гро­мы­ха­ли бои. (9)  Части Крас­ной армии укре­пи­лись за рекой, а кол­хоз­ни­ки со­бра­ли пар­ти­зан­ский отряд и ушли в лес. (10)  Школь­ни­ки но­си­ли им туда еду, рас­ска­зы­ва­ли, где и когда были за­ме­че­ны немцы.

(11)  Ре­бя­та ещё не успе­ли спря­тать­ся, как на школь­ный двор за­бе­жа­ли три запылённых немца. (12)  Они бро­си­лись к школь­ни­кам и на­це­ли­ли на них свои ав­то­ма­ты.

(13)  Ксе­ния Ан­дре­ев­на шаг­ну­ла вперёд и при­кры­ла собой ребят.

—  (14)  Что вы хо­ти­те?  — спро­си­ла учи­тель­ни­ца и стро­го по­смот­ре­ла

в глаза немцу. (15)  Её спо­кой­ный взгляд сму­тил фа­ши­ста.

—  (16)  Кто такое ви? (17)  От­ве­чать сию ми­ну­ту! (18)  Я го­во­рить по-⁠рус­ски.

—  (19)  Я по­ни­маю и по-не­мец­ки,  —  тихо от­ве­ча­ла учи­тель­ни­ца,  —  но го­во­рить мне с вами не о чем. (20)  Это мои уче­ни­ки. (21)  Вы мо­же­те опу­стить ваш ав­то­мат.

(22)  Ребят вме­сте с Ксе­ни­ей Ан­дре­ев­ной втолк­ну­ли в класс.

—  (23)  Си­деть на место!  —  крик­нул на­чаль­ник.

(24)  Но блед­ные ре­бя­та сто­я­ли и смот­ре­ли на учи­тель­ни­цу.

—  (25)  Са­ди­тесь, ре­бя­та,—  не­гром­ким го­ло­сом ска­за­ла Ксе­ния Ан­дре­ев­на, как будто на­чи­нал­ся оче­ред­ной урок.

—  (26)  Те­перь каж­дый меня будет слу­шать!  —  рявк­нул на­чаль­ник.

(27)  И, ко­вер­кая слова, фа­шист стал го­во­рить ре­бя­там о том, что в лесу скры­ва­ют­ся пар­ти­за­ны, и он это пре­крас­но знает, и ре­бя­та тоже это пре­крас­но знают. (28)  И те­перь ре­бя­та долж­ны ска­зать на­чаль­ни­ку, где они спря­та­лись. (29)  Если ре­бя­та ска­жут, всё будет хо­ро­шо. (30)  Если ре­бя­та не ска­жут, всё будет очень плохо.

—  (31)  Те­перь я буду слу­шать каж­дый!  —  за­кон­чил свою речь немец.

(32)  Ре­бя­та си­де­ли не ше­лох­нув­шись.

—  (33)  Может быть, вы всё-⁠таки по­ду­ма­е­те и сами ска­же­те мне всё, что надо?  — тихо спро­сил на­чаль­ник по-не­мец­ки у учи­тель­ни­цы, вплот­ную по­дой­дя к ней.  —  (34)  Дети не пой­мут, го­во­ри­те по-⁠не­мец­ки.

—  (35)  Я ни­ко­гда не была там и не знаю, где это.

(36)  Фа­шист, схва­тив Ксе­нию Ан­дре­ев­ну за плечи, грубо по­тряс её:

—  Кто такое!  — за­кри­чал немец.  —  (37)  Если никто мне не ска­зать, что я про­сил, я буду стре­лять спер­ва вашу упря­мую учи­тель­ни­цу. (38)  А потом  —  вся­кий, кто не ска­жет. (39)  Я на­чи­нал счи­тать! (40)  Раз!..

(41)  Он схва­тил Ксе­нию Ан­дре­ев­ну за руку и рва­нул её к стене клас­са. (42)  Класс за­гу­дел. (43)  Вдруг на зад­ней парте под­нял­ся Костя Рож­ков и под­нял руку:

—  Она прав­да не знает!

—  (44)  А кто знай?

—  (45)  Я знаю...  —  гром­ко и отчётливо ска­зал Костя.

—  (46)  Рож­ков, зачем ты го­во­ришь не­прав­ду?  — про­го­во­ри­ла Ксе­ния Ан­дре­ев­на.

—  (47)  Я прав­ду го­во­рю,  — ска­зал Костя и по­смот­рел в глаза учи­тель­ни­це.

—  (48)  Костя...  — на­ча­ла Ксе­ния Ан­дре­ев­на. (49)  Но Рож­ков пе­ре­бил её:

—  Ксе­ния Ан­дре­ев­на, я сам знаю...

(50)  Учи­тель­ни­ца сто­я­ла, от­вер­нув­шись от него, уро­нив белую го­ло­ву на грудь. (51)  Костя вышел к доске, под­нял руку с мел­ком.

—  (52)  Вот, гля­ди­те сюда,  — за­шеп­тал он,  — я по­ка­жу.

(53)  Немец подошёл к нему и на­кло­нил­ся, чтобы лучше рас­смот­реть, что по­ка­зы­ва­ет маль­чик. (54)  И вдруг Костя обе­и­ми ру­ка­ми изо всех сил уда­рил чёрную гладь доски. (55)  Доска резко по­вер­ну­лась в своей раме, взвизг­ну­ла и с раз­ма­ху уда­ри­ла фа­ши­ста по лицу. (56)  Он от­ле­тел в сто­ро­ну, а Костя, прыг­нув через раму, мигом скрыл­ся за до­с­кой, как за щитом. (57)  Фа­шист, схва­тив­шись за раз­би­тое лицо, без толку палил в доску.

(58)  На­прас­но... (59)  За класс­ной до­с­кой было окно, вы­хо­див­шее

к об­ры­ву над рекой. (60)  Костя, не за­ду­мы­ва­ясь, прыг­нул в от­кры­тое окно, бро­сил­ся с об­ры­ва в реку и по­плыл к дру­го­му бе­ре­гу.

(61)  В это время, за­слы­шав паль­бу на селе, из леса вы­ско­чи­ли пар­ти­за­ны.

(62)  Про­шло не более пят­на­дца­ти минут, и в класс, куда снова вва­ли­лись взвол­но­ван­ные ре­бя­та, пар­ти­за­ны при­ве­ли троих обез­ору­жен­ных нем­цев.

(63)  В класс вошла учи­тель­ни­ца. (64)  Она хо­ди­ла на берег узнать, бла­го­по­луч­но ли до­плыл Костя Рож­ков. (65)  Немцы, си­дев­шие за пе­ред­ней пар­той, с удив­ле­ни­ем по­смот­ре­ли на вско­чив­ше­го ко­ман­ди­ра.

—  (66)  Встать!  — за­кри­чал на них ко­ман­дир.  —  (67)  У нас в клас­се по­ла­га­ет­ся вста­вать, когда учи­тель­ни­ца вхо­дит. (68)  Не тому вас, видно, учили!

(69)  И два фа­ши­ста по­слуш­но под­ня­лись.

(70)  Ксе­ния Ан­дре­ев­на за­ня­ла своё место за сто­лом, у ко­то­ро­го она вы­учи­ла за трид­цать два года много хо­ро­ших людей. (71)  А сей­час перед сто­лом Ксе­нии Ан­дре­ев­ны, рядом с класс­ной до­с­кой, про­би­той пу­ля­ми, мялся длин­но­ру­кий ры­же­усый вер­зи­ла, нерв­но оправ­лял курт­ку, мычал что-⁠то и пря­тал глаза от стро­го­го взгля­да ста­рой учи­тель­ни­цы.

—  (72)  Стой­те как сле­ду­ет,  — ска­за­ла Ксе­ния Ан­дре­ев­на,  — что вы ёрза­е­те? (73)  Те­перь по­тру­ди­тесь от­ве­чать на мои во­про­сы.

(74)  И дол­го­вя­зый фа­шист, оро­бев, вы­тя­нул­ся перед учи­тель­ни­цей.

*Лев Аб­ра­мо­вич Кас­силь (1905‒1970)  — со­вет­ский пи­са­тель и сце­на­рист.

(1)  С Ма­рин­кой мы по­зна­ко­ми­лись не­за­дол­го до войны в подъ­ез­де на­ше­го дома в Ле­нин­гра­де. (2)  Она была очень кра­си­вая: чер­но­во­ло­сая, кур­ча­вая, боль­шегла­зая, ещё не­множ­ко, и можно было бы ска­зать про неё: вы­ли­тая кукла. (3)  Но от пол­но­го сход­ства с фар­фо­ро­вой кук­лой её спа­са­ли живые глаза и живой, не­под­дель­ный, иг­ра­ю­щий на щеках ру­мя­нец. (4)  Про такие лица обыч­но го­во­рят «кровь с мо­ло­ком».

(5)  Война по­мог­ла нам по­зна­ко­мить­ся ближе. (6)  Осе­нью, когда на­ча­лись бомбёжки, в моей квар­ти­ре от­кры­лось что⁠-⁠то вроде фи­ли­а­ла бом­бо­убе­жи­ща. (7)  Я жил на пер­вом этаже, и по ве­че­рам у меня стали со­би­рать­ся дети с ро­ди­те­ля­ми.

(8)  Тут мы и за­кре­пи­ли наше зна­ком­ство с Ма­рин­кой. (9)  Я узнал, что ей шесть лет, что живёт она с мамой и ба­буш­кой, что папа её на войне, что у неё шесть кукол и один мишка, что шо­ко­лад она пред­по­чи­та­ет дру­гим ла­ком­ствам...

(10)  Прав­да, всё это я узнал не сразу и не всё от самой Ма­рин­ки, а боль­ше от её ба­буш­ки, ко­то­рая души не чаяла в един­ствен­ной внуч­ке. (11)  Между про­чим, от ба­буш­ки я узнал, что Ма­рин­ка ещё и ар­тист­ка: поёт и тан­цу­ет.

(12)  Я по­про­сил де­воч­ку спеть. (13)  Она от­вер­ну­лась и за­мо­та­ла го­ло­вой.

—  (14)  Ну, если не хо­чешь петь, может быть, спля­шешь?

(15)  Нет, и пля­сать не хочет.

—  (16)  Ну, по­жа­луй­ста,  — ска­зал я.  —  (17)  Ну, чего ты бо­ишь­ся?

—  (18)  Я не боюсь, я стес­ня­юсь,  — ска­за­ла она.

(19)  Было это в ав­гу­сте или сен­тяб­ре 1941 года.

(20)  Потом об­сто­я­тель­ства нас раз­лу­чи­ли, и сле­ду­ю­щая наша встре­ча с Ма­рин­кой про­изо­шла уже в ян­ва­ре 1942 года.

(21)  Много пе­ре­мен про­изо­шло за это время. (22)  Город пре­вра­тил­ся в пе­ре­до­вую линию фрон­та, смерть стала здесь яв­ле­ни­ем обыч­ным. (23)  По­ляр­ная ночь и по­ляр­ная стужа сто­я­ли в ле­нин­град­ских квар­ти­рах. (24)  Сквозь за­ко­ло­чен­ные фа­не­рой окна не про­ни­кал днев­ной свет, но ветер и мороз ока­за­лись лов­чее, они все­гда на­хо­ди­ли для себя ла­зей­ки. (25)  На под­окон­ни­ках лежал снег, он не таял даже в те часы, когда в ком­на­те уда­ва­лось за­то­пить «бур­жуй­ку».

(26)  Ма­рин­ка уже два ме­ся­ца ле­жа­ла в по­сте­ли.

(27)  Сгорб­лен­ная ста­руш­ка, в ко­то­рой я с тру­дом узнал Ма­рин­ки­ну ба­буш­ку, тря­су­щи­ми­ся ру­ка­ми схва­ти­ла меня за руку, за­пла­ка­ла, по­та­щи­ла в угол, где на огром­ной кро­ва­ти, под гру­дой одеял теп­ли­лась ма­лень­кая Ма­рин­ки­на жизнь.

—  (28)  Ма­ри­ноч­ка, ты по­смот­ри, кто пришёл к нам. (29)  Де­точ­ка, ты от­крой глаз­ки, по­смот­ри...

(30)  Ма­рин­ка от­кры­ла глаза, узна­ла меня, хо­те­ла улыб­нуть­ся, но не вышло: не хва­ти­ло силёнок.

(31)  Я сел у её из­го­ло­вья. (32)  Го­во­рить я не мог. (33)  Я смот­рел на её смер­тель­но блед­ное ли­чи­ко, на то­нень­кие, как ветки, ручки, ле­жав­шие по­верх оде­я­ла, на за­ост­рив­ший­ся носик, на огром­ные вва­лив­ши­е­ся глаза  — и не мог по­ве­рить, что это всё, что оста­лось от Ма­рин­ки, от де­воч­ки, про ко­то­рую го­во­ри­ли «кровь с мо­ло­ком», от этой жиз­не­ра­дост­ной, пы­шу­щей здо­ро­вьем рез­вуш­ки.

(34)  Ка­за­лось, ни­че­го дет­ско­го не оста­лось в чер­тах её лица.

(35)  Я принёс ей жал­кий и убо­гий го­сти­нец  — кусок ко­ноп­ля­ной лепёшки. (36)  Боль­но было смот­реть, как про­си­я­ла она, с каким жад­ным хру­стом впи­лись её зубки в ка­мен­ную твердь этого ло­ша­ди­но­го ла­ком­ства.

(37)  По­до­брав по­след­ние крош­ки и об­ли­зав бу­ма­гу, она вспом­ни­ла и обо мне:

—  Ба­буш­ка,  — ска­за­ла она. (38)  Голос у неё был хрип­лый, про­сту­жен­ный.  —  (39)  Прав­да, жалко, что, когда мы не­множ­ко боль­ше ку­ша­ли, я не спля­са­ла дяде?

(40)  Ба­буш­ка не от­ве­ти­ла.

—  (41)  А те­перь что, не мо­жешь?  — спро­сил я.

(42)  Она по­ка­ча­ла го­ло­вой:

—  Нет.

(43)  Ба­буш­ка опу­сти­лась на стул, за­пла­ка­ла.

(44)  Много могил мы вы­ру­би­ли за эту зиму в промёрзшей ле­нин­град­ской земле. (45)  Мно­гих не­до­счи­та­лись по весне. (46)  А Ма­рин­ка вы­жи­ла. (47)  Я видел её вес­ной сорок вто­ро­го года. (48)  Во дворе на сол­ныш­ке иг­ра­ла она с по­дру­га­ми... (49)  Это была очень тихая игра. (50)  И это были ещё не дети, а дет­ские тени. (51)  Но уже чуть-⁠чуть ру­мя­ни­лись их блед­ные ли­чи­ки...

(52)  Уви­дев меня, Ма­рин­ка бро­си­лась мне нав­стре­чу.

(53)  Мы по­го­во­ри­ли с ней, по­де­ли­лись по­след­ни­ми но­во­стя­ми. (54)  Оба мы по-⁠на­сто­я­ще­му ра­до­ва­лись, что видим друг друга, хотя ху­ды­ми и блед­ны­ми, но жи­вы­ми. (55)  Ведь не вся­ко­му вы­па­ла эта ра­дость.

(56)  Когда мы уже про­сти­лись, Ма­рин­ка снова оклик­ну­ла меня.

—  (57)  Дядя,  —  ска­за­ла она, смущённо улы­ба­ясь, хо­ти­те, я вам спля­шу?

—  (58)  Ты уже мо­жешь пля­сать?  — спро­сил я.

—  (59)  Да, не­множ­ко могу.

—  (60)  Нет, Ма­ри­ноч­ка, не надо,  — ска­зал я.  —  (61)  По­бе­ре­ги силёнки, они тебе ещё при­го­дят­ся. (62)  А спля­шешь ты мне зна­ешь когда? (63)  Когда мы доживём до по­бе­ды, когда разобьём фа­ши­стов.

—  (64)  А это скоро?

(65)  Я ска­зал:

—  Да, скоро.

(66)  И, ска­зав это, я по­чув­ство­вал, что беру на себя очень боль­шое обя­за­тель­ство. (67)  Это была уже не игра, это была при­ся­га.

*Лео­нид Пан­те­ле­ев (на­сто­я­щее имя  — Алек­сей Ива­но­вич Ере­ме­ев; 1908‒1987)  — из­вест­ный со­вет­ский пи­са­тель.

(1)  Я до­стал учеб­ник по ариф­ме­ти­ке, но не успел рас­крыть его, как кто-то по­зво­нил в дверь.

(2)  На по­ро­ге стоял вы­со­кий не­зна­ко­мый муж­чи­на.

—  (3)  Здесь живёт Нина Ва­си­льев­на?  — спро­сил он.

—  (4)  Здесь,  — от­ве­тил я.  —  (5)  Толь­ко мамы нет дома.

—  (6)  Раз­ре­ши по­до­ждать? (7)  Сухов, то­ва­рищ твоей мамы.

(8)  Он прошёл в ком­на­ту, силь­но при­па­дая на пра­вую ногу.

—  (9)  Жалко, Нины нет,  — ска­зал Сухов.  —  (10)  Как она вы­гля­дит? (11)  Всё такая же?

(12)  Мне было не­при­выч­но, что чужой че­ло­век на­зы­вал маму Ниной и спра­ши­вал, такая же она или нет. (13)  Мы по­мол­ча­ли.

—  (14)  А я ей фо­то­кар­точ­ку привёз.  —  (15)  Сухов полез в кар­ман.

(16)  На фо­то­гра­фии сто­я­ла де­вуш­ка в во­ен­ной форме: в сол­дат­ских са­по­гах, в гим­настёрке и юбке, но без ору­жия.

—  (17)  Стар­ший сер­жант ме­ди­цин­ской служ­бы. (18)  Не при­хо­ди­лось встре­чать­ся?

—  (19)  Нет. (20)  Пер­вый раз вижу.

