(1)  Леон­тий На­за­ро­вич всю жизнь был обу­ре­ва­ем ве­ли­кой меч­той пре­вра­тить род­ной го­ро­док в сплош­ной сад и цвет­ник. (2)  Каж­дый по­са­жен­ный им куст ака­ции или си­ре­ни, по его сло­вам, был со­вер­шен­но не­обык­но­вен­но­го сорта, осо­бен­но пыш­но­го цве­те­ния и див­но­го бла­го­уха­ния. (3)  На деле всё это ока­зы­ва­лось не со­всем так, но Леон­тий На­за­ро­вич не сму­щал­ся, и бла­го­род­ный его пыл от этого не осла­бе­вал. (4)  С весны до позд­ней про­мозг­лой осени он во­зил­ся в скве­рах и на при­бреж­ном буль­ва­ре, а зимой писал ис­то­рию сво­е­го го­род­ка.

(5)  Мне было ин­те­рес­но бе­се­до­вать с Леон­ти­ем На­за­ро­ви­чем. (6)  Осо­бен­но увле­ка­тель­ной была его тео­рия об ис­клю­чи­тель­но бла­го­твор­ном вли­я­нии рас­ти­тель­но­сти на че­ло­ве­че­скую пси­хи­ку.

—  (7)  Был ли у вас,  — спро­сил меня од­на­ж­ды Леон­тий На­за­ро­вич,  — какой-⁠ни­будь ин­те­рес­ный слу­чай, ка­са­ю­щий­ся цве­тов и рас­ти­тель­но­сти? (8)  Очень я люблю такие ис­то­рии.

(9)  Я рас­ска­зал ему об одном гол­ланд­ском ры­ба­чьем посёлке. (10)  Мы при­е­ха­ли туда в су­мер­ки. (11)  Се­вер­ное море шу­ме­ло у ши­ро­кой дамбы. (12)  Туск­лый туман рас­пол­зал­ся над водой. (13)  Из этого ту­ма­на до­но­сил­ся пе­чаль­ный звон ко­ло­ко­лов на пла­ву­чих ба­ке­нах. (14)  В тес­ной га­ва­ни на ры­бо­лов­ных ботах были развёрнуты для про­суш­ки раз­но­цвет­ные па­ру­са, шта­бе­ля­ми ле­жа­ли пу­стые бо­чон­ки из-⁠под рыбы, и жен­щи­ны и дети, оде­тые во всё чёрное, сту­ча­ли по бу­лыж­ной на­бе­реж­ной де­ре­вян­ны­ми туф­ля­ми  — сабо́.

(15)  Быст­ро тем­не­ло. (16)  На дамбе зажёгся ста­рый маяк и начал рав­но­мер­но швы­рять по го­ри­зон­ту вер­тя­щий­ся луч сво­е­го огня. (17)  Вслед за ма­я­ком на дамбе не­вда­ле­ке от посёлка вспых­нул сот­ня­ми огней ноч­ной ре­сто­ран со стек­лян­ны­ми вит­ри­на­ми. (18)  Сюда при­ез­жа­ли ку­тить из Гааги, Ам­стер­да­ма и даже из Брюс­се­ля. (19)  Мы по­до­шли к ре­сто­ра­ну. (20)  Около него сто­я­ла огром­ная гру­зо­вая ма­ши­на, окружённая тол­пой детей. (21)  Лакеи во фра­ках вы­гру­жа­ли из ма­ши­ны ва­зо­ны с ги­а­цин­та­ми.

(22)  Свет маяка про­но­сил­ся над цве­та­ми, и они ка­за­лись со­вер­шен­но фан­та­сти­че­ски­ми по своей окрас­ке. (23)  Там были ги­а­цин­ты точно из воска и ста­ро­го зо­ло­та, из би­рю­зы и снега, из крас­но­го шёлка и чёрного бар­ха­та.

(24)  Дети смот­ре­ли на цветы как за­ча­ро­ван­ные. (25)  Вы­со­кий шофёр стоял, при­сло­нив­шись к ка­по­ту ма­ши­ны, и будто не­ча­ян­но толк­нул од­но­го из ла­ке­ев. (26)  Лакей уро­нил вазон. (27)  Шофёр под­нял зо­ло­той ги­а­цинт с комом земли, отрях­нул землю и про­тя­нул цве­ток ху­день­кой де­воч­ке с длин­ной свет­лой косой, осо­бен­но за­мет­ной на её чёрном пла­тье.

