(1)  В на­уч­ной де­я­тель­но­сти перед че­ло­ве­ком стоят две ос­нов­ные за­да­чи: до­быть новое зна­ние о мире и сде­лать это зна­ние до­сто­я­ни­ем об­ще­ства. (2)  Со­от­вет­ствен­но, вы­де­ля­ют­ся и два этапа в на­уч­ной де­я­тель­но­сти че­ло­ве­ка: этап со­вер­ше­ния от­кры­тия и этап оформ­ле­ния от­кры­тия, когда воз­ни­ка­ет не­об­хо­ди­мость в ре­че­вом оформ­ле­нии но­во­го зна­ния. (3)  По­это­му за­ко­но­мер­но, что ис­кон­ной фор­мой су­ще­ство­ва­ния на­уч­ной речи стала пись­мен­ная форма. (4)  Во-⁠пер­вых, пись­мен­ная форма дол­го­вре­мен­но фик­си­ру­ет ин­фор­ма­цию; во-⁠вто­рых, она более удоб­на для об­на­ру­же­ния не­точ­но­стей и ло­ги­че­ских на­ру­ше­ний; на­ко­нец, она не толь­ко даёт ад­ре­са­ту воз­мож­ность уста­нав­ли­вать свой лич­ный темп вос­при­я­тия, но и поз­во­ля­ет мно­го­крат­но об­ра­щать­ся к ин­фор­ма­ции: это также очень важно в на­уч­ной ра­бо­те. (5)  Уст­ная форма всё-⁠таки часто ис­поль­зу­ет­ся в на­уч­ном об­ще­нии, но она вто­рич­на: на­уч­ное про­из­ве­де­ние сна­ча­ла пишут, а потом вос­про­из­во­дят в уст­ной речи.

(1)  В на­уч­ной де­я­тель­но­сти перед че­ло­ве­ком стоят две ос­нов­ные за­да­чи: до­быть новое зна­ние о мире и сде­лать это зна­ние до­сто­я­ни­ем об­ще­ства. (2)  Со­от­вет­ствен­но, вы­де­ля­ют­ся и два этапа в на­уч­ной де­я­тель­но­сти че­ло­ве­ка: этап со­вер­ше­ния от­кры­тия и этап оформ­ле­ния от­кры­тия, когда воз­ни­ка­ет не­об­хо­ди­мость в ре­че­вом оформ­ле­нии но­во­го зна­ния. (3)  По­это­му за­ко­но­мер­но, что ис­кон­ной фор­мой су­ще­ство­ва­ния на­уч­ной речи стала пись­мен­ная форма. (4)  Во-⁠пер­вых, пись­мен­ная форма дол­го­вре­мен­но фик­си­ру­ет ин­фор­ма­цию; во-⁠вто­рых, она более удоб­на для об­на­ру­же­ния не­точ­но­стей и ло­ги­че­ских на­ру­ше­ний; на­ко­нец, она не толь­ко даёт ад­ре­са­ту воз­мож­ность уста­нав­ли­вать свой лич­ный темп вос­при­я­тия, но и поз­во­ля­ет мно­го­крат­но об­ра­щать­ся к ин­фор­ма­ции: это также очень важно в на­уч­ной ра­бо­те. (5)  Уст­ная форма всё-⁠таки часто ис­поль­зу­ет­ся в на­уч­ном об­ще­нии, но она вто­рич­на: на­уч­ное про­из­ве­де­ние сна­ча­ла пишут, а потом вос­про­из­во­дят в уст­ной речи.

(1)  Зна­ком­ство наше со­сто­я­лось, когда Оська уже учил­ся в школе. (2)  К маме при­ш­ла её по­дру­га с сыном.

—  (3)  Ну, по­ка­зы­вай, чем живёшь!  — ска­зал Оська.