—  (21)  Вот как?  — уди­вил­ся Сухов.  —  (22)  А это, брат ты мой, не­про­стой че­ло­век. (23)  Если бы не она, не си­деть бы мне сей­час с тобой...

(24)  И Сухов начал рас­ска­зы­вать.

—  (25)  Это было на войне. (26)  Тя­же­ло ра­нен­но­го, меня вы­та­щи­ли с поля боя и в ав­то­бу­се по­вез­ли в гос­пи­таль. (27)  А тут враг стал бом­бить до­ро­гу. (28)  Когда фа­шист­ские самолёты уле­те­ли, в ав­то­бус влез­ла вот эта самая де­вуш­ка,  — Сухов по­ка­зал на фо­то­гра­фию,  — и ска­за­ла: «То­ва­ри­щи, вы­хо­ди́те из ма­ши­ны».

(29)  Все ра­не­ные под­ня­лись на ноги и стали вы­хо­дить, по­мо­гая друг другу, то­ро­пясь, по­то­му что где-⁠то не­да­ле­ко уже слы­шен был рокот воз­вра­ща­ю­щих­ся бом­бар­ди­ров­щи­ков. (30)  Один я остал­ся ле­жать на ниж­ней под­вес­ной койке.

«(31)  А вы что ле­жи­те? (32)  Вста­вай­те сей­час же!  — ска­за­ла она.  —  (33)  Слы­ши­те, вра­же­ские бом­бар­ди­ров­щи­ки воз­вра­ща­ют­ся!»

«(34)  Я тя­же­ло ранен и не могу встать,  — от­ве­тил я.  —  (35)  Идите-⁠ка вы сами по­быст­рее от­сю­да».

(36)  И тут снова на­ча­лась бомбёжка. (37)  Взрыв­ной вол­ной ав­то­бус опро­ки­ну­ло набок, а меня чем-то тяжёлым уда­ри­ло по плечу. (38)  В ту же се­кун­ду дикий вой па­да­ю­щих бомб и раз­ры­вы пре­кра­ти­лись.

«(39)  Вам очень боль­но?»  — услы­хал я и от­крыл глаза.

(40)  Пе­ре­до мной на кор­точ­ках си­де­ла де­вуш­ка. (41)  Она вы­та­щи­ла меня из ма­ши­ны и по­ло­жи­ла на траву. (42)  Вста­ла и по­смот­ре­ла во­круг.

«(43)  Ни­ко­го,  — ска­за­ла она, затем легла рядом, лицом вниз.  —  (44)  Те­перь по­про­буй­те по­вер­нуть­ся на бок».

(45)  Я по­вер­нул­ся, и моя спина плот­но легла на её спину. (46)  Мне ка­за­лось, что она не смо­жет даже тро­нуть­ся с места, но де­вуш­ка мед­лен­но по­полз­ла вперёд, неся на себе меня.

(47)  В это время из-⁠за леса вы­ныр­нул самолёт, про­ле­тел над нами и дал оче­редь.

«(48)Бе­ги­те!  — крик­нул я.  —  (49)  Он сей­час раз­вернётся».

(50)  Самолёт снова шёл на нас. (51)  Де­вуш­ка уткну­лась лицом в землю. (52)  Потом при­под­ня­ла го­ло­ву, но я ска­зал: «Не ше­ве­ли­тесь, пусть ду­ма­ет, что он нас убил».

(53)  Фа­шист раз­вер­нул­ся на одно крыло, дал ещё одну оче­редь, снова про­ма­зал и уле­тел.

(54)  Потом де­вуш­ка по­та­щи­ла меня даль­ше. (55)  Мы полз­ли де­сять часов.

—  (56)  Вот, брат, какие бы­ва­ют де­вуш­ки,  — ска­зал Сухов.  —  (57)  Один ра­не­ный сфо­то­гра­фи­ро­вал её для меня на па­мять. (58)  И мы разъ­е­ха­лись. (59)  Я  — в тыл, она  — об­рат­но на фронт.

(60)  Я взял фо­то­гра­фию и стал смот­реть. (61)  И вдруг узнал в этой хруп­кой де­вуш­ке свою маму: ма­ми­ны глаза, мамин нос. (62)  Толь­ко она была со­всем дев­чон­кой.

—  (63)  Это мама?  —  спро­сил я.  —  (64)  Это моя мама спас­ла вас?

—  (65)  Твоя мама,  —  от­ве­тил Сухов.

(66)  Тут вер­нул­ся папа.

—  (67)  А маму ждёт фрон­то­вой то­ва­рищ,  — ска­зал я.

(68)  Папа прошёл в ком­на­ту. (69)  Сухов под­нял­ся ему нав­стре­чу. (70)  Они по­жа­ли друг другу руки. (71)  Сели, по­мол­ча­ли. (72)  Сухов скоро под­нял­ся и ушёл, по­обе­щав зайти в дру­гой раз.

(73)  После этого я взял со стола ма­ми­ну фо­то­гра­фию, ко­то­рую оста­вил Сухов, и стал на неё смот­реть.

—  (74)  Что у тебя за фо­то­гра­фия?  —  спро­сил папа.  —  (75)  Да ведь это мама!

—  (76)  Вот имен­но, мама. (77)  Это Сухов оста­вил. (78)  Мама его из-⁠под бомбёжки вы­та­щи­ла.

—  (79)  Су­хо­ва? (80)  Наша мама?  — папа пожал пле­ча­ми.  —  (81)  Но ведь он в два раза выше мамы и в три раза тя­же­лее.

(82)  И я по­вто­рил папе ис­то­рию этой ма­ми­ной фо­то­гра­фии.

—  (83)  Да, Юрка, за­ме­ча­тель­ная у нас мама!

*Вла­ди­мир Кар­по­вич Же­лез­ни­ков (1925‒2015)  — со­вет­ский и рос­сий­ский дет­ский пи­са­тель, ки­но­дра­ма­тург.

(1)  Алька учи­лась в нашем клас­се и ни с кем из клас­са не дру­жи­ла. (2)  Она была со­всем не­кра­си­вая: ма­лень­кая, тощая, во­ло­сы висят, как бело-рыжие пря­мые нитки, за­кры­ва­ют уши, лоб, глаза. (3)  Ино­гда Алька уберёт чёлку, но не­на­дол­го: нагнёт го­ло­ву  — во­ло­сы опять висят, и через них вид­нее всего вес­нуш­ки  — много, и все яркие, рыжие. (4)  Губы у Альки почти все­гда сжаты, а носик не­боль­шой, крас­ный, и Алька почти все­гда им шмы­га­ет, по­то­му что одеж­да у неё ста­ро­ва­та, как почти у всех в клас­се. (5)  Из той одеж­ды, что была до войны, вы­рос­ла, а новую шить не из чего. (6)  Дру­гие ре­бя­та до­на­ши­ва­ют вещи стар­ших сестёр и бра­тьев, ба­буш­ки пе­ре­ши­ва­ют что-⁠то своё. (7)  А у Альки ни сестёр, ни бра­тьев, ни де­душ­ки, ни ба­буш­ки.

(8)  Папа у неё  — на фрон­те, мать  — день и ночь на шин­ном за­во­де. (9)  Сколь­ко про­дук­ции надо вы­пу­стить, а му­жи­ки  — на войне! (10)  Алька тоже хо­те­ла идти ра­бо­тать, но мать уго­во­ри­ла учить­ся, ска­за­ла:

—  Долю твою от­ра­бо­таю, не бес­по­кой­ся.

(11)  Мне нра­ви­лось смот­реть на Альку. (12)  На­вер­ное, по­то­му что сразу видно: она ни­ко­гда не врала. (13)  Про­сто что ду­ма­ла, то и де­ла­ла сразу. (14)  Даже глу­по­сти.

(15)  Ещё у нас в клас­се была Эля Глад­ких, очень кра­си­вая, как фар­фо­ро­вая кукла. (16)  У неё были косы длин­ные, ров­ные, бле­стя­щие. (17)  Мама ей сама их расчёсы­ва­ла, за­пле­та­ла, очень сле­ди­ла за Элей.

(18)  На фронт, ко­неч­но, нас не взяли бы. (19)  Но мы и сами по­ни­ма­ли, что де­лать нам на войне пока не­че­го. (20)  По­мо­гать фрон­ту надо было. (21)  Но как? (22)  Учить­ся! (23)  Так го­во­ри­ли все: и радио, и род­ствен­ни­ки, и учи­те­ля. (24)  Мы и учи­лись, кто как мог. (25)  В общем, не­пло­хо.

(26)  Маль­чиш­ки бе­га­ли по­мо­гать при раз­груз­ке на вок­зал, на скла­ды. (27)  Мо­раль­ная сто­ро­на здесь ино­гда под­дер­жи­ва­лась ма­те­ри­аль­ной. (28)  Маль­чиш­ки и нам при­но­си­ли за­ра­бо­тан­ное, прав­да, не­ча­сто. (29)  Го­во­ри­ли, что маль­чиш­ки были более го­лод­ны­ми, чем мы, по­то­му что боль­ше дви­га­лись. (30)  И всё-⁠таки был слу­чай, когда они уго­сти­ли нас солёными огур­ца­ми. (31)  А од­на­ж­ды насы́пали в кар­ма­ны пше­нич­ное зерно. (32)  Дома нам из него сва­ри­ли кашу.

(33)  Де­воч­ки из клас­са пошли в гос­пи­таль. (34)  Робея, под­тал­ки­вая друг друга, за­дер­жа­лись перед решёткой с узор­ным литьём. (35)  Эля про­шла пер­вой, так по­лу­чи­лось.

(36)  Из две­рей гос­пи­та­ля нав­стре­чу нам вышла груп­па мед­сестёр. (37)  Пу­та­ясь и сби­ва­ясь, мы рас­ска­за­ли, зачем при­шли. (38)  Сёстры пе­ре­ста­ли сме­ять­ся и раз­го­ва­ри­вать, по­смот­ре­ли на одну  — самую упи­тан­ную и ру­мя­ную. (39)  Потом ока­за­лось, что это стар­шая мед­сест­ра.

—  (40)  Это хо­ро­шо,  — ска­за­ла она, по­ду­мав.  —  (41)  У нас много ле­жа­чих тяжёлых ра­не­ных, бу­де­те кор­мить их, по­мо­гать са­ни­тар­кам. (42)  Кому по­чи­та­е­те, кому пись­мо напи́шете  — всё ра­не­ным поль­за... (43)  А этой за­ма­раш­ке сна­ча­ла вы­мыть­ся надо,  —  кив­ну­ла она на Альку.  —  (44)  Вон бери при­мер с по­дру­ги!  —  (45)  И она по­ка­за­ла на Элю.

(46)  Алька по­вер­ну­лась, ре­ши­тель­но вы­смор­ка­лась и пошла прочь к ка­лит­ке. (47)  Я хо­те­ла до­гнать, но все уже вхо­ди­ли в двери гос­пи­та­ля.

(48)  Через не­сколь­ко дней Эля пе­ре­ста­ла хо­дить к ра­не­ным.

—  (49)  У меня болит го­ло­ва. (50)  Мама ска­за­ла, это от­то­го, что в па­ла­тах душно.

(51)  Дей­стви­тель­но, в па­ла­тах было душно.

(52)  Я уго­ва­ри­ва­ла ра­не­ных, что ле­жа­ли возле окна, укрыть их как сле­ду­ет. (53)  И как при­хо­ди­ла, сразу от­кры­ва­ла окно. (54)  Они скоро при­вык­ли.

—  (55)  Ну, сестрёнки при­шли! (56)  Сей­час будут воз­душ­ные про­це­ду­ры!

(57)  Альке (она, ко­неч­но, при­ш­ла на дру­гой день) дали самый дра­ный, за­сти­ран­ный халат, весь в лох­мо­тьях. (58)  И ка­ко­во же было наше удив­ле­ние, когда на сле­ду­ю­щее утро Алька, ру­мя­ная, причёсан­ная, даже вес­нуш­ки у неё сияли как но­вень­кие, вошла в па­ла­ту в ак­ку­рат­ном, от­гла­жен­ном, даже на­ряд­ном белом ха­ла­те. (59)  Они с мамой всю ночь при­во­ди­ли его в по­ря­док, што­па­ли, гла­ди­ли, пе­ре­ши­ва­ли Альке по росту.

—  (60)  А мы-⁠то со­би­ра­лись его спи­сать,  — ска­за­ла стар­шая мед­сест­ра.

—  (61)  Ну и ду­роч­ка, что себе не оста­ви­ла,  — ска­за­ла Эля, узнав об этом слу­чае.  —  (62)  Сшила бы из него пла­тье. (63)  Смот­ри, туфли у тебя ды­ря­вые, прямо на босых ногах. (64)  Да и пла­тье  — я давно хо­те­ла ска­зать  — тебе в нём не стыд­но? (65)  Хо­дить в лох­мо­тьях  — ува­жать не будут.

—  (66)  Хоть ува­жа­ют, хоть не ува­жа­ют,  — от­ве­ти­ла Алька,  — нам пле­вать. (67)  Тебя-⁠то ува­жать не за что. (68)  Ясно?

*Та­тья­на Ива­но­ва Алек­сан­дро­ва (1929–1983)  — со­вет­ская дет­ская пи­са­тель­ни­ца, ху­дож­ни­ца, автор ска­зок о домовёнке Кузе.

(1)  На Ку­ба­ни сто­я­ли дожд­ли­вые осен­ние дни. (2)  Доро́ги стали почти не­про­хо­ди­мы­ми. (3)  Армия от­сту­па­ла, шли бои, но немцы каж­дый день про­ры­ва­лись в тыл, и гос­пи­та­ли каж­дый день ме­ня­ли свои места, откочёвывая всё глуб­же на юг.

(4)  В пять часов ве­че­ра у раз­би­то­го сна­ря­дом сарая оста­но­ви­лась ста­рень­кая са­ни­тар­ная ле­туч­ка  — дре­без­жа­щая, рас­ша­тан­ная ма­ши­на с ды­ря­вым бре­зен­то­вым вер­хом. (5)  Из ле­туч­ки вы­лез­ла её хо­зяй­ка  — во­ен­фельд­шер Ма­ру­ся, ко­то­рую, впро­чем, никто в ди­ви­зии по имени не на­зы­вал, а все на­зы­ва­ли Ма­лыш­кой. (6)  Она и в самом деле была на­сто­я­щая ма­лыш­ка  — сем­на­дца­ти­лет­няя кур­но­сая дев­чон­ка с тон­ким дет­ским го­ло­сом и та­ки­ми ма­лень­ки­ми ру­ка­ми и но­га­ми, что, ка­за­лось, на них во всей армии не под­берёшь ни одной пары пер­ча­ток и сапог.

(7)  Ма­лыш­ка со­ско­чи­ла с ма­ши­ны и, ста­ра­ясь при­дать сво­е­му хо­ро­шень­ко­му лицу стро­гое вы­ра­же­ние, спро­си­ла:

—  Где ра­не­ные?

(8)  Са­ни­тар повёл Ма­лыш­ку внутрь сарая. (9)  Там на гряз­ной со­ло­ме ле­жа­ли семь тя­же­ло­ра­не­ных. (10)  Ма­лыш­ка вошла, по­смот­ре­ла, ска­за­ла:

—  Ну вот, сей­час я вас от­ве­зу,  — и потом ещё что-⁠то лас­ко­вое, что она все­гда го­во­ри­ла ра­не­ным.

(11)  Лица у всех были блед­ные, со­ло­ма ме­ста­ми про­мок­ла от крови. (12)  Ма­лыш­ка фи­зи­че­ски, всем телом, вспом­ни­ла ту до­ро­гу, ко­то­рую она толь­ко сей­час про­де­ла­ла из мед­сан­ба­та  — два­дцать ки­ло­мет­ров страш­ных рыт­вин и уха­бов  — и пред­ста­ви­ла себе опять эти толч­ки и па­де­ния уже не на своём теле, а вот на этих кро­во­то­ча­щих, из­ра­нен­ных телах, ле­жа­щих на земле. (13)  Она даже по­мор­щи­лась, слов­но от боли, но сей­час же на её лицо вер­ну­лась обыч­ная доб­рая улыб­ка.

(14)  Она с са­ни­та­ром пе­ре­нес­ла тех, кто был ранен в ноги, потом пе­ре­та­щи­ли ещё троих. (15)  Те­перь в ле­туч­ке уже не оста­ва­лось места, и седь­мо­го не­ку­да было по­ло­жить. (16)  Ра­не­ный по­лу­си­дел у стен­ки сарая, то и дело впа­дая в за­бытьё. (17)  Ма­лыш­ка в по­след­ний раз вошла в сарай. (18)  Этого седь­мо­го при­хо­ди­лось оста­вить до сле­ду­ю­щей ле­туч­ки. (19)  Но когда она вошла, он по­тя­нул­ся нав­стре­чу. (20)  Ма­лыш­ка встре­ти­ла его взгляд, такой ожи­да­ю­щий, что ока­за­лось не­воз­мож­ным оста­вить его здесь.

—  (21)  Вы мо­же­те си­деть в ка­би­не?  —  спро­си­ла она.

—  (22)  Могу,  —  ска­зал ра­не­ный и снова за­крыл глаза.

(23)  Ма­лыш­ка вдвоём с са­ни­та­ром до­та­щи­ла его до ма­ши­ны и уса­ди­ла в ка­би­не на своё место.

—  (24)  А вы, то­ва­рищ во­ен­фельд­шер?  —  спро­сил шофёр.

—  (25)  А я на под­нож­ке,  —  ска­за­ла Ма­лыш­ка ве­се­ло.