(28)  Де­воч­ка при­се­ла, схва­ти­ла цве­ток и по­бе­жа­ла с ним к посёлку. (29)  За ней бро­си­лись, сме­ясь и пе­ре­кли­ка­ясь, все дети.

(30)  Луч маяка пронёсся над го­ло­вой бе­гу­щей де­воч­ки, рас­се­ян­ный свет упал на её во­ло­сы, и вся эта сцена пред­ста­ви­лась мне гла­вой из ещё не на­пи­сан­ной сказ­ки о блед­но-зо­ло­том цвет­ке, осве­тив­шем своим та­ин­ствен­ным огнём ры­ба­чью ла­чу­гу.

(31)  Лакей в упор по­смот­рел на шофёра. (32)  Шофёр усмех­нул­ся и пожал пле­ча­ми. (33)  Потом они за­сме­я­лись, дру­же­люб­но по­хло­па­ли друг друга по плечу и разо­шлись.

(34)  А в ре­сто­ра­не за ма­то­вой стек­лян­ной сте­ной пел джаз и пахло ги­а­цин­та­ми и тра­вя­ни­стой вес­ной.

—  (35)  Да,  — ска­зал Леон­тий На­за­ро­вич, вы­слу­шав этот рас­сказ,  — у нас в жизни че­ло­ве­че­ской мно­гое ещё не об­ду­ма­но.

—  (36)  Что, на­при­мер?  — спро­сил я.

—  (37)  Да я всё об этих цве­тах,  — от­ве­тил за­дум­чи­во он.  —  (38)  Жизнь че­ло­ве­че­ская долж­на быть укра­ше­на. (39)  Обя­за­тель­но. (40)  Цветы и всё про­чее, от­рад­ное для души и глаза, долж­но со­про­вож­дать нас на нашем жи­тей­ском по­при­ще. (41)  От этого че­ло­век ста­но­вит­ся ве­ли­ко­душ­нее.

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич (1892–1968)  — из­вест­ный рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, клас­сик оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры.

(1)  Леон­тий На­за­ро­вич всю жизнь был обу­ре­ва­ем ве­ли­кой меч­той пре­вра­тить род­ной го­ро­док в сплош­ной сад и цвет­ник. (2)  Каж­дый по­са­жен­ный им куст ака­ции или си­ре­ни, по его сло­вам, был со­вер­шен­но не­обык­но­вен­но­го сорта, осо­бен­но пыш­но­го цве­те­ния и див­но­го бла­го­уха­ния. (3)  На деле всё это ока­зы­ва­лось не со­всем так, но Леон­тий На­за­ро­вич не сму­щал­ся, и бла­го­род­ный его пыл от этого не осла­бе­вал. (4)  С весны до позд­ней про­мозг­лой осени он во­зил­ся в скве­рах и на при­бреж­ном буль­ва­ре, а зимой писал ис­то­рию сво­е­го го­род­ка.

(5)  Мне было ин­те­рес­но бе­се­до­вать с Леон­ти­ем На­за­ро­ви­чем. (6)  Осо­бен­но увле­ка­тель­ной была его тео­рия об ис­клю­чи­тель­но бла­го­твор­ном вли­я­нии рас­ти­тель­но­сти на че­ло­ве­че­скую пси­хи­ку.

—  (7)  Был ли у вас,  — спро­сил меня од­на­ж­ды Леон­тий На­за­ро­вич,  — какой-⁠ни­будь ин­те­рес­ный слу­чай, ка­са­ю­щий­ся цве­тов и рас­ти­тель­но­сти? (8)  Очень я люблю такие ис­то­рии.

(9)  Я рас­ска­зал ему об одном гол­ланд­ском ры­ба­чьем посёлке. (10)  Мы при­е­ха­ли туда в су­мер­ки. (11)  Се­вер­ное море шу­ме­ло у ши­ро­кой дамбы. (12)  Туск­лый туман рас­пол­зал­ся над водой. (13)  Из этого ту­ма­на до­но­сил­ся пе­чаль­ный звон ко­ло­ко­лов на пла­ву­чих ба­ке­нах. (14)  В тес­ной га­ва­ни на ры­бо­лов­ных ботах были развёрнуты для про­суш­ки раз­но­цвет­ные па­ру­са, шта­бе­ля­ми ле­жа­ли пу­стые бо­чон­ки из-⁠под рыбы, и жен­щи­ны и дети, оде­тые во всё чёрное, сту­ча­ли по бу­лыж­ной на­бе­реж­ной де­ре­вян­ны­ми туф­ля­ми  — сабо́.