(4)  Давно уже со­дер­жи­мое ящи­ков пись­мен­но­го стола по­те­ря­ло для меня вся­кий ин­те­рес, но, чтобы раз­влечь гостя, я по­ка­зал ему какие-⁠то ин­стру­мен­ты, кол­лек­цию пе­ре­сох­ших, почти рас­сы­па­ю­щих­ся ба­бо­чек

в ко­роб­ке под стек­лом, тол­стый, в крас­ном тиснёном пе­ре­плёте аль­бом с мар­ка­ми, фин­ский нож и пи­сто­лет.

(5)  В аль­бо­ме с мар­ка­ми его при­влек­ли порт­ре­ты царей, шахов, сул­та­нов, ма­га­ра­джей, пре­зи­ден­тов и про­чих пра­ви­те­лей ка­ну­на ми­ро­вой войны, когда этот аль­бом был вы­пу­щен,  — кол­лек­ци­ей моей он пре­небрёг. (6)  Раз­дра­же­ние моё про­тив гостя росло.

—  (7)  Аль­бом  — вещь, а марки  — дерь­мо,  — подвёл итоги Оська.  —  (8)  Что у тебя ещё есть?

(9)  Об­вет­ша­лые со­кро­ви­ща оста­ви­ли его рав­но­душ­ным: кроме аль­бо­ма, он не нашёл у меня ни­че­го за­слу­жи­ва­ю­ще­го вни­ма­ния. (10)  Чем он живёт, что может его за­ин­те­ре­со­вать?

—  (11)  Что ты чи­та­ешь, блед­но­ли­цый?  — за­мо­гиль­ным го­ло­сом про­изнёс Оська.

(12)  Я мот­нул го­ло­вой на полку с кни­га­ми. (13)  Он подошёл, взгляд его удивлённых, рас­ко­сых глаз за­бе­гал по ко­реш­кам. (14)  Меня злила эта бег­лость, озна­чав­шая, что все книги ему зна­ко­мы. (15)  При этом он что-то бор­мо­тал, то вдруг по­вы­шая голос почти до крика, то опа­дая в шёпот. (16)  Затем отчётливо и спо­кой­но ска­зал, глядя мне в лицо:

—  (17)  Сти­хов у тебя нет. (18)  Ну, а «Смока Бел­лью» ты хоть читал?

—  (19)  Не помню. (20)  Может, читал. (21)  Чьё это?

—  (22)  Джека Лон­до­на. (23)  Если б читал, пом­нил бы. (24)  Целая серия ро­ма­нов. (25)  Все луч­шие люди за­чи­ты­ва­ют­ся. (26)  А ты...

(27)  Он явно на­ры­вал­ся. (28)  Но до каких пор дол­жен я тер­петь его раз­нуз­дан­ность? (29)  Оська явно де­мон­стри­ро­вал своё пре­не­бре­же­ние ко мне: он сло­нял­ся по ком­на­те, тро­гал вещи и не­бреж­но от­бра­сы­вал, вы­кри­ки­вал раз­дра­жа­ю­ще не­по­нят­ные стихи, сви­стел, пел. (30)  Но за­де­ло меня дру­гое: он вроде в ду­ра­ки меня за­чис­лил. (31)  Са­мо­лю­бие ме­ша­ло при­знать­ся в этом, но злоба за­ки­пе­ла, про­тив­но и слад­ко.

—  (32)  А чем ты увле­ка­ешь­ся?  — пре­воз­мо­гая себя, спро­сил я.

(33)  Вме­сто от­ве­та он сунул мне под нос ла­донь, а когда я ма­ши­наль­но на­кло­нил­ся, то вдруг хлоп­нул меня по носу и губам и ра­дост­но за­хо­хо­тал. (34)  Ни слова не го­во­ря, я вы­пря­мил­ся и уда­рил его ку­ла­ком в лицо. (35)  Уда­рил силь­но, он от­ле­тел назад, на­ткнул­ся на про­дав­лен­ное крес­ло

и по­ва­лил­ся в его истёртую ко­жа­ную глубь. (36)  Он по­тро­гал ушиб и уви­дел на паль­цах кровь. (37)  Лицо его скри­ви­лось. (38)  Я ждал, что он, ко­неч­но, рас­пла­чет­ся, и хотел этого, но он не за­пла­кал. (39)  Он по­смот­рел на меня  — стран­но, без тени стра­ха или зло­сти, даже обиды не было в его рас­ко­сых, тёмно-⁠карих гла­зах, лишь удив­ле­ние и слов­но бы вина.

—  (40)  Слу­шай,  — ска­зал он доб­рым го­ло­сом.  —  (41)  Ну, чего ты?.. (42)  Я вовсе не хотел тебя оби­деть. (43)  Прав­да!

(44)  Я мол­чал. (45)  Я видел его под­пух­ший нос, тон­кое лицо, шел­ко­ви­стые брови, не­проч­ное, неж­ное, будто фар­фо­ро­вое, лицо, и горло за­би­ло кар­то­фе­ли­ной.

—  (46)  Брось!.. (47)  За­бу­дем!..  —  (48)  Он вы­мет­нул­ся из крес­ла, подошёл ко мне и про­тя­нул руку.

(49)  И это от­кры­тое дви­же­ние доб­ро­ты, неж­но­сти и до­ве­рия пе­ре­вер­ну­ло во мне душу... (50)  Я ни­ко­гда боль­ше паль­цем не тро­нул Оську, как бы он ни за­ди­рал­ся, а это слу­ча­лось порой в пер­вые годы нашей так слож­но на­чав­шей­ся друж­бы. (51)  Позже я бди­тель­но сле­дил, чтобы его кто-⁠ни­будь не оби­дел. (52)  А такая опас­ность по­сто­ян­но су­ще­ство­ва­ла, по­то­му что, при всей своей доб­ро­те, от­кры­то­сти и любви к людям, Оська был на­смеш­лив, раз­ма­шист, край­не не­осмот­ри­те­лен. (53)  Од­на­ж­ды Оську избил па­рень по клич­ке Жупан. (54)  Я пуб­лич­но вздул Жу­па­на, чтобы дру­гим было не­по­вад­но. (55)  Сам Оська подошёл, когда эк­зе­ку­ция уже за­кон­чи­лась. (56)  Он отвёл меня в сто­ро­ну.

—  (57)  Я прошу тебя... я очень прошу тебя ни­ко­гда за меня не за­сту­пать­ся. (58)  Ладно? (59)  Про­сто мне на­пле­вать, а для таких, как Жупан,  — целая тра­ге­дия. (60)  Не вы­но­шу, когда уни­жа­ют людей…

* На­ги­бин Юрий Мар­ко­вич (1920–1994)  — рус­ский пи­са­тель-⁠про­за­ик, жур­на­лист и сце­на­рист.

(1)  Зна­ком­ство наше со­сто­я­лось, когда Оська уже учил­ся в школе. (2)  К маме при­ш­ла её по­дру­га с сыном.

—  (3)  Ну, по­ка­зы­вай, чем живёшь!  — ска­зал Оська.

(4)  Давно уже со­дер­жи­мое ящи­ков пись­мен­но­го стола по­те­ря­ло для меня вся­кий ин­те­рес, но, чтобы раз­влечь гостя, я по­ка­зал ему какие-⁠то ин­стру­мен­ты, кол­лек­цию пе­ре­сох­ших, почти рас­сы­па­ю­щих­ся ба­бо­чек

в ко­роб­ке под стек­лом, тол­стый, в крас­ном тиснёном пе­ре­плёте аль­бом с мар­ка­ми, фин­ский нож и пи­сто­лет.

(5)  В аль­бо­ме с мар­ка­ми его при­влек­ли порт­ре­ты царей, шахов, сул­та­нов, ма­га­ра­джей, пре­зи­ден­тов и про­чих пра­ви­те­лей ка­ну­на ми­ро­вой войны, когда этот аль­бом был вы­пу­щен,  — кол­лек­ци­ей моей он пре­небрёг. (6)  Раз­дра­же­ние моё про­тив гостя росло.

—  (7)  Аль­бом  — вещь, а марки  — дерь­мо,  — подвёл итоги Оська.  —  (8)  Что у тебя ещё есть?

(9)  Об­вет­ша­лые со­кро­ви­ща оста­ви­ли его рав­но­душ­ным: кроме аль­бо­ма, он не нашёл у меня ни­че­го за­слу­жи­ва­ю­ще­го вни­ма­ния. (10)  Чем он живёт, что может его за­ин­те­ре­со­вать?

—  (11)  Что ты чи­та­ешь, блед­но­ли­цый?  — за­мо­гиль­ным го­ло­сом про­изнёс Оська.

(12)  Я мот­нул го­ло­вой на полку с кни­га­ми. (13)  Он подошёл, взгляд его удивлённых, рас­ко­сых глаз за­бе­гал по ко­реш­кам. (14)  Меня злила эта бег­лость, озна­чав­шая, что все книги ему зна­ко­мы. (15)  При этом он что-то бор­мо­тал, то вдруг по­вы­шая голос почти до крика, то опа­дая в шёпот. (16)  Затем отчётливо и спо­кой­но ска­зал, глядя мне в лицо:

—  (17)  Сти­хов у тебя нет. (18)  Ну, а «Смока Бел­лью» ты хоть читал?

—  (19)  Не помню. (20)  Может, читал. (21)  Чьё это?

—  (22)  Джека Лон­до­на. (23)  Если б читал, пом­нил бы. (24)  Целая серия ро­ма­нов. (25)  Все луч­шие люди за­чи­ты­ва­ют­ся. (26)  А ты...

(27)  Он явно на­ры­вал­ся. (28)  Но до каких пор дол­жен я тер­петь его раз­нуз­дан­ность? (29)  Оська явно де­мон­стри­ро­вал своё пре­не­бре­же­ние ко мне: он сло­нял­ся по ком­на­те, тро­гал вещи и не­бреж­но от­бра­сы­вал, вы­кри­ки­вал раз­дра­жа­ю­ще не­по­нят­ные стихи, сви­стел, пел. (30)  Но за­де­ло меня дру­гое: он вроде в ду­ра­ки меня за­чис­лил. (31)  Са­мо­лю­бие ме­ша­ло при­знать­ся в этом, но злоба за­ки­пе­ла, про­тив­но и слад­ко.

—  (32)  А чем ты увле­ка­ешь­ся?  — пре­воз­мо­гая себя, спро­сил я.

(33)  Вме­сто от­ве­та он сунул мне под нос ла­донь, а когда я ма­ши­наль­но на­кло­нил­ся, то вдруг хлоп­нул меня по носу и губам и ра­дост­но за­хо­хо­тал. (34)  Ни слова не го­во­ря, я вы­пря­мил­ся и уда­рил его ку­ла­ком в лицо. (35)  Уда­рил силь­но, он от­ле­тел назад, на­ткнул­ся на про­дав­лен­ное крес­ло

и по­ва­лил­ся в его истёртую ко­жа­ную глубь. (36)  Он по­тро­гал ушиб и уви­дел на паль­цах кровь. (37)  Лицо его скри­ви­лось. (38)  Я ждал, что он, ко­неч­но, рас­пла­чет­ся, и хотел этого, но он не за­пла­кал. (39)  Он по­смот­рел на меня  — стран­но, без тени стра­ха или зло­сти, даже обиды не было в его рас­ко­сых, тёмно-⁠карих гла­зах, лишь удив­ле­ние и слов­но бы вина.

—  (40)  Слу­шай,  — ска­зал он доб­рым го­ло­сом.  —  (41)  Ну, чего ты?.. (42)  Я вовсе не хотел тебя оби­деть. (43)  Прав­да!

(44)  Я мол­чал. (45)  Я видел его под­пух­ший нос, тон­кое лицо, шел­ко­ви­стые брови, не­проч­ное, неж­ное, будто фар­фо­ро­вое, лицо, и горло за­би­ло кар­то­фе­ли­ной.

—  (46)  Брось!.. (47)  За­бу­дем!..  —  (48)  Он вы­мет­нул­ся из крес­ла, подошёл ко мне и про­тя­нул руку.

(49)  И это от­кры­тое дви­же­ние доб­ро­ты, неж­но­сти и до­ве­рия пе­ре­вер­ну­ло во мне душу... (50)  Я ни­ко­гда боль­ше паль­цем не тро­нул Оську, как бы он ни за­ди­рал­ся, а это слу­ча­лось порой в пер­вые годы нашей так слож­но на­чав­шей­ся друж­бы. (51)  Позже я бди­тель­но сле­дил, чтобы его кто-⁠ни­будь не оби­дел. (52)  А такая опас­ность по­сто­ян­но су­ще­ство­ва­ла, по­то­му что, при всей своей доб­ро­те, от­кры­то­сти и любви к людям, Оська был на­смеш­лив, раз­ма­шист, край­не не­осмот­ри­те­лен. (53)  Од­на­ж­ды Оську избил па­рень по клич­ке Жупан. (54)  Я пуб­лич­но вздул Жу­па­на, чтобы дру­гим было не­по­вад­но. (55)  Сам Оська подошёл, когда эк­зе­ку­ция уже за­кон­чи­лась. (56)  Он отвёл меня в сто­ро­ну.

—  (57)  Я прошу тебя... я очень прошу тебя ни­ко­гда за меня не за­сту­пать­ся. (58)  Ладно? (59)  Про­сто мне на­пле­вать, а для таких, как Жупан,  — целая тра­ге­дия. (60)  Не вы­но­шу, когда уни­жа­ют людей…

* На­ги­бин Юрий Мар­ко­вич (1920–1994)  — рус­ский пи­са­тель-⁠про­за­ик, жур­на­лист и сце­на­рист.

(1)  Зна­ком­ство наше со­сто­я­лось, когда Оська уже учил­ся в школе. (2)  К маме при­ш­ла её по­дру­га с сыном.

—  (3)  Ну, по­ка­зы­вай, чем живёшь!  — ска­зал Оська.

(4)  Давно уже со­дер­жи­мое ящи­ков пись­мен­но­го стола по­те­ря­ло для меня вся­кий ин­те­рес, но, чтобы раз­влечь гостя, я по­ка­зал ему какие-⁠то ин­стру­мен­ты, кол­лек­цию пе­ре­сох­ших, почти рас­сы­па­ю­щих­ся ба­бо­чек

в ко­роб­ке под стек­лом, тол­стый, в крас­ном тиснёном пе­ре­плёте аль­бом с мар­ка­ми, фин­ский нож и пи­сто­лет.

(5)  В аль­бо­ме с мар­ка­ми его при­влек­ли порт­ре­ты царей, шахов, сул­та­нов, ма­га­ра­джей, пре­зи­ден­тов и про­чих пра­ви­те­лей ка­ну­на ми­ро­вой войны, когда этот аль­бом был вы­пу­щен,  — кол­лек­ци­ей моей он пре­небрёг. (6)  Раз­дра­же­ние моё про­тив гостя росло.

—  (7)  Аль­бом  — вещь, а марки  — дерь­мо,  — подвёл итоги Оська.  —  (8)  Что у тебя ещё есть?

(9)  Об­вет­ша­лые со­кро­ви­ща оста­ви­ли его рав­но­душ­ным: кроме аль­бо­ма, он не нашёл у меня ни­че­го за­слу­жи­ва­ю­ще­го вни­ма­ния. (10)  Чем он живёт, что может его за­ин­те­ре­со­вать?

—  (11)  Что ты чи­та­ешь, блед­но­ли­цый?  — за­мо­гиль­ным го­ло­сом про­изнёс Оська.

(12)  Я мот­нул го­ло­вой на полку с кни­га­ми. (13)  Он подошёл, взгляд его удивлённых, рас­ко­сых глаз за­бе­гал по ко­реш­кам. (14)  Меня злила эта бег­лость, озна­чав­шая, что все книги ему зна­ко­мы. (15)  При этом он что-то бор­мо­тал, то вдруг по­вы­шая голос почти до крика, то опа­дая в шёпот. (16)  Затем отчётливо и спо­кой­но ска­зал, глядя мне в лицо:

—  (17)  Сти­хов у тебя нет. (18)  Ну, а «Смока Бел­лью» ты хоть читал?

—  (19)  Не помню. (20)  Может, читал. (21)  Чьё это?

—  (22)  Джека Лон­до­на. (23)  Если б читал, пом­нил бы. (24)  Целая серия ро­ма­нов. (25)  Все луч­шие люди за­чи­ты­ва­ют­ся. (26)  А ты...

(27)  Он явно на­ры­вал­ся. (28)  Но до каких пор дол­жен я тер­петь его раз­нуз­дан­ность? (29)  Оська явно де­мон­стри­ро­вал своё пре­не­бре­же­ние ко мне: он сло­нял­ся по ком­на­те, тро­гал вещи и не­бреж­но от­бра­сы­вал, вы­кри­ки­вал раз­дра­жа­ю­ще не­по­нят­ные стихи, сви­стел, пел. (30)  Но за­де­ло меня дру­гое: он вроде в ду­ра­ки меня за­чис­лил. (31)  Са­мо­лю­бие ме­ша­ло при­знать­ся в этом, но злоба за­ки­пе­ла, про­тив­но и слад­ко.

—  (32)  А чем ты увле­ка­ешь­ся?  — пре­воз­мо­гая себя, спро­сил я.

(33)  Вме­сто от­ве­та он сунул мне под нос ла­донь, а когда я ма­ши­наль­но на­кло­нил­ся, то вдруг хлоп­нул меня по носу и губам и ра­дост­но за­хо­хо­тал. (34)  Ни слова не го­во­ря, я вы­пря­мил­ся и уда­рил его ку­ла­ком в лицо. (35)  Уда­рил силь­но, он от­ле­тел назад, на­ткнул­ся на про­дав­лен­ное крес­ло

и по­ва­лил­ся в его истёртую ко­жа­ную глубь. (36)  Он по­тро­гал ушиб и уви­дел на паль­цах кровь. (37)  Лицо его скри­ви­лось. (38)  Я ждал, что он, ко­неч­но, рас­пла­чет­ся, и хотел этого, но он не за­пла­кал. (39)  Он по­смот­рел на меня  — стран­но, без тени стра­ха или зло­сти, даже обиды не было в его рас­ко­сых, тёмно-⁠карих гла­зах, лишь удив­ле­ние и слов­но бы вина.

—  (40)  Слу­шай,  — ска­зал он доб­рым го­ло­сом.  —  (41)  Ну, чего ты?.. (42)  Я вовсе не хотел тебя оби­деть. (43)  Прав­да!

(44)  Я мол­чал. (45)  Я видел его под­пух­ший нос, тон­кое лицо, шел­ко­ви­стые брови, не­проч­ное, неж­ное, будто фар­фо­ро­вое, лицо, и горло за­би­ло кар­то­фе­ли­ной.

—  (46)  Брось!.. (47)  За­бу­дем!..  —  (48)  Он вы­мет­нул­ся из крес­ла, подошёл ко мне и про­тя­нул руку.

(49)  И это от­кры­тое дви­же­ние доб­ро­ты, неж­но­сти и до­ве­рия пе­ре­вер­ну­ло во мне душу... (50)  Я ни­ко­гда боль­ше паль­цем не тро­нул Оську, как бы он ни за­ди­рал­ся, а это слу­ча­лось порой в пер­вые годы нашей так слож­но на­чав­шей­ся друж­бы. (51)  Позже я бди­тель­но сле­дил, чтобы его кто-⁠ни­будь не оби­дел. (52)  А такая опас­ность по­сто­ян­но су­ще­ство­ва­ла, по­то­му что, при всей своей доб­ро­те, от­кры­то­сти и любви к людям, Оська был на­смеш­лив, раз­ма­шист, край­не не­осмот­ри­те­лен. (53)  Од­на­ж­ды Оську избил па­рень по клич­ке Жупан. (54)  Я пуб­лич­но вздул Жу­па­на, чтобы дру­гим было не­по­вад­но. (55)  Сам Оська подошёл, когда эк­зе­ку­ция уже за­кон­чи­лась. (56)  Он отвёл меня в сто­ро­ну.