(26)  Ле­туч­ка тро­ну­лась. (27)  На рыт­ви­нах она, как утка, пе­ре­ва­ли­ва­ясь с боку на бок, вы­ле­та­ла из колеи и под­пры­ги­ва­ла с трес­ком, ко­то­рый боль­но от­да­вал­ся в ушах Ма­лыш­ки. (28)  Она чув­ство­ва­ла, как в этот мо­мент в ку­зо­ве ра­не­ных при­под­ни­ма­ло в воз­дух и уда­ря­ло о дно ма­ши­ны.

(29)  К ху­тор­ку, где рас­по­ла­гал­ся сан­бат, подъ­е­ха­ли уже перед самой тем­но­той. (30)  Ма­лыш­ка под­бе­жа­ла к зна­ко­мой хате, но там было пусто.

(31)  Она снова стала на под­нож­ку, и ма­ши­на дви­ну­лась. (32)  До гос­пи­та­ля оста­лось ещё два­дцать ки­ло­мет­ров. (33)  До­ро­га ста­но­ви­лась всё хуже и хуже. (34)  Где⁠-⁠то да­ле­ко слева вид­не­лись вспыш­ки ору­дий­ных вы­стре­лов. (35)  Мотор два раза глох, шофёр вы­ле­зал и, чер­ты­ха­ясь, во­зил­ся с кар­бю­ра­то­ром. (36)  Ма­лыш­ка не сле­за­ла. (37)  Ветер дул нав­стре­чу, и косой дождь за­ли­вал лицо и глаза. (38)  Ей много раз ка­за­лось, что вот-⁠вот она сва­лит­ся.

(39)  На­ко­нец они до­бра­лись до места. (40)  Ма­лыш­ке по­чу­ди­лось что-⁠то не­доб­рое в той ти­ши­не, ко­то­рая сто­я­ла в селе. (41)  Она со­ско­чи­ла с ма­ши­ны и по­бе­жа­ла к дому, где по­ме­щал­ся гос­пи­таль. (42)  У ма­ши­ны во­зи­лись двое крас­но­ар­мей­цев.

—  (43)  Здесь гос­пи­таль?  —  спро­си­ла Ма­лыш­ка.

—  (44)  Уехал два часа назад. (45)  Вот по­след­ние ме­ди­ка­мен­ты гру­зим.

(46)  Крас­но­ар­ме­ец на­звал село за сорок ки­ло­мет­ров от­сю­да.

(47)  Ма­лыш­ка по­до­шла к ле­туч­ке и про­из­нес­ла:

—  То­ва­ри­щи... (48)  Уехал гос­пи­таль,  — ска­за­ла Ма­лыш­ка упав­шим го­ло­сом.  —  (49)  Ещё сорок ки­ло­мет­ров до него ехать. (50)  Поте́рпите?

—  (51)  До­тер­пим,  — ска­зал ста­рый казак,  — ты вези нас, а мы петь будем.

(52)  Ма­лыш­ка стала на под­нож­ку, ма­ши­на тро­ну­лась, и сквозь всплес­ки воды и грязи и гу­де­ние мо­то­ра она услы­ша­ла, как в ку­зо­ве сна­ча­ла один, потом два, потом три го­ло­са за­тя­ну­ли песню. (53)  Де­вуш­ка по­чув­ство­ва­ла, что, на­вер­ное, им в самом деле легче от­то­го, что они поют, и если кто-⁠ни­будь из них сто­нет, то дру­гие не слы­шат.

(54)  Про­пев до конца песню, ра­не­ные на­чи­на­ли петь её сна­ча­ла.

(55)  Глу­бо­кой ночью, когда на окра­и­не ста­ни­цы са­ни­та­ры вме­сте с Ма­лыш­кой по­до­шли к ле­туч­ке, чтобы на­ко­нец вы­гру­зить ра­не­ных, из ку­зо­ва всё ещё ли­лась песня...

(56)  Ма­лыш­ка за­сну­ла, не раз­де­ва­ясь, в приёмном покое. (57)  А шофёр сидел в хате с дру­ги­ми шофёрами и го­во­рил:

—  Во­семь­де­сят ки­ло­мет­ров про­еха­ли. (58)  Ну, Ма­лыш­ка! (59)  Одним сло­вом, сест­ра ми­ло­сер­дия.

*Кон­стан­тин Ми­хай­ло­вич Си­мо­нов (1915–1979)  — со­вет­ский пи­са­тель, поэт, ре­дак­тор, жур­на­лист, во­ен­ный кор­ре­спон­дент.

(1)  Ком­по­зи­тор Эд­вард Григ про­во­дил осень в лесах около Бе́ргена. (2)  Все леса хо­ро­ши с их гриб­ным воз­ду­хом и ше­ле­стом ли­стьев. (3)  Но осо­бен­но хо­ро­ши гор­ные леса около моря.

(4)  Од­на­ж­ды Григ встре­тил в лесу ма­лень­кую де­воч­ку с двумя ко­сич­ка­ми  — дочь лес­ни­ка. (5)  Она со­би­ра­ла в кор­зи­ну ело­вые шишки.

—  (6)  Как тебя зовут, де­воч­ка?  — спро­сил Григ.

—  (7)  Дагни,  — впол­го­ло­са от­ве­ти­ла де­воч­ка.

(8)  Она от­ве­ти­ла так не от ис­пу­га, а от сму­ще­ния. (9)  Ис­пу­гать­ся она не могла, по­то­му что глаза у Грига сме­я­лись.

—  (10)  Вот беда!  — ска­зал Григ.  —  (11)  Мне не­че­го тебе по­да­рить. (12)  Я не ношу в кар­ма­не ни кукол, ни лент, ни бар­хат­ных зай­цев. (13)  Слу­шай, Дагни, я при­ду­мал. (14)  Я по­да­рю тебе одну ин­те­рес­ную вещь. (15)  Но толь­ко не сей­час, а лет через де­сять.

—  (16)  Ой, как долго!

—  (17)  По­ни­ма­ешь, мне нужно её ещё сде­лать. (18)  Но такие вещи не дарят ма­лень­ким детям. (19)  Я делаю по­дар­ки для взрос­лых. (20)  Ты ещё ма­лень­кая и мно­го­го не по­ни­ма­ешь. (21)  А те­перь давай кор­зи­ну. (22)  Ты её едва та­щишь.

(23)  Дагни вздох­ну­ла. (24)  Она про­тя­ну­ла Григу кор­зи­ну, ко­то­рая дей­стви­тель­но была тяжёлая.

(25)  Когда среди де­ре­вьев по­ка­зал­ся дом лес­ни­ка, Григ ска­зал:

—  Ну, те­перь ты до­бе­жишь сама. (26)  Как же ты узна­ешь о моём по­дар­ке? (27)  В Нор­ве­гии много де­во­чек с таким име­нем, как у тебя. (28)  Как зовут тво­е­го отца?

—  (29)  Ха­гер­уп,  — от­ве­ти­ла Дагни.

«(30)  Я на­пи­шу му­зы­ку,  — решил Григ,  — на за­глав­ном листе я при­ка­жу на­пе­ча­тать: «Дагни  — до­че­ри лес­ни­ка Ха­гер­упа, когда ей ис­пол­нит­ся во­сем­на­дцать лет».

(31)  В во­сем­на­дцать лет Дагни окон­чи­ла школу. (32)  По этому слу­чаю отец от­пра­вил её по­го­стить к своей сест­ре Магде. (33)  Од­на­ж­ды тётушка пред­ло­жи­ла схо­дить на кон­церт. (34)  Дагни впер­вые слу­ша­ла сим­фо­ни­че­скую му­зы­ку. (35)  Вдруг ей по­чу­ди­лось, что худой муж­чи­на во фраке, объ­яв­ляв­ший про­грам­му кон­цер­та, на­звал её имя.

(36)  Дя­дюш­ка и тётушка смот­ре­ли на Дагни не то с ужа­сом, не то с вос­хи­ще­ни­ем.

—  (37)  Что слу­чи­лось?  —  спро­си­ла Дагни.

—  (38)  Слу­шай!

(39)  Тогда Дагни услы­ша­ла, как че­ло­век во фраке ска­зал:

—  Итак, сей­час будет ис­пол­не­на зна­ме­ни­тая му­зы­каль­ная пьеса Эд­вар­да Грига, по­свящённая до­че­ри лес­ни­ка Ха­гер­упа Дагни по слу­чаю того, что ей ис­пол­ни­лось во­сем­на­дцать лет.

(40)  Сна­ча­ла она ни­че­го не по­ни­ма­ла. (41)  Внут­ри у неё шу­ме­ла буря. (42)  Потом она на­ко­нец услы­ша­ла, как поёт ран­ним утром пас­ту­ший рожок и в ответ ему сот­ня­ми пе­ре­лив­ча­тых го­ло­сов, чуть вздрог­нув, от­кли­ка­ет­ся струн­ный ор­кестр. (43)  Ме­ло­дия росла, под­ни­ма­лась, бу­ше­ва­ла, как ветер, не­с­лась по вер­ши­нам де­ре­вьев, сры­ва­ла ли­стья, ка­ча­ла траву, била в лицо про­хлад­ны­ми брыз­га­ми. (44)  Да, это был её лес, её ро­ди­на! (45)  Её горы, песни рож­ков, шум её моря!

(46)  Так, зна­чит, это был он! (47)  Тот седой че­ло­век, что помог ей до­не­сти до дому кор­зи­ну с ело­вы­ми шиш­ка­ми. (48)  Это был Эд­вард Григ, вол­шеб­ник и ве­ли­кий му­зы­кант! (49)  Так вот тот по­да­рок, что он обе­щал сде­лать ей через де­сять лет!

(50)  Дагни пла­ка­ла, не скры­ва­ясь, сле­за­ми бла­го­дар­но­сти. (51)  С каким стре­ми­тель­но бью­щим­ся серд­цем она хо­те­ла бы по­бе­жать к этому че­ло­ве­ку и ска­зать: «Спа­си­бо за то, что вы от­кры­ли пе­ре­до мной то пре­крас­ное, чем дол­жен жить че­ло­век».

*Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич Па­у­стов­ский (1892‒1968)  — из­вест­ный со­вет­ский пи­са­тель, клас­сик оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры.

(1)  В нашем клас­се когда-⁠то ви­се­ли кар­ти­ны. (2)  Их давно сняли, но в сте­нах оста­лось шесть боль­ших же­лез­ных крю­ков. (3)  Эти крюки вы­зва­ли у нас одну «удач­ную мысль». (4)  Наш класс осу­ще­ствил её с блес­ком и лов­ко­стью.

(5)  Ше­сте­рых самых лёгких и ма­лень­ких ро­стом гим­на­зи­стов, в том числе и меня, под­ве­си­ли за туго за­тя­ну­тые ку­ша­ки к крю­кам. (6)  Крюки боль­но да­ви­ли на по­яс­ни­цу. (7)  Спи­ра­ло ды­ха­ние.

(8)  В класс вле­тел учи­тель ла­ты­ни Субоч. (9)  В это время все осталь­ные гим­на­зи­сты сде­ла­ли между пар­та­ми «стой­ку»  — стали вниз го­ло­вой, вы­тя­нув вверх ноги и опи­ра­ясь ру­ка­ми на парты.

(10)  Субоч разо­гнал­ся и не мог оста­но­вить­ся. (11)  Он швыр­нул на стол жур­нал, и в ту же ми­ну­ту весь класс с гро­хо­том перешёл в «ис­ход­ное по­ло­же­ние»  — стал на ноги и сел на места. (12)  А мы, ше­сте­ро, от­стег­ну­ли ку­ша­ки, упали на пол и тоже сели за парты.

(13)  На­сту­пи­ла зве­ня­щая зло­ве­щая ти­ши­на. (14)  Всё было в пол­ном по­ряд­ке. (15)  Мы си­де­ли с не­вин­ным видом, как будто ни­че­го не слу­чи­лось. (16)  Субоч начал бу­ше­вать. (17)  Но мы от­ри­ца­ли всё на­чи­сто. (18)  Мы упря­мо до­ка­зы­ва­ли, что ни­че­го не было, никто не висел на сте­нах и класс не делал ни­ка­кой «стой­ки». (19)  Ла­ти­нист рас­те­рял­ся. (20)  Вы­ра­же­ние тре­во­ги по­яви­лось у него на лице: Субоч был очень мни­тель­ный.

(21)  Потом он со­рвал­ся с места и вы­ле­тел из клас­са. (22)  До конца урока мы про­си­де­ли одни, ста­ра­ясь не шу­меть. (23)  Мы были встре­во­же­ны уда­чей «пси­хо­ло­ги­че­ско­го опыта» и бо­я­лись, что после этого Субоч дей­стви­тель­но по­вре­дит­ся в уме.

(24)  Но всё окон­чи­лось проще. (25)  Слух о «пси­хо­ло­ги­че­ском опыте» разнёсся по гим­на­зии и вы­звал за­вист­ли­вое вос­хи­ще­ние. (26)  Гим­на­зи­сты млад­ше­го клас­са ре­ши­ли по­вто­рить этот опыт с одним из своих учи­те­лей. (27)  Но, как из­вест­но, ге­ни­аль­ное удаётся толь­ко раз.

(28)  Субоч всё узнал и пришёл в ярость. (29)  Он про­изнёс об­ли­чи­тель­ную речь. (30)  В этой речи учи­тель сде­лал не­ожи­дан­ный по­во­рот. (31)  Он сты­дил нас не за то, что мы ввели его в обман, а за то, что мы осме­ли­лись вести себя так не­до­стой­но на уроке са­мо­го луч­ше­го из всех язы­ков мира.

—  (32)  Ла­тин­ский язык!  —  вос­кли­цал он.  —  (33)  Язык Ови­дия и Го­ра­ция! (34)  Тита Ливия и Лу­кре­ция! (35)  Марка Авре­лия и Це­за­ря! (36)  Перед ним бла­го­го­ве­ли Пуш­кин и Данте, Гёте и Шекс­пир! (37)  В ла­тин­ском языке нет сло­вес­но­го му­со­ра. (38)  Он весь литой. (39)  А вы? (40)  Вы из­де­ва­е­тесь над ним! (41)  Вы поз­во­ля­е­те себе пре­вра­щать за­ня­тия этим язы­ком в ба­ла­ган. (42)  Ваши го­ло­вы на­чи­не­ны дешёвыми мыс­ля­ми! (43)  Му­со­ром! (44)  Вся­кой бе­ли­бер­дой! (45)  Сты­ди­тесь!

(46)  Субоч гре­мел. (47)  Мы были по­дав­ле­ны тя­же­стью этих об­ви­не­ний и кар­ти­ной соб­ствен­но­го ни­что­же­ства.

(48)  При­ми­ре­ние вско­ре было до­стиг­ну­то. (49)  А потом на­сту­пил и ве­ли­чай­ший три­умф «зо­ло­той ла­ты­ни». (50)  Ста­ра­ясь за­гла­дить свою вину перед Суб­о­чем, мы ярост­но за­се­ли за ла­тынь. (51)  И вот пришёл на­ко­нец тот па­мят­ный день, когда Субоч вы­нуж­ден был по­ста­вить всем, кого он вы­звал, по пятёрке.

—  (52)  Счаст­ли­вое сте­че­ние об­сто­я­тельств!  — усмех­нул­ся в усы учи­тель.

(53)  И на сле­ду­ю­щем уроке, как он ни при­ди­рал­ся к нам и ни гонял нас по «тёмному тек­сту», снова дол­жен был по­ста­вить всем по пятёрке. (54)  Субоч сиял. (55)  Но ра­дость его была отрав­ле­на не­ко­то­рой тре­во­гой.

(56)  После тре­тье­го урока, когда опять все по­лу­чи­ли пятёрки, Субоч по­мрач­нел. (57)  Бли­ста­тель­ное зна­ние ла­ты­ни при­об­ре­та­ло ха­рак­тер скан­да­ла. (58)  По­полз­ли вздор­ные слухи. (59)  Злые языки об­ви­ня­ли Суб­о­ча в том, что он создаёт себе славу луч­ше­го ла­ти­ни­ста.

(60)  Всё это кон­чи­лось тем, что Субоч не вы­дер­жал об­ще­го не­до­ве­рия и устро­ил нам об­ще­ствен­ный эк­за­мен. (61)  Он при­гла­сил на один из уро­ков по­мощ­ни­ка по­пе­чи­те­ля учеб­но­го окру­га, ди­рек­то­ра, ин­спек­то­ра Вар­са­пон­та и зна­то­ка ла­ты­ни ксёндза¹ Оленд­ско­го.

(62)  Субоч при­ди­рал­ся к нам не­слы­хан­но и лу­ка­во. (63)  Он вся­че­ски ста­рал­ся за­пу­тать нас и оше­ло­мить. (64)  Но мы му­же­ствен­но встре­ча­ли его удары, и эк­за­мен прошёл бле­стя­ще.

(65)  Ди­рек­тор по­хо­ха­ты­вал и по­ти­рал руки. (66)  Вар­са­понт еро­шил во­ло­сы. (67)  По­мощ­ник по­пе­чи­те­ля снис­хо­ди­тель­но улы­бал­ся.

(68)  После эк­за­ме­на мы, ко­неч­но, рас­кис­ли. (69)  Мы не могли вы­дер­жать та­ко­го на­пря­же­ния. (70)  Снова по­яви­лись четвёрки и трой­ки, но слава луч­ше­го ла­ти­ни­ста оста­лась за Суб­о­чем. (71)  Ничто уже не могло её по­ко­ле­бать.

*Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич Па­у­стов­ский (1892‒1968)  — из­вест­ный со­вет­ский пи­са­тель, клас­сик оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры.

¹Ксёндз  — ка­то­ли­че­ский свя­щен­ник.

(1)  В один из зим­них ве­че­ров на окра­и­не Вены в ма­лень­ком де­ре­вян­ном доме уми­рал сле­пой ста­рик  — быв­ший повар гра­фи­ни Тун. (2)  Вме­сте с по­ва­ром жила его дочь Мария, де­вуш­ка лет во­сем­на­дца­ти. (3)  Всё убран­ство сто­рож­ки со­став­ля­ли кро­вать, хро­мые ска­мей­ки, гру­бый стол, по­су­да, по­кры­тая тре­щи­на­ми, и, на­ко­нец, кла­ве­син  — един­ствен­ное бо­гат­ство Марии.