(15)  Быст­ро тем­не­ло. (16)  На дамбе зажёгся ста­рый маяк и начал рав­но­мер­но швы­рять по го­ри­зон­ту вер­тя­щий­ся луч сво­е­го огня. (17)  Вслед за ма­я­ком на дамбе не­вда­ле­ке от посёлка вспых­нул сот­ня­ми огней ноч­ной ре­сто­ран со стек­лян­ны­ми вит­ри­на­ми. (18)  Сюда при­ез­жа­ли ку­тить из Гааги, Ам­стер­да­ма и даже из Брюс­се­ля. (19)  Мы по­до­шли к ре­сто­ра­ну. (20)  Около него сто­я­ла огром­ная гру­зо­вая ма­ши­на, окружённая тол­пой детей. (21)  Лакеи во фра­ках вы­гру­жа­ли из ма­ши­ны ва­зо­ны с ги­а­цин­та­ми.

(22)  Свет маяка про­но­сил­ся над цве­та­ми, и они ка­за­лись со­вер­шен­но фан­та­сти­че­ски­ми по своей окрас­ке. (23)  Там были ги­а­цин­ты точно из воска и ста­ро­го зо­ло­та, из би­рю­зы и снега, из крас­но­го шёлка и чёрного бар­ха­та.

(24)  Дети смот­ре­ли на цветы как за­ча­ро­ван­ные. (25)  Вы­со­кий шофёр стоял, при­сло­нив­шись к ка­по­ту ма­ши­ны, и будто не­ча­ян­но толк­нул од­но­го из ла­ке­ев. (26)  Лакей уро­нил вазон. (27)  Шофёр под­нял зо­ло­той ги­а­цинт с комом земли, отрях­нул землю и про­тя­нул цве­ток ху­день­кой де­воч­ке с длин­ной свет­лой косой, осо­бен­но за­мет­ной на её чёрном пла­тье.

(28)  Де­воч­ка при­се­ла, схва­ти­ла цве­ток и по­бе­жа­ла с ним к посёлку. (29)  За ней бро­си­лись, сме­ясь и пе­ре­кли­ка­ясь, все дети.

(30)  Луч маяка пронёсся над го­ло­вой бе­гу­щей де­воч­ки, рас­се­ян­ный свет упал на её во­ло­сы, и вся эта сцена пред­ста­ви­лась мне гла­вой из ещё не на­пи­сан­ной сказ­ки о блед­но-зо­ло­том цвет­ке, осве­тив­шем своим та­ин­ствен­ным огнём ры­ба­чью ла­чу­гу.

(31)  Лакей в упор по­смот­рел на шофёра. (32)  Шофёр усмех­нул­ся и пожал пле­ча­ми. (33)  Потом они за­сме­я­лись, дру­же­люб­но по­хло­па­ли друг друга по плечу и разо­шлись.

(34)  А в ре­сто­ра­не за ма­то­вой стек­лян­ной сте­ной пел джаз и пахло ги­а­цин­та­ми и тра­вя­ни­стой вес­ной.

—  (35)  Да,  — ска­зал Леон­тий На­за­ро­вич, вы­слу­шав этот рас­сказ,  — у нас в жизни че­ло­ве­че­ской мно­гое ещё не об­ду­ма­но.

—  (36)  Что, на­при­мер?  — спро­сил я.

—  (37)  Да я всё об этих цве­тах,  — от­ве­тил за­дум­чи­во он.  —  (38)  Жизнь че­ло­ве­че­ская долж­на быть укра­ше­на. (39)  Обя­за­тель­но. (40)  Цветы и всё про­чее, от­рад­ное для души и глаза, долж­но со­про­вож­дать нас на нашем жи­тей­ском по­при­ще. (41)  От этого че­ло­век ста­но­вит­ся ве­ли­ко­душ­нее.

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич (1892–1968)  — из­вест­ный рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, клас­сик оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры.