—  (57)  Я прошу тебя... я очень прошу тебя ни­ко­гда за меня не за­сту­пать­ся. (58)  Ладно? (59)  Про­сто мне на­пле­вать, а для таких, как Жупан,  — целая тра­ге­дия. (60)  Не вы­но­шу, когда уни­жа­ют людей…

* На­ги­бин Юрий Мар­ко­вич (1920–1994)  — рус­ский пи­са­тель-⁠про­за­ик, жур­на­лист и сце­на­рист.

(1)  Зна­ком­ство наше со­сто­я­лось, когда Оська уже учил­ся в школе. (2)  К маме при­ш­ла её по­дру­га с сыном.

—  (3)  Ну, по­ка­зы­вай, чем живёшь!  — ска­зал Оська.

(4)  Давно уже со­дер­жи­мое ящи­ков пись­мен­но­го стола по­те­ря­ло для меня вся­кий ин­те­рес, но, чтобы раз­влечь гостя, я по­ка­зал ему какие-⁠то ин­стру­мен­ты, кол­лек­цию пе­ре­сох­ших, почти рас­сы­па­ю­щих­ся ба­бо­чек

в ко­роб­ке под стек­лом, тол­стый, в крас­ном тиснёном пе­ре­плёте аль­бом с мар­ка­ми, фин­ский нож и пи­сто­лет.

(5)  В аль­бо­ме с мар­ка­ми его при­влек­ли порт­ре­ты царей, шахов, сул­та­нов, ма­га­ра­джей, пре­зи­ден­тов и про­чих пра­ви­те­лей ка­ну­на ми­ро­вой войны, когда этот аль­бом был вы­пу­щен,  — кол­лек­ци­ей моей он пре­небрёг. (6)  Раз­дра­же­ние моё про­тив гостя росло.

—  (7)  Аль­бом  — вещь, а марки  — дерь­мо,  — подвёл итоги Оська.  —  (8)  Что у тебя ещё есть?

(9)  Об­вет­ша­лые со­кро­ви­ща оста­ви­ли его рав­но­душ­ным: кроме аль­бо­ма, он не нашёл у меня ни­че­го за­слу­жи­ва­ю­ще­го вни­ма­ния. (10)  Чем он живёт, что может его за­ин­те­ре­со­вать?

—  (11)  Что ты чи­та­ешь, блед­но­ли­цый?  — за­мо­гиль­ным го­ло­сом про­изнёс Оська.

(12)  Я мот­нул го­ло­вой на полку с кни­га­ми. (13)  Он подошёл, взгляд его удивлённых, рас­ко­сых глаз за­бе­гал по ко­реш­кам. (14)  Меня злила эта бег­лость, озна­чав­шая, что все книги ему зна­ко­мы. (15)  При этом он что-то бор­мо­тал, то вдруг по­вы­шая голос почти до крика, то опа­дая в шёпот. (16)  Затем отчётливо и спо­кой­но ска­зал, глядя мне в лицо:

—  (17)  Сти­хов у тебя нет. (18)  Ну, а «Смока Бел­лью» ты хоть читал?

—  (19)  Не помню. (20)  Может, читал. (21)  Чьё это?

—  (22)  Джека Лон­до­на. (23)  Если б читал, пом­нил бы. (24)  Целая серия ро­ма­нов. (25)  Все луч­шие люди за­чи­ты­ва­ют­ся. (26)  А ты...

(27)  Он явно на­ры­вал­ся. (28)  Но до каких пор дол­жен я тер­петь его раз­нуз­дан­ность? (29)  Оська явно де­мон­стри­ро­вал своё пре­не­бре­же­ние ко мне: он сло­нял­ся по ком­на­те, тро­гал вещи и не­бреж­но от­бра­сы­вал, вы­кри­ки­вал раз­дра­жа­ю­ще не­по­нят­ные стихи, сви­стел, пел. (30)  Но за­де­ло меня дру­гое: он вроде в ду­ра­ки меня за­чис­лил. (31)  Са­мо­лю­бие ме­ша­ло при­знать­ся в этом, но злоба за­ки­пе­ла, про­тив­но и слад­ко.

—  (32)  А чем ты увле­ка­ешь­ся?  — пре­воз­мо­гая себя, спро­сил я.

(33)  Вме­сто от­ве­та он сунул мне под нос ла­донь, а когда я ма­ши­наль­но на­кло­нил­ся, то вдруг хлоп­нул меня по носу и губам и ра­дост­но за­хо­хо­тал. (34)  Ни слова не го­во­ря, я вы­пря­мил­ся и уда­рил его ку­ла­ком в лицо. (35)  Уда­рил силь­но, он от­ле­тел назад, на­ткнул­ся на про­дав­лен­ное крес­ло

и по­ва­лил­ся в его истёртую ко­жа­ную глубь. (36)  Он по­тро­гал ушиб и уви­дел на паль­цах кровь. (37)  Лицо его скри­ви­лось. (38)  Я ждал, что он, ко­неч­но, рас­пла­чет­ся, и хотел этого, но он не за­пла­кал. (39)  Он по­смот­рел на меня  — стран­но, без тени стра­ха или зло­сти, даже обиды не было в его рас­ко­сых, тёмно-⁠карих гла­зах, лишь удив­ле­ние и слов­но бы вина.

—  (40)  Слу­шай,  — ска­зал он доб­рым го­ло­сом.  —  (41)  Ну, чего ты?.. (42)  Я вовсе не хотел тебя оби­деть. (43)  Прав­да!

(44)  Я мол­чал. (45)  Я видел его под­пух­ший нос, тон­кое лицо, шел­ко­ви­стые брови, не­проч­ное, неж­ное, будто фар­фо­ро­вое, лицо, и горло за­би­ло кар­то­фе­ли­ной.

—  (46)  Брось!.. (47)  За­бу­дем!..  —  (48)  Он вы­мет­нул­ся из крес­ла, подошёл ко мне и про­тя­нул руку.

(49)  И это от­кры­тое дви­же­ние доб­ро­ты, неж­но­сти и до­ве­рия пе­ре­вер­ну­ло во мне душу... (50)  Я ни­ко­гда боль­ше паль­цем не тро­нул Оську, как бы он ни за­ди­рал­ся, а это слу­ча­лось порой в пер­вые годы нашей так слож­но на­чав­шей­ся друж­бы. (51)  Позже я бди­тель­но сле­дил, чтобы его кто-⁠ни­будь не оби­дел. (52)  А такая опас­ность по­сто­ян­но су­ще­ство­ва­ла, по­то­му что, при всей своей доб­ро­те, от­кры­то­сти и любви к людям, Оська был на­смеш­лив, раз­ма­шист, край­не не­осмот­ри­те­лен. (53)  Од­на­ж­ды Оську избил па­рень по клич­ке Жупан. (54)  Я пуб­лич­но вздул Жу­па­на, чтобы дру­гим было не­по­вад­но. (55)  Сам Оська подошёл, когда эк­зе­ку­ция уже за­кон­чи­лась. (56)  Он отвёл меня в сто­ро­ну.

—  (57)  Я прошу тебя... я очень прошу тебя ни­ко­гда за меня не за­сту­пать­ся. (58)  Ладно? (59)  Про­сто мне на­пле­вать, а для таких, как Жупан,  — целая тра­ге­дия. (60)  Не вы­но­шу, когда уни­жа­ют людей…

* На­ги­бин Юрий Мар­ко­вич (1920–1994)  — рус­ский пи­са­тель-⁠про­за­ик, жур­на­лист и сце­на­рист.