(4)  Когда Мария умыла уми­ра­ю­ще­го и на­де­ла на него хо­лод­ную чи­стую ру­ба­ху, ста­рик ска­зал:

—  Я все­гда не любил свя­щен­ни­ков и мо­на­хов. (5)  Я не могу по­звать ис­по­вед­ни­ка, между тем мне нужно перед смер­тью очи­стить свою со­весть. (6)  Выйди на улицу,  —  ска­зал ста­рик,  — и по­про­си пер­во­го встреч­но­го зайти в наш дом, чтобы ис­по­ве­дать уми­ра­ю­ще­го. (7)  Тебе никто не от­ка­жет.

(8)  Мария на­ки­ну­ла пла­ток и вышла. (9)  Она долго ждала, при­слу­ши­ва­лась. (10)  На­ко­нец ей по­ка­за­лось, что вдоль огра­ды идёт че­ло­век. (11)  Она сде­ла­ла не­сколь­ко шагов ему нав­стре­чу и дро­жа­щим го­ло­сом пе­ре­да­ла прось­бу отца.

—  (12)  Хо­ро­шо,  — ска­зал че­ло­век спо­кой­но.  —  (13)  Хотя я не свя­щен­ник, но это всё равно. (14)  Пойдёмте.

(15)  Они вошли в дом. (16)  Не­зна­ко­мец при­дви­нул к кро­ва­ти та­бу­рет, сел и, на­кло­нив­шись, при­сталь­но по­смот­рел в лицо уми­ра­ю­ще­му.

—  (17)  Го­во­ри­те!  —  ска­зал он.  —  (18)  Может быть, вла­стью, дан­ной мне не от Бога, а от ис­кус­ства, ко­то­ро­му я служу, я сниму тя­жесть с вашей души.

—  (19)  Я ра­бо­тал всю жизнь, пока не ослеп,  — про­шеп­тал ста­рик.  —  (20)  Когда за­бо­ле­ла ча­хот­кой моя жена и ле­карь про­пи­сал ей раз­ные до­ро­гие ле­кар­ства и при­ка­зал кор­мить её слив­ка­ми и вин­ны­ми яго­да­ми, я украл из сер­ви­за гра­фи­ни Тун ма­лень­кое зо­ло­тое блюдо, раз­бил его на куски и про­дал. (21)  И мне тя­же­ло те­перь вспо­ми­нать об этом и скры­вать от до­че­ри: я её на­учил не тро­гать ни пы­лин­ки с чу­жо­го стола.

—  (22)  А кто-⁠ни­будь из слуг гра­фи­ни по­стра­дал за это?  — спро­сил не­зна­ко­мец.

—  (23)  Кля­нусь, су­дарь, никто,  — от­ве­тил ста­рик и за­пла­кал.  —  (24)  Если бы я знал, что зо­ло­то не по­мо­жет Марте, разве я мог бы украсть!

—  (25)  Как вас зовут?  — спро­сил не­зна­ко­мец.

—  (26)  Иоганн Мейер, су­дарь.

—  (27)  Так вот, Иоганн Мейер,  — ска­зал не­зна­ко­мец и по­ло­жил ла­донь на сле­пые глаза ста­ри­ка,  — вы не­ви­нов­ны перед лю­дь­ми. (28)  То, что вы со­вер­ши­ли, не есть грех и не яв­ля­ет­ся кра­жей, а, на­о­бо­рот, может быть за­чте­но вам как по­двиг любви. (29)  А те­перь ска­жи­те мне вашу по­след­нюю волю.

—  (30)  Я хотел бы ещё раз уви­деть Марту такой, какой я встре­тил её в мо­ло­до­сти. (31)  Уви­деть солн­це и этот ста­рый сад, когда он за­цветёт вес­ной. (32)  Но это не­воз­мож­но, су­дарь. (33)  Не сер­ди­тесь на меня за глу­пые слова. (34)  Бо­лезнь, долж­но быть, со­всем сбила меня с толку.

—  (35)Хо­ро­шо,  —  ска­зал не­зна­ко­мец.  —  (36)  Слу­шай­те и смот­ри­те.

(37)  Он за­иг­рал. (38)  Кла­ве­син пел пол­ным го­ло­сом впер­вые за мно­гие годы.

—  (39)  Я вижу, су­дарь!  — ска­зал ста­рик и при­под­нял­ся на кро­ва­ти.  —  (40)  Я вижу день, когда я встре­тил­ся с Мар­той и она от сму­ще­ния раз­би­ла кув­шин с мо­ло­ком. (41)  Это было зимой, в горах. (42)  Небо сто­я­ло про­зрач­ное, как синее стек­ло, и Марта сме­я­лась.

(43)  Не­зна­ко­мец играл, глядя в чёрное окно.

—  (44)  А те­перь,  —  спро­сил он,  —  вы ви­ди­те что-⁠ни­будь?

(45)  Ста­рик мол­чал, при­слу­ши­ва­ясь.

—  (46)  Не­уже­ли вы не ви­ди­те,  — быст­ро ска­зал не­зна­ко­мец, не пе­ре­ста­вая иг­рать,  — что ночь из чёрной сде­ла­лась синей, а потом го­лу­бой, и тёплый свет уже па­да­ет от­ку­да-⁠то свер­ху, и на ста­рых вет­ках ваших де­ре­вьев рас­пус­ка­ют­ся белые цветы. (47)  По-⁠моему, это цветы яб­ло­ни, хотя от­сю­да, из ком­на­ты, они по­хо­жи на боль­шие тюль­па­ны. (48)  Вы ви­ди­те: пер­вый луч упал на ка­мен­ную огра­ду, на­грел её, и от неё под­ни­ма­ет­ся пар. (49)  Это, долж­но быть, вы­сы­ха­ет мох, на­пол­нен­ный рас­та­яв­шим сне­гом. (50)  А небо де­ла­ет­ся всё выше, всё синее, всё ве­ли­ко­леп­нее, и стаи птиц уже летят на север над нашей ста­рой Веной.

—  (51)  Я вижу всё это!  — крик­нул ста­рик.  —  (52)  Я видел всё так ясно, как много лет назад. (53)  Но я не хотел бы уме­реть и не узнать... имя. (54)  Имя!

—  (55)  Меня зовут Вольф­ганг Ама­дей Мо­царт,  —  от­ве­тил не­зна­ко­мец.

(56)  Заря раз­го­ра­лась за ок­на­ми, и в её свете стоял сад, за­сы­пан­ный цве­та­ми мок­ро­го снега.

*Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич Па­у­стов­ский (1892‒1968)  — из­вест­ный со­вет­ский пи­са­тель, клас­сик оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры.

(1)  После сво­е­го ис­то­ри­че­ско­го полёта Юрий Га­га­рин стал на­рас­хват. (2)  Его хо­те­ли ви­деть все стра­ны и все на­ро­ды, ко­ро­ли и пре­зи­ден­ты, люди во­ен­ных и штат­ских про­фес­сий, самые про­слав­лен­ные и без­вест­ные.

(3)  И Га­га­рин охот­но встре­чал­ся со всеми же­ла­ю­щи­ми. (4)  Но охот­нее всего шёл он к кур­сан­там лётных учи­лищ, как бы воз­вра­щал­ся в соб­ствен­ную юность, в её луч­шую, зо­ло­тую пору.

(5)  Как-⁠то раз, когда офи­ци­аль­ная встре­ча уже за­кон­чи­лась и дру­же­ский раз­го­вор пе­ре­ко­че­вал из тор­же­ствен­но­го зала в чах­лый садик лётной школы, один из кур­сан­тов спро­сил, за­и­ка­ясь от вол­не­ния:

—  То­ва­рищ майор... о чём вы ду­ма­ли... тогда?

—  (6)  Когда «тогда»?  — спро­сил с улыб­кой Га­га­рин и по тому, как друж­но грох­ну­ли окру­жа­ю­щие, понял, что за­дав­ше­му во­прос кур­сан­ту в при­выч­ку вы­зы­вать смех.

—  (7)  Ну, в общем... я что хотел спро­сить... когда вы по до­рож­ке шли?

(8)  Кур­сан­ты снова грох­ну­ли, но Га­га­рин остал­ся подчёрк­ну­то серьёзен, и смех сразу погас.

—  (9)  Вы име­е­те в виду Вну­ков­ский аэро­дром? (10)  Ра­порт Пра­ви­тель­ству?

—  (11)  Во... во!..  — об­ра­до­вал­ся кур­сант, до­стал из кар­ма­на мятый но­со­вой пла­то­чек и вытер вспо­тев­ший лоб.

(12)  Те­перь уже все были серьёзны, и не по доб­ро­воль­но­му при­нуж­де­нию, а по­то­му, что на­ив­ный во­прос кур­сан­та за­тро­нул что-то важ­ное в мо­ло­дых душах. (13)  Га­га­рин шёл через аэро­дром на гла­зах всего мира, и это было для них куль­ми­на­ци­ей жизни героя, ска­зоч­ным три­ум­фом, так редко, увы, вы­па­да­ю­щим на долю смерт­но­го. (14)  О чём же думал герой в это выс­шее мгно­ве­ние своей жизни?

(15)  И Га­га­рин с обыч­ной чут­ко­стью уло­вил на­стро­е­ние окру­жа­ю­щих, зна­чи­тель­ность их ожи­да­ния. (16)  Ко­неч­но же, ре­бя­та меч­та­ют о по­дви­гах, о не­ве­ро­ят­ных полётах, о славе и ждут чего-⁠то вы­со­ко­го и оду­хо­творённого. (17)  Герой дол­жен был ду­мать о пла­не­тар­ном, все­лен­ском, веч­ном. (18)  Они хотят по­лу­чить сей­час и Небо, и Звёзды, и Че­ло­ве­че­ство, и Эпоху, и все Выс­шие цен­но­сти...

(19)  Но Га­га­рин мол­чал, и пауза угро­жа­ю­ще за­тя­ну­лась. (20)  Он был сей­час очень да­ле­ко от­сю­да, от этого чах­ло­го са­ди­ка, тёплого ве­че­ра, юно­ше­ских до­вер­чи­вых лиц, в дру­гом вре­ме­ни и про­стран­стве.

(21)  ...В тот раз в оди­ноч­ке сур­до­ка­ме­ры дер­жа­ли не так уж долго, но он чув­ство­вал себя на ред­кость плохо: бо­ле­ла и кру­жи­лась го­ло­ва, му­ти­ло, тело ка­за­лось чужим, а ноги  — ват­ны­ми. (22)  Может, что-⁠то там ис­пор­ти­лось, на­ру­ши­лась по­да­ча воз­ду­ха? (23)  Но Королёв спра­ши­ва­ет ис­пы­ту­е­мых о са­мо­чув­ствии, и все как один мо­лод­це­ва­то от­ве­ча­ют: «От­лич­но!»  —  «(24)  К вы­пол­не­нию за­да­ния го­то­вы?»  —  «(25)  Так точно!» (26)  Не­уже­ли од­но­му ему так не по­вез­ло? «(27)  Как са­мо­чув­ствие, то­ва­рищ Га­га­рин?»—  «(28)  От­лич­ное...  —  (29)  Нет, он не может врать Королёву и без за­пин­ки до­бав­ля­ет: Хотя и не очень».  —  «(30)  К вы­пол­не­нию за­да­ния го­то­вы?»  —  «(31)  Сде­лаю, что могу, но лучше бы в дру­гой раз». (32)  И в ре­зуль­та­те  — выс­шая оцен­ка. (33)  То было, ока­зы­ва­ет­ся, ис­пы­та­ние на чест­ность. (34)  Им спе­ци­аль­но со­зда­ли тяжёлые усло­вия в ка­ме­рах. (35)  Но ведь нель­зя счи­тать, что ты сдал ис­пы­та­ния на чест­ность раз и на­все­гда. (36)  Всю жизнь че­ло­век сдаёт эти ис­пы­та­ния и в боль­шом, и в малом.

—  (37)  Ви­дишь ли, дру­жок,  — ска­зал Га­га­рин кур­сан­ту,  — у меня тогда раз­вя­зал­ся шну­рок на бо­тин­ке. (38)  И я об одном думал, как бы на него не на­сту­пить. (39)  Не то, пред­став­ля­ешь, какой позор: в кос­мос сле­тал, а тут на ров­ном месте рас­тя­нул­ся...

(40)  ...Ночью кур­сант никак не мог уснуть. (41)  Он во­ро­чал­ся на койке, взды­хал, кря­кал, что-то бор­мо­тал, ты­ся­чи раз по­вто­рял в во­об­ра­же­нии по­двиг Га­га­ри­на и твёрдо знал: если его по­шлют в кос­мос, он не опло­ша­ет. (42)  Не дрог­нет. (43)  Разве что по­блед­не­ет. (44)  И даже песню споёт в кос­мо­се, если надо, хотя ему мед­ведь на ухо на­сту­пил. (45)  Но когда он пы­тал­ся пред­ста­вить себя в сре­до­то­чии ми­ро­во­го вни­ма­ния, душа в нём сво­ра­чи­ва­лась, как про­кис­шее мо­ло­ко. (46)  Он видел себя на кос­мо­дро­ме, видел в кос­ми­че­ском ко­раб­ле, но не видел на крас­ной тро­поч­ке славы, по ко­то­рой легко, уве­рен­но, со­сре­до­то­чен­но и ра­дост­но про­ша­гал Га­га­рин. (47)  Ведь чтобы идти так на гла­зах всего света, надо что-⁠то боль­шое нести в себе. (48)  А он, кур­сант, по­сто­ян­но думал о вся­кой че­пу­хе: о де­вуш­ках, фут­бо­ле, ки­но­филь­мах, мел­ких про­ис­ше­стви­ях окру­жа­ю­щей жизни, не­сдан­ных зачётах... (49)  Та­ко­му пу­сто­му, ну­ле­во­му че­ло­ве­ку не­че­го де­лать в скре­ще­нии ми­ро­вых лучей. (50)  И, сле­дуя об­рат­ным ходом, он на­чи­нал со­мне­вать­ся в своих воз­мож­но­стях со­вер­шить по­двиг. (51)  А если не будет по­дви­га, то зачем тогда жить?

(52)  Га­га­рин вер­нул ему веру в себя. (53)  Впер­вые за много дней кур­сант за­сы­па́л счаст­ли­вым.

*Юрий Мар­ко­вич На­ги­бин (1920‒1994)  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель, жур­на­лист, сце­на­рист.

(1)  Я пришёл со двора после фут­бо­ла уста­лый и гряз­ный.

— (2)  Я, мама, сей­час быка съесть могу.

(3)  Она улыб­ну­лась, вышла и через се­кун­ду вер­ну­лась с та­рел­кой в руках.

(4)  Это была лапша. (5)  Мо­лоч­ная. (6)  Вся в пен­ках:

— Я не буду! (7)  Там пенки!

(8)  И тут вошёл папа. (9)  Он по­смот­рел на нас и ска­зал:

— За­ел­ся ты, бра­тец, вот что!  — и обер­нул­ся к маме.  — (10)  Возь­ми у него лапшу, а то мне про­сто про­тив­но!

(11)  Он сел на стул и стал смот­реть на меня. (12)  Отец ни­че­го не го­во­рил, а толь­ко вот так смот­рел  — по-чу­жо­му. (13)  Он долго мол­чал, а потом ска­зал и как будто не мне и не маме, а кому-то, кто его друг:

— Нет, я, на­вер­но, ни­ко­гда не за­бу­ду эту ужас­ную осень, как не­ве­се­ло, не­уют­но тогда было в Москве... (14)  Война, фа­ши­сты рвут­ся к го­ро­ду. (15)  Хо­лод­но, го­лод­но, взрос­лые все ходят на­хму­рен­ные, радио слу­ша­ют еже­час­но... (16)  Мне тогда лет один­на­дцать-две­на­дцать было, и, глав­ное, я тогда очень быст­ро рос, и мне всё время ужас­но есть хо­те­лось. (17)  Я все­гда про­сил хлеба у ро­ди­те­лей, но у них не было лиш­не­го, и они мне от­да­ва­ли свой, а мне и этого не хва­та­ло. (18)  И я ло­жил­ся спать го­лод­ный, и во сне видел хлеб.

(19)  И вот од­на­ж­ды иду я по ма­лень­ко­му пе­ре­ул­ку и вижу: стоит здо­ро­вен­ный гру­зо­вик, до­вер­ху за­ва­лен­ный ар­бу­за­ми. (20)  Я даже не знаю, как они в Моск­ву по­па­ли. (21)  На­вер­но, их при­вез­ли, чтобы по кар­точ­кам вы­да­вать. (22)  И на­вер­ху в ма­ши­не стоит дядь­ка, худой такой, не­бри­тый. (23)  И вот он берёт арбуз и ки­да­ет его сво­е­му то­ва­ри­щу, а тот  — про­дав­щи­це, а та  — ещё кому-то четвёртому... (24)  И у них это ловко так це­поч­кой по­лу­ча­ет­ся: арбуз ка­тит­ся по кон­вей­е­ру от ма­ши­ны до ма­га­зи­на. (25)  Я долго стоял и на них смот­рел, и дядь­ка, ко­то­рый очень худой, тоже на меня смот­рел и всё улы­бал­ся мне. (26)  Но потом я устал сто­ять и уже хотел было идти домой, как вдруг кто-то в их це­поч­ке ошиб­ся: за­гля­дел­ся или про­сто про­мах­нул­ся и.. (27)  Тя­же­лен­ный ар­бу­зи­ще вдруг упал на мо­сто­вую. (28)  Прямо рядом со мной. (29)  Он трес­нул как-то криво, была видна бе­ло­снеж­ная тон­кая корка, а за ней такая баг­ро­вая, крас­ная мя­коть с са­хар­ны­ми про­жил­ка­ми и косо по­став­лен­ны­ми ко­сточ­ка­ми, как будто лу­ка­вые глаз­ки ар­бу­за смот­ре­ли на меня и улы­ба­лись из серёдки. (30)  И вот тут, когда я уви­дел эту чу­дес­ную мя­коть и брыз­ги ар­буз­но­го сока и когда я по­чу­ял этот запах, такой све­жий и силь­ный, толь­ко тут я понял, как мне хо­чет­ся есть. (31)  Но я от­вер­нул­ся и пошёл домой. (32)  Не успел я отой­ти, вдруг слышу  — зовут: «Маль­чик, маль­чик!»