(1)  Леон­тий На­за­ро­вич всю жизнь был обу­ре­ва­ем ве­ли­кой меч­той пре­вра­тить род­ной го­ро­док в сплош­ной сад и цвет­ник. (2)  Каж­дый по­са­жен­ный им куст ака­ции или си­ре­ни, по его сло­вам, был со­вер­шен­но не­обык­но­вен­но­го сорта, осо­бен­но пыш­но­го цве­те­ния и див­но­го бла­го­уха­ния. (3)  На деле всё это ока­зы­ва­лось не со­всем так, но Леон­тий На­за­ро­вич не сму­щал­ся, и бла­го­род­ный его пыл от этого не осла­бе­вал. (4)  С весны до позд­ней про­мозг­лой осени он во­зил­ся в скве­рах и на при­бреж­ном буль­ва­ре, а зимой писал ис­то­рию сво­е­го го­род­ка.

(5)  Мне было ин­те­рес­но бе­се­до­вать с Леон­ти­ем На­за­ро­ви­чем. (6)  Осо­бен­но увле­ка­тель­ной была его тео­рия об ис­клю­чи­тель­но бла­го­твор­ном вли­я­нии рас­ти­тель­но­сти на че­ло­ве­че­скую пси­хи­ку.

—  (7)  Был ли у вас,  — спро­сил меня од­на­ж­ды Леон­тий На­за­ро­вич,  — какой-⁠ни­будь ин­те­рес­ный слу­чай, ка­са­ю­щий­ся цве­тов и рас­ти­тель­но­сти? (8)  Очень я люблю такие ис­то­рии.

(9)  Я рас­ска­зал ему об одном гол­ланд­ском ры­ба­чьем посёлке. (10)  Мы при­е­ха­ли туда в су­мер­ки. (11)  Се­вер­ное море шу­ме­ло у ши­ро­кой дамбы. (12)  Туск­лый туман рас­пол­зал­ся над водой. (13)  Из этого ту­ма­на до­но­сил­ся пе­чаль­ный звон ко­ло­ко­лов на пла­ву­чих ба­ке­нах. (14)  В тес­ной га­ва­ни на ры­бо­лов­ных ботах были развёрнуты для про­суш­ки раз­но­цвет­ные па­ру­са, шта­бе­ля­ми ле­жа­ли пу­стые бо­чон­ки из-⁠под рыбы, и жен­щи­ны и дети, оде­тые во всё чёрное, сту­ча­ли по бу­лыж­ной на­бе­реж­ной де­ре­вян­ны­ми туф­ля­ми  — сабо́.

(15)  Быст­ро тем­не­ло. (16)  На дамбе зажёгся ста­рый маяк и начал рав­но­мер­но швы­рять по го­ри­зон­ту вер­тя­щий­ся луч сво­е­го огня. (17)  Вслед за ма­я­ком на дамбе не­вда­ле­ке от посёлка вспых­нул сот­ня­ми огней ноч­ной ре­сто­ран со стек­лян­ны­ми вит­ри­на­ми. (18)  Сюда при­ез­жа­ли ку­тить из Гааги, Ам­стер­да­ма и даже из Брюс­се­ля. (19)  Мы по­до­шли к ре­сто­ра­ну. (20)  Около него сто­я­ла огром­ная гру­зо­вая ма­ши­на, окружённая тол­пой детей. (21)  Лакеи во фра­ках вы­гру­жа­ли из ма­ши­ны ва­зо­ны с ги­а­цин­та­ми.

(22)  Свет маяка про­но­сил­ся над цве­та­ми, и они ка­за­лись со­вер­шен­но фан­та­сти­че­ски­ми по своей окрас­ке. (23)  Там были ги­а­цин­ты точно из воска и ста­ро­го зо­ло­та, из би­рю­зы и снега, из крас­но­го шёлка и чёрного бар­ха­та.

(24)  Дети смот­ре­ли на цветы как за­ча­ро­ван­ные. (25)  Вы­со­кий шофёр стоял, при­сло­нив­шись к ка­по­ту ма­ши­ны, и будто не­ча­ян­но толк­нул од­но­го из ла­ке­ев. (26)  Лакей уро­нил вазон. (27)  Шофёр под­нял зо­ло­той ги­а­цинт с комом земли, отрях­нул землю и про­тя­нул цве­ток ху­день­кой де­воч­ке с длин­ной свет­лой косой, осо­бен­но за­мет­ной на её чёрном пла­тье.