(33)  Я огля­нул­ся, а ко мне бежит улыб­чи­вый ра­бо­чий, и у него в руках раз­би­тый арбуз. (34)  Он го­во­рит: «На-ка, милый, арбуз, тащи, дома поешь!».

(35)  И я не успел огля­нуть­ся, а он уже сунул мне арбуз и бежит даль­ше раз­гру­жать. (36)  Я обнял арбуз и еле до­во­лок его до дому, по­звал сво­е­го друж­ка Валь­ку, и мы с ним оба сло­па­ли этот гро­мад­ный арбуз. (37)  Ах, что это была за вкус­но­та!

(38)  Папа от­вер­нул­ся и стал смот­реть в окно.

— (39)  А потом ещё хуже за­вер­ну­ла осень,  — ска­зал он,  — стало со­всем хо­лод­но, с неба сыпал зим­ний, сухой и ме­лень­кий снег, и его тут же сду­ва­ло ост­рым вет­ром. (40)  Еды у нас стало со­всем мало, и фа­ши­сты всё шли и шли к Москве, и я всё время был го­лод­ный. (41)  И те­перь мне снил­ся не толь­ко хлеб. (42)  Мне ещё сни­лись ар­бу­зы. (43)  Од­на­ж­ды утром я уви­дел, что у меня со­всем уже нет жи­во­та, он про­сто как будто при­лип к по­зво­ноч­ни­ку, и я уже ни о чём не мог ду­мать, кроме еды. (44)  И я по­звал Валь­ку и ска­зал ему: «Пойдём, Валь­ка, схо­дим в тот ар­буз­ный пе­ре­улок, может быть, там опять ар­бу­зы раз­гру­жа­ют, и, может быть, опять один упадёт, и, может быть, нам его опять по­да­рят».

(45)  Мы за­ку­та­лись с ним в какие-то ба­буш­ки­ны плат­ки, по­то­му что хо­ло­дю­га был страш­ный, и пошли в ар­буз­ный пе­ре­улок. (46)  На улице был серый день, людей было мало. (47)  В ар­буз­ном пе­ре­ул­ке и вовсе ни­ко­го не было, и мы стали на­про­тив ма­га­зин­ных две­рей и ждём, когда же придёт гру­зо­вик с ар­бу­за­ми. (48)  И уже стало тем­неть, а он всё не при­ез­жал.

(49)  Мы пошли с Валь­кой домой. (50)  А на­зав­тра снова пошли в пе­ре­улок и снова на­прас­но. (51)  Мы каж­дый день так хо­ди­ли и ждали, но гру­зо­вик не при­е­хал...

(52)  Папа за­мол­чал. (53)  Он смот­рел в окно, и глаза у него были такие, как будто он видит что-то такое, чего ни я, ни мама не видим. (54)  Мама по­до­шла к нему, но папа сразу встал и вышел из ком­на­ты. (55)  Я сидел и тоже смот­рел в окно, куда смот­рел папа, и мне по­ка­за­лось, что я вижу папу и его то­ва­ри­ща, как они дрог­нут и ждут. (56)  Ветер по ним бьёт, и снег тоже, а они мёрзнут, и ждут, и ждут, и ждут... (57)  И мне от этого про­сто жутко сде­ла­лось, и я вце­пил­ся в свою та­рел­ку и быст­ро, ложка за лож­кой, вы­хле­бал её всю.

(По В. Ю. Дра­гун­ско­му*)

*Вик­тор Юзе­фо­вич Дра­гун­ский (1913−1972)  — со­вет­ский пи­са­тель, автор цикла «Де­нис­ки­ны рас­ска­зы», ко­то­рый стал клас­си­кой дет­ской ли­те­ра­ту­ры.

(1) Худой ста­рик с ко­лю­чей ще­ти­ной на лице сидел в углу стан­ци­он­но­го бу­фе­та. (2)  Над за­ли­вом сви­стя­щи­ми по­ло­са­ми про­но­си­лись зим­ние шква­лы. (3)  У бе­ре­гов стоял тол­стый лёд. (4)  Сквозь снеж­ный дым было слыш­но, как гро­хо­чет при­бой, на­ле­тая на креп­кую ле­дя­ную закра́ину^[1].

(5)  Ста­рик зашёл в буфет по­греть­ся. (6)  Он ни­че­го не за­ка­зы­вал и по­ну­ро сидел на де­ре­вян­ном ди­ва­не, за­су­нув руки в ру­ка­ва не­уме­ло за­пла­тан­ной ры­ба­чьей курт­ки.

(7)  Вме­сте со ста­ри­ком при­ш­ла белая мох­на­тая со­бач­ка. (8)  Она си­де­ла, при­жав­шись к его ноге, и дро­жа­ла.

(9)  Рядом за сто­ли­ком шумно раз­го­ва­ри­ва­ли мо­ло­дые люди с ту­ги­ми, крас­ны­ми за­тыл­ка­ми. (10)  Снег таял у них на шля­пах. (11)  Талая вода ка­па­ла в ста­ка­ны и на бу­тер­бро­ды с копчёной кол­ба­сой. (12)  Но мо­ло­дые люди спо­ри­ли о фут­боль­ном матче и не об­ра­ща­ли на это вни­ма­ния.

(13)  Когда один из мо­ло­дых людей взял бу­тер­брод и от­ку­сил сразу по­ло­ви­ну, со­бач­ка не вы­дер­жа­ла. (14)  Она по­до­шла к сто­ли­ку, стала на зад­ние лапы и, за­ис­ки­вая, на­ча­ла смот­реть в рот мо­ло­до­му че­ло­ве­ку.

— (15)  Пети!  — тихо по­звал ста­рик.  — (16)  Как же тебе не стыд­но! (17)  Зачем ты бес­по­ко­ишь людей, Пети?

(18)  Но Пети про­дол­жа­ла сто­ять, и толь­ко пе­ред­ние лапы у неё всё время дро­жа­ли и опус­ка­лись от уста­ло­сти. (19)  Когда они ка­са­лись мок­ро­го жи­во­та, со­бач­ка спо­хва­ты­ва­лась и поды­ма­ла их снова.

(20)  Но мо­ло­дые люди не за­ме­ча­ли её. (21)  Они были увле­че­ны раз­го­во­ром.

— (22)  Пети!  — снова по­звал ста­рик.  — (23)  А Пети! (24)  Сту­пай сюда!

(25)  Со­бач­ка не­сколь­ко раз быст­ро мот­ну­ла хво­стом, как бы давая по­нять ста­ри­ку, что она его слы­шит и из­ви­ня­ет­ся, но ни­че­го с собой по­де­лать не может. (26)  На ста­ри­ка она не взгля­ну­ла и даже от­ве­ла глаза со­всем в дру­гую сто­ро­ну. (27)  Она как бы го­во­ри­ла: «Я сама знаю, что это не­хо­ро­шо. (28)  Но ты же не мо­жешь ку­пить мне такой бу­тер­брод».

— (29)  Эх, Пети, Пети!  — шёпотом ска­зал ста­рик, и голос его чуть дрог­нул от огор­че­ния.

(30)  Пети снова виль­ну­ла хво­стом и вскользь, умо­ля­ю­ще по­смот­ре­ла на ста­ри­ка. (31)  Она как бы про­си­ла его боль­ше её не звать и не сты­дить, по­то­му что у неё самой не­хо­ро­шо на душе и она, если бы не край­ность, ни­ко­гда бы, ко­неч­но, не стала про­сить у чужих людей.

(32)  На­ко­нец один из мо­ло­дых людей, ску­ла­стый, в зелёной шляпе, за­ме­тил со­ба­ку.

— (33)  Про­сишь? (34)  А где твой хо­зя­ин?  — спро­сил он.

(35)  Пети ра­дост­но виль­ну­ла хво­стом, взгля­ну­ла на ста­ри­ка и даже чуть взвизг­ну­ла.

— (36)  Что же это вы, граж­да­нин!  — ска­зал мо­ло­дой че­ло­век.  — (37)  Раз со­ба­ку де́ржите, так долж­ны кор­мить. (38)  А то не­куль­тур­но по­лу­ча­ет­ся. (39)  Со­ба­ка у вас ми­ло­сты­ню вы­пра­ши­ва­ет.

(40)  Мо­ло­дые люди за­хо­хо­та­ли.

— (41)  Ну и от­мо­чил, Валь­ка!  — крик­нул один из них и бро­сил со­бач­ке кусок кол­ба­сы.

— (42)  Пети, не смей!  — крик­нул ста­рик. (43)  Об­вет­рен­ное его лицо и тощая, жи­ли­стая шея по­крас­не­ли.

(44)  Со­бач­ка сжа­лась и, опу­стив хвост, по­до­шла к ста­ри­ку, даже не взгля­нув на кол­ба­су.

— (45)  Не смей брать у них ни крош­ки!  — ска­зал ста­рик.

(46)  Он начал су­до­рож­но рыть­ся в кар­ма­нах, до­стал не­мно­го се­реб­ря­ной и мед­ной ме­ло­чи и начал пе­ре­счи­ты­вать её на ла­до­ни, сду­вая мусор, при­лип­ший к мо­не­там. (47)  Паль­цы у него дро­жа­ли.

— (48)  Ещё оби­жа­ет­ся!  — ска­зал ску­ла­стый мо­ло­дой че­ло­век.  — (49)  Какой не­за­ви­си­мый, скажи по­жа­луй­ста!

— (50)  А, брось ты его!  — при­ми­ри­тель­но ска­зал один из мо­ло­дых людей.

(51)  Ста­рик ни­че­го не от­ве­тил. (52)  Он по­до­шел к стой­ке и по­ло­жил горсть мел­ких денег на мок­рый при­ла­вок.

— (53)  Один бу­тер­брод!  — ска­зал он хрип­ло. (54)  Со­бач­ка сто­я­ла рядом с ним, под­жав хвост. (55)  Про­дав­щи­ца по­да­ла ста­ри­ку на та­рел­ке два бу­тер­бро­да.

— (56)  Один!  — ска­зал ста­рик.

— (57)  Бе­ри­те!  — тихо ска­за­ла про­дав­щи­ца.  — (58)  Я на вас не разо­рюсь...

— (59)  Спа­си­бо!  — ска­зал ста­рик.

(60)  Он взял бу­тер­бро­ды и вышел на плат­фор­му. (61)  Там ни­ко­го не было. (62)  Один шквал прошёл, вто­рой под­хо­дил, но был ещё да­ле­ко на го­ри­зон­те. (63)  Даже сла­бый сол­неч­ный свет упал на белые леса за рекой.

(64)  Ста­рик сел на ска­мей­ку, дал один бу­тер­брод Пети, а дру­гой за­вер­нул в серый но­со­вой пла­ток и спря­тал в кар­ман.

(65)  Со­бач­ка су­до­рож­но ела, а ста­рик, глядя на неё, го­во­рил:

— Ах, Пети, Пети! (66)  Глу­пая со­ба­ка!

(67)  Но со­бач­ка не слу­ша­ла его. (68)  Она ела. (69)  Ста­рик смот­рел на неё и вы­ти­рал ру­ка­вом глаза: они у него сле­зи­лись от ветра.

(По К. Г. Па­у­стов­ско­му*)

*Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич Па­у­стов­ский (1892−1968)  — из­вест­ный со­вет­ский пи­са­тель, клас­сик оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры.

________________________

^[1] Закра́ина  — узкая по­ло­са льда у бе­ре­га при на­ча­ле за­мер­за­ния водоёма.

(1)  Оско­лок сна­ря­да по­рвал стру­ны на скрип­ке. (2)  Оста­лась толь­ко одна, по­след­няя. (3)  За­пас­ных струн у му­зы­кан­та Его­ро­ва не было, до­стать их было негде, по­то­му что дело про­ис­хо­ди­ло осе­нью 1941 года на осаждённом ост­ро­ве Эзеле в Бал­тий­ском море, где со­вет­ские мо­ря­ки от­би­ва­ли не­пре­рыв­ные атаки нем­цев.

(4)  Обо­ро­на этого по­лу­ост­ро­ва войдёт в ис­то­рию войны как одна из её ве­ли­ча­вых стра­ниц. (5)  Эзель про­слав­лен бес­стра­ши­ем со­вет­ских людей. (6)  Эти люди дра­лись до по­след­ней пули.

(7)  Война за­ста­ла на Эзеле не­сколь­ких со­вет­ских актёров  — муж­чин и жен­щин. (8)  Днём муж­чи­ны вме­сте с бой­ца­ми рыли окопы и от­би­ва­ли не­мец­кие атаки, а жен­щи­ны пе­ре­вя­зы­ва­ли ра­не­ных и сти­ра­ли бой­цам бельё. (9)  А ночью, если не было боя, актёры устра­и­ва­ли кон­цер­ты и спек­так­ли на ма­лень­ких по­ля­нах в лесу.

(10)  Его­ров все­гда играл в тем­но­те, и един­ствен­ной точ­кой света, ко­то­рую он часто видел перед собой, была боль­шая звез­да. (11)  Она ле­жа­ла на краю моря, как за­бы­тый маяк. (12)  Её не могли по­га­сить залпы тяжёлых ба­та­рей, не мог за­ду­шить жёлтый дым раз­ры­вов. (13)  Она свер­ка­ла, как на­по­ми­на­ние о по­бе­де, не­из­мен­но­сти мира, бу­ду­щем покое.

(14)  Стру­ны на скрип­ке были по­рва­ны, и Его­ров боль­ше не мог иг­рать. (15)  На пер­вом же ноч­ном кон­цер­те он ска­зал об этом не­ви­ди­мым зри­те­лям. (16)  Не­ожи­дан­но из лес­ной тем­но­ты чей-то мо­ло­дой голос не­уве­рен­но от­ве­тил:

— А Па­га­ни­ни играл и на одной стру­не...

(17)  Па­га­ни­ни! (18)  Разве Его­ров мог рав­нять­ся с ним, ве­ли­ким му­зы­кан­том!

(19)  Его­ров мед­лен­но при­жал скрип­ку к плечу. (20)  Боль­шая звез­да спо­кой­но го­ре­ла на краю за­ли­ва. (21)  Звез­да как будто при­тих­ла и при­го­то­ви­лась слу­шать му­зы­кан­та. (22)  Его­ров под­нял смы­чок.

(23)  И не­ожи­дан­но одна стру­на за­пе­ла с такой же силой и неж­но­стью, как могли бы петь все стру­ны. (24)  Тот­час вспых­ну­ли элек­три­че­ские фо­на­ри­ки. (25)  Впер­вые их лучи уда­ри­ли в лицо Его­ро­ва, и он за­крыл глаза. (26)  Иг­рать было легко, будто сухие, лёгкие паль­цы Па­га­ни­ни во­ди­ли смыч­ком по изуро­до­ван­ной скрип­ке. (27)  Слеза сполз­ла из-под за­кры­тых век му­зы­кан­та, и в ко­рот­ком ан­трак­те войны, в глу­хом лесу, где пахло ве­ре­ском и гарью, зве­не­ла и росла ме­ло­дия Чай­ков­ско­го, и от её то­ми­тель­но­го на­пе­ва, ка­за­лось, разо­рвётся, не вы­дер­жит серд­це.

(28)  По­след­няя стру­на дей­стви­тель­но не вы­дер­жа­ла силы зву­ков и по­рва­лась. (29)  Она за­жуж­жа­ла, как шмель, и за­тих­ла. (30)  Сразу же свет фо­на­ри­ков пе­ре­ле­тел с лица Его­ро­ва на скрип­ку. (31)  Скрип­ка за­мол­ча­ла на­дол­го. (32)  И свет фо­на­ри­ков погас. (33)  Толпа слу­ша­те­лей толь­ко вздох­ну­ла. (34)  Ап­ло­ди­ро­вать в лесу было нель­зя: могли услы­шать немцы.

(35)  Я рас­ска­зы­ваю под­лин­ный слу­чай. (36)  По­это­му на­прас­но чи­та­тель будет ждать ловко при­ду­ман­ной раз­вяз­ки. (37)  Она ока­за­лась очень про­стой: Его­ров был убит через два дня во время ноч­но­го боя. (38)  Ему не на чем было иг­рать, и он стал обык­но­вен­ным бой­цом обык­но­вен­ной пе­хот­ной части.

(39)  Его по­хо­ро­ни­ли в гру­бой пес­ча­ной земле, когда на­кра­пы­вал дождь, море за­тя­ну­лось ту­ма­ном. (40)  Скрип­ку Его­ро­ва бойцы по­ло­жи­ли в фу­тляр, за­ши­ли в ста­рое бай­ко­вое оде­я­ло и пе­ре­да­ли лётчику, уле­тав­ше­му в Ле­нин­град.

(41)  В Ле­нин­гра­де лётчик отнёс скрип­ку глав­но­му дирижёру кон­сер­ва­то­рии. (42)  Тот взял её двумя паль­ца­ми, взве­сил в воз­ду­хе и улыб­нул­ся: это была ита­льян­ская скрип­ка, по­те­ряв­шая вес от ста­ро­сти и мно­го­лет­не­го пения.

— (43)  Я пе­ре­дам её луч­ше­му скри­па­чу на­ше­го сим­фо­ни­че­ско­го ор­кест­ра,  — ска­зал лётчику дирижёр кон­сер­ва­то­рии.

(44)  Лётчик  — про­стой бе­ло­бры­сый па­рень  — кив­нул и улыб­нул­ся.

(45)  Где те­перь эта скрип­ка, я не знаю. (46)  Го­во­рят, что она в Москве. (47)  Но где бы она ни была, она иг­ра­ет пре­крас­ные сим­фо­нии, зна­ко­мые нам и лю­би­мые нами, как ста­рое небо Ев­ро­пы, как слово Пуш­ки­на, Шекс­пи­ра или Гейне. (48)  Она иг­ра­ет ме­ло­дии Чай­ков­ско­го, Шо­ста­ко­ви­ча и Ша­по­ри­на.

(49)  Звуки сим­фо­нии так мо­гу­чи, что рож­да­ют ветер. (50)  Вы, долж­но быть, за­ме­ти­ли, как он по­ры­ва­ми на­ле­та­ет на вас со сцены, ше­ве­лит во­ло­сы, за­став­ля­ет серд­ца слу­ша­те­лей дро­жать от гор­до­сти за че­ло­ве­ка.

(51)  Поют сотни струн, поют гобои и трубы  — по­бе­да придёт! (52)  По­то­му что не может не по­бе­дить наша стра­на, где люди идут в бой, унося в душе звуки скри­пич­ных песен, где так про­сто уми­ра­ют за бу­ду­щее скром­ные му­зы­кан­ты и где со­зда­ны мо­гу­чие сим­фо­нии, по­тря­са­ю­щие мир.

(По К. Г. Па­у­стов­ско­му*)

*Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич Па­у­стов­ский (1892−1968)  — из­вест­ный со­вет­ский пи­са­тель, клас­сик оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры.

(1)  Очень давно жил на свете рим­ский пол­ко­во­дец Марк Фурий Ка­милл. (2)  Боль­ше всего на свете он любил свою ро­ди­ну  — Рим. (3)  За ро­ди­ну он готов был от­дать и сво­бо­ду, и сча­стье, и бо­гат­ство, и даже соб­ствен­ную жизнь. (4)  Толь­ко од­но­го он, по­жа­луй, не мог бы от­дать даже лю­би­мой ро­ди­не  — это своей со­ве­сти. (5)  Че­ло­век он был чест­ный, пря­мой, не­под­куп­ный.

(6)  За от­ва­гу и храб­рость рим­ские граж­да­не вы­бра­ли Фурия Ка­мил­ла своим пол­ко­вод­цем. (7)  И он до конца своей жизни ко­ман­до­вал рим­ски­ми вой­ска­ми и водил их в по­хо­ды. (8)  И все­гда эти по­хо­ды за­кан­чи­ва­лись по­бе­дой рим­лян.

(9)  Толь­ко один город долго и упор­но не сда­вал­ся Ка­мил­лу.

(10)  Это был город Фа­ле­рия  — глав­ный город стра­ны фа­лес­ков.

(11)  Город этот был хо­ро­шо укреплён. (12)  Его окру­жа­ли вы­со­кие ка­мен­ные стены. (13)  Да и сами фа­лески были народ бо­е­вой, храб­рый, и сда­вать­ся без боя они не хо­те­ли.

(14)  А в го­ро­де Фа­ле­рия про­жи­вал в это время один школь­ный учи­тель. (15)  И хотя была война, жи­те­ли Фа­ле­рии, желая по­ка­зать, что они не толь­ко не бо­ят­ся, но и пре­зи­ра­ют вра­гов, на­роч­но не пре­кра­ща­ли своих обыч­ных за­ня­тий: ра­бо­та­ли, тор­го­ва­ли, хо­ди­ли в гости... (16)  И школь­ный учи­тель тоже, как все­гда, за­ни­мал­ся со сво­и­ми ре­бя­та­ми: учил их чи­тать и пи­сать, обу­чал ариф­ме­ти­ке, фех­то­ва­нию, пению и гим­на­сти­ке.

(17)  Че­ло­век этот очень любил день­ги. (18)  И за день­ги был готов про­дать и свою ро­ди­ну, и своих зем­ля­ков.

(19)  Учи­тель стал устра­и­вать со сво­и­ми уче­ни­ка­ми еже­днев­ные за­го­род­ные про­гул­ки: сна­ча­ла он про­гу­ли­вал их не­да­ле­ко, у самой го­род­ской стены, а потом стал во­дить всё даль­ше от го­ро­да, всё ближе к рим­ско­му ла­ге­рю. (20)  Дети сна­ча­ла по­ба­и­ва­лись не­множ­ко, но потом по­сте­пен­но они при­вык­ли и даже по­лю­би­ли эти та­ин­ствен­ные утрен­ние про­гул­ки. (21)  И вот од­на­ж­ды учи­тель вывел детей за го­род­скую стену и повёл их к рим­ско­му ла­ге­рю. (22)  Дети не знали, куда их ведут, и шли, как все­гда, спо­кой­но, ни о чём пло­хом не думая и ни­че­го не по­до­зре­вая.

(23)  И вдруг из ку­стов им нав­стре­чу вы­бе­жа­ли рим­ские воины:

— Стой! (24)  Кто такие? (25)  Куда?

(26)  Дети пе­ре­пу­га­лись, стали кри­чать и пла­кать. (27)  И тогда сол­да­ты, уви­дев, что это хотя и фа­лески, но ма­лень­кие, и по­ду­мав, что они за­блу­ди­лись, ре­ши­ли их от­пу­стить. (28)Но учи­тель ска­зал:

— Нет, не надо нас от­пус­кать. (29)  Ве­ди­те нас к Фурию Ка­мил­лу.

(30)  Когда Ка­милл вышел из па­лат­ки и уви­дел перед собой не по­чтен­ных и се­до­вла­сых по­слов, а ма­лень­ких пла­чу­щих детей, он уди­вил­ся и спро­сил:

— Что это такое? (31)  По­че­му здесь дети?

(32)  Учи­тель вы­сту­пил вперёд, по­кло­нил­ся и ска­зал:

— Это я, по­чтен­ный Ка­милл, я, скром­ный и ни­чтож­ный фа­лес­ский учи­тель, привёл к тебе плен­ни­ков.

— (33)  Плен­ни­ков?  — с усмеш­кой пе­ре­спро­сил Ка­милл.  — (34)  Разве ты, учи­тель, не зна­ешь, что Ка­милл с детьми не воюет?

— (35)  Да,  — ска­зал учи­тель.  — (36)  Я знаю, что храб­рый, ве­ли­ко­душ­ный и не­по­бе­ди­мый Ка­милл не воюет с детьми. (37)  Но ты об­ра­ти вни­ма­ние на то, что это дети самых знат­ных и бо­га­тых фа­лес­ков. (38)  Те­перь ты мо­жешь спо­кой­но празд­но­вать по­бе­ду. (39)Чтобы вы­ру­чить своих детей, наши фа­лески те­перь уж обя­за­тель­но сда­дут тебе город. (40)  Вот тебе залог. (41)  По­лу­чи его.

(42)  И учи­тель ещё раз низко, до самой земли по­кло­нил­ся: он думал, что Ка­милл на­гра­дит его дра­го­цен­ным перст­нем или меш­ком зо­ло­тых монет.

(43)  Но Ка­милл вы­слу­шал его молча, на­хму­рил­ся и ска­зал своим сол­да­там:

— А ну-ка, дру­зья, свя­жи­те ему за спи­ной руки.

(44)  Потом он по­вер­нул­ся к детям и ска­зал им:

— Мо­ло­дые фа­лески, когда вы бу­де­те боль­ши­ми и вам придётся во­е­вать с силь­ным и му­же­ствен­ным вра­гом, вспом­ни­те, что нужно все­гда по­ла­гать­ся на соб­ствен­ные силы, а не на зло­дей­ство дру­гих. (45)  А те­перь,  — ска­зал Ка­милл,  — ве­ди­те сво­е­го пе­да­го­га домой. (46)  В доб­рый путь!...

(47)  Когда фа­лески узна­ли о том, что сде­лал Ка­милл, они тот­час со­бра­ли совет и по­ста­но­ви­ли от­дать город рим­ля­нам доб­ро­воль­но и без боя.

(48)  И когда фа­лес­ские послы, по­чтен­ные се­до­вла­сые стар­цы, яви­лись к Ка­мил­лу, они ска­за­ли ему:

— Ты не сло­мил наших ка­мен­ных стен, но ты со­кру­шил наши серд­ца своим доб­рым и спра­вед­ли­вым по­ступ­ком.

(49)  И вот уже две с лиш­ним ты­ся­чи лет про­шло. (50)  Ка­милл давно умер. (51)  И дети его, и внуки, и пра­вну­ки... (52)  А слава этого че­ло­ве­ка живёт.

(По Л. Пан­те­ле­е­ву*)

*Лео­нид Пан­те­ле­ев (на­сто­я­щее имя  — Алек­сей Ива­но­вич Ере­ме­ев; 1908−1978)  — со­вет­ский пи­са­тель, автор по­ве­стей, рас­ска­зов и ска­зок для детей.

(1)  Через не­сколь­ко дней дед ска­зал мне:

— Ло­жись се­год­ня рань­ше, чуть свет раз­бу­жу, в лес пойдём за дро­ва­ми...

— (2)  А я тра­вок по­со­би­раю,  — за­яви­ла ба­буш­ка.

(3)  Лес, ело­вый и берёзовый, стоял на бо­ло­те, вер­стах в трёх от сло­бо­ды. (4)  Оби­лен лес су­хо­сто­ем и ва­леж­ни­ком, над его мяг­кой ще­ти­ной чёрным ша­тром вы­со­ко под­ни­ма­лась сос­но­вая чаща.

(5)  Вот и мы трое идём на рас­све­те по зелёно-се­реб­ря­но­му от росы полю. (6)  Тёмною ратью дви­га­ет­ся лес нав­стре­чу нам. (7)  Кры­ла­тые ели как боль­шие птицы, берёзы точно де­вуш­ки. (8)  Тёмной рукой ба­буш­ка сры­ва­ет травы и рас­ска­зы­ва­ет мне о це­леб­ных свой­ствах зве­робоя, бук­ви­цы, по­до­рож­ни­ка, о та­ин­ствен­ной силе па­по­рот­ни­ка, клей­ко­го иван-чая, пыль­ной травы-пла­ву­на.

(9)  Дед рубит ва­леж­ник, а я дол­жен сно­сить на­руб­лен­ное в одно место, но я не­за­мет­но ухожу в чащу, вслед за ба­буш­кой. (10)  Она ти­хонь­ко пла­ва­ет среди мо­гу­чих ство­лов и, точно ныряя, всё скло­ня­ет­ся к земле, осы­пан­ной хвоей. (11)  Ходит и го­во­рит сама с собой. (12)  Я иду за ней молча, осто­рож­но, за­бо­тясь, чтобы она не за­ме­ча­ла меня: мне не хо­чет­ся ме­шать её бе­се­де с тра­ва­ми, пти­ца­ми, ля­гуш­ка­ми... (13)  Но она видит меня.

— (14)  Сбе­жал от деда-то?

(15)  Она в лесу точно хо­зяй­ка и род­ная всему во­круг: она ходит мед­ве­ди­цей, всё видит, всё хва­лит и за всё бла­го­да­рит. (16)  От неё точно тепло течёт по лесу, и когда мох, при­мя­тый её ногой, рас­прав­ля­ет­ся и встаёт, мне осо­бен­но при­ят­но это ви­деть.

(17)  Я при­вык счи­тать ба­буш­ку су­ще­ством выс­шим среди всех людей, самым доб­рым и муд­рым на земле, а она не­устан­но укреп­ля­ла это убеж­де­ние.

(18)  Как-то ве­че­ром, на­брав белых гри­бов, мы по до­ро­ге домой вышли на опуш­ку леса; ба­буш­ка при­се­ла от­дох­нуть, а я зашёл за де­ре­вья: нет ли ещё гриба?

(19)  Вдруг слышу её голос и вижу: сидя на тропе, она спо­кой­но сре­за­ет корни гри­бов, а около неё, све­сив язык, стоит серая под­жа­рая со­ба­ка.

— (20)  А ты иди, иди прочь!  — го­во­рит ей ба­буш­ка.

(21)  Мне очень за­хо­те­лось при­ма­нить эту со­ба­ку. (22)  Я вы­бе­жал на тропу, со­ба­ка стран­но изо­гну­лась, взгля­ну­ла на меня зелёным взгля­дом го­лод­ных глаз и прыг­ну­ла в чащу леса, под­жав хвост. (23)  Осан­ка у неё, вне вся­ко­го со­мне­ния, была не со­ба­чья, и, когда я свист­нул, она дико бро­си­лась в кусты.

— (24)  Видал?  — улы­ба­ясь, спро­си­ла ба­буш­ка.  — (25)  А я вна­ча­ле опо­зна­лась, ду­ма­ла  — со­ба­ка, гляжу  — ан клыки-то вол­чьи, да и шея тоже! (26)  Ис­пу­га­лась даже: ну, го­во­рю, коли ты волк, так иди прочь! (27)  Хо­ро­шо, что летом волки сми­рен­ны, что не на­па­да­ют серые на людей...

(28)  Я стал почти каж­дый день про­сить ба­буш­ку:

— Пойдём в лес!

(29)  Она охот­но со­гла­ша­лась, и так мы про­жи­ли всё лето, до позд­ней осени со­би­рая травы, ягоды, грибы и орехи.

(30)  Ба­буш­ка ни­ко­гда не плу­та­ла в лесу, без­оши­боч­но опре­де­ляя до­ро­гу к дому. (31)  По за­па­хам трав она знала, какие грибы долж­ны быть в этом месте, какие  — в ином, и часто эк­за­ме­но­ва­ла меня.

— (32)  А какое де­ре­во рыжик любит? (33)  А как ты от­ли­чишь хо­ро­шую сы­ро­еж­ку от ядо­ви­той? (34)  А какой гриб любит па­по­рот­ник?

(35)  По не­за­мет­ным ца­ра­пи­нам на коре де­ре­ва она ука­зы­ва­ла мне бе­ли­чьи дупла.

(36)  Лес вы­зы­вал у меня чув­ство ду­шев­но­го покоя и уюта; в этом чув­стве ис­че­за­ли все мои огор­че­ния, за­бы­ва­лось не­при­ят­ное, и в то же время у меня росла осо­бен­ная на­сто­ро­жен­ность ощу­ще­ний: слух и зре­ние ста­но­ви­лись ост­рее, па­мять  — более чут­кой, вме­сти­ли­ще впе­чат­ле­ний  — глуб­же.

(По М. Горь­ко­му*)

*Мак­сим Горь­кий (на­сто­я­щее имя  — Алек­сей Мак­си­мо­вич Пеш­ков; 1868−1936)  — зна­ме­ни­тый рус­ский и со­вет­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, мыс­ли­тель.

(1)  Три де­сят­ка маль­чи­шек, ко­то­ры­ми я ко­ман­дую, чаще всего на­зы­ва­ют себя одним сло­вом  — «отряд». (2)  А ещё мы юно­ше­ская па­рус­ная фло­ти­лия. (3)  Три де­сят­ка очень раз­ных и не очень спо­кой­ных ребят. (4)  Кто то вы­рас­та­ет и рас­стаётся с от­ря­дом, на их место при­хо­дят но­вень­кие. (5)  Обыч­но мы при­ни­ма­ем но­вич­ков осе­нью, чтобы до весны под­го­то­вить их к па­рус­ной прак­ти­ке и по­хо­дам.

(6)  А Вить­ка пришёл вес­ной. (7)  Так уж по­лу­чи­лось: при­е­хал из дру­го­го рай­о­на. (8)  Был он ма­лень­кий, щуп­лый, как во­ро­бей, слиш­ком серьёзный. (9)  Ни­че­го не знал и не умел. (10)  Над ним не сме­я­лись, ко­неч­но: ма­лы­шей у нас не оби­жа­ют даже шут­кой. (11)  Но кое-кто из «ве­те­ра­нов» по­ти­хонь­ку взды­хал и думал, что в по­хо­дах придётся та­щить Вить­кин рюк­зак на своих пле­чах. (12)  А может, и са­мо­го Вить­ку.

(13)  К тому же вы­яс­ни­лось, что он но­ви­чок и плохо пла­ва­ет. (14)  Когда пер­вый раз пошли на яхтах, при­ш­лось его осо­бен­но тща­тель­но на­ря­жать в спа­са­тель­ный жилет и пре­ду­пре­дить дру­гих чле­нов эки­па­жа: «По­гля­ды­вай­те за ним».

(15)  По­сре­ди озера нас при­жа­ла гроза. (16)  С мол­ни­я­ми, трес­ку­чим гро­мом над самой мач­той и про­чи­ми удо­воль­стви­я­ми. (17)  Вить­ка сидел не­по­движ­но, с серьёзным лицом. (18)  Он так вце­пил­ся в борт, что паль­цы по­бе­ле­ли. (19)  Осталь­ные ре­бя­та тоже по­серьёзнели. (20)  Они знали, что где гроза, там и шква­лы^[1].

(21)  Пер­вый шквал доб­ро­со­вест­но по­ста­рал­ся на­гнуть мачту к самой воде. (22)  И тут я уви­дел Вить­ку в деле. (23)  Уце­пив­шись но­га­ми за решётку на па­лу­бе, он по всем пра­ви­лам ис­кус­ства пе­ре­гнул­ся спи­ной через борт и ста­рал­ся вме­сте со всеми вы­ров­нять наш ко­раб­лик. (24)  Он так усерд­но от­ки­ды­вал­ся назад, что стри­же­ной ма­куш­кой ино­гда чир­кал по гре­беш­кам волн.

— (25)  Ты мо­лод­чи­на,  — ска­зал я Вить­ке, когда мы до­бра­лись до бе­ре­га.

(26)  Он под­нял на меня серые чест­ные глаза и ти­хонь­ко при­знал­ся:

— Во­об­ще-то я очень боюсь грозы.

(27)  А потом на Вить­ки­ну долю вы­па­ла гроза, перед ко­то­рой май­ский шквал ка­зал­ся про­стой иг­руш­кой.

(28)  Мы были в по­хо­де. (29)  Сна­ча­ла под­ня­лись на гору Вол­чи­ха, спу­сти­лась к реке Чу­со­вой и бе­ре­гом вышли к Вол­чи­хин­ско­му во­до­хра­ни­ли­щу. (30)  Ни Вить­кин рюк­зак, ни Вить­ку на марш­ру­те та­щить не при­ш­лось, он шёл на­рав­не со всеми. (31)  Вы­мо­тал­ся, ко­неч­но. (32)  Но хо­лод­но от­верг пред­ло­же­ние осво­бо­дить его от ноч­ной вахты.

(33)  Ноч­ная вахта  — это двух­ча­со­вой ка­ра­ул, охра­на ла­ге­ря. (34)  Млад­ших мы все­гда ста­вим де­жу­рить пер­вы­ми, чтобы потом спали спо­кой­но. (35)  Вить­ка пошёл на пост. (36)  Го­ри­зон­ты за­во­ла­ки­ва­ло, сто­я­ла душ­ная тре­вож­ная ти­ши­на. (37)  Костёр жался к земле. (38)  Вить­ка, воз­ник­нув из тем­но­ты, тихо ска­зал:

— Там, в ку­стах, кто-то вроде бы ходит. (39)  Я пойду про­ве­рю.

— (40)  Про­верь,  — ска­зал я.

(41)  И, по­до­ждав, пошёл сле­дом. (42)  Вить­ка меня не видел.

(43)  Я с тру­дом раз­ли­чал его си­лу­эт, но даже по этой смут­ной фи­гур­ке видно было, как он бо­ит­ся. (44)  Бо­ит­ся этой глу­хой пред­гро­зо­вой ти­ши­ны, не­по­нят­ной опас­но­сти в ку­стах, тем­но­ты. (45)  Какую силу воли надо иметь, чтобы так бо­ять­ся и всё-таки идти!

(46)  Он доб­ро­со­вест­но об­ша­рил кусты, вер­нул­ся к ко­ст­ру и до­ло­жил:

— Ни­ко­го. (47)  На­вер­но, заяц про­ско­чил.

(48)  И тут на­ча­лось! (49)  Мы ока­за­лись в ро­зо­ва­то-ли­ло­вом свете слив­ших­ся во­еди­но вспы­шек мол­ний. (50)  Над ку­ста­ми ме­та­лись по­тре­во­жен­ные птицы. (51)  Ахнул такой гром, что по­ка­за­лось, будто все де­ре­вья сей­час упа­дут на па­лат­ки. (52)  И тут же об­ру­ши­лись целые во­до­па­ды.

(53)  Мы ри­ну­лись в па­лат­ки. (54)  Я вы­гля­нул, чтобы опре­де­лить мас­шта­бы бед­ствия. (55)  И уви­дел Вить­ку.

(56)  Он стоял у сосны. (57)  Дождь лупил его по спине, по бе­ре­ту, на­ли­вал­ся в са­по­ги, гроза ата­ко­ва­ла его оглу­ши­тель­ным трес­ком и вспыш­ка­ми, а он оста­вал­ся на посту, ма­лень­кий и пря­мой, как стой­кий оло­вян­ный сол­да­тик. (58)  Я вы­ско­чил под ли­вень:

— Вить­ка, су­ма­сшед­ший! (59)  Марш в па­лат­ку!

(60)  Он по­мо­тал го­ло­вой. (61)  Губы у него были сжаты. «(62)  Во­об­ще-то я очень боюсь грозы»,  — вспом­ни­лось мне. (63)  Я на­бро­сил на него ко­жа­ную курт­ку, по­то­му что было ясно: он не уйдёт.

...(64)  Од­на­ж­ды я вы­сту­пал перед ре­бя­та­ми в школе, рас­ска­зы­вал о своей новой книж­ке, о пу­те­ше­стви­ях, и одна де­воч­ка по­про­си­ла:

— Рас­ска­жи­те о силь­ном ха­рак­те­ре. (65)  Что это, по-ва­ше­му, такое?

(66)  Я слег­ка рас­те­рял­ся. (67)  Что зна­чит «силь­ный ха­рак­тер»? (68)У меня в от­ря­де трид­цать маль­чи­шек, ха­рак­те­ры самые раз­ные. (69)  Но тут я вспом­нил про Вить­ку. (70)  И рас­ска­зал.

(По В. П. Кра­пи­ви­ну*)

*Вла­ди­слав Пет­ро­вич Кра­пи­вин (1938−2020)  — со­вет­ский и рос­сий­ский дет­ский пи­са­тель, сце­на­рист, жур­на­лист и пе­да­гог.

__________

^[1] Шквал  — силь­ный и рез­кий порыв ветра, со­про­вож­да­ю­щий­ся лив­нем.

(1)  Обыч­но Мишка рас­ха­жи­вал по двору, за­су­нув руки в кар­ма­ны. (2)  На этот раз он по­явил­ся во дворе с пал­кой. (3)  Боль­шая глад­кая палка была рас­кра­ше­на по­очерёдно в белый и чёрный цвета. (4)  Она была по­хо­жа и на ми­ли­цей­ский жезл, и на шлаг­баум, и на шкуру зебры. (5)  И это при­во­ди­ло Мишку в вос­торг. (6)  Спер­ва он прошёлся пал­кой по де­ре­вян­но­му за­бо­ру скве­ра  — и по всему двору рас­сы­пал­ся сухой треск. (7)  Потом под­дал, как хок­кей­ную шайбу, алю­ми­ни­е­вую банку  — и она с жа­лоб­ным зво­ном по­ка­ти­лась в под­во­рот­ню. (8)  А Мишка шёл даль­ше, раз­ма­хи­вая пал­кой.

(9)  На пути ему по­па­лась ста­ру­ха с внуч­кой. (10)  Не надо было оста­нав­ли­вать­ся и всту­пать с ней в раз­го­вор. (11)  Тогда было бы всё в по­ряд­ке. (12)  Но Мишку под­ве­ло лю­бо­пыт­ство.

— (13)  У вас дома кто-ни­будь ослеп?  — спро­си­ла ста­ру­ха.

— (14)  Никто и не думал слеп­нуть!  — про­бур­чал Мишка. (15)  Но он уже по­пал­ся на этот во­прос, как на крю­чок, и спро­сил:

— При чём здесь сле­пые?

(16)  И ста­ру­ха стала объ­яс­нять:

— Сле­пой на­щу­пы­ва­ет пал­кой до­ро­гу. (17)  Она для него как глаза.

(18)  А чёрные и белые по­ло­сы для того, чтобы шофёры знали, что улицу пе­ре­хо­дит сле­пой.

(19)  Ста­ру­ха ушла, но её слова не остав­ля­ли Мишку в покое. (20)  Как крю­чья, они вце­пи­лись в его мысли и та­щи­ли на шум­ный го­род­ской пе­рекрёсток, где пол­ча­са тому назад в ша­га­ю­щем по­то­ке людей он уви­дел не­по­движ­ную фи­гу­ру че­ло­ве­ка. (21)  Че­ло­век стоял и смот­рел в небо. (22)  Его ост­рый под­бо­ро­док был под­нят, а козырёк вы­го­рев­шей кепки це­лил­ся в об­ла­ка. (23)  Тон­кая дужка очков за­це­пи­лась за жел­то­ва­тое ухо. (24)  Че­ло­век что-то раз­гля­ды­вал в небе.

(25)  Мишка уви­дел в руке че­ло­ве­ка не­обыч­ную по­ло­са­тую палку. (26)  Палка ма­ни­ла его, звала, при­тя­ги­ва­ла, драз­ни­ла сво­и­ми рез­ки­ми цве­та­ми. (27)  Рука Мишки сама по себе стала тя­нуть­ся к чёрным и белым по­ло­сам. (28)  Вот она кос­ну­лась палки. (29)  Вце­пи­лась в неё... (30)  За­зе­вав­ший­ся про­хо­жий не успел со­об­ра­зить, что про­изо­шло, а Мишка уже мчал­ся по улице, при­жи­мая к себе по­ло­са­тую палку.

(31)  Не­зна­ко­мец не за­кри­чал, не ки­нул­ся вдо­гон­ку, слов­но не за­ме­тил про­па­жи... (32)  Че­ло­век был сле­пым! (33)  Об этом Мишка до­га­дал­ся толь­ко после слов ста­ру­хи.

(34)  Палка, по­хо­жая и на ми­ли­цей­ский жезл, и на шлаг­баум, и на шкуру зебры, сей­час стала для Мишки обу­зой. (35)  Сво­и­ми жир­ны­ми чёрными по­ло­са­ми она пе­ре­черк­ну­ла всё хо­ро­шее на­стро­е­ние. (36)  А если сле­пой че­ло­век всё ещё стоит на краю тро­туа­ра, под­няв не­зря­чие глаза к небу, и не может сде­лать шагу без своей по­ло­са­той палки?

(37)  Мишка сам себе велел вер­нуть­ся на пе­рекрёсток и от­дать палку хо­зя­и­ну. (38)  Чем ближе он под­хо­дил к пе­рекрёстку, тем про­тив­ней ста­но­ви­лось на душе. (39)  Не­сколь­ко раз он по­ры­вал­ся по­вер­нуть об­рат­но. (40)  Он уго­ва­ри­вал себя не хо­дить, тре­бо­вал, угро­жал. (41)  Окон­ча­тель­но рассо­рил­ся сам с собой. (42)  Но перед ним воз­ни­кал че­ло­век, ко­то­рый в ожи­да­нии стоит на углу и не­зря­чи­ми гла­за­ми смот­рит в небо и не может сдви­нуть­ся с места.

(43)  На пе­рекрёстке сле­по­го не ока­за­лось. (44)  Он каким-то об­ра­зом ушёл без палки. (45)  На­вер­ное, люди пе­ре­ве­ли его на дру­гую сто­ро­ну. (46)  Мишка оста­но­вил­ся на том месте, где стоял сле­пой, и стал ду­мать, что де­лать даль­ше.

(47)  Надо по­пы­тать­ся найти сле­по­го. (48)  Он на­вер­ня­ка блуж­да­ет по го­ро­ду, бес­по­мощ­но вы­ста­вив вперёд руки. (49)  Без по­ло­са­той палки он ни за что не найдёт до­ро­гу домой. (50)  Ведь палка  — это его глаза, его про­вод­ник, его не­из­мен­ный друг.

(51)  Мишка шмы­гал по ули­цам, за­гля­ды­вал в лица про­хо­жих. (52)  Он искал под­ня­тый под­бо­ро­док, козырёк кепки, на­це­лен­ный в об­ла­ка, се­реб­ри­стую дужку за жел­то­ва­тым ухом. (53)  Палка от­тя­ги­ва­ла Мишке руку, ме­ша­ла жить. (54)  Без­жа­лост­ный бу­рав­чик свер­лил его со­зна­ние, за­став­лял ду­мать о че­ло­ве­ке, для ко­то­ро­го на Земле все­гда ночь и ко­то­ро­му не по­мо­га­ют ни фо­на­ри, ни звёзды... (55)  А Мишка видит всё. (56)  И дома, ко­то­рые, как в реке, от­ра­жа­ют­ся в мок­ром ас­фаль­те. (57)  И ба­боч­ку, ко­то­рая по ошиб­ке за­ле­те­ла в город. (58)  И ли­стья, и об­ла­ка. (59)И солн­це бьёт ему в глаза.

(60)  А может быть, сле­пой че­ло­век бредёт по ка­ко­му-ни­будь пе­ре­ул­ку, за­блу­дил­ся и ждёт, когда Мишка вернёт ему по­ло­са­тую палку? (61)  Ещё есть на­деж­да, и надо спе­шить. (62)  Надо спе­шить.

(По Ю. Я. Яко­вле­ву*)

*Юрий Яко­вле­вич Яко­влев (1922−1995)  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель, сце­на­рист, автор книг для под­рост­ков и юно­ше­ства.

(1)  Вера ни­ко­гда не за­ви­до­ва­ла маль­чиш­кам. (2)  Она не ску­ча­ла по фут­боль­но­му мячу. (3)  И за всю свою жизнь ни разу не за­лез­ла на забор. (4)  И хотя она не пер­вый год учи­лась в школе, её по преж­не­му тя­ну­ло к кук­лам.

(5)  В сво­бод­ную ми­ну­ту Вера во­ору­жа­лась иглой, нит­ка­ми и на­чи­на­ла ста­ра­тель­но об­ши­вать свою лю­би­ми­цу. (6)  Пла­тьев у куклы было даже по­боль­ше, чем у самой Веры. (7)  Свою лю­бовь к кук­лам де­воч­ка вся­че­ски скры­ва­ла от ребят. (8)  И никто не узнал бы этой тайны, если бы не Ко­люч­ка.

(9)  Ко­люч­ка был юркий чер­ня­вый маль­чиш­ка, ко­то­рый вечно сно­вал по школе, ко всем при­ста­вал и всюду совал свой ост­рый носик. (10)  Ко­люч­ка до­став­лял людям массу не­при­ят­но­стей, но от сво­е­го ха­рак­те­ра боль­ше всех стра­дал сам. (11)  Вечно на него сы­па­лись пинки и щелч­ки. (12)  Все­гда кто-ни­будь гро­зил ему ку­ла­ком. (13)  Но, по­лу­чив со­лид­ную трёпку, Ко­люч­ка на дру­гой день опять кого то драз­нил, к кому-то при­ста­вал.

(14)  Од­на­ж­ды на пе­ре­ме­не Вера ис­ка­ла ла­стик. (15)  Она пе­ре­ры­ла весь порт­фель. (16)  Де­воч­ка не за­ме­ти­ла, как за её спи­ной ока­зал­ся Ко­люч­ка. (17)  Чёрные бле­стя­щие глаз­ки тут же за­ка­ти­лись в порт­фель и оста­но­ви­лись: они уви­де­ли куклу. (18)  Ост­рый носик на­це­лил­ся. (19)  А через мгно­ве­ние кукла была в цеп­кой руке Ко­люч­ки.

(20)  Вера сразу за­бы­ла о ла­сти­ке. (21)  Она вско­чи­ла с места и ки­ну­лась вдо­гон­ку за по­хи­ти­те­лем. (22)  Но разве Ко­люч­ку до­го­нишь! (23)  Он уже был в дру­гом конце клас­са и, вы­со­ко держа над го­ло­вой куклу, мчал­ся к двери. (24)  Чёрные глаз­ки ве­се­ло бле­сте­ли, а на худом вы­тя­ну­том лице иг­ра­ла не­доб­рая улыб­ка.

(25)  В это время за­зве­нел зво­нок. (26)  Все рас­се­лись по ме­стам. (27)  И Ко­люч­ка, юрк­нув в дверь перед самой учи­тель­ни­цей, как ни в чем не бы­ва­ло сел за парту. (28)  На уроке он тай­ком по­ка­зы­вал ре­бя­там куклу. (29)  Ре­бя­та хи­хи­ка­ли. (30)  Де­воч­ка стала крас­ной как по­ми­дор. (31)  Она го­то­ва была про­ва­лить­ся сквозь землю от стыда.

(32)  С тех пор между Верой и Ко­люч­кой на­ча­лась враж­да. (33)  Вера из­бе­га­ла его. (34)  Один вид Ко­люч­ки пор­тил ей на­стро­е­ние.

(35)  Од­на­ж­ды по пути домой Вера не­ожи­дан­но по­чув­ство­ва­ла на щеке тёплое при­кос­но­ве­ние солн­ца. (36)  Де­воч­ка даже оста­но­ви­лась и за­жму­ри­ла глаза. (37)  А когда снова от­кры­ла их, то уви­де­ла Ко­люч­ку. (38)  Ко­люч­ка стоял на дру­гой сто­ро­не улицы, окружённый тремя ре­бя­та­ми из стар­ше­го клас­са. (39)  Он хотел ускольз­нуть от ребят, но силь­ная рука креп­ко дер­жа­ла Ко­люч­ку за ши­во­рот.

— (40)  Пусти! (41)  Пусти!  — по­вто­рял Ко­люч­ка, и в го­ло­се его зву­ча­ли тре­вож­ные нотки.

(42)  И вдруг один из ребят раз­мах­нул­ся и уда­рил Ко­люч­ку. (43)  Ко­люч­ка по­блед­нел. (44)  Он рва­нул­ся в сто­ро­ну и от­ча­ян­но крик­нул:

— Пусти!

(45)  Но стар­ше­класс­ник дер­жал его. (46)  А в это время дру­гой сбил с го­ло­вы Ко­люч­ки шапку.

(47)  Вера по­чув­ство­ва­ла, как что-то го­ря­чее хлы­ну­ло в её серд­це. (48)  То, что её враг Ко­люч­ка попал в тяжёлое по­ло­же­ние, ни­сколь­ко не ра­до­ва­ло Веру. (49)  Она слов­но за­бы­ла, что Ко­люч­ка когда-то боль­но оби­дел её, вы­сме­ял перед всем клас­сом. (50)  Те­перь де­воч­ка ду­ма­ла толь­ко о том, как вы­ру­чить Ко­люч­ку.

(51)  Она по­смот­ре­ла по сто­ро­нам. (52)  По пе­ре­ул­ку шли ре­бя­та. (53)  Но никто и не по­ду­мал всту­пить­ся за Ко­люч­ку. (54)  И тогда Вера ки­ну­лась на дру­гую сто­ро­ну. (55)  Она под­бе­жа­ла к ре­бя­там, ко­то­рые были выше её на го­ло­ву, и крик­ну­ла:

— От­пу­сти­те!