(28)  Де­воч­ка при­се­ла, схва­ти­ла цве­ток и по­бе­жа­ла с ним к посёлку. (29)  За ней бро­си­лись, сме­ясь и пе­ре­кли­ка­ясь, все дети.

(30)  Луч маяка пронёсся над го­ло­вой бе­гу­щей де­воч­ки, рас­се­ян­ный свет упал на её во­ло­сы, и вся эта сцена пред­ста­ви­лась мне гла­вой из ещё не на­пи­сан­ной сказ­ки о блед­но-зо­ло­том цвет­ке, осве­тив­шем своим та­ин­ствен­ным огнём ры­ба­чью ла­чу­гу.

(31)  Лакей в упор по­смот­рел на шофёра. (32)  Шофёр усмех­нул­ся и пожал пле­ча­ми. (33)  Потом они за­сме­я­лись, дру­же­люб­но по­хло­па­ли друг друга по плечу и разо­шлись.

(34)  А в ре­сто­ра­не за ма­то­вой стек­лян­ной сте­ной пел джаз и пахло ги­а­цин­та­ми и тра­вя­ни­стой вес­ной.

—  (35)  Да,  — ска­зал Леон­тий На­за­ро­вич, вы­слу­шав этот рас­сказ,  — у нас в жизни че­ло­ве­че­ской мно­гое ещё не об­ду­ма­но.

—  (36)  Что, на­при­мер?  — спро­сил я.

—  (37)  Да я всё об этих цве­тах,  — от­ве­тил за­дум­чи­во он.  —  (38)  Жизнь че­ло­ве­че­ская долж­на быть укра­ше­на. (39)  Обя­за­тель­но. (40)  Цветы и всё про­чее, от­рад­ное для души и глаза, долж­но со­про­вож­дать нас на нашем жи­тей­ском по­при­ще. (41)  От этого че­ло­век ста­но­вит­ся ве­ли­ко­душ­нее.

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич (1892–1968)  — из­вест­ный рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, клас­сик оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры.

(1)  Леон­тий На­за­ро­вич всю жизнь был обу­ре­ва­ем ве­ли­кой меч­той пре­вра­тить род­ной го­ро­док в сплош­ной сад и цвет­ник. (2)  Каж­дый по­са­жен­ный им куст ака­ции или си­ре­ни, по его сло­вам, был со­вер­шен­но не­обык­но­вен­но­го сорта, осо­бен­но пыш­но­го цве­те­ния и див­но­го бла­го­уха­ния. (3)  На деле всё это ока­зы­ва­лось не со­всем так, но Леон­тий На­за­ро­вич не сму­щал­ся, и бла­го­род­ный его пыл от этого не осла­бе­вал. (4)  С весны до позд­ней про­мозг­лой осени он во­зил­ся в скве­рах и на при­бреж­ном буль­ва­ре, а зимой писал ис­то­рию сво­е­го го­род­ка.

(5)  Мне было ин­те­рес­но бе­се­до­вать с Леон­ти­ем На­за­ро­ви­чем. (6)  Осо­бен­но увле­ка­тель­ной была его тео­рия об ис­клю­чи­тель­но бла­го­твор­ном вли­я­нии рас­ти­тель­но­сти на че­ло­ве­че­скую пси­хи­ку.

—  (7)  Был ли у вас,  — спро­сил меня од­на­ж­ды Леон­тий На­за­ро­вич,  — какой-⁠ни­будь ин­те­рес­ный слу­чай, ка­са­ю­щий­ся цве­тов и рас­ти­тель­но­сти? (8)  Очень я люблю такие ис­то­рии.

(9)  Я рас­ска­зал ему об одном гол­ланд­ском ры­ба­чьем посёлке. (10)  Мы при­е­ха­ли туда в су­мер­ки. (11)  Се­вер­ное море шу­ме­ло у ши­ро­кой дамбы. (12)  Туск­лый туман рас­пол­зал­ся над водой. (13)  Из этого ту­ма­на до­но­сил­ся пе­чаль­ный звон ко­ло­ко­лов на пла­ву­чих ба­ке­нах. (14)  В тес­ной га­ва­ни на ры­бо­лов­ных ботах были развёрнуты для про­суш­ки раз­но­цвет­ные па­ру­са, шта­бе­ля­ми ле­жа­ли пу­стые бо­чон­ки из-⁠под рыбы, и жен­щи­ны и дети, оде­тые во всё чёрное, сту­ча­ли по бу­лыж­ной на­бе­реж­ной де­ре­вян­ны­ми туф­ля­ми  — сабо́.