(56)  Один из ребят ска­зал:

— Уйди, пока самой не по­па­ло.

(57)  Но Вера не ухо­ди­ла. (58)  Она не толь­ко во­ин­ствен­но смот­ре­ла на маль­чи­шек, но и от­тес­ня­ла их пле­чом. (59)  Ре­бя­та не вы­пус­ка­ли плен­ни­ка.

— (60)  Сей­час и тебе всып­лем!  — ска­зал тот, что дер­жал Ко­люч­ку.

— (61)  Не свя­зы­вай­ся с ней,  — ска­зал дру­гой,  — ещё писк под­ни­мет.

(62)  И Ко­люч­ка по­чув­ство­вал, что рука, дер­жав­шая его за ворот, мед­лен­но раз­жа­лась. (63)  Те­перь он мог ки­нуть­ся наутёк. (64)  Но ноги по­че­му-то не слу­ша­лись, и он оста­вал­ся на месте.

(65)  Боль­шие маль­чиш­ки по­сто­я­ли не­мно­го и ушли. (66)  Один из них по­гро­зил Ко­люч­ке ку­ла­ком. (67)  Но Ко­люч­ка не за­ме­тил угро­зы. (68)  Он стоял, опу­стив го­ло­ву. (69)  Два чёрных глаза уста­ви­лись в одну точку. (70)  Ему было стыд­но смот­реть на Веру.

(71)  Потом он на­брал­ся сме­ло­сти и по­смот­рел на де­воч­ку. (72)  В его гла­зах не было ни стра­ха, ни ра­до­сти. (73)  Он с удив­ле­ни­ем смот­рел на Веру и ни­че­го не го­во­рил. (74)  Даже не по­бла­го­да­рил её. (75)  Потом на­гнул­ся, под­нял шапку и за­ша­гал прочь. (76)  А де­воч­ка сто­я­ла и смот­ре­ла ему вслед. (77)  И ей ка­за­лось, что это идёт друг.

(По Ю. Я. Яко­вле­ву*)

*Юрий Яко­вле­вич Яко­влев (1922−1995)  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель, сце­на­рист, автор книг для под­рост­ков и юно­ше­ства.

(1)  Экс­пе­ди­ция ка­пи­та­на Скот­та к Юж­но­му по­лю­су по­гиб­ла в Ан­тарк­ти­ке вес­ной 1911 года. (2)  Шесть че­ло­век вышли к по­лю­су на лыжах. (3)  Шли боль­ше ме­ся­ца. (4)  Вб­ли­зи по­лю­са Скотт, шед­ший впе­ре­ди, вне­зап­но оста­но­вил­ся: на снегу он уви­дел па­лат­ку, бро­шен­ную Амунд­се­ном. (5)  Нор­ве­жец опе­ре­дил ан­гли­чан.

(6)  На об­рат­ном пути за­бо­лел мол­ча­ли­вый шот­лан­дец, лей­те­нант Отс. (7)  У него на­чи­на­лась ган­гре­на обеих ног. (8)  Каж­дый шаг вы­зы­вал острую боль. (9)  Отс знал, что он за­дер­жи­ва­ет экс­пе­ди­цию. (10)  Из-за него могут по­гиб­нуть все. (11)  И он нашёл выход.

(12)  В днев­ни­ке Скот­та, год спу­стя после ги­бе­ли экс­пе­ди­ции, об этом го­во­рит­ся так: «Один­на­дца­тое марта. (13)  За по­след­ние сутки мы сде­ла­ли всего три мили. (14)  Не­смот­ря на не­че­ло­ве­че­скую боль, Отс не от­ста­вал от нас. (15)  Мы шли го­раз­до тише, чем могли бы. (16)  Вчера он по­про­сил оста­вить его в спаль­ном мешке на снегу, но мы не могли этого сде­лать и уго­во­ри­ли его идти даль­ше. (17)  До по­след­не­го дня он не терял, не поз­во­лял себе те­рять на­деж­ду. (18)  К ночи мы оста­но­ви­лись. (19)  Отс дал мне за­пис­ку и про­сил пе­ре­дать род­ным, если мы оста­нем­ся в живых. (20)  Потом он встал и ска­зал, глядя мне в глаза: «Я пойду. (21)  Долж­но быть, вер­нусь не скоро». (22)  Мы мол­ча­ли. (23)  Отс вышел из па­лат­ки и ушёл в ме­тель. (24)  Было два часа ночи. (25)  Он не вер­нул­ся».

(26)  Перед днев­ни­ком ка­пи­та­на Скот­та вся ли­те­ра­ту­ра ка­жет­ся празд­ной бол­товнёй  — перед этим днев­ни­ком смер­ти, днев­ни­ком людей, без­ро­пот­но гиб­ну­щих от ган­гре­ны, го­ло­да и по­тря­са­ю­щей стужи в ле­дя­ных пу­сты­нях Ан­тарк­ти­ки.

(27)  В конце днев­ни­ка Скотт на­пи­сал дро­жа­щи­ми бук­ва­ми: «Я об­ра­ща­юсь ко всему че­ло­ве­че­ству. (28)  Оно долж­но знать, что мы рис­ко­ва­ли, рис­ко­ва­ли со­зна­тель­но. (29)  Но нам во всём была не­уда­ча. (30)  Если бы мы оста­лись живы, я рас­ска­зал бы такие вещи о вы­со­ком му­же­стве и про­стом ве­ли­чии моих то­ва­ри­щей, что они по­тряс­ли бы каж­до­го че­ло­ве­ка».

(31)  За­пис­ка лей­те­нан­та Отса на имя Анны О’Нейль по­па­ла в руки рус­ско­го мат­ро­са Ва­си­лия Седых, участ­ни­ка экс­пе­ди­ции, на­шед­шей по­гиб­ше­го Скот­та и троих его то­ва­ри­щей. (32)  Анну О’Нейль Седых разыс­кал толь­ко в 1918 году в при­мор­ском го­род­ке на се­ве­ре Шот­лан­дии. (33)  Было на­ча­ло зимы. (34)  Снег, по­хо­жий на ста­рое се­реб­ро, лежал на окрест­ных полях. (35)  Океан взды­хал у бе­ре­гов, от­сы­па­ясь перед зим­ни­ми штор­ма­ми.

(36)  Анна про­чла за­пис­ку Отса, оде­лась и ушла в город, не ска­зав ни слова. (37)  Один толь­ко пор­то­вый смот­ри­тель, де­душ­ка Гер­нет, пы­тал­ся рас­се­ять смут­ную тре­во­гу, как бы от­крыв­шую все окна в доме и на­пол­нив­шую ком­на­ты пе­чаль­ным за­па­хом снега. (38)  Гер­нет рас­ска­зы­вал сыну Анны, маль­чи­ку вось­ми лет, ста­рую мор­скую ле­ген­ду о ветре, но­сив­шем на­зва­ние со­ранг.

(39)  У мо­ря­ков есть по­ве­рье, что среди бу­шу­ю­щих нор­дов и тра­мон­тан, мус­со­нов и со­кру­ши­тель­ных тай­фу­нов есть жар­кий ветер со­ранг, ду­ю­щий один раз за мно­гие сотни лет. (40)  Со­ранг при­хо­дит с юга позд­ней зимой и обык­но­вен­но ночью. (41)  Он при­но­сит воз­дух не­зна­ко­мых стран, пе­чаль­ный и лёгкий, как запах маг­но­лий. (42)  Сами по себе на­чи­на­ют зво­нить ко­ло­ко­ла сель­ских церк­вей, го­лу­бая заря под­ни­ма­ет­ся к зе­ни­ту, и сквозь снега про­би­ва­ют­ся цветы, по­хо­жие на под­снеж­ни­ки. (43)  У детей от ра­до­сти тем­не­ют глаза, а ко­раб­ли за­жи­га­ют при­вет­ствен­ные сиг­на­лы, ка­ча­ют­ся и кла­ня­ют­ся этому ветру, как лас­ко­вые звери с мок­рой от дождя шку­рой. (44)  Со­ранг зна­ме­ну­ет на­ча­ло весёлых празд­ни­ков. (45)  Тёплый воз­дух про­но­сит­ся над Шот­лан­ди­ей, пре­вра­щая зиму в све­жее мгно­вен­ное лето.

(46)  Анна вер­ну­лась домой около по­лу­но­чи. (47)  Она хо­ди­ла без цели по на­бе­реж­ной, пряча лицо от ветра. «(48)Я умру через час,  — писал Отс.  — (49)  Я вспо­ми­наю Шот­лан­дию, наши тёплые дожди, ле­тя­щие над землёй, по­доб­но дыму, огни в су­мер­ках, тяжёлую воду га­ва­ни, солёный воз­дух мок­рых осен­них полей с по­че­му-то не убран­ным кле­ве­ром. (50)  Я вспо­ми­наю вас и знаю, что это всё  — лю­бовь».

(51)  Анна пе­ре­чи­ты­ва­ла пись­мо в ком­на­те маль­чи­ка. (52)  Она сто­я­ла у окна. (53)  Рез­кие мор­щи­ны обо­зна­чи­лись у неё на лбу.

(54)  Маль­чик проснул­ся и сел на кро­ва­ти. (55)  Глаза его по­тем­не­ли от ра­до­сти.

— (56)  Ты не плачь,  — ска­зал он и снова лёг на тёплую по­душ­ку.  — (57)  Се­год­ня ночью будет со­ранг.

(58)  Он сме­ял­ся во сне: ему сни­лось, что от­ку­да-то, страш­но да­ле­ко, из Ан­тарк­ти­ки, под­хо­дит ветер, не­су­щий запах снега и эк­ва­то­ри­аль­ных лесов, дует со­ранг  — празд­нич­ный зим­ний ветер, пе­ре­бра­сы­ва­ю­щий ты­ся­чи белых огней, как дети швы­ря­ют комья снега.

(59)  Маль­чик улы­бал­ся во сне. (60)  Маяк вски­ды­вал в небо белые тучи то­ми­тель­но­го света.

(По К. Г. Па­у­стов­ско­му*)

*Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич Па­у­стов­ский (1892−1968)  — из­вест­ный со­вет­ский пи­са­тель, клас­сик оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры.

(1)  Од­на­ж­ды, когда ба­буш­ка сто­я­ла на ко­ле­нях, сер­деч­но бе­се­дуя с Богом, дед, рас­пах­нув дверь в ком­на­ту, сип­лым го­ло­сом ска­зал:

— Ну, мать, по­се­тил нас Гос­подь: горим!

— (2)  Да что ты!  — крик­ну­ла ба­буш­ка, и оба, тя­же­ло топая, бро­си­лись в тем­но­ту боль­шой па­рад­ной ком­на­ты.

— (3)  Ев­ге­нья, сни­май иконы! (4)  На­та­лья, оде­вай ребят!  — стро­го, креп­ким го­ло­сом ко­ман­до­ва­ла ба­буш­ка, а дед ти­хонь­ко выл:

— И-и-ы...

(5)  Я вы­бе­жал в кухню; окно на двор свер­ка­ло, точно зо­ло­тое; босой дядя Яков, обу­вая са­по­ги, пры­гал на них, будто ему жгло по­дош­вы, и кри­чал:

— Это Мишка поджёг, поджёг да ушёл, ага!

— (6)  Цыц, пёс,  — ска­за­ла ба­буш­ка, толк­нув его к двери так, что он едва не упал. (7)  Сквозь иней на стёклах было видно, как горит крыша ма­стер­ской, как за от­кры­той две­рью её вих­рит­ся куд­ря­вый огонь. (8)  В тихой ночи крас­ные цветы его цвели без­дым­но; лишь очень вы­со­ко над ними ко­ле­ба­лось тем­но­ва­тое об­ла­ко, не мешая ви­деть се­реб­ря­ный поток Млеч­но­го Пути. (9)  Баг­ро­во све­тил­ся снег, и стены по­стро­ек дро­жа­ли, ка­ча­лись, как будто стре­мясь в жар­кий угол двора, где ве­се­ло играл огонь, за­ли­вая крас­ным ши­ро­кие щели в стене ма­стер­ской, вы­ри­со­вы­ва­ясь из них рас­калёнными кри­вы­ми гвоз­дя­ми. (10)  По тёмным дос­кам сухой крыши, быст­ро опу­ты­вая её, из­ви­ва­лись зо­ло­тые, крас­ные ленты. (11)  Огонь всё раз­рас­тал­ся.

(12)  На­ки­нув на го­ло­ву тяжёлый по­лу­шу­бок, сунув ноги в чьи-то са­по­ги, я вы­во­лок­ся на крыль­цо и обо­млел, ослеплённый яркой игрою огня, оглушённый кри­ка­ми деда, трес­ком по­жа­ра, ис­пу­ган­ный по­ве­де­ни­ем ба­буш­ки: на­ки­нув на го­ло­ву пу­стой мешок, обер­нув­шись по­по­ной^[1], она бе­жа­ла прямо в огонь и су­ну­лась в него, вскри­ки­вая:

— Ку­по­рос, ду­ра­ки! (13)  Взорвёт ку­по­рос...

— (14)  Гри­го­рий, держи её!  — выл де­душ­ка.  — (15)  Ой, про­па­ла...

(16)  Но ба­буш­ка уже вы­ныр­ну­ла, вся ды­мясь, мотая го­ло­вой, со­гнув­шись, неся на вы­тя­ну­тых руках ведёрную бу­тыль ку­по­рос­но­го масла.

— (17)  Отец, ло­шадь вы­ве­ди!  — хрипя, каш­ляя, кри­ча­ла она.  — (18)  Сни­ми­те с плеч-то: горю, али не видно!..

(19)  Гри­го­рий со­рвал с плеч её тлев­шую по­по­ну и, пе­ре­ла­мы­ва­ясь по­по­лам, стал ме­тать ло­па­той в дверь ма­стер­ской боль­шие комья снега; дед бежал около ба­буш­ки, бро­сая в неё сне­гом; она су­ну­ла бу­тыль в су­гроб, бро­си­лась к во­ро­там, от­во­ри­ла их и, кла­ня­ясь бе­жав­шим людям, го­во­ри­ла:

— Амбар^[2], со­се­ди, от­ста­и­вай­те! (20)  Пе­ре­ки­нет­ся огонь на амбар, на се­но­вал  — наше всё дотла сго­рит и ваше займётся! (21)  Ру­би­те крышу, сено  — в сад! (22)  Ба­тюш­ки-со­се­ди, бе­ри­тесь друж­ней, Бог вам на по́мочь.

(23)  Она была так же ин­те­рес­на, как и пожар; осве­ща­е­мая огнём, ко­то­рый слов­но ловил её, чёрную, она ме­та­лась по двору, всюду по­спе­вая, всем рас­по­ря­жа­ясь, всё видя.

(24)  На двор вы­бе­жал Шарап, вски­ды­ва­ясь на дыбы, по­бра­сы­вая деда; огонь уда­рил в его боль­шие глаза, они крас­но сверк­ну­ли; ло­шадь за­хра­пе­ла, упёрлась пе­ред­ни­ми но­га­ми; де­душ­ка вы­пу­стил повод из рук и от­прыг­нул, крик­нув:

— Мать, держи!

(25)  Она бро­си­лась под ноги взвив­ше­го­ся коня, вста­ла перед ним кре­стом; конь жа­лоб­но за­ржал, по­тя­нул­ся к ней, ко­сясь на пламя.

— (26)  А ты не бойся!  — басом ска­за­ла ба­буш­ка, по­хло­пы­вая его по шее и взяв повод.  — (27)  Али я тебя остав­лю в стра­хе этом? (28)  Ох ты, мы­шо­нок...

(29)  Мы­шо­нок, втрое боль­ший её, по­кор­но шёл за нею к во­ро­там и фыр­кал, огля­ды­вая крас­ное её лицо.

(30)  Крыша ма­стер­ской уже про­ва­ли­лась; внут­ри по­строй­ки с воем и трес­ком взры­ва­лись зелёные, синие, крас­ные вихри, пламя сно­па­ми вы­ки­ды­ва­лось на двор, на людей, тол­пив­ших­ся перед огром­ным ко­стром. (31)  Я вы­брал­ся из-под крыль­ца и попал под ноги ба­буш­ки.

— (32)  Уйди!  — крик­ну­ла она.  — (33)  За­да­вят, уйди...

(34)  Нель­зя было не по­слу­шать её в этот час. (35)  Я ушёл на кухню, снова при­льнул к стек­лу окна, но из-за тёмной кучи людей уже не видно огня  — толь­ко мед­ные шлемы по­жар­ных свер­ка­ют среди зим­них чёрных шапок и кар­ту­зов^[3].

(36)  Огонь быст­ро при­да­ви­ли к земле, за­ли­ли, за­топ­та­ли, по­ли­ция разо­гна­ла народ, и в кухню вошла ба­буш­ка.

— (37)  Это кто? (38)Ты-и? (39)  Не спишь, бо­ишь­ся? (40)  Не бойся, всё уже кон­чи­лось...

(41)  Села рядом со мною и за­мол­ча­ла, по­ка­чи­ва­ясь.

(По М. Горь­ко­му*)

*Мак­сим Горь­кий (на­сто­я­щее имя  — Алек­сей Мак­си­мо­вич Пеш­ков, 1868−1936)  — вы­да­ю­щий­ся рус­ский и со­вет­ский пи­са­тель и дра­ма­тург.

________________________________

^[1] Попо́на  — по­кры­ва­ло для ло­ша­ди.

^[2] Амба́р  — хо­зяй­ствен­ная по­строй­ка для хра­не­ния зерна, муки, при­па­сов, а также то­ва­ров.

^[3] Карту́з  — муж­ской го­лов­ной убор с жёстким ко­зырь­ком.