(15)  Быст­ро тем­не­ло. (16)  На дамбе зажёгся ста­рый маяк и начал рав­но­мер­но швы­рять по го­ри­зон­ту вер­тя­щий­ся луч сво­е­го огня. (17)  Вслед за ма­я­ком на дамбе не­вда­ле­ке от посёлка вспых­нул сот­ня­ми огней ноч­ной ре­сто­ран со стек­лян­ны­ми вит­ри­на­ми. (18)  Сюда при­ез­жа­ли ку­тить из Гааги, Ам­стер­да­ма и даже из Брюс­се­ля. (19)  Мы по­до­шли к ре­сто­ра­ну. (20)  Около него сто­я­ла огром­ная гру­зо­вая ма­ши­на, окружённая тол­пой детей. (21)  Лакеи во фра­ках вы­гру­жа­ли из ма­ши­ны ва­зо­ны с ги­а­цин­та­ми.

(22)  Свет маяка про­но­сил­ся над цве­та­ми, и они ка­за­лись со­вер­шен­но фан­та­сти­че­ски­ми по своей окрас­ке. (23)  Там были ги­а­цин­ты точно из воска и ста­ро­го зо­ло­та, из би­рю­зы и снега, из крас­но­го шёлка и чёрного бар­ха­та.

(24)  Дети смот­ре­ли на цветы как за­ча­ро­ван­ные. (25)  Вы­со­кий шофёр стоял, при­сло­нив­шись к ка­по­ту ма­ши­ны, и будто не­ча­ян­но толк­нул од­но­го из ла­ке­ев. (26)  Лакей уро­нил вазон. (27)  Шофёр под­нял зо­ло­той ги­а­цинт с комом земли, отрях­нул землю и про­тя­нул цве­ток ху­день­кой де­воч­ке с длин­ной свет­лой косой, осо­бен­но за­мет­ной на её чёрном пла­тье.

(28)  Де­воч­ка при­се­ла, схва­ти­ла цве­ток и по­бе­жа­ла с ним к посёлку. (29)  За ней бро­си­лись, сме­ясь и пе­ре­кли­ка­ясь, все дети.

(30)  Луч маяка пронёсся над го­ло­вой бе­гу­щей де­воч­ки, рас­се­ян­ный свет упал на её во­ло­сы, и вся эта сцена пред­ста­ви­лась мне гла­вой из ещё не на­пи­сан­ной сказ­ки о блед­но-зо­ло­том цвет­ке, осве­тив­шем своим та­ин­ствен­ным огнём ры­ба­чью ла­чу­гу.

(31)  Лакей в упор по­смот­рел на шофёра. (32)  Шофёр усмех­нул­ся и пожал пле­ча­ми. (33)  Потом они за­сме­я­лись, дру­же­люб­но по­хло­па­ли друг друга по плечу и разо­шлись.

(34)  А в ре­сто­ра­не за ма­то­вой стек­лян­ной сте­ной пел джаз и пахло ги­а­цин­та­ми и тра­вя­ни­стой вес­ной.

—  (35)  Да,  — ска­зал Леон­тий На­за­ро­вич, вы­слу­шав этот рас­сказ,  — у нас в жизни че­ло­ве­че­ской мно­гое ещё не об­ду­ма­но.

—  (36)  Что, на­при­мер?  — спро­сил я.

—  (37)  Да я всё об этих цве­тах,  — от­ве­тил за­дум­чи­во он.  —  (38)  Жизнь че­ло­ве­че­ская долж­на быть укра­ше­на. (39)  Обя­за­тель­но. (40)  Цветы и всё про­чее, от­рад­ное для души и глаза, долж­но со­про­вож­дать нас на нашем жи­тей­ском по­при­ще. (41)  От этого че­ло­век ста­но­вит­ся ве­ли­ко­душ­нее.

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич (1892–1968)  — из­вест­ный рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, клас­сик оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры.