(1)  Ста­рень­кий двух­этаж­ный дом с об­луп­лен­ной шту­ка­тур­кой стоял на краю го­ро­да. (2)  Над две­рью ви­се­ла синяя с бе­лы­ми бук­ва­ми вы­вес­ка: «Го­род­ской дом ребёнка». (3)  Ва­лен­тин, а за ним и Коля вошли в одну из ком­нат, где си­де­ла жен­щи­на-⁠на­чаль­ни­ца.

(4)  Ни­ко­лай при­мо­стил­ся на стуле возле стен­ки, и, пока Ва­лен­тин объ­яс­нял цель их ви­зи­та, маль­чик огля­дел­ся. (5)  Ком­на­та, в ко­то­рой вдоль стен сто­я­ли шкафы с не­пло­хи­ми иг­руш­ка­ми, сразу видно, ино­стран­но­го про­из­вод­ства, и на сте­нах ви­се­ли раз­но­цвет­ные ка­лен­да­ри и пла­ка­ты, была про­стор­ной и свет­лой. (6)  3а спи­ной у дет­ской на­чаль­ни­цы не­гром­ко гудел фин­ский хо­ло­диль­ник, а на окнах ко­лы­ха­лись ро­зо­вые за­на­вес­ки из кра­си­вой ткани.

—  (7)  Вы зна­е­те,  — за­го­во­ри­ла на­чаль­ни­ца,  — мы у себя до­ку­мен­ты не хра­ним, всё пе­ре­даётся даль­ше, в дет­ский дом, в ин­тер­нат. (8)  У тебя что со­хра­ни­лось,  — спро­си­ла, об­ра­ща­ясь к Коле,  — мет­ри­ка¹, это ясно, а ещё что?

—  (9)  Ни­че­го,  — ска­зал он в смя­те­нии.

—  (10)  А ты очень хо­чешь найти маму?

(11)  Он вздрог­нул и ото­ро­пел от глу­по­го во­про­са, сму­тил­ся, мот­нул го­ло­вой, потом про­го­во­рил:

—  (12)  Не очень...

—  (13)  Ну и ум­ни­ца!  — вос­клик­ну­ла на­чаль­ни­ца и вну­ши­тель­но про­из­нес­ла, раз­де­ляя слова:  —  (14)  Как! (15)  Пе­да­гог! (16)  Я утвер­ждаю! (17)  Что! (18)  Лучше! (19)  Не ис­кать!  —  (20)  И вдруг до­ба­ви­ла каким-⁠то не­ожи­дан­но че­ло­ве­че­ским тоном:  —  (21)  А то разо­ча­ру­ешь­ся. (22)  Ста­нешь ещё более... оди­нок. (23)  Но вы, ко­неч­но, за­ез­жай­те не­дель­ки через три-⁠че­ты­ре, я за­про­шу наш де­пар­та­мент, потом за­яв­ка уйдёт в архив, зна­е­те, всё те­перь не так про­сто...

—  (24)  Ни­ко­лай, сту­пай в ма­ши­ну,  — улы­ба­ясь, мягко по­про­сил Ва­лен­тин, и па­рень, веж­ли­во по­про­щав­шись, вышел в ко­ри­дор.

(25)  Он по­сто­ял в ко­ри­до­ре и уже хотел ухо­дить, но вдруг пошёл не к вы­хо­ду, а вдоль по ко­ри­до­ру, за­стлан­но­му крас­ной до­рож­кой. (26)  Дет­ский писк ста­но­вил­ся внят­нее, отчётли­вее, и Коля от­крыл белую дверь: в боль­шой и свет­лой ком­на­те вдоль стен сто­я­ли ря­да­ми де­ре­вян­ные кро­ват­ки, а в них ле­жа­ли мла­ден­цы. (27)  Взрос­лых нигде не было видно. (28)  Ни­ко­лай дви­нул­ся между ря­да­ми, осмат­ри­вая лица со­всем ма­лень­ких людей, гля­дев­ших на него кто с удив­ле­ни­ем, кто с без­раз­ли­чи­ем, как вдруг за спи­ной услы­шал чей-⁠то голос:

—  (29)  Вы как тут ока­за­лись?!

(30)  Он обер­нул­ся. Перед ним сто­я­ла жен­щи­на  — мед­сест­ра, на­вер­ное.

(31)  А Ни­ко­лая била в висок ужас­ная мысль. (32)  Он знал, был уве­рен, но ему тре­бо­ва­лось под­твер­жде­ние, и он спро­сил:

—  (33)  Их бро­си­ли?

(34)  Тётка усмех­ну­лась:

—  (35)  Ни­че­го страш­но­го. (36)  Вы­рас­тим. (37)  Вы­хо­дим. (38)  Вы­кор­мим.

—  (39)  А вы чего-⁠то хо­ро­шо живёте!  — вдруг ска­зал Ни­ко­лай.  —  (40)  Хо­ло­диль­ни­ки-⁠мо­ро­зиль­ни­ки, иг­руш­ки.

—  (41)  Как же,  — от­ве­ти­ла она,  — к нам вся­кие аме­ри­кан­цы пач­ка­ми едут, де­ти­шек усы­нов­ля­ют. (42)  Наши-⁠то бе­лень­кие, кре­пень­кие, прав­да, боль­ных много, да разве это для аме­ри­ка­нок-⁠то беда? (43)  У них вон всё есть, вся­кие ле­кар­ства. (44)  Вот наших и берут. (45)  И по­да­роч­ки везут, а как же, чего тут пло­хо­го? (46)  И дет­кам хо­ро­шо, и дому, где вы­рос­ли.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич (род. в 1935 г.)  — пи­са­тель, жур­на­лист. Осо­бое вни­ма­ние в своих про­из­ве­де­ни­ях пи­са­тель уде­ля­ет роли семьи и школы в вос­пи­та­нии ребёнка, в фор­ми­ро­ва­нии его ха­рак­те­ра.

----------

¹Мет­ри­ка  — сви­де­тель­ство о рож­де­нии.

(1)  Как-⁠то летом Лёвка, при­мо­стив­шись на за­бо­ре, по­ма­хал рукой Серёже.

—  (2)  Смот­ри-⁠ка... ро­гат­ка у меня. (З)  Сам сде­лал! (4)  Бьёт без про­ма­ха!

(5)  Ро­гат­ку ис­про­бо­ва­ли. (6)  Марья Пав­лов­на вы­гля­ну­ла из окна.

—  (7)  Это не­хо­ро­шая игра, ведь вы мо­же­те по­пасть в моего кота.

—  (8)  Так что же, из-⁠за ва­ше­го кота нам и по­иг­рать нель­зя?  — дерз­ко спро­сил Лёвка.

(9)  Марья Пав­лов­на при­сталь­но по­смот­ре­ла на него, взяла Мур­лыш­ку на руки, по­ка­ча­ла го­ло­вой и за­кры­ла окно.

—  (10)  Ну и на­пле­вать!  — ска­зал Лёвка.  —  (11)  Мне в во­до­сточ­ную трубу по­пасть хо­чет­ся.

(12)  Он долго вы­би­рал ка­ме­шек по­круп­нее, потом на­тя­нул длин­ную ре­зин­ку  — из окна Марьи Пав­лов­ны со зво­ном по­сы­па­лись стёкла. (13)  Маль­чи­ки за­мер­ли.

—  (14)  Бежим!  — крик­нул Лёвка, и ре­бя­та бро­си­лись наутёк.

(15)  На­ста­ли не­при­ят­ные дни ожи­да­ния рас­пла­ты.

—  (16)  Ста­ру­ха обя­за­тель­но по­жа­лу­ет­ся,  — го­во­рил Лёвка.  — (17)  Вот злю­щая какая! (18)  По­до­жди... я ей устрою штуку! (19)  Будет она знать...

(20)  Лёвка по­ка­зал на Мур­лыш­ку, ко­то­ро­го лю­би­ли все со­се­ди, по­то­му что он ни­ко­му не до­став­лял хло­пот, а це­лы­ми днями мирно спал за окном, под­толк­нул Серёжу и за­шеп­тал что-⁠то на ухо то­ва­ри­щу.

—  (21)  Да, хо­ро­шо бы,  — ска­зал Серёжа.

(22)  Про­шло не­сколь­ко дней.

(23)  ...Укрыв­шись с го­ло­вой шер­стя­ным оде­я­лом и осво­бо­див одно ухо, Серёжа при­слу­ши­вал­ся к раз­го­во­ру ро­ди­те­лей.

—  (24)  Как ты ду­ма­ешь, куда он мог деть­ся?

—  (25)  Ну что я могу ду­мать,  — усмех­нул­ся отец.  —  (26)  Может, пошёл кот по­гу­лять, вот и всё. (27)  А может, украл кто-⁠ни­будь? (28)  Есть такие под­ле­цы...

—  (29)  Не может быть,  — ре­ши­тель­но ска­за­ла мать,  — на этой улице все знают Марью Пав­лов­ну. (З0)  Никто так не оби­дит ста­рую, боль­ную жен­щи­ну... (31)  Ведь этот Мур­лыш­ка  — вся её жизнь!

(32)  На дру­гой день Марья Пав­лов­на по­до­шла к маль­чи­кам.

—  (ЗЗ)  Ре­бят­ки, вы не ви­де­ли Мур­лыш­ку?  —  (34)  голос у неё был тихий, глаза серые, пу­стые.

—  (35)  Нет,  — глядя в сто­ро­ну, ска­зал Серёжа.

(З6)  Марья Пав­лов­на вздох­ну­ла, про­ве­ла рукой по лбу и

мед­лен­но пошла домой. (37)  Лёвка скор­чил гри­ма­су.

—  (38)  Под­ли­зы­ва­ет­ся... (39)  А вред­ная всё-⁠таки,  — он по­кру­тил го­ло­вой.  —  (40)  И прав­да, сама ви­но­ва­та... (41)  Ду­ма­ет, если мы дети, так мы и по­сто­ять за себя не су­ме­ем!

—  (42)  Фи!  — свист­нул Лёвка.  —  (43)  Плак­са какая! По­ду­ма­ешь  — рыжий кот про­пал!

(44)  Так про­шло ещё не­сколь­ко дней. (45)  Все со­се­ди вклю­чи­лись в по­ис­ки кота, а не­счаст­ная Марья Пав­лов­на со­всем от­ча­я­лась и слег­ла с сер­деч­ным при­сту­пом.

(46)  И ре­бя­та не вы­дер­жа­ли.

—  (47)  Надо найти ста­руш­ку, ко­то­рой мы от­да­ли кота,  — ре­ши­ли они.

(48)  Но легко ска­зать «найти», а где её сы­щешь те­перь, когда столь­ко дней про­шло.

(49)  Не­ожи­дан­но им по­вез­ло: они уви­де­ли её на го­род­ском рынке и опро­ме­тью бро­си­лись к по­жи­лой жен­щи­не, ко­то­рая даже ис­пу­га­лась:

—  (50)  Да чего вам от меня на­доб­но-⁠то?

—  (51)  Ко­ти­ка ры­же­го, ба­буш­ка! (52)  Пом­ни­те, мы от­да­ли вам на улице.

—  (53)  Ишь ты... (54)  Назад, зна­чит, взять хо­ти­те? (55)  Кот ваш орёт днём и ночью. (56)  Со­всем не нра­вит­ся он мне.

(57)  Когда ста­руш­ка при­ве­ла их к сво­е­му до­ми­ку, Лёвка прыг­нул в па­ли­сад­ник, уце­пил­ся обе­и­ми ру­ка­ми за де­ре­вян­ную раму и при­жал­ся носом к окну:

—  (58)  Мур­лыш­ка! (59)  Уса­тень­кий...

(60)  Через ми­ну­ту маль­чиш­ки тор­же­ствен­но ша­га­ли по улице.

—  (61)  Толь­ко б не упу­стить те­перь,  — пых­тел Лёвка.  — (62)  Нашёлся-⁠таки! (6З)  Уса­тый-⁠по­ло­са­тый!

* Осе­е­ва-⁠Хмелёва Ва­лен­ти­на Алек­сан­дров­на (1902—1969)  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца. Са­мы­ми из­вест­ны­ми её про­из­ве­де­ни­я­ми стали по­ве­сти «Динка», «Динка про­ща­ет­ся с дет­ством».

(1)  Я сидел перед живым Ива­ном Бу­ни­ным, следя за его рукой, ко­то­рая мед­лен­но пе­ре­ли­сты­ва­ла стра­ни­цы моей общей тет­рад­ки...

(2)  Пи­сать стихи надо каж­дый день, по­доб­но тому, как скри­пач или пи­а­нист не­пре­мен­но дол­жен каж­дый день без про­пус­ков по не­сколь­ку часов иг­рать на своём ин­стру­мен­те. (3)  В про­тив­ном слу­чае ваш та­лант не­из­беж­но оску­де­ет, вы­сох­нет, по­доб­но ко­лод­цу, от­ку­да дол­гое время не берут воду. (4)  А о чём пи­сать? (5)  О чём угод­но. (6)  Если у вас в дан­ное время нет ни­ка­кой темы, идеи, то пи­ши­те про­сто обо всём, что уви­ди­те. (7)  Бежит со­ба­ка с вы­су­ну­тым язы­ком,  — ска­зал он, по­смот­рев в окно,  — опи­ши­те со­ба­ку. (8)  Одно, два чет­ве­ро­сти­шия. (9)  Но точно, до­сто­вер­но, чтобы со­ба­ка была имен­но эта, а не какая-ни­будь дру­гая. (10)  Опи­ши­те де­ре­во. (11)  Море. (12)  Ска­мей­ку. (13)  Най­ди­те для них един­ствен­но вер­ное опре­де­ле­ние... (14)  На­при­мер, опи­ши­те вью­щий­ся куст этих крас­ных цве­тов, ко­то­рые тя­нут­ся через огра­ду, хотят за­гля­нуть в ком­на­ту, по­смот­реть через стек­лян­ную дверь, что мы тут с вами де­ла­ем...

— (15)  На­ко­нец, опи­ши­те во­ро­бья,  — ска­зал Бунин,  — я знаю: вы при­шли в от­ча­я­ние от того, что всё уже ска­за­но, все стихи на­пи­са­ны до вас, новых тем и новых чувств нет, все рифмы давно ис­поль­зо­ва­ны и затрёпаны; раз­ме­ры можно пе­ре­честь по паль­цам; так что в ко­неч­ном итоге сде­лать­ся по­этом не­воз­мож­но. (16)  В юно­сти у меня тоже были по­доб­ные мысли, до­во­див­шие меня до су­ма­сше­ствия. (17)  Но это, ми­ло­сти­вый го­су­дарь, вздор. (18)  Каж­дый пред­мет из тех, какие окру­жа­ют вас, каж­дое ваше чув­ство есть тема для сти­хо­тво­ре­ния. (19)  При­слу­ши­вай­тесь к своим чув­ствам, на­блю­дай­те окру­жа­ю­щий вас мир и пи­ши­те. (20)  Но пи­ши­те так, как вы чув­ству­е­те, и так, как вы ви­ди­те, а не так, как до вас чув­ство­ва­ли и ви­де­ли дру­гие поэты, пусть даже самые ге­ни­аль­ные. (21)  Будь­те в ис­кус­стве не­за­ви­си­мы, при­не­си­те новое. (22)  Этому можно на­учить­ся. (23)  И тогда перед вами от­кро­ет­ся не­ис­чер­па­е­мый мир под­лин­ной по­э­зии. (24)  Вам ста­нет легче ды­шать.

(25)  Но я уже и без того дышал легко, жадно, но­вы­ми гла­за­ми рас­смат­ри­вая всё, что меня окру­жа­ло...

(26)  Я упи­вал­ся на­чав­шей­ся для меня новой счаст­ли­вой жиз­нью, су­лив­шей впе­ре­ди столь­ко пре­крас­но­го! (27)  Я понял, что по­э­зия была вовсе не то, что счи­та­лось по­э­зи­ей, а чаще всего была имен­но то, что никак не счи­та­лось по­э­зи­ей. (28)  Мне не надо было её разыс­ки­вать, от­ку­да-то вы­ко­вы­ри­вать. (29)  Она была тут, рядом, вся на виду, она сразу по­па­да­ла в руки  — сто­и­ло лишь внут­рен­не ощу­тить её по­э­зи­ей. (30)  И это внут­рен­нее ощу­ще­ние жизни как по­э­зии те­перь без­раз­дель­но вла­де­ло мною.

(31)  Лишь по­то­му, что я вдруг узнал, понял всей душой: веч­ное при­сут­ствие по­э­зии  — в самых про­стых вещах, мимо ко­то­рых я про­хо­дил рань­ше, не по­до­зре­вая, что они в любой миг могут пре­вра­тить­ся в про­из­ве­де­ние ис­кус­ства, стоит толь­ко вни­ма­тель­но в них всмот­реть­ся.

* Ка­та­ев Ва­лен­тин Пет­ро­вич (1897—1986)  — рус­ский пи­са­тель. Опре­де­ля­ют два глав­ных на­прав­ле­ния его твор­че­ства  — ге­ро­и­че­ская па­те­ти­ка и са­ти­ра.

(1)  Жил в ста­ни­це ста­рый-⁠пре­ста­рый дед. (2)  Все давно по­за­бы­ли его фа­ми­лию и имя, звали про­сто Гри­нич­ка...

(3)  Дед Гри­нич­ка любил петь песни. (4)  Сядет, бы­ва­ло, на за­ва­лин­ку, зажмёт от­по­ли­ро­ван­ный ру­ка­ми ко­стыль и на­чи­на­ет петь. (5)  Он пел хо­ро­шо, мо­ло­дым, со­всем не скри­пу­чим, как у его од­но­сель­чан, го­ло­сом, пел ста­рин­ные ка­за­чьи песни. (6)  За­крыв глаза, за­ки­нув про­сто­во­ло­сую белую го­ло­ву чуть назад, он мог вы­во­дить це­лы­ми днями, по­мо­гая песне плав­ны­ми взма­ха­ми руки.

(7)  Ре­бя­тиш­ки все­гда со­би­ра­лись во­круг него, ло­жи­лись на траву, под­пе­рев ку­лач­ка­ми непутёвые го­ло­вы и по­рас­крыв рты, слу­ша­ли, как сказ­ку. (8)  Песни плыли про уда­лых ка­за­ков, про во­ро­гов ока­ян­ных, про Дон-⁠ба­тюш­ку. (9)  Песен Гри­нич­ка зна­вал много и редко когда по­вто­рял одни и те же. (10)  Го­во­рят, что дед был лихим ка­за­ком-⁠ру­ба­кой в мо­ло­до­сти, за удаль на­граждён «Ге­ор­ги­ем», был за­пе­ва­лой в ка­за­чьей сотне от ста­ни­цы.

(11)  Он пел про­тяж­но, с над­ры­вом и какой-то не­че­ло­ве­че­ской гру­стью. (12)  При­хо­ди­ли его слу­шать не­ред­ко и взрос­лые: сядут во­круг деда, а Гри­нич­ка, ни­ко­го не за­ме­чая, как бы раз­го­ва­ри­вая с самим собой, пел и пел...

(13)  Его од­но­пол­ча­не почти все перемёрли, остав­ши­е­ся охали и бо­ле­ли, а он, к удив­ле­нию всех, ужил­ся со своей ста­ро­стью. (14)  Мно­гие счи­та­ли, что имен­но песни дер­жа­ли дух бод­рым, худое тело  — пря­мым, а глаза  — ост­ры­ми и мо­ло­ды­ми.

(15)  Жил Гри­нич­ка один в по­лу­раз­ва­лив­шей­ся, кры­той со­ло­мой хате. (16)  По­лу­чал пен­сию за уби­тых на войне сы­но­вей, из­ред­ка за­бе­га­ла при­брать­ся и по­сти­рать дочь, жи­ву­щая на дру­гом краю ста­ни­цы. (17)  Она, го­во­рят, не­сколь­ко раз уво­ди­ла к себе жить ста­ри­ка, но про­хо­ди­ло время, он опять воз­вра­щал­ся на свою за­ва­лин­ку.

(18)  Много ис­то­рий и ска­зок знал дед, но все сказы на­чи­нал и за­вер­шал уда­лой или груст­ной пес­ней. (19)  Ка­за­лось, сме­жив глаза, пред­став­лял он себя мо­ло­дым, чинно си­дя­щим за сто­лом за­по­лош­ной ка­за­чьей сва­дьбы, или летел он на коне в атаку. (20)  Тогда он вска­ки­вал и по­ка­зы­вал, как ру­ба­ли ав­стри­я­ков.

—  (21)  Шашки вон!  — ко­ман­до­вал ста­рик, тряс уз­ло­ва­ты­ми зем­ли­сты­ми паль­ца­ми свой ду­бо­вый ко­стыль и одним махом сру­бал метёлки жир­ной ле­бе­ды. (22)  Потом са­дил­ся, долго сидел бес­шум­ный, что-⁠то пе­ре­би­рая си­зы­ми гу­ба­ми, отыс­ки­вая, как на чётках, нуж­ный ка­му­шек, и как бы сама собой сна­ча­ла тихо, потом всё силь­ней и отчётли­вей, не­то­роп­ли­во и про­стор­но, как сама степь, с губ его текла песня, груст­ная, горь­кая, как по­лынь, о ка­зач­ке, не до­ждав­шей­ся мужа с войны, и си­ро­ти­нуш­ках дет­ках её, на­прас­но уби­той гор­ли­це, об уми­ра­ю­щем ям­щи­ке и на­ка­зе его или ещё о чём-⁠то таком, что серд­це сво­ди­ло пе­ча­лью, навёрты­ва­лась го­ря­чая слеза. (23)  Ре­бят­ня шмы­га­ет но­са­ми и вы­ти­ра­ет чу­ма­зы­ми ла­до­шка­ми боль­шие, ещё глу­пые глазёнки...

(24)  А Гри­нич­ка всё пел! (25)  По­сте­пен­но голос его креп, ста­рик вста­вал и, от­мах­нув ко­ря­вые руки назад, как бы при­гла­шал взгля­нуть на это про­шлое... (26)  Рас­ка­ти­сто, мо­гу­че пел о ка­за­чьих на­бе­гах и уда­лом Стень­ке Ра­зи­не.

(27)  Жгуч и прон­зи­те­лен взгляд из-под сивых и лох­ма­тых бро­вей! (28)  И не при­ве­ди Бог, если он отыс­ки­вал в ком-⁠то скры­тую чер­во­то­чи­ну! (29)  Хо­ди­ли к нему, как на ис­по­ведь, хо­ди­ли за не­глас­ным со­ве­том: как жить? (30)  Чего сто­ишь? (31)  Что мо­жешь оста­вить после себя?

(32)  Когда Гри­нич­ка пел, теп­ле­ла душа, и ухо­дил дур­ман су­ет­но­го дня, и каж­дый ста­но­вил­ся доб­рей и чище.

* Сер­ге­ев Юрий Ва­си­лье­вич (род. в 1948 г.)  — со­вре­мен­ный рус­ский пи­са­тель. Глав­ной темой твор­че­ства яв­ля­ет­ся тема Ро­ди­ны.

—  (1)  Няня, где Жучка?  — спра­ши­ва­ет Тёма.

—  (2)  Жучку в ста­рый ко­ло­дец бро­сил какой-то ирод,  — от­ве­ча­ет няня.  — (3)  Весь день, го­во­рят, виз­жа­ла, сер­деч­ная...

(4)  Маль­чик с ужа­сом вслу­ши­ва­ет­ся в слова няни, и мысли роем тес­нят­ся в его го­ло­ве. (5)  У него мель­ка­ет масса пла­нов, как спа­сти Жучку, он пе­ре­хо­дит от од­но­го не­ве­ро­ят­но­го про­ек­та к дру­го­му и не­за­мет­но для себя за­сы­па­ет. (6)  Он про­сы­па­ет­ся от ка­ко­го-⁠то толч­ка среди пре­рван­но­го сна, в ко­то­ром он всё вы­тас­ки­вал Жучку, но она сры­ва­лась и вновь па­да­ла на дно ко­лод­ца.

(7)  Решив не­мед­лен­но идти спа­сать свою лю­би­ми­цу, Тёма на цы­поч­ках под­хо­дит к стек­лян­ной двери и тихо, чтобы не про­из­ве­сти шума, вы­хо­дит на тер­ра­су. (8)  На дворе све­та­ет.

(9)  Под­бе­жав к от­вер­стию ко­лод­ца, он впол­го­ло­са зовёт:

—  (10)  Жучка, Жучка!

(11)  Жучка, узнав голос хо­зя­и­на, ра­дост­но и жа­лоб­но виз­жит.

—  (12)  Я сей­час тебя выз­во­лю,  — кри­чит он, точно со­ба­ка по­ни­ма­ет его.

(13)  Фо­нарь и два шеста с пе­ре­кла­ди­ной внизу, на ко­то­рой ле­жа­ла петля, на­ча­ли мед­лен­но спус­кать­ся в ко­ло­дец. (14)  Но этот так хо­ро­шо об­ду­ман­ный план не­ожи­дан­но лоп­нул: как толь­ко при­спо­соб­ле­ние до­стиг­ло дна, со­ба­ка сде­ла­ла по­пыт­ку схва­тить­ся за него, но, по­те­ряв рав­но­ве­сие, сва­ли­лась в грязь.

(15)  Мысль, что он ухуд­шил по­ло­же­ние дела, что Жучку можно было ещё спа­сти и те­перь он сам ви­но­ват в том, что она по­гиб­нет, за­став­ля­ет Тёму ре­шить­ся на вы­пол­не­ние вто­рой части сна  — са­мо­му спу­стить­ся в ко­ло­дец.

(16)  Он при­вя­зы­ва­ет верёвку к одной из стоек, под­дер­жи­ва­ю­щих пе­ре­кла­ди­ну, и лезет в ко­ло­дец. (17)  Он сознаёт толь­ко одно: вре­ме­ни те­рять нель­зя ни се­кун­ды.

(18)  На мгно­ве­нье в душу за­кра­ды­ва­ет­ся страх, как бы не за­дох­нуть­ся, но он вспо­ми­на­ет, что Жучка сидит там уже целые сутки. (19)  Это успо­ка­и­ва­ет его, и он спус­ка­ет­ся даль­ше.

(20)  Жучка, опять усев­ша­я­ся на преж­нее место, успо­ко­и­лась и весёлым по­пис­ки­ва­ни­ем вы­ра­жа­ет со­чув­ствие безум­но­му пред­при­я­тию. (21)  Это спо­кой­ствие и твёрдая уве­рен­ность Жучки пе­ре­да­ют­ся маль­чи­ку, и он бла­го­по­луч­но до­сти­га­ет дна.

(22)  Не теряя вре­ме­ни, Тёма об­вя­зы­ва­ет вож­жа­ми со­ба­ку, затем по­спеш­но ка­раб­ка­ет­ся на­верх. (23)  Но под­ни­мать­ся труд­нее, чем спус­кать­ся! (24)  Нужен воз­дух, нужны силы, а того и дру­го­го у Тёмы уже мало. (25)  Страх охва­ты­ва­ет его, но он под­бад­ри­ва­ет себя дро­жа­щим от ужаса го­ло­сом:

—  (26)  Не надо бо­ять­ся, не надо бо­ять­ся! (27)  Стыд­но бо­ять­ся! (28)  Трусы толь­ко бо­ят­ся! (29)  Кто де­ла­ет дур­ное  — бо­ит­ся, а я дур­но­го не делаю, я Жучку вы­тас­ки­ваю, меня мама с папой за это по­хва­лят.

(30)  Тёма улы­ба­ет­ся и снова спо­кой­но ждёт при­ли­ва сил. (31)  Таким об­ра­зом, не­за­мет­но его го­ло­ва вы­со­вы­ва­ет­ся на­ко­нец над верх­ним сру­бом ко­лод­ца. (32)  Сде­лав по­след­нее уси­лие, он вы­би­ра­ет­ся сам и вы­тас­ки­ва­ет Жучку. (33)  Но те­перь, когда дело сде­ла­но, силы быст­ро остав­ля­ют его, и он па­да­ет в об­мо­рок.

* Гарин-Ми­хай­лов­ский Ни­ко­лай Ге­ор­ги­е­вич (1852–1906)  — рус­ский пи­са­тель. Самым из­вест­ным его про­из­ве­де­ни­ем стала по­весть «Дет­ство Тёмы», с ко­то­рой он начал своё ли­те­ра­тур­ное твор­че­ство.

(1)  У Юры Хло­по­то­ва была самая боль­шая и ин­те­рес­ная кол­лек­ция марок в клас­се. (2)  Из-⁠за этой кол­лек­ции и от­пра­вил­ся Ва­лер­ка Сне­гирёв к сво­е­му од­но­класс­ни­ку в гости.

(3)  Когда Юра начал вы­тас­ки­вать из мас­сив­но­го пись­мен­но­го стола огром­ные и по­че­му-⁠то пыль­ные аль­бо­мы, прямо над го­ло­ва­ми маль­чи­шек раз­дал­ся про­тяж­ный и жа­лоб­ный вой...

—  (4)  Не об­ра­щай вни­ма­ния!  — мах­нул рукой Юрка, со­сре­до­то­чен­но во­ро­чая аль­бо­мы.  —  (5)  Со­ба­ка у со­се­да!

—  (6)  По­че­му же она воет?

—  (7)От­ку­да я знаю. (8)  Она каж­дый день воет. (9)  До пяти часов. (10)  В пять пе­ре­стаёт. (11)  Мой папа го­во­рит: если не уме­ешь уха­жи­вать, не за­во­ди собак...

(12)  Взгля­нув на часы и мах­нув рукой Юре, Ва­лер­ка в при­хо­жей то­роп­ли­во на­мо­тал шарф, надел паль­то. (13)  Вы­бе­жав на улицу, перевёл дух и нашёл на фа­са­де дома Юр­ки­ны окна. (14)  Три окна на де­вя­том этаже над квар­ти­рой Хло­по­то­вых были не­уют­но темны.

(15)  Ва­лер­ка, при­сло­нив­шись пле­чом к хо­лод­но­му бе­то­ну фо­нар­но­го стол­ба, решил ждать, сколь­ко по­на­до­бит­ся. (16)  И вот край­нее из окон туск­ло за­све­ти­лось: вклю­чи­ли свет, ви­ди­мо, в при­хо­жей...

(17)  Дверь от­кры­лась сразу, но Ва­лер­ка даже не успел уви­деть, кто стоял на по­ро­ге, по­то­му что от­ку­да-⁠то вдруг вы­ско­чил ма­лень­кий ко­рич­не­вый клу­бок и, ра­дост­но визжа, бро­сил­ся Ва­лер­ке под ноги.

(18)  Ва­лер­ка по­чув­ство­вал на своём лице влаж­ные при­кос­но­ве­ния тёплого со­ба­чье­го языка: со­всем кро­шеч­ная со­ба­ка, а пры­га­ла так вы­со­ко! (19)  Он про­тя­нул руки, под­хва­тил со­ба­ку, и она уткну­лась ему в шею, часто и пре­дан­но дыша.

—  (20)  Чу­де­са!  — раз­дал­ся гу­стой, сразу за­пол­нив­ший всё про­стран­ство лест­нич­ной клет­ки голос. (21)  Голос при­над­ле­жал щуп­ло­му не­вы­со­ко­му че­ло­ве­ку.

—  (22)  Ты ко мне? (23)  Стран­ное, по­ни­ма­ешь, дело... (24)  Янка с чу­жи­ми... не осо­бен­но лю­без­на. (25)  А к тебе  — вон как! (26)  За­хо­ди.

—  (27)  Я на ми­нут­ку, по делу.

(28)Че­ло­век сразу стал серьёзным.

—  (29)  По делу? (30)  Слу­шаю.

—  (31)  Со­ба­ка ваша... Яна... (32)  Воет це­лы­ми днями.

(33)  Че­ло­век по­груст­нел.

—  (34)  Так... (35)  Ме­ша­ет, зна­чит. (36)  Тебя ро­ди­те­ли при­сла­ли?

—  (37)  Я про­сто хотел узнать, по­че­му она воет. (38)  Ей плохо, да?

—  (39)  Ты прав, ей плохо. (40)  Янка при­вык­ла днём гу­лять, а я на ра­бо­те. (41)  Вот при­е­дет моя жена, и всё будет в по­ряд­ке. (42)  Но со­ба­ке ведь не объ­яс­нишь!

—  (43)  Я при­хо­жу из школы в два часа... (44)  Я бы мог гу­лять с ней после школы!

(45)  Хо­зя­ин квар­ти­ры стран­но по­смот­рел на не­про­ше­но­го гостя, затем вдруг подошёл к пыль­ной полке, про­тя­нул руку и до­стал ключ.

—  (46)Держи.

(47)  При­шло время удив­лять­ся Ва­лер­ке.

—  (48)  Вы что же, лю­бо­му не­зна­ко­мо­му че­ло­ве­ку ключ от квар­ти­ры до­ве­ря­е­те?

—  (49)  Ох, из­ви­ни, по­жа­луй­ста,  — муж­чи­на про­тя­нул руку.  —  (50)  Давай зна­ко­мить­ся! (51)  Мол­ча­нов Ва­ле­рий Алек­се­е­вич, ин­же­нер.

—  (52)  Сне­гирёв Ва­ле­рий, уче­ник 6-го «Б»,  — с до­сто­ин­ством от­ве­тил маль­чиш­ка.

—  (53)  Очень при­ят­но! (54)  Те­перь по­ря­док?

(55)  Со­ба­ке Яне не хо­те­лось спус­кать­ся на пол, а потом она бе­жа­ла за Ва­лер­кой до самой двери.

—  (56)  Со­ба­ки не оши­ба­ют­ся, не оши­ба­ют­ся...  — бур­чал себе под нос ин­же­нер Мол­ча­нов.

* Же­лез­ни­ков Вла­ди­мир Кар­по­вич (род. в 1925 г.)  — со­вре­мен­ный дет­ский пи­са­тель, ки­но­дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, по­свящённые про­бле­мам взрос­ле­ния, стали клас­си­кой оте­че­ствен­ной дет­ской ли­те­ра­ту­ры и пе­ре­ве­де­ны на мно­гие языки мира.

(1)  В тот день на бе­ре­гу моря Зыбин всё-⁠таки до­стал краба. (2)  Краб был страш­но боль­шой и плос­кий, и, при­смот­рев­шись, на нём можно было раз­гля­деть бугры и ко­люч­ки, какие-⁠то швы, зуб­ча­тые гре­беш­ки. (3)  Если его за­су­шить, по­лу­чит­ся, на­вер­ное, пре­крас­ный су­ве­нир!

(4)  Краб не­де­лю про­си­дел под кро­ва­тью. (5)  Он сидел всё в одном и том же месте, около ножки кро­ва­ти, и, когда кто-ни­будь на­кло­нял­ся над ним, он с гроз­ным бес­си­ли­ем вы­став­лял вперёд за­зуб­рен­ную клеш­ню. (6)  На тре­тий день около усов по­ка­за­лась пена, но, когда Зыбин к нему при­тро­нул­ся, краб пре­боль­но, до крови, за­клеш­нил ему палец. (7)  Тогда Зыбин ногой за­дви­нул краба к самой стене  — вот он там и сидел сна­ча­ла, а потом лежал. (8)  На пятый день его глаза подёрну­лись белой плёнкой, но толь­ко Зыбин при­тро­нул­ся к нему, как он вы­бро­сил вперёд всё ту же страш­ную и бес­по­мощ­ную клеш­ню.

(9)  На пан­ци­ре тоже по­яви­лось что-⁠то вроде пле­се­ни.

(10)  На седь­мой день Зыбин утром ска­зал Лине:

—  (11)  Всё, боль­ше я не могу  — ве­че­ром я его вы­пу­щу.

(12)  Она от­ве­ти­ла:

—  (13)  И я пойду с вами.

(14)  Они до­го­во­ри­лись встре­тить­ся на на­бе­реж­ной.

(15)  Когда стем­не­ло и она по­до­шла к морю, он уже сидел и ждал её. (16)  Краб был в его шляпе. (17)  3ыбин ска­зал:

—  (18)  Вот уж не думал ни­ко­гда, что во мне сидит такой скот! (19)  Об­речь кого-⁠то на мед­лен­ное и му­чи­тель­ное уми­ра­ние! (20)  Ни­ко­гда бы не по­ве­рил, что спо­со­бен на такое! (21)  Я думал: по­си­дит, заснёт, как рыба. (22)  А боль я дол­жен был по­ни­мать... (23)  Этим нель­зя пре­не­бре­гать...

—  (24)  Слу­шай,  — пре­рва­ла его Лина, на­кло­ня­ясь над шля­пой.  —  (25)  Ещё бы день, и он был бы готов.

(26)  Он за­ка­тал до колен брюки и вошёл в воду.

—  (27)  Да,  — ска­зал он.  —  (28)  Ко­неч­но! (29)  Но боль­ше я уже не могу. (30)  У каж­до­го скот­ства есть какой-⁠то есте­ствен­ный пре­дел. (31)  А я перешёл его.

(32)  Он на­кло­нил­ся над водой и опро­ки­нул шляпу. (33)  Под све­том фо­на­ри­ка по бе­ло­му под­вод­но­му пе­соч­ку бе­га­ли свет­лые из­ви­ли­стые тени волн. (34)  Краб упал на спину да так и остал­ся.

—  (35)  Мёртв,  — ска­за­ла Лина, под­няв на Зы­би­на обес­ку­ра­жен­ный взгляд.

—  (36)  Да,  — тя­же­ло со­гла­сил­ся он.  —  (37)  Позд­но. (38)  Ещё вчера...  —  (39)  Смот­ри, смот­ри!

(40)  Спер­ва за­ра­бо­та­ли ноги. (41)  Краб пе­ре­вер­нул­ся, мед­лен­но, с тру­дом под­нял­ся. (42)  Встал, от­ды­хая и от­хо­дя. (43)  Он стоял, боль­шой, ко­ря­вый, стоял и на­би­рал­ся сил. (44)  И как-⁠то сразу же про­па­ли все белые пятна.

—  (45)  Будет жить,  — ска­зал Зыбин твёрдо.

(46)  Какая-⁠то мел­кая рыбёшка при­плы­ла, сверк­ну­ла го­лу­бой ис­крой и сго­ре­ла в луче фо­на­ря, ис­чез­ла.

(47)  Тогда краб дви­нул­ся. (48)  Он пошёл не­ук­лю­же, кря­жи­сто, как танк. (49)  Шёл и слег­ка ша­тал­ся. (50)  Прошёл не­мно­го и оста­но­вил­ся.

—  (51)  Будет жить,  — по­вто­рил Зыбин.  —  (52)  Будет жить!

* Дом­бров­ский Юрий Оси­по­вич (1909–1978)  — рус­ский про­за­ик, поэт, ли­те­ра­тур­ный кри­тик.

(1)  В дет­стве я не­на­ви­де­ла утрен­ни­ки, по­то­му что к нам в садик при­хо­дил отец. (2)  Он са­дил­ся на стул возле ёлки, долго пи­ли­кал на своём баяне, пы­та­ясь по­до­брать нуж­ную ме­ло­дию, а наша вос­пи­та­тель­ни­ца стро­го го­во­ри­ла ему: «Ва­ле­рий Пет­ро­вич, по­вы­ше!» (3)  Все ре­бя­та смот­ре­ли на моего отца и да­ви­лись от смеха. (4)  Он был ма­лень­кий, тол­стень­кий, рано начал лы­сеть, и, хотя ни­ко­гда не пил, нос у него по­че­му-⁠то все­гда был све­коль­но-крас­но­го цвета, как у кло­у­на. (5)  Дети, когда хо­те­ли ска­зать про кого-⁠то, что он смеш­ной и не­кра­си­вый, го­во­ри­ли так: «Он похож на Ксюш­ки­но­го папу!»

(6)  И я сна­ча­ла в са­ди­ке, а потом в школе несла тяж­кий крест от­цов­ской не­су­раз­но­сти. (7)  Всё бы ни­че­го (мало ли у кого какие отцы!), но мне было не­по­нят­но, зачем он, обыч­ный сле­сарь, ходил к нам на утрен­ни­ки со своей ду­рац­кой гар­мош­кой. (8)  Играл бы себе дома и не по­зо­рил ни себя, ни свою дочь! (9)  Часто сби­ва­ясь, он то­нень­ко, по-жен­ски, ойкал, и на его круг­лом лице по­яв­ля­лась ви­но­ва­тая улыб­ка. (10)  Я го­то­ва была про­ва­лить­ся сквозь землю от стыда и вела себя подчёрк­ну­то хо­лод­но, по­ка­зы­вая своим видом, что этот не­ле­пый че­ло­век с крас­ным носом не имеет ко мне ни­ка­ко­го от­но­ше­ния.

(11)  Я учи­лась в тре­тьем клас­се, когда силь­но про­сты­ла. (12)  У меня на­чал­ся отит. (13)  От боли я кри­ча­ла и сту­ча­ла ла­до­ня­ми по го­ло­ве. (14)  Мама вы­зва­ла ско­рую по­мощь, и ночью мы по­еха­ли в рай­он­ную боль­ни­цу. (15)  По до­ро­ге по­па­ли в страш­ную ме­тель, ма­ши­на за­стря­ла, и во­ди­тель визг­ли­во, как жен­щи­на, стал кри­чать, что те­перь все мы замёрзнем. (16)  Он кри­чал прон­зи­тель­но, чуть ли не пла­кал, и я ду­ма­ла, что у него, на­вер­ное, тоже болят уши. (17)  Отец спро­сил, сколь­ко оста­лось до рай­цен­тра. (18)  Но во­ди­тель, за­крыв лицо ру­ка­ми, твер­дил: «Какой я дурак!» (19)  Отец по­ду­мал и тихо ска­зал маме: «Нам по­тре­бу­ет­ся всё му­же­ство!» (20)  Я на всю жизнь за­пом­ни­ла эти слова, хотя дикая боль кру­жи­ла меня, как ме­тель сне­жин­ку. (21)  Он от­крыл двер­цу ма­ши­ны и вышел в ре­ву­щую ночь. (22)  Двер­ца за­хлоп­ну­лась за ним, и мне по­ка­за­лось, будто огром­ное чу­до­ви­ще, лязг­нув че­лю­стью, про­гло­ти­ло моего отца. (23)  Ма­ши­ну ка­ча­ло по­ры­ва­ми ветра, по за­ин­де­вев­шим стёклам с шур­ша­ни­ем осы­пал­ся снег. (24)  Я пла­ка­ла, мама це­ло­ва­ла меня хо­лод­ны­ми гу­ба­ми, мо­ло­день­кая мед­сест­ра обречённо смот­ре­ла в не­про­гляд­ную тьму, а во­ди­тель в из­не­мо­же­нии качал го­ло­вой.

(25)  Не знаю, сколь­ко про­шло вре­ме­ни, но вне­зап­но ночь оза­ри­лась ярким све­том фар, и длин­ная тень ка­ко­го-⁠то ве­ли­ка­на легла на моё лицо. (26)  Я при­кры­ла глаза и сквозь рес­ни­цы уви­де­ла сво­е­го отца. (27)  Он взял меня на руки и при­жал к себе. (28)  Шёпотом он рас­ска­зал маме, что дошёл до рай­цен­тра, под­нял всех на ноги и вер­нул­ся с вез­де­хо­дом.

(29)  Я дре­ма­ла на его руках и сквозь сон слы­ша­ла, как он каш­ля­ет. (30)  Тогда этому не при­да­ли зна­че­ния. (31)  А он долго потом болел дву­сто­рон­ним вос­па­ле­ни­ем лёгких. (32)  Эта ночь пе­ре­вер­ну­ла моё пред­став­ле­ние об отце.

(33)  ...Мои дети не­до­уме­ва­ют, по­че­му, на­ря­жая ёлку, я все­гда плачу. (34)  Из тьмы ми­нув­ше­го ко мне при­хо­дит отец, он са­дит­ся под ёлку и кладёт го­ло­ву на баян, как будто украд­кой хочет уви­деть среди на­ря­жен­ной толпы детей свою дочку и ве­се­ло улыб­нуть­ся ей. (35)  Я гляжу на его си­я­ю­щее сча­стьем лицо и тоже хочу ему улыб­нуть­ся, но вме­сто этого на­чи­наю пла­кать.

* Аксёнова Нина  — со­вре­мен­ный дет­ский поэт и про­за­ик.

(1)  В Ле­нин­град при­ш­ла пер­вая по­сле­во­ен­ная весна. (2)  Од­на­ж­ды я шёл с за­во­да домой. (3)  Дол­гий закат дымил над го­ро­дом. (4)  Толь­ко что про­шу­мел дождь, ещё брен­ча­ли капли, падая с кар­ни­зов, и синие лужи на мо­сто­вых ку­ри­лись паром.

(5)  Я вспом­нил, как вер­нул­ся в Ле­нин­град перед кон­цом войны и не узнал его: пу­стын­ны­ми и мёрт­вы­ми ка­за­лись улицы, ни один фо­нарь не горел, не све­ти­лись окна; на месте га­зо­нов и цвет­ни­ков чер­не­ла голая земля, раз­би­тая на кро­хот­ные кри­вые гряд­ки; про­шло­год­ние ли­стья скреб­лись и шур­ша­ли по до­рож­кам пе­ре­ко­пан­ных го­род­ских садов...

(6)  Я шёл мед­лен­но, под­став­ляя лицо под капли и улы­ба­ясь соб­ствен­ным мыс­лям. (7)  В ту первую после войны весну у нас было много ра­бо­ты; мы от­ста­и­ва­ли по пол­то­ры-две смены и хо­ди­ли злые, не­вы­спав­ши­е­ся. (8)  А те­перь вот го­ряч­ка кон­чи­лась и можно будет от­дох­нуть.

(9)  Нав­стре­чу мне шла жен­щи­на. (10)  Она несла букет жел­то­ва­той черёмухи. (11)  Я не успел по­сто­ро­нить­ся, и шер­ша­вые мяг­кие ли­стья кос­ну­лись лица. (12)  На миг я ощу­тил по­лу­за­бы­тый запах  — такой све­жий, хо­ло­дя­щий, слов­но от со­суль­ки, по­ло­жен­ной на язык.

(13)  И не­ожи­дан­но я уви­дел эту черёмуху.

(14)  Ста­рая, рас­ки­ди­стая, она росла в конце тихой улоч­ки, до­ста­вая тре­тьи этажи. (15)  Можно было по­ду­мать, будто чи­стое лет­нее об­ла­ко опу­сти­лось между до­ма­ми. (16)  И, по­дой­дя, я оста­но­вил­ся у склонённых веток. (17)  Кисти круп­ных цве­тов ка­ча­лись над самой го­ло­вой. (18)  Их можно было тро­гать. (19)  Их можно было со­рвать.

(20)  Я про­тя­нул руку. (21)  Эти цветы уже се­год­ня будут сто­ять у меня дома... (22)  Над­ла­мы­ва­ясь, ветка гром­ко хруст­ну­ла. (23)  Я то­роп­ли­во сунул её за спину. (24)  По­сту­ки­вая пал­кой, к черёмухе под­хо­дил су­ту­лый, худой ста­рик. (25)  Сняв шляпу, он при­сло­нил­ся к ство­лу и слов­но за­дре­мал. (26)  Мне было слыш­но, как он дышит, по-⁠стар­че­ски по­са­пы­вая.

(27)  Я ото­дви­нул­ся и тут за­ме­тил ещё двух че­ло­век. (28)  Они сто­я­ли, при­жав­шись друг к другу,  — мо­ло­день­кий па­рень и де­вуш­ка. (29)  Ни меня, ни ста­ри­ка они, ка­за­лось, не за­ме­ча­ли.

(30)  И ещё я уви­дел окна. (31)  На­стежь рас­пах­ну­тые окна в со­сед­них домах. (32)  Ка­за­лось, дома тоже ды­ша­ли, жадно и глу­бо­ко...

(33)  Я пред­ста­вил себе тех, кто живёт на этой улице, и по­ду­мал: как уда­лось им со­хра­нить черёмуху? (34)  Не со слов  — сам знаю: страш­ной бло­кад­ной зимой, когда в ком­на­тах за­сты­ва­ет вода и когда са­дит­ся на стен­ках иней, чем не по­жерт­ву­ешь ради крохи тепла, ради сла­бень­ко­го пла­ме­ни в пе­чур­ке? (35)  А огром­ное ста­рое де­ре­во  — уце­ле­ло. (36)  Не в саду, не в парке  — прямо на улице, никем не охра­ня­е­мое... (37)  Не­ужто на по­ро­ге смер­ти своей за­бо­ти­лись люди о кра­со­те и ждали весны?

* Шим Эду­ард Юрье­вич (1930–2006)  — со­вет­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, автор не­сколь­ких сбор­ни­ков рас­ска­зов для детей и взрос­лых.

(1)  Когда я учил­ся в школе, два пред­ме­та не да­ва­лись мне со­вер­шен­но  — пение и ри­со­ва­ние. (2)  Пение, что есте­ствен­но, не­до­ступ­но было ребёнку, у ко­то­ро­го аб­со­лют­но не было слуха. (3)  Но эта про­бле­ма ре­ша­лась пунк­ту­аль­ным по­се­ще­ни­ем школь­но­го хора, где я пел еле слыш­но, а за это моё усер­дие ста­ви­ли твёрдую четвёрку, и я был этим страш­но до­во­лен.

(4)  А вот с ри­со­ва­ни­ем всё об­сто­я­ло на­мно­го хуже.

(5)  По­это­му в ше­стом клас­се, когда уже за вто­рую чет­верть мне «све­ти­ла» трой­ка, ро­ди­те­ли меня пре­ду­пре­ди­ли, что если трой­ка в чет­вер­ти и в самом деле ока­жет­ся, то на ка­ни­ку­лах на экс­кур­сию в сто­ли­цу с клас­сом я не поеду, и ни­ка­кие слёзы при этом мне не по­мо­гут. (6)  Вот по­че­му, когда наш учи­тель по ри­со­ва­нию, Эд­мунд Ан­то­но­вич, почти перед самым окон­ча­ни­ем вто­рой чет­вер­ти объ­явил, что на сле­ду­ю­щем уроке у нас будет ри­су­нок на оцен­ку, я понял бес­по­во­рот­но, что сто­ли­цы не ви­дать как своих ушей.

(7)  Эд­мунд Ан­то­но­вич пришёл к нам в класс толь­ко в этом году и толь­ко на этот год. (8)  Во­об­ще-⁠то он вёл изо­сту­дию для одарённых детей во Двор­це пи­о­не­ров, а к нам его при­ве­ли не­из­вест­ные мне об­сто­я­тель­ства.

(9)  Я не знаю, как он там в своей изо­сту­дии с одарёнными управ­лял­ся, но с нами, обык­но­вен­ны­ми, упра­вить­ся он не мог, но всё время что-то усерд­но ри­со­вал и по­ка­зы­вал у доски, аб­со­лют­но не об­ра­щая вни­ма­ния на тво­рив­ший­ся та­ра­рам. (10)  Одно толь­ко было в нём плохо: оцен­ки он ста­вил страш­но при­дир­чи­во, и я у него из-⁠за этого не вы­ле­зал из троек, а от пред­сто­я­щей класс­ной ра­бо­ты за­ви­се­ло для меня бук­валь­но всё.

(11)  На­ко­нец на­сту­пил этот три­жды про­кля­тый день! (12)  Эд­мунд Ан­то­но­вич, сияя, как в празд­ник, вошёл в класс и объ­явил, что се­год­ня со­сто­ит­ся-таки класс­ная ра­бо­та, на ко­то­рой мы долж­ны будем на­ри­со­вать ри­су­нок на тему «Пер­вый снег».

(13)  Я не­сколь­ко раз при­леж­но на­чи­нал ри­со­вать и сразу почти бро­сал, по­то­му как ри­сун­ки мои вы­гля­де­ли так страш­но, что мне даже в го­ло­ву не при­шло бы сда­вать их,  — всё равно была бы вер­ная двой­ка. (14)  Это была ка­та­стро­фа! (15)  Те­перь всё было кон­че­но! (16)  И тогда я от пол­ной безыс­ход­но­сти ре­шил­ся на дикий по­сту­пок. (17)  Я от­крыл в тет­ра­ди для ри­со­ва­ния чи­стый лист и всеми цвет­ны­ми ка­ран­да­ша­ми, ко­то­рые у меня были, вме­сто ри­сун­ка, на­пи­сал на нём круп­ны­ми бук­ва­ми сле­ду­ю­щее.

(18)  КАР­ТИ­НА. (19)  ПЕР­ВЫЙ СНЕГ.

(20)  Утро. (21)  Ночью был сне­го­пад. (22)  Это был пер­вый снег в этом году. (23)  Снег шёл долго, и те­перь крас­ная че­ре­пи­ца на кры­шах ма­лень­ких до­ми­ков под сне­гом почти не видна. (24)  Одни толь­ко крас­ные трубы тор­чат, а из труб вы­со­ко под­ни­ма­ют­ся к небу хво­сты бе­ло­го и не­по­движ­но­го дыма. (25)  Снег на де­ре­вьях, на кры­шах и на до­ро­гах. (26)  Он ис­крит­ся под утрен­ним солн­цем и сле­пит глаза. (27)  Дети кри­чат и сме­ют­ся, ка­та­ют огром­ные снеж­ные шары и лепят из них весёлых сне­го­ви­ков. (28)  Один уже даже готов, и у него вме­сто рук две лыж­ные палки. (29)  А с вы­со­кой горы перед до­ми­ка­ми спус­ка­ют­ся к детям кло­у­ны, и в руках у них за­ме­ча­тель­ные воз­душ­ные змеи и цвет­ные шары.

(30)  6б класс, Кра­мер Алек­сандр.

(31)  Урок ри­со­ва­ния был один раз в не­де­лю, и я про­сто не знаю, как дожил до сле­ду­ю­ще­го урока. (32)  Помню, что даже лю­би­мые свои книж­ки не мог чи­тать ни ми­ну­ты, по­то­му что не по­ни­мал ни слова, и на уро­ках тоже при­сут­ство­вал толь­ко фи­зи­че­ски, а все мои мысли были за­ня­ты тем, что я на­тво­рил, и тем, что после этого будет. (33)  По­это­му, когда на сле­ду­ю­щем уроке ри­со­ва­ния Эд­мунд Ан­то­но­вич раз­дал нам наши аль­бо­мы, я чуть не ли­шил­ся со­зна­ния, с ужас­ным пред­чув­стви­ем от­кры­вая свой про­кля­тый «ри­су­нок».

(34)  И вдруг... (35)  Я не верил своим гла­зам: на зло­по­луч­ном листе сто­я­ла огром­ная крас­ная пятёрка, ко­то­рую дер­жал в руках ма­лень­кий рыжий клоун! (36)  А потом пятёрка по­яви­лась и в класс­ном жур­на­ле!

* Кра­мер Алек­сандр Бо­ри­со­вич  — со­вре­мен­ный пуб­ли­цист.

(1)  Гринь­ка и Федя со­бра­лись на луг за щавелём, и Ваня пошёл с ними.

—  (2)  Сту­пай, сту­пай,  — ска­за­ла ба­буш­ка.  —  (3)  Наберёшь ща­ве­лю  — зелёные щи сва­рим.

(4)  Ве­се­ло было на лугу: траву ещё не ско­си­ли, кру­гом да­ле­ко-⁠да­ле­ко пест­ре­ли цветы  — и крас­ные, и синие, и белые. (5)  Весь луг был в цве­тах.

(6)  Ре­бя­тиш­ки раз­бре­лись по лугу, ши­ро­ко рас­ки­нув­ше­му­ся до са­мо­го го­ри­зон­та, и стали рвать ща­вель. (7)  Всё даль­ше ухо­ди­ли они по вы­со­кой не­ко­ше­ной траве, по весёлым цве­там.

(8)  Вдруг Федя ска­зал:

—  (9)  Что-⁠то здесь пчёл много!

—  (10)  Прав­да, здесь пчёл много,  — ска­зал и Ваня.  —  (11)  Всё время гудят.

—  (12)  Эй, ре­бя­та,  — за­кри­чал из­да­ли Гринь­ка,  — по­во­ра­чи­вай об­рат­но! (13)  Мы на пчель­ник за­бре­ли  — вон ульи стоят!

(14)  Во­круг кол­хоз­но­го пчель­ни­ка густо росли липы и ака­ции, сквозь ветки ко­то­рых были видны де­ре­вян­ные пче­ли­ные до­ми­ки.

—  (15)  Ре­бя­та, от­сту­пай!  — ско­ман­до­вал Гринь­ка.  — (16)  Толь­ко тихо, ру­ка­ми не ма­хать, а то пчёлы за­ку­са­ют.

(17)  Ре­бя­тиш­ки осто­рож­но пошли от пчель­ни­ка. (18)  Они ша­га­ли тихо и ру­ка­ми не ма­ха­ли, чтобы не сер­дить пчёл, и со­всем было ушли от пчёл, но тут Ваня услы­шал, что кто-⁠то пла­чет. (19)  Он огля­нул­ся на то­ва­ри­щей, но Федя не пла­кал и Гринь­ка не пла­кал, а пла­кал ма­лень­кий Ва­сят­ка, сын пче­ло­во­да. (20)  Он забрёл на пчель­ник и стоял среди ульев, а пчёлы так и на­ле­та­ли на него.

—  (21)  Ре­бя­та!  — крик­нул Ваня.  —  (22)  Ва­сят­ку пчёлы за­ку­са­ли!

—  (23)  Если мы пойдём за ним на пчель­ник, то и нас пчёлы за­ку­са­ют,  — от­ве­тил Гринь­ка.

—  (24)  Надо его отца по­звать,  — ска­зал Федя.  —  (25)  Когда пойдём мимо их дома, его отцу ска­жем.

(26)  И оба пошли даль­ше, а Ваня вер­нул­ся и пошёл прямо на пчель­ник.

—  (27)  Иди сюда!  — крик­нул он Ва­сят­ке.

(28)  Но Ва­сят­ка не слы­шал, он от­ма­хи­вал­ся от пчёл и кри­чал во весь голос. (29)  Ваня подошёл к Ва­сят­ке, взял его за руку и повёл с пчель­ни­ка. (30)  До са­мо­го дома довёл.

(31)  Ва­сят­ки­на мать вы­бе­жа­ла на крыль­цо, взяла Ва­сят­ку на руки:

—  (32)  Ах ты не­по­слуш­ный, зачем на пчель­ник ходил? (33)  Вон как пчёлы ис­ку­са­ли!

(34)  По­смот­ре­ла на Ваню: «Ах, ба­тюш­ки, Ванёк, и тебе от пчёл до­ста­лось из-⁠за Ва­сят­ки! (35)  Ты не бойся: по­бо­лит  — пе­ре­ста­нет!»

—  (36)  Мне ни­че­го,  — ска­зал Ваня.

(37)  И пошёл домой. (38)  Пока шёл, у него рас­пух­ла губа, и веко рас­пух­ло, и глаз за­крыл­ся.

—  (39)  Ну и хорош!  — ска­за­ла ба­буш­ка.  —  (40)  Это кто же тебя так разу­кра­сил?

—  (41)  Пчёлы,  — от­ве­тил Ваня.

—  (42)  А по­че­му же Гринь­ку и Федю пчёлы не тро­ну­ли?

—  (43)  Они убе­жа­ли, а я Ва­сят­ку вёл,  — ска­зал Ваня.  —  (44)  А что ж та­ко­го? (45)  По­бо­лит  — пе­ре­ста­нет.

(46)  Отец пришёл с поля обе­дать, по­смот­рел на Ваню и рас­сме­ял­ся.

—  (47)  Федя с Гринь­кой от пчёл убе­жа­ли,  — ска­за­ла ба­буш­ка,  — а наш про­сто­фи­ля полез Ва­сят­ку спа­сать. (48)  Вот бы мама сей­час его уви­де­ла  — что бы она ска­за­ла?

(49)  Ваня гля­дел на отца одним гла­зом и ждал: что ска­за­ла бы мама?

(50)  А отец улыб­нул­ся и по­хло­пал Ваню по плечу:

—  (51)  Пра­виль­но, сынок: сам про­па­дай, а друга вы­ру­чай. (52)  И мама ска­за­ла бы: мо­ло­дец у меня сынок! (53)  Вот бы что она ска­за­ла!

* Во­рон­ко­ва Лю­бовь Фёдо­ров­на (1906–1976)  — со­вет­ская пи­са­тель­ни­ца, автор мно­гих дет­ских книг и цикла ис­то­ри­че­ских по­ве­стей для детей.

(1)  Жил в го­ро­де Вер­ном ху­дож­ник, Ни­ко­лай Гав­ри­ло­вич Хлу­дов. (2)  Судь­ба по­сла­ла ему при ред­ком дол­го­ле­тии ещё и за­вид­ную пло­до­ви­тость. (3)  Доб­рая сотня кар­тин и этю­дов до сих пор хра­нит­ся в за­пас­ни­ках Цен­траль­но­го музея. (4)  Кар­тин­ная га­ле­рея взять их от­ка­за­лась. (5)  «Что за ху­дож­ник?  — ска­за­ли ис­кус­ство­ве­ды.  —  (6)  Ни стиля, ни цвета, ни на­стро­е­ния. (7)  Про­сто бро­дил че­ло­век по степи, да и за­но­сил в свой аль­бом всё, что ему по­па­да­лось на глаза».

(8)  Од­на­ж­ды мне пред­ло­жи­ли на­пи­сать о нём не­боль­шую по­пу­ляр­ную ста­тей­ку для жур­на­ла. (9)  Я ухва­тил­ся за это пред­ло­же­ние, пе­ре­рыл все му­зей­ные ар­хи­вы, со­брал целую папку фо­то­гра­фий, а потом на­пи­сал с ве­ли­ким тру­дом с де­ся­ток му­чи­тель­но вялых стра­ниц и бро­сил всё. (10)  Ни­че­го не по­лу­чи­лось. (11)  Не на­шлось ни слов, ни об­ра­зов.

(12)  В ре­дак­ции меня от­ру­га­ли, а ста­тью через год на­пи­сал дру­гой, уже «на­сто­я­щий» ис­кус­ство­вед. (13)  Вот что он на­пи­сал о ма­стер­стве ху­дож­ни­ка.

(14)  «Един­ствен­ное вли­я­ние, ко­то­рое ис­пы­тал Хлу­дов,  — это вли­я­ние ве­ре­ща­гин­ско­го на­ту­ра­лиз­ма. (15)  Хлу­дов до­сти­гал вре­ме­на­ми зна­чи­тель­ных ре­зуль­та­тов, со­еди­няя ску­пую, вы­дер­жан­ную гамму с чётким ри­сун­ком».

(16)  Вот и всё. (17)  Де­ся­ток рас­кра­шен­ных фо­то­гра­фий, эт­но­гра­фи­че­ские до­ку­мен­ты. (18)  Этим ис­чер­па­на жизнь ху­дож­ни­ка.

(19)  Я не хочу осуж­дать этого ис­кус­ство­ве­да, он, ве­ро­ят­но, в чём-⁠то прав, но прав и я, когда го­во­рю, что он ни­че­го­шень­ки не понял в Хлу­до­ве. (20)  И та моя дав­няя ста­тья об этом ху­дож­ни­ке не уда­лась мне, ко­неч­но, толь­ко по­то­му, что я тоже пы­тал­ся что-то ана­ли­зи­ро­вать и обоб­щать, а о Хлу­до­ве надо раз­го­ва­ри­вать. (21)  И на­чи­нать ста­тью о нём надо со слов «я люблю». (22)  Это очень точ­ные слова, и они сразу ста­вят всё на своё место.

(23)  Так вот  — я люблю...

(24)  Я люблю Хлу­до­ва за све­жесть, за ра­дость, за пол­но­ту жизни, за кра­со­ту со­бы­тий, ко­то­рые он уви­дел и перенёс на холст.

(25)  Я люблю его за солн­це, ко­то­рое так и бьёт на меня со всех его кар­тин. (26)  Или яснее и проще: я люблю и по­ни­маю его так, как дети любят и по­ни­ма­ют чу­дес­ные по­здра­ви­тель­ные от­крыт­ки, бле­стя­щие пе­ре­вод­ные кар­тин­ки, дет­ские книги с яр­ки­ми ла­ки­ро­ван­ны­ми об­лож­ка­ми. (27)  Всё в них чу­дес­но, всё горит: и солн­це над морем, и на­лив­ные яб­лоч­ки на се­реб­ря­ном блю­деч­ке, и тёмные леса, и го­лу­бей­шее небо, и луга нежно-⁠ля­гу­ша­чье­го цвета, и рос­кош­ные лилии в синем, как небо, пруду.

(28)  Хлу­дов не бо­ял­ся ри­со­вать та­ки­ми яс­ны­ми крас­ка­ми. (29)  Имен­но крас­ка­ми, а не то­на­ми  — тонов у него нет, как и нет у него иных на­стро­е­ний, кроме ра­до­сти и лю­бо­ва­ния жиз­нью. (30)  Он за­став­лял луга пест­реть цве­та­ми, коней поды­мать­ся на дыбы, муж­чин гордо под­бо­че­ни­вать­ся, кра­са­виц рас­пус­кать во­ло­сы. (31)  Он не при­зна­вал не­на­стье и серое небо. (32)  Всё, что он видел, он видел либо при свете солн­ца, либо при пол­ной луне. (33)  Но тут ему уже не было со­пер­ни­ков. (34)  Ведь он ри­со­вал не толь­ко степи и горы, но и ту сте­пень изум­ле­ния и вос­тор­га, ко­то­рые ощу­ща­ет каж­дый, кто пер­вый раз по­па­да­ет в этот не­обы­чай­ный мир. (35)  И имен­но по­это­му каж­дое его по­лот­но ли­ку­ет и смеётся от ра­до­сти. (36)  Он жил толь­ко на­сто­я­щим, ин­те­ре­со­вал­ся толь­ко се­го­дняш­ним, про­хо­дя­щим, живым.

* Дом­бров­ский Юрий Оси­по­вич (1909–1978)  — рус­ский со­вет­ский поэт, про­за­ик, ли­те­ра­тур­ный кри­тик. Вер­ши­ной твор­че­ства пи­са­те­ля стал роман «Фа­куль­тет не­нуж­ных вещей», ко­то­рый он со­зда­вал более 10 лет.

(1)  Саша и Женя дру­жат с ран­не­го дет­ства, или, как го­во­рят, с пелёнок. (2)  Ведь дру­жат не толь­ко они, но и их папы и мамы. (3)  Маль­чи­ки вме­сте ходят в школу в один класс, вме­сте учат уроки и вме­сте иг­ра­ют. (4)  Они на­сто­я­щие дру­зья, и всё у них ла­дит­ся. (5)  Стоит толь­ко од­но­му за­бо­леть, дру­гой тут как тут: книж­ку по­чи­та­ет, ис­то­рию рас­ска­жет, уроки разъ­яс­нит, а если од­но­го из них ро­ди­те­ли на­ка­жут, кто как не друг поймёт и уте­шит? (6)  Это боль­шое сча­стье  — иметь на­сто­я­щих дру­зей.

(7)  Од­на­ж­ды Сашин папа купил ему ве­ло­си­пед, как раз такой, о каком он меч­тал,  — синий, бле­стя­щий, со слег­ка скри­пу­чим мяг­ким си­де­ньем и го­ло­си­стым звон­ком.

—  (8)  Женя, тебе нра­вит­ся мой ве­ло­си­пед?  — спро­сил Саша друга.  —  (9)  Хо­чешь, дам тебе по­ка­тать­ся? (10)  Вот, держи. (11)  Будем ез­дить по оче­ре­ди. (12)  Давай, ты пер­вый, а я пока на ла­воч­ке по­си­жу.

(13)  Женя ра­дост­но вско­чил на Сашин ве­ло­си­пед, ве­се­ло нажал на зво­нок и по­ехал. (14)  Во­круг дома он объ­е­хал сразу не­сколь­ко раз.

(15)  И вдруг  — бабах!

(16)  Как это слу­чи­лось, труд­но по­нять, но Женя уго­дил на всей ско­ро­сти в клум­бу. (17)  Вре­зал­ся в по­са­жен­ное по­сре­ди­не де­ре­во и упал.

(18)  С раз­би­тых ко­ле­нок тон­ки­ми струй­ка­ми сте­ка­ла кровь, ныло и щи­па­ло плечо, опу­хал нос. (19)  Но всё это было бы не так страш­но, если бы не то, что там, возле де­ре­ва, лежал Сашин новый ве­ло­си­пед с восьмёркой на пе­ред­нем ко­ле­се и урод­ли­во изо­гну­тым рулём...

(20)  А к клум­бе уже спе­шил встре­во­жен­ный Саша. (21)  Жене изо всех сил хо­те­лось убе­дить друга, что он не ви­но­ват. (22)  Пе­чаль­но по­до­брал Саша с земли раз­би­тый ве­ло­си­пед и молча пошёл к дому. (23)  Та­ко­го между дру­зья­ми ещё не бы­ва­ло.

(24)  Всю ночь Женя плохо спал, а утром за­гля­нул в ком­на­ту отца, ведь толь­ко с ним можно по­де­лить­ся своим горем.

(25)  Отец вни­ма­тель­но вы­слу­шал сво­е­го стар­ше­го сына и, ко­неч­но же, нашёл выход.

—  (26)  Пойдём в ма­га­зин и купим Саше новый ве­ло­си­пед, а по­ло­ман­ный за­бе­ри себе.

(27)  После уро­ков Женя летел домой как на кры­льях. (28)  Новый, бле­стя­щий, уже со­бран­ный папой ве­ло­си­пед стоял в при­хо­жей и был ещё лучше преж­не­го. (29)  Женя по­ста­вил на пол порт­фель, схва­тил ве­ло­си­пед и по­ка­тил его в квар­ти­ру Саши. (30)  Надо ведь успеть, пока друг не вер­нул­ся из школы.

(31)  Дверь от­кры­ла тётя Клара, Са­ши­на мама. (32)  Женя быст­ро по­здо­ро­вал­ся, как можно ко­ро­че всё объ­яс­нил, хотя ему по­ка­за­лось, что у тёти Клары было удивлённое лицо и она ни­че­го не по­ня­ла.

—  (33)  А кто раз­бил ве­ло­си­пед? (34)  Ты? (35)  Разве не Саша? (36)  Стран­но.

(37)  Это всё, что она успе­ла ска­зать, пока Женя вка­ты­вал в узкий ко­ри­дор новую Са­ши­ну тех­ни­ку и вза­мен уже за­би­рал раз­би­тый им ве­ло­си­пед. (38)  Как всё удач­но! (39)  Ну, по­ду­мать толь­ко, какой же у него хо­ро­ший друг Саша. (40)  Не выдал его ро­ди­те­лям. (41)  На­вер­но, они по­ве­ри­ли, что Саша сам раз­бил ве­ло­си­пед. (42)  До­ста­лось же бед­ня­ге, на­вер­ное.

(43)  Не успел Женя обо всё хо­ро­шень­ко по­ду­мать, как в дверь по­зво­ни­ли. (44)  У двери стоял Саша. (45)  Мол­чит. (46)  И Женя мол­чит. (47)  Сей­час они толь­ко смот­рят друг на друга. (48)  Да и зачем им слова?

(49)  И так всё ясно.

(50)  Ве­ли­кая вещь  — друж­ба.

* Че­пил­ка Елена  — со­вре­мен­ная рос­сий­ская пи­са­тель­ни­ца, автор мно­гих дет­ских рас­ска­зов.

(1)  После войны, узнав о ги­бе­ли всей своей семьи, уехал я в дру­гой город к од­но­пол­ча­ни­ну, стал ра­бо­тать шофёром, пе­ре­во­зить хлеб на эле­ва­тор. (2)  В это время я и по­зна­ко­мил­ся с моим новым сын­ком.

(3)  Из рейса, бы­ва­ло, вернёшься в город  — по­нят­но, пер­вым делом в чай­ную... (4)  И вот один раз вижу возле чай­ной этого пар­ниш­ку, на дру­гой день  — опять вижу. (5)  Эта­кий ма­лень­кий обо­рвыш: ли­чи­ко всё в ар­буз­ном соку, по­кры­том пылью, гряз­ный, как прах, нечёсаный, а глазёнки  — как звёздоч­ки ночью после дождя! (6)  И до того он мне по­лю­бил­ся, что я уже, чуд­ное дело, начал ску­чать по нему, спешу из рейса, чтобы по­ско­рее его уви­дать.

(7)  А через не­сколь­ко дней по до­ро­ге на эле­ва­тор, гружённый хле­бом, под­во­ра­чи­ваю я к чай­ной. (8)  Пар­ниш­ка мой там сидит на де­ре­вян­ном крыль­це, но­жон­ка­ми бол­та­ет и, по всему ви­дать, го­лод­ный. (9)  Вы­су­нул­ся я в окош­ко, кричу ему:

—  (10)  Эй, Ва­нюш­ка! (11)  Са­дись ско­рее на ма­ши­ну, про­ка­чу на эле­ва­тор, сгру­зим хлеб, а потом по­обе­да­ем.

(12)  Он от моего окри­ка вздрог­нул, со­ско­чил с крыль­ца, на под­нож­ку вска­раб­кал­ся и тихо так го­во­рит:

—  (13)  А вы от­ку­да зна­е­те, дядя, что меня Ваней зовут?

(14)  И глазёнки ши­ро­ко рас­крыл, ждёт, что я ему от­ве­чу. (15)  Я ему и го­во­рю, что я, мол, че­ло­век бы­ва­лый и всё знаю.

(16)  Зашёл он с пра­вой сто­ро­ны, я двер­цу от­крыл, по­са­дил его рядом с собой, по­еха­ли. (17)  Шуст­рый такой пар­ниш­ка, а вдруг чего-⁠то при­тих, за­ду­мал­ся и нет-⁠нет да и взгля­нет на меня из-⁠под длин­ных своих, за­гну­тых квер­ху рес­ниц, вздохнёт. (18)  Такая мел­кая птаха, а уже на­учил­ся взды­хать. (19)  Его ли это дело?

—  (20)  Где же твой отец, Ваня?  — спра­ши­ваю.

—  (21)  Погиб на фрон­те,  — шеп­чет.

—  (22)  А мама?

—  (23)  Маму бом­бой убило в по­ез­де, когда мы ехали.

—  (24)  И ни­ко­го у тебя тут род­ных нету?

—  (25)  Ни­ко­го.

(26)  За­ки­пе­ла тут во мне го­рю­чая слеза, и сразу я решил: не бы­вать тому, чтобы нам по­рознь про­па­дать! (27)  Возь­му его к себе в дети. (28)  И сразу у меня на душе стало легко и как-⁠то свет­ло. (29)  На­кло­нил­ся я к нему, ти­хонь­ко спра­ши­ваю:

—  (30)  Ва­нюш­ка, а ты зна­ешь, кто я такой?

(31)  Он и спро­сил, как вы­дох­нул:

—  (32)  Кто?

—  (33)  Я  — твой отец.

(34)  Боже мой, что тут про­изо­шло! (35)  Ки­нул­ся он ко мне на шею, це­лу­ет в щёки, в лоб, а сам так звон­ко и то­нень­ко кри­чит, что даже в ка­бин­ке глуш­но:

—  (36)  Папка род­нень­кий! (37)  Я знал! (38)  Я знал, что ты меня найдёшь! (39)  Всё равно найдёшь! (40)  Я так долго ждал, когда ты меня найдёшь!

(41)  При­жал­ся ко мне и весь дро­жит, будто тра­вин­ка под вет­ром. (42)  А у меня в гла­зах туман, и тоже всего дрожь бьёт, и руки тря­сут­ся... (43)  Как я тогда руля не упу­стил, диву можно дать­ся! (44)  Обнял я его пра­вой рукою, по­ти­хонь­ку при­жал к себе, а левой раз­вер­нул ма­ши­ну, по­ехал об­рат­но, домой. (45)  Тут уж не до эле­ва­то­ра мне было.

(46)  В тот день в пер­вый раз за дол­гое время уснул я спо­кой­но. (47)  Как по­гля­жу на Ва­нюш­ку, серд­це от­хо­дит, ста­но­вит­ся мягче, а то ведь оно у меня за­ка­ме­не­ло от горя...

* Ми­ха­ил Алек­сан­дро­вич Шо­ло­хов (1905–1984)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, фрон­то­вик, ла­у­ре­ат Но­бе­лев­ской пре­мии по ли­те­ра­ту­ре. Фраг­мент взят из рас­ска­за «Судь­ба че­ло­ве­ка», в ко­то­ром глав­ный герой  — сол­дат Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны Ан­дрей Со­ко­лов. Не­смот­ря на тяжёлые ис­пы­та­ния и боль утра­ты, он не оже­сто­ча­ет­ся и усы­нов­ля­ет маль­чи­ка-⁠си­ро­ту.

(1)  Не­мец­кий лётчик отчётливо видел свою до­бы­чу: по­сре­ди по­хо­же­го на зелёный пирог леса про­хо­ди­ла узкая жёлтая по­ло­са  — же­лез­но­до­рож­ная на­сыпь. (2)  По на­сы­пи мед­лен­но полз длин­ный рус­ский со­став с во­ен­ным гру­зом. (3)  Надо толь­ко по­до­ждать, когда поезд при­бли­зит­ся к вы­хо­ду на от­кры­тое про­стран­ство между двумя ле­са­ми, и тут, на от­кры­том месте, раз­бом­бить его спо­кой­но, без­оши­боч­но, как на уче­ни­ях.

(4)  Самолёт раз­вер­нул­ся, плав­но сде­лал круг и, на­брав вы­со­ту, ныр­нул в пике. (5)  Два фон­та­на грязи и земли вста­ли по обе сто­ро­ны на­сы­пи там, где по­ла­га­лось быть по­ез­ду. (6)  Но, когда лётчик по­смот­рел вниз, он уви­дел, что поезд, не­мно­го не дойдя до от­кры­то­го про­стран­ства, резко при­тор­мо­зил. (7)  Бомбы были сбро­ше­ны зря.

(8)  Лётчик сде­лал ещё круг, решив, что охота ста­но­вит­ся увле­ка­тель­ной. (9)  Поезд вы­ско­чил тем вре­ме­нем на от­кры­тое про­стран­ство. (10)  Рус­ский ма­ши­нист и не до­га­ды­вал­ся, что те­перь ему при­го­тов­ле­на встре­ча с бом­ба­ми уже в лесу и тяжёлые сосны по­ва­лят­ся на ва­го­ны, сбро­шен­ные со своих кор­ней гре­мя­щи­ми взры­ва­ми. (11)  Но сосны упали впу­стую. (12)  Поезд каким-⁠то чудом успел про­ско­чить это место. (13)  Бомбы снова были по­тра­че­ны без ре­зуль­та­та.

(14)  Взгляд лётчика стал не­при­яз­нен­ным. (15)  Такой не­по­во­рот­ли­вый из­воз­чи­чий со­став два­жды смог уйти от него без­на­ка­зан­ным. (16)  Охоту пора было за­кан­чи­вать: он безо вся­кой хит­ро­сти спи­ки­ро­вал на самую се­ре­ди­ну со­ста­ва и сбро­сил бомбы прямо на ва­го­ны. (17)  Воз­мож­но, он плохо рас­счи­тал, воз­мож­но, тут про­изо­шла какая-⁠то слу­чай­ность. (18)  Бомбы по­па­ли не в поезд, а в лес, а не­уло­ви­мый со­став толь­ко при­бав­лял ходу, упря­мо про­дви­га­ясь вперёд.

—  (19)  Спо­кой­ствие!  — ска­зал не­мец­кий лётчик.  — Те­перь мы по­го­во­рим всерьёз.

(20)  Он стал рас­счи­ты­вать новый заход на цель, стро­го и вни­ма­тель­но ози­рая про­стран­ство. (21)  Те­перь не­уда­чи не слу­чит­ся...

(22)  Он прошёл на бре­ю­щем полёте там, где про­зрач­ная по­лос­ка па­ро­воз­но­го дыма дро­жа­ла в рас­калённом воз­ду­хе. (23)  Но кто-⁠то будто вынул из-⁠под него поезд в по­след­нюю се­кун­ду. (24)  Гро­хот взры­ва жил ещё в ушах, но было ясное ощу­ще­ние про­ма­ха. (25)  Он по­смот­рел вниз: так и есть. (26)  Поезд не по­стра­дал ни­чуть.

(27)  По­еди­нок про­дол­жил­ся. (28)  Не­сколь­ко раз бомбы ло­жи­лись рядом с по­ез­дом, но это чу­до­ви­ще, не­смот­ря на все ста­ра­ния, при­ла­га­е­мые нем­цем, оста­ва­лось не­вре­ди­мым, как будто его охра­ня­ли не­ви­ди­мые духи.

(29)  Немец уже понял, что дело не в не­ве­зе­нии, что чья-⁠то не менее упор­ная воля не усту­па­ет ему, что у ма­ши­ни­ста же­лез­ный глаз, расчёт уди­ви­тель­ный и точ­ный, что не так-⁠то легко его пе­ре­иг­рать. (30)  Лётчик уже был в поту. (31)  Он даже пле­вал вниз и снова и снова бро­сал­ся в атаку. (32)  По­след­ний раз он уга­дал пра­виль­но. (33)  По­ез­ду, как бы ма­ши­нист снова ни схит­рил, не спа­стись! (34)  И тут про­кля­тие со­рва­лось с об­вет­рен­ных губ фа­ши­ста: бомбы кон­чи­лись...

(35)  Лётчик от­ки­нул­ся в из­не­мо­же­нии. (36)  Небо сияло, была хру­сталь­ная ров­ная осень, чем-⁠то по­хо­жая на далёкий ок­тябрь в род­ной Ба­ва­рии. (37)  По­еди­нок был окон­чен. (38)  Лётчик ни в чём не мог себя упрек­нуть, но хит­рый рус­ский там, внизу, по­хо­же, по­бе­дил, не­смот­ря на всё пре­иму­ще­ство немца. (39)  Лётчик сни­зил­ся, затем в по­след­ний раз с до­са­дой прошёлся над по­ез­дом, и самолёт раз­вер­нул­ся в сто­ро­ну аэро­дро­ма.

(40)  Про­щаль­ное пике было со­вер­ше­но на малой ско­ро­сти, но немец, ко­неч­но, не мог уви­деть, что за ним сле­дит при­сталь­ный глаз ма­ши­ни­ста. (41)  Ма­ши­нист, про­во­див самолёт взгля­дом, ска­зал с рас­ста­нов­кой: «Что, гад, взял?»

(42)  Па­ро­воз как ни в чём не бы­ва­ло про­дол­жил свой путь...

* Си­мо­нов Кон­стан­тин Ми­хай­ло­вич (1915–1979)  — рус­ский, со­вет­ский пи­са­тель, поэт, жур­на­лист и об­ще­ствен­ный де­я­тель.

(1)  Ни­ко­гда ещё не было у Ло­па­хи­на так тя­же­ло и горь­ко на серд­це, как в эти дни, когда с оже­сточёнными боями от­сту­па­ли наши вой­ска к Дону, из­му­чен­ные по­сто­ян­ны­ми об­стре­ла­ми и бомбёжками.

(2)  Он воз­вра­щал­ся из штаба, когда из окопа, ко­то­рый был отрыт по-⁠на­сто­я­ще­му и с оче­вид­ным зна­ни­ем дела, на него взгля­ну­ли уста­лые, но, как все­гда, бес­страст­ные, хо­лод­ные го­лу­бые глаза по­ва­ра Ли­си­чен­ко. (3)  Его пол­ное лицо с на­ли­ты­ми, как ан­то­нов­ские яб­ло­ки, ще­ка­ми вы­гля­де­ло не­обыч­но мо­ло­жа­во, даже ве­се­ло. (4)  Го­лу­бые глаза спо­кой­но и, как по­ка­за­лось Ло­па­хи­ну, вы­зы­ва­ю­ще щу­ри­лись.

(5)  Подчёрк­ну­то шар­ка­ю­щей по­ход­кой Ло­па­хин при­бли­зил­ся к ячей­ке, при­сел на кор­точ­ки и, глядя на по­ва­ра свер­ху вниз, ска­зал ши­пя­щим и ни­че­го доб­ро­го не пред­ве­ща­ю­щим го­ло­сом:

—  (6)  Здрав­ствуй­те, как ваше здо­ро­вье?

—  (7)  Бла­го­да­рю вас, то­пай­те даль­ше...

—  (8)  Я бы тебе от­ве­тил по всем пра­ви­лам во­ен­ной науки, но не для тебя бе­ре­гу самые до­ро­гие и ред­кост­ные слова,  — вы­прям­ля­ясь, ска­зал Ло­па­хин.  —  (9)  Ты мне от­веть на один-⁠един­ствен­ный во­прос: кто по­са­дил тебя в эту ямку, и где кухня, и как мы се­год­ня будем обе­дать по твоей ми­ло­сти?

—  (10)  Никто меня сюда не сажал... (11)  Сам отрыл себе окоп­чик, сам и раз­ме­стил­ся тут,  — спо­кой­ным и ску­ча­ю­щим го­ло­сом от­ве­тил Ли­си­чен­ко.

(12)  Ло­па­хин чуть не за­дох­нул­ся от охва­тив­ше­го его не­го­до­ва­ния.

—  (13)  Раз­ме­стил­ся? (14)  Ах, ты... (15)  А кухня?

—  (16)  А кухню я бро­сил. (17)  Мне возле кухни быть се­год­ня стало груст­но, по­то­му я её и бро­сил.

—  (18)  За­гру­стил, бро­сил и по своей доб­рой воле пришёл сюда?

—  (19)  Точно. (20)  Что тебя ещё ин­те­ре­су­ет, герой?

—  (21)  Ты что же, ду­ма­ешь, что без тебя обо­ро­ну не удер­жим?

—  (22)  Вот имен­но, попал в самую точку. (23)  Не по­на­де­ял­ся я на тебя, Ло­па­хин, по­ду­мал, что дрог­нешь в тяжёлую ми­ну­ту, по­то­му и пришёл.

(24)  Го­во­рить с по­ва­ром было бес­по­лез­но. (25)  Он был не­уяз­вим в своём доб­ро­душ­ном спо­кой­ствии, а по­то­му Ло­па­хин, пе­ре­дох­нув, тихо и не­уве­рен­но ска­зал:

—  (26)  Стук­нул бы я тебя чем-ни­будь тяжёлым так, чтобы из тебя всё пшено вы­сы­па­лось, но не хочу силы рас­хо­до­вать. (27)  Ты мне рань­ше скажи без вся­ких твоих шту­чек, что мы нынче есть будем?

—  (28)  Щи со све­жей ба­ра­ни­ной и с мо­ло­дой ка­пу­стой.

(29)  Ло­па­хин про­иг­ры­вал игру: над ним явно из­де­ва­лись, а он не на­хо­дил таких уве­си­стых слов, чтобы до­стой­но от­ве­тить.

(30)  Снова при­сел он на кор­точ­ки возле окопа, при­звал на по­мощь всё своё са­мо­об­ла­да­ние, про­ник­но­вен­но за­го­во­рил:

—  (31)  Иди, милый, от­сю­да по­ско­рее и, пока всё тихо, с малым дымом вари кашу. (32)  Кто мы без го­ря­чей пищи? (33)  Мы жал­кие люди, даю чест­ное слово! (34)  У меня, на­при­мер, без еды и при­цел ста­но­вит­ся не тот, и какая-⁠то сла­бость в ногах, и в руках дрожь по­яв­ля­ет­ся... (35)  Иди, Ли­си­чен­ко, и будь спо­ко­ен, упра­вим­ся тут и без тебя...

(36)  Ло­па­хин ждал от­ве­та, а Ли­си­чен­ко мед­лен­но до­стал из кар­ма­на ро­зо­вый, рас­ши­тый не­мыс­ли­мы­ми цве­та­ми кисет и, на­чи­нив ци­гар­ку та­ба­ком, за­ду­мал­ся. (37)  Потом не спеша ска­зал:

—  (38)  На­прас­но ты меня уго­ва­ри­ва­ешь, герой. (39)  Ви­дишь, какое дело: возле моста бом­бой овец не­сколь­ко штук по­би­ло, ну а я од­но­го ба­раш­ка при­ре­зал, ка­пу­сты на ого­ро­де добыл, по­ру­чил двум лег­ко­ра­не­ным за щами при­смат­ри­вать и ушёл... (40)  Вот по­во­юю не­множ­ко, под­дер­жу вас, а придёт время обе­дать  — упол­зу в лес, и го­ря­чая пища по воз­мож­но­сти будет до­став­ле­на. (41)  Ты до­во­лен мною, герой?

(42)  Рас­тро­ган­ный Ло­па­хин хотел было об­нять по­ва­ра, но тот, улы­ба­ясь, при­сел на дно окопа, ска­зал:

—  (43)  Ты вме­сто этих те­ля­чьих неж­но­стей одну гра­нат­ку мне дай, может, сго­дит­ся на дело.

—  (44)  Дра­го­цен­ный ты мой че­ло­век!  — рас­тро­ган­но ска­зал Ло­па­хин, от­цеп­ляя с ремня руч­ную гра­на­ту и с по­чти­тель­ным по­кло­ном вру­чая её по­ва­ру.  — (45)  Воюй, по­жа­луй­ста, те­перь сколь­ко вле­зет!

* Ми­ха­ил Алек­сан­дро­вич Шо­ло­хов (1905–1984)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, фрон­то­вик, ла­у­ре­ат Но­бе­лев­ской пре­мии по ли­те­ра­ту­ре. Фраг­мент взят из ро­ма­на «Они сра­жа­лись за Ро­ди­ну»  — книги о по­дви­ге со­вет­ских людей в годы Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны. Один из глав­ных ге­ро­ев книги  — Пётр Ло­па­хин  — сме­лый, на­ход­чи­вый, ни­ко­гда не уны­ва­ю­щий рус­ский сол­дат.

(1)  Тан­кер «Ро­стов» го­то­вил­ся к от­плы­тию, и семьи мо­ря­ков при­шли, чтобы про­во­дить его в далёкое пла­ва­нье. (2)  Вот уже якорь вышел из воды и висит на цепи, слов­но здо­ро­вен­ный мор­ской краб. (3)  И тут мо­ря­ки уви­де­ли, что в из­ги­бе якор­ной лапы улег­лась чёрная, бле­стя­щая авиа­бом­ба. (4)  Она была со­всем не тро­ну­та ржав­чи­ной, будто не про­ле­жа­ла она де­сят­ки лет на дне моря, глу­бо­ко за­рыв­шись в или­стый грунт.

(5)  Мо­ло­дой ка­пи­тан сроч­но свя­зал­ся с пор­том, и из Се­ва­сто­по­ля вы­зва­ли сапёров.

(6)  Но бомба может взо­рвать­ся каж­дую ми­ну­ту, от любой слу­чай­но­сти. (7)  Ка­пи­тан гля­дел на её чёрное опе­ре­нье, охва­чен­ный глу­бо­ким раз­ду­мьем. (8)  Он огля­нул­ся на мор­ской берег. (9)  Пре­кра­сен и тих был лет­ний день, ове­ян­ный теп­лом мир­ной жизни, и толь­ко чёрная го­стья, вер­нув­ша­я­ся из про­шло­го, со злоб­ным упор­ством на­по­ми­на­ла о во­ен­ных днях. (10)  И чем даль­ше вгля­ды­вал­ся мо­ло­дой ка­пи­тан в мир­ный синий берег, в сто­я­щие у при­ча­ла суда, в людей, ко­то­рые без­за­бот­но ожи­да­ли на при­ста­ни, тем быст­рее по­спе­ва­ло в его душе ре­ше­ние. (11)  Он решил не­мед­лен­но, не до­жи­да­ясь, пока за­явят­ся из Се­ва­сто­по­ля сапёры, уйти из порта в море и там по­пы­тать­ся уто­пить бомбу. (12)  Ка­пи­тан знал: надо от­плыть на такое рас­сто­я­ние, чтобы в слу­чае взры­ва опас­ность гро­зи­ла толь­ко од­но­му его судну.

(13)  Тан­кер «Ро­стов» отошёл от порта на не­сколь­ко миль, и после того, как из­ме­ри­ли глу­би­ну, ка­пи­тан ско­ман­до­вал по­сте­пен­но опус­кать якор­ную цепь, по­гру­жая бомбу в воду. (14)  Чем глуб­же уйдёт она в море, тем мень­ше опас­но­сти, что про­изойдёт взрыв.

(15)  Тан­кер дал зад­ний ход. (16)  Ка­пи­тан рас­счи­ты­вал, что силь­ная во­дя­ная струя, дойдя до но­со­вой части, столкнёт с якоря бомбу. (17)  Вода за кор­мой за­клу­би­лась, рва­лась и таяла белая пена. (18)  И вот снова из воды вы­би­ра­ют якорь. (19)  Мед­лен­но, звено за зве­ном ползёт квер­ху якор­ная цепь. (20)  На­ко­нец из воды по­ка­за­лась мо­гу­чая ме­тал­ли­че­ская лапа, а вслед за ней мед­лен­но вы­со­вы­ва­лась из воды бомба. (21)  При­шед­шая из мрака, она не хо­те­ла ухо­дить.

(22)  Те­перь ка­пи­тан отдал ко­ман­ду опу­стить якорь так, чтобы его толь­ко по­кры­ло водой. (23)  Он рас­счи­тал, что во­дя­ная струя на­вер­ху будет зна­чи­тель­но силь­нее и, воз­мож­но, она столкнёт бомбу с якор­ной лапы. (24)  Прав­да, на­хо­дясь в не­по­сред­ствен­ной бли­зо­сти от судна, бомба может, ото­рвав­шись от якоря, уда­рить­ся о кор­пус. (25)  И тогда... (26)  Но дру­го­го вы­хо­да, к со­жа­ле­нию, не было, и ка­пи­тан решил риск­нуть. (27)  В ве­ли­ких про­сто­рах от­кры­то­го моря тан­кер «Ро­стов» про­дол­жал свой по­еди­нок с бом­бой.

(28)  И всё по­вто­ри­лось сна­ча­ла. (29)  Опять за кор­мой за­бур­ли­ла вода. (30)  Опять на­ча­ли вы­би­рать якорь. (31)  Мо­ря­ки, не от­ры­вая глаз, сле­ди­ли за пол­зу­щей вверх якор­ной цепью. (32)  Метр за мет­ром дви­га­лась вверх якор­ная цепь. (33)  Вода ка­за­лась гу­стой и яркой, как синие чер­ни­ла. (34)  И вот из глу­бо­кой бли­ста­ю­щей си­не­вы снова вы­полз­ли ги­гант­ские ме­тал­ли­че­ские лапы. (35)  И счаст­ли­вые люди уви­де­ли, что бомбы на них нет, что якорь чист. (36)  А в это время бомба шумно и без­воль­но ухо­ди­ла вниз, в огром­ную толщу моря, на ожи­да­ю­щее её по­след­нее ложе, ко­то­рое на­хо­ди­лось на такой глу­би­не, что злые щу­паль­ца чёрной го­стьи уже не смо­гут до­тя­нуть­ся до бе­ло­го света, при­не­сти беду и смерть.

(37)  ...Когда ка­пи­тан вошёл в свою каюту, он не­воль­но бро­сил взгляд в зер­ка­ло. (38)  Ему ка­за­лось, что он по­се­дел за эти часы. (39)  И хотя из зер­ка­ла на него гля­де­ло всё то же мо­ло­дое от­важ­ное лицо, ка­пи­тан чув­ство­вал, что в душе он стал на не­сколь­ко лет стар­ше.

* Тэсс Та­тья­на Ни­ко­ла­ев­на (1906−1983)  — рус­ский, со­вет­ский пи­са­тель, жур­на­лист и пуб­ли­цист, мно­го­лет­няя со­труд­ни­ца га­зе­ты «Из­ве­стия».

(1)  Со вре­ме­ни сво­е­го про­из­вод­ства в офи­це­ры и в осо­бен­но­сти с по­ступ­ле­ния в дей­ству­ю­щую армию, шест­на­дца­ти­лет­ний Петя Ро­стов на­хо­дил­ся в по­сто­ян­но воз­буждённом и счаст­ли­вом со­сто­я­нии ра­до­сти от того, что он взрос­лый, и ста­рал­ся не про­пу­стить ка­ко­го-⁠ни­будь слу­чая на­сто­я­ще­го ге­рой­ства.

(2)  Когда 21 ок­тяб­ря 1812 года его ге­не­рал вы­ра­зил же­ла­ние по­слать кого-⁠ни­будь со сроч­ным до­не­се­ни­ем в пар­ти­зан­ский отряд под ко­ман­до­ва­ни­ем Де­ни­со­ва, Петя так про­сил по­слать его, что ге­не­рал не мог от­ка­зать. (3)  Но, от­прав­ляя маль­чи­ка, он за­пре­тил ему участ­во­вать в каких бы то ни было дей­стви­ях от­ря­да, помня безум­ный по­сту­пок Пети в сра­же­нии под Вязь­мой, когда тот по­ска­кал в цепь под огонь фран­цу­зов, вме­сто того чтобы ехать до­ро­гой туда, куда он был по­слан.

(4)  Ве­че­ром, когда офи­це­ры от­ря­да си­де­ли за сто­лом в ма­лень­кой из­буш­ке и Петя вме­сте со всеми ел жа­рен­ную на вер­те­ле ду­ши­стую ба­ра­ни­ну, он об­ра­тил­ся к Де­ни­со­ву:

—  (5)  Так что же вы ду­ма­е­те, Ва­си­лий Фёдо­ро­вич: это ни­че­го, что я с вами оста­нусь на денёк? (6)  Ведь мне ве­ле­но узнать, ну вот я и узнаю... (7)  Толь­ко вы меня пу­сти­те, по­жа­луй­ста, в самую... в глав­ную...

—  (8)  В самую глав­ную, Пётр Ильич,  — по­вто­рил Де­ни­сов, и глаза его со­щу­ри­лись улыб­кой.

(9)  Не­мно­го успо­ко­ив­шись, Петя стал пе­ре­би­рать в па­мя­ти со­бы­тия про­шед­ше­го дня и вспом­нил о мо­ло­день­ком фран­цу­зе-⁠ба­ра­бан­щи­ке, ко­то­ро­го взяли в плен.

(10)  «Нам-⁠то от­лич­но, а ему ка­ко­во? (11)  Куда его дели?  — думал Петя.  — (12)  Спро­сить бы можно, да ска­жут, что сам маль­чик и маль­чи­ка по­жа­лел. (13)  Стыд­но будет, если я спро­шу? (14)  Ну, да всё равно!» (15)  И тот­час же, по­крас­нев и ис­пу­ган­но глядя на офи­це­ров, не будет ли в их лицах на­смеш­ки, он ска­зал:

—  (16)  Гос­по­да, а можно по­звать этого маль­чи­ка, что взяли в плен? (17)  Дать ему чего-⁠ни­будь пе­ре­ку­сить... (18)  Может, он го­ло­ден...

—  (19)  Да, жал­кий маль­чиш­ка,  — ска­зал Де­ни­сов, не найдя ни­че­го стыд­но­го в этом на­по­ми­на­нии.  —  (20)  По­звать его сюда. (21)  Вин­сент Боссе его зовут.

—  (22)  Я по­зо­ву,  — ска­зал Петя и вы­бе­жал на двор.

—  (23)  Вам кого, су­дарь?  — спро­сил голос из тем­но­ты. (24)  Петя от­ве­чал.

—  (25)А! (26)  Ве­сен­не­го?  — ска­зал казак.  — (27)  Он там у ко­ст­ра грел­ся.

—  (28)  Эй, Ве­сен­ний! (29)  Ви­се­ня!  — по­слы­ша­лись в тем­но­те пе­ре­да­ю­щи­е­ся го­ло­са и смех.

—  (30)  А маль­чон­ка шуст­рый,  — ска­зал гусар, сто­яв­ший подле Пети.  — (31)  Мы его по­кор­ми­ли да­ве­ча. (32)  Страсть го­лод­ный был!

(33)  В тем­но­те по­слы­ша­лись роб­кие, не­уве­рен­ные шаги, и, шлёпая бо­сы­ми но­га­ми по грязи, плен­ный ба­ра­бан­щик подошёл к двери.

—  (34)  Хо­ти­те есть?  — ска­зал Петя по-⁠фран­цуз­ски.  —  (35)  Не бой­тесь, вам ни­че­го не сде­ла­ют. (36)  Вой­ди­те, вой­ди­те.

—  (37)  Бла­го­да­рю, су­дарь,  — от­ве­чал ба­ра­бан­щик дро­жа­щим, почти дет­ским го­ло­сом и стал об­ти­рать о порог свои ис­пач­кан­ные в грязи ноги. (38)  Пете мно­гое хо­те­лось ска­зать ба­ра­бан­щи­ку, но он не смел этого сде­лать даже с глазу на глаз. (39)  Потом в тем­но­те взял его за руку и пожал её.

(40)  «Ах, что бы мне для него сде­лать?»  — про­го­во­рил сам с собою Петя и от­во­рил дверь, чтобы про­пу­стить маль­чи­ка.

(41)  Когда ба­ра­бан­щик вошёл в из­буш­ку, Петя сел по­даль­ше от него, счи­тая для себя уни­зи­тель­ным об­ра­щать на него вни­ма­ние. (42)  Он толь­ко ощу­пы­вал день­ги, ле­жав­шие в кар­ма­не, и был в со­мне­нии, не стыд­но ли будет дать их не­счаст­но­му ба­ра­бан­щи­ку.

* Тол­стой Лев Ни­ко­ла­е­вич (1828–1910)  — все­мир­но из­вест­ный рус­ский пи­са­тель, про­све­ти­тель, ре­ли­ги­оз­ный мыс­ли­тель, автор ро­ма­нов «Война и мир», «Анна Ка­ре­ни­на», «Вос­кре­се­ние» и др.

(1)  Мы ехали па­ро­хо­дом до Ниж­не­го Нов­го­ро­да очень долго, лю­бо­ва­лись волж­ски­ми про­сто­ра­ми, и я хо­ро­шо помню эти пер­вые дни на­сы­ще­ния кра­со­тою.

(2)  К сча­стью, уста­но­ви­лась хо­ро­шая, не очень вет­ре­ная по­го­да. (3)  С утра до ве­че­ра я с ба­буш­кой на па­лу­бе, под ясным небом, между по­зо­ло­чен­ных осе­нью, шел­ка­ми шитых бе­ре­гов Волги. (4)  Не то­ро­пясь, ле­ни­во и гулко бухая ло­па­стя­ми колёс по се­ро­ва­то-⁠синей воде, тя­нет­ся вверх по те­че­нию бе­ло­снеж­ный па­ро­ход. (5)  Не­за­мет­но плывёт над Вол­гой солн­це. (6)  Каж­дый час во­круг всё ново, всё ме­ня­ет­ся; зелёные горы  — как пыш­ные склад­ки на бо­га­той одеж­де земли. (7)  По бе­ре­гам стоят го­ро­да и сёла, точно пря­нич­ные; зо­ло­той осен­ний лист плывёт по воде, а воз­дух про­зра­чен и сух.

(8)  Помню дет­скую ра­дость ба­буш­ки, когда она уви­де­ла церк­ви, ко­то­рые будто ле­те­ли в небо.

—  (9)  Ты гляди, как хо­ро­шо-⁠то!  — го­во­ри­ла ба­буш­ка, пе­ре­хо­дя от борта к борту, и вся сияла.

(10)  Часто она, за­гля­дев­шись на эту кра­со­ту, за­бы­ва­ла обо мне: стоит у борта, сло­жив руки на груди, улы­ба­ет­ся и мол­чит, а на гла­зах бле­стят слёзы. (11)  Я дёргаю её за тёмную цве­та­стую юбку.

—  (12)  А?  — встре­пенётся она.  — (13)  А я будто за­дре­ма­ла да сон вижу. (14)  Не пу­гай­ся, это слёзы ра­до­сти.

(15)  И на­чи­на­ет рас­ска­зы­вать мне какие-⁠то ди­ко­вин­ные ис­то­рии о доб­рых раз­бой­ни­ках, о свя­тых людях, о вся­ком зве­рье и не­чи­стой силе.

(16)  Сказ­ки она ска­зы­ва­ет тихо, та­ин­ствен­но, на­кло­ня­ясь к моему лицу, за­гля­ды­вая в глаза мне рас­ши­рен­ны­ми зрач­ка­ми, точно вли­вая в серд­це моё силу, при­под­ни­ма­ю­щую меня. (17)  Го­во­рит, точно поёт, и чем даль­ше, тем склад­ней зву­чат слова. (18)  Слу­шать её не­вы­ра­зи­мо при­ят­но. (19)  Я слу­шаю, и прошу:

—  (20)  Ещё!

(21)  Во­круг стоят мат­ро­сы, бо­ро­да­тые лас­ко­вые му­жи­ки, и они тоже слу­ша­ют, сме­ют­ся, хва­лят её. (22)  И про­сят:

—  (23)  А ну, ба­буш­ка, рас­ска­жи ещё чего!

(24)  Го­во­ри­ла она, как-⁠то осо­бен­но вы­пе­вая слова, и они легко укреп­ля­лись в па­мя­ти моей, по­хо­жие на цветы, лас­ко­вые, яркие, соч­ные. (25)  Когда она улы­ба­лась, её тёмные, как вишни, зрач­ки рас­ши­ря­лись, вспы­хи­вая не­вы­ра­зи­мо при­ят­ным све­том, улыб­ка ве­се­ло об­на­жа­ла белые, креп­кие зубы. (26)  Не­смот­ря на мно­же­ство мор­щин в тёмной коже щёк, всё лицо ка­за­лось мо­ло­дым и свет­лым. (27)  Вся она  — тёмная, но све­ти­лась из­нут­ри  — через глаза  — не­уга­си­мым, весёлым и тёплым све­том. (28)  Хотя ба­буш­ка была су­ту­лая, почти гор­ба­тая, очень пол­ная, дви­га­лась она легко и ловко. (29)  Точно боль­шая кошка,  — она и мяг­кая такая же, как этот лас­ко­вый зверь.

(30)  До неё как будто спал я, спря­тан­ный в тем­но­те, но яви­лась она, раз­бу­ди­ла, вы­ве­ла на свет, свя­за­ла всё во­круг меня в не­пре­рыв­ную нить, спле­ла всё в раз­но­цвет­ное кру­же­во. (31)  Ба­буш­ка сразу стала на всю жизнь дру­гом, самым близ­ким серд­цу моему, самым по­нят­ным и до­ро­гим че­ло­ве­ком. (32)  Её бес­ко­рыст­ная лю­бовь к миру обо­га­ти­ла меня, на­сы­тив креп­кой силой для труд­ной жизни.

* Мак­сим Горь­кий (Алек­сей Мак­си­мо­вич Пеш­ков, 1868–1936)  — рус­ский пи­са­тель, про­за­ик, дра­ма­тург. Пред­став­лен­ный фраг­мент взят из его ав­то­био­гра­фи­че­ской по­ве­сти «Дет­ство», в ко­то­рой рас­ска­зы­ва­ет­ся о ста­нов­ле­нии лич­но­сти под­рост­ка.

(1)  Но осо­бен­но па­мят­ны мне празд­нич­ные ве­че­ра, когда дед ухо­дил в гости и ба­буш­ка устра­и­ва­ла чай с обиль­ной за­кус­кой. (2)  В кухню яв­лял­ся куд­ря­вый, встрёпан­ный дядя Яков с ги­та­рой; волч­ком вер­тел­ся празд­нич­но оде­тый Цы­га­нок; тихо, боком при­хо­дил ма­стер, свер­кая тёмными стек­ла­ми очков.

(3)  Все много ели и пили, взды­хая тяжко, детям да­ва­ли го­стин­цы, и по­не­мно­гу раз­го­ра­лось жар­кое ве­се­лье.

(4)  Дядя Яков лю­бов­но на­стра­и­вал ги­та­ру, а на­стро­ив, сги­бал­ся над ней, изо­гнув шею, точно гусь.

(5)  Его му­зы­ка тре­бо­ва­ла на­пряжённой ти­ши­ны; то­роп­ли­вым ручьём она бе­жа­ла от­ку­да-⁠то из­да­ли, про­са­чи­ва­лась сквозь пол и стены и, вол­нуя серд­це, вы­ма­ни­ва­ла не­по­нят­ное чув­ство, пе­чаль­ное и бес­по­кой­ное. (6)  Толь­ко са­мо­вар тихо пел, не мешая слу­шать жа­ло­бу ги­та­ры.

—  (7)  Прочь, грусть-⁠тоска! (8)  Вань­ка, ста­но­вись!  — ино­гда ухар­ски кри­чал му­зы­кант.

(9)  Охо­ра­ши­ва­ясь, одёрги­вая жёлтую ру­ба­ху, Цы­га­нок осто­рож­но, точно по гвоз­дям шагая, вы­хо­дил на се­ре­ди­ну кухни; его смуг­лые щёки крас­не­ли, и, скон­фу­жен­но улы­ба­ясь, он про­сил:

—  (10)  Толь­ко по­ча­ще, Яков Ва­си­льич!

(11)  Бе­ше­но зве­не­ла ги­та­ра, дроб­но сту­ча­ли каб­лу­ки, дре­без­жа­ла стек­лян­ная по­су­да; Цы­га­нок огнём пылал, реял кор­шу­ном, раз­мах­нув руки, точно кры­лья, не­за­мет­но пе­ре­дви­гая ноги. (12)  Гик­нув, он при­се­дал на пол и ме­тал­ся зо­ло­тым стри­жом, осве­щая всё во­круг блес­ком шёлка, а шёлк, со­дро­га­ясь и стру­ясь, слов­но горел и пла­вил­ся.

(13)  Цы­га­нок пля­сал не­уто­ми­мо, са­мо­заб­вен­но, и ка­за­лось, что если от­крыть дверь на волю, то он так и пойдёт пля­сом по улице, по го­ро­ду, не­из­вест­но куда...

(14)  Ма­стер вдруг по­кло­нил­ся ба­буш­ке и стал про­сить её не­обыч­но гу­стым го­ло­сом:

—  (15)  Аку­ли­на Ива­нов­на, сде­лай ми­лость, прой­дись разок! (16)  Утешь!

—  (17)  Что ты, свет, что ты, Гри­го­рий Ива­ныч?  — по­сме­и­ва­ясь и поёжи­ва­ясь, при­го­ва­ри­ва­ла ба­буш­ка.  —  (18)  Куда уж мне пля­сать? (19)  Людей сме­шить толь­ко...

(20)  Но когда все стали про­сить её, она вдруг мо­ло­до вста­ла, опра­ви­ла юбку, вы­пря­ми­лась, вски­нув тяжёлую го­ло­ву, и пошла по кухне, вскри­ки­вая:

—  (21)  Ну-ка, Яша, пе­ре­трях­ни му­зы­ку-⁠то!

(22)Дядя весь вски­нул­ся, вы­тя­нул­ся, за­крыл глаза и за­иг­рал мед­лен­нее; Цы­га­нок на ми­ну­ту оста­но­вил­ся и, под­ско­чив, пошёл впри­сяд­ку кру­гом ба­буш­ки, а она плыла по полу бес­шум­но, как по воз­ду­ху, раз­во­дя ру­ка­ми, под­няв брови, глядя куда-⁠то вдаль тёмными гла­за­ми.

(23)  Ба­буш­ка не пля­са­ла, а слов­но рас­ска­зы­ва­ла что-⁠то. (24)  Вот она идёт ти­хонь­ко, за­ду­мав­шись, по­ка­чи­ва­ясь, по­гля­ды­вая во­круг из-⁠под руки, всё её боль­шое тело ко­леб­лет­ся не­ре­ши­тель­но, ноги щу­па­ют до­ро­гу осто­рож­но.

(25)  Оста­но­ви­лась, вдруг ис­пу­гав­шись чего-⁠то, лицо дрог­ну­ло, на­хму­ри­лось и тот­час за­си­я­ло доб­рой, при­вет­ли­вой улыб­кой. (26)  От­кач­ну­лась в сто­ро­ну, усту­пая кому-⁠то до­ро­гу, от­во­дя рукой кого-⁠то; опу­стив го­ло­ву, за­мер­ла, при­слу­ши­ва­ясь, улы­ба­ясь всё ве­се­лее,  — и вдруг её со­рва­ло с места, за­кру­жи­ло вих­рем. (27)  Вся она стала строй­ней, выше ро­стом, и уже нель­зя было глаз от­ве­сти от неё  — так буйно кра­си­ва и мила ста­но­ви­лась она в эти ми­ну­ты чу­дес­но­го воз­вра­ще­ния к юно­сти!

(28)  И все за­сты­ва­ли, оча­ро­ван­ные пляс­кой и ба­буш­ки, и Цы­ган­ка. (29)  Вот тебе и празд­ник, и боле ни­че­го не надо!

* Мак­сим Горь­кий (Алек­сей Мак­си­мо­вич Пеш­ков, 1868–1936)  — рус­ский пи­са­тель, про­за­ик, дра­ма­тург. Пред­став­лен­ный фраг­мент взят из его ав­то­био­гра­фи­че­ской по­ве­сти «Дет­ство», в ко­то­рой рас­ска­зы­ва­ет­ся о ста­нов­ле­нии лич­но­сти под­рост­ка.

(1)  В кра­силь­ной ма­стер­ской у деда ра­бо­тал мо­ло­дой ши­ро­ко­пле­чий под­ма­сте­рье  — Цы­га­нок. (2)  Он за­ни­мал в доме Ка­ши­ри­ных осо­бен­ное место: де­душ­ка кри­чал на него не так часто и сер­ди­то, как на сы­но­вей, а за глаза го­во­рил о нём рас­тро­ган­но, жму­рясь и по­ка­чи­вая го­ло­вою:

—  (3)  Зо­ло­тые руки у Иван­ка! (4)  По­мя­ни­те моё слово: не мал че­ло­век растёт!

(5)  Я узнал от ба­буш­ки, что Цы­га­нок  — под­ки­дыш; ран­нею вес­ной, в дожд­ли­вую ночь, его нашли у ворот дома на де­ре­вян­ной лавке.

—  (6)  Лежит, в ши­ро­кий фар­тук обёрнут,  — за­дум­чи­во и та­ин­ствен­но ска­зы­ва­ла ба­буш­ка,  — еле по­пис­ки­ва­ет, за­ко­че­нел уж... (7)  Ну, и при­ня­ли его, окре­сти­ли, вот и живёт, хорош. (8)  Я его вна­ча­ле Жуком звала: он, бы­ва­ло, пол­за­ет и жуж­жит, со­всем как жук. (9)  Люби его: он про­стая душа!

(10)  Я и любил Ивана, и удив­лял­ся ему до не­мо­ты.

(11)  По вы­ход­ным в кухне на­чи­на­лась не­опи­су­е­мо за­бав­ная жизнь: Цы­га­нок до­ста­вал из-⁠за печи чёрных та­ра­ка­нов, быст­ро делал ни­тя­ную упряжь, вы­ре­зы­вал из бу­ма­ги сани, и по жёлтому, чисто вы­скоб­лен­но­му столу разъ­ез­жа­ла четвёрка во­ро­ных. (12)  Дети от вос­тор­га кри­ча­ли, при­хлопы­вая в ла­до­ни.

(13)  Он по­ка­зы­вал мышат, ко­то­рые под его ко­ман­ду сто­я­ли и хо­ди­ли на зад­них лапах, во­ло­ча за собою длин­ные хво­сты, смеш­но мигая чёрнень­ки­ми бу­си­на­ми бой­ких глаз. (14)  С мы­ша­ми он об­ра­щал­ся бе­реж­но, носил их за па­зу­хой, кор­мил са­ха­ром, це­ло­вал и го­во­рил убе­ди­тель­но:

—  (15)  Мышь  — пре­ум­ный жи­тель, лас­ко­вый, её до­мо­вой очень любит! (16)  Кто мышей кор­мит, к тому и дед-⁠до­мо­вик бла­го­во­лит...

(17)  Он умел де­лать фо­ку­сы с кар­та­ми, день­га­ми, кри­чал гром­че всех детей и почти ничем не от­ли­чал­ся от них. (18)  Од­на­ж­ды дети, играя с ним в карты, оста­ви­ли его «ду­ра­ком» не­сколь­ко раз кряду. (19)  Он очень опе­ча­лил­ся, оби­жен­но надул губы и бро­сил игру, а потом жа­ло­вал­ся мне, шмы­гая носом:

—  (20)  Знаю я, они уго­во­ри­лись! (21)  Они пе­ре­ми­ги­ва­лись, карты со­ва­ли друг другу под сто­лом. (22)  Разве это игра? (23)  Жуль­ни­чать я сам умею не хуже...

(24)  Но осо­бен­но он па­мя­тен мне по суб­бо­там: в этот день дед на­ка­зы­вал всех на­гре­шив­ших за не­де­лю. (25)  Когда де­душ­ка сёк меня, Цы­га­нок под­став­лял под розги свою руку, а на дру­гой день, по­ка­зы­вая опух­шие паль­цы, жа­ло­вал­ся:

—  (26)  Нет, это всё без толку! (27)  Тебе  — не легче, а мне  — гляди-ка вот! (28)  Боль­ше я не стану, ну тебя!

(29)  И в сле­ду­ю­щий раз снова при­ни­мал не­нуж­ную боль.

—  (30)  Ты ведь не хотел, Цы­га­нок?

—  (31)  Не хотел, да вот сунул... (32)  Так уж как-⁠то, не­за­мет­но...

(33)  Было при­ят­но слу­шать его доб­рые слова, глядя, как иг­ра­ет в печи крас­ный и зо­ло­той огонь, как взды­ма­ют­ся вверх мо­лоч­ные об­лач­ка дыма. (34)  В эти ми­ну­ты, глядя на Цы­ган­ка, я был счаст­лив. (35)  Я пе­ре­ста­вал чув­ство­вать себя чужим в доме деда...

* Мак­сим Горь­кий (Алек­сей Мак­си­мо­вич Пеш­ков, 1868–1936)  — рус­ский пи­са­тель, про­за­ик, дра­ма­тург. Пред­став­лен­ный фраг­мент взят из его ав­то­био­гра­фи­че­ской по­ве­сти «Дет­ство», в ко­то­рой рас­ска­зы­ва­ет­ся о ста­нов­ле­нии лич­но­сти под­рост­ка.

(1)  Дед не­ожи­дан­но про­дал дом, купив дру­гой, по Ка­нат­ной улице.

(2)  Новый дом был на­ряд­ней, милей преж­не­го; его фасад по­кра­шен тёплой и спо­кой­ной тёмно-ма­ли­но­вой крас­кой; на нём ярко све­ти­лись го­лу­бые став­ни трёх окон и решётча­тая став­ня чер­дач­но­го окна; крышу кра­си­во при­кры­ва­ла гу­стая зе­лень вяза и липы.

(3)  В доме жили раз­ные люди. (4)  Осо­бен­но креп­ко за­хва­тил и по­тя­нул меня к себе Хо­ро­шее Дело. (5)  Это был ху­до­ща­вый, су­ту­лый че­ло­век, с чёрной раз­дво­ен­ной бо­род­кой на белом лице, с доб­ры­ми гла­за­ми, в очках. (6)  Был он мол­ча­лив, не­за­ме­тен и, когда его при­гла­ша­ли обе­дать, чай пить, не­из­мен­но от­ве­чал:

—  (7)  Хо­ро­шее дело.

(8)  Так его и стали звать.

(9)  Дожд­ли­вы­ми ве­че­ра­ми, если дед ухо­дил из дома, ба­буш­ка устра­и­ва­ла в кухне ин­те­рес­ней­шие со­бра­ния, при­гла­шая пить чай всех жи­те­лей, и все­гда в углу, около печи, не­по­движ­но стоял Хо­ро­шее Дело.

(10)  Од­на­ж­ды ба­буш­ка устро­и­ла такой вечер.

(11)  Сы­пал­ся и хлю­пал неуёмный осен­ний дождь, ныл ветер, шу­ме­ли де­ре­вья, ца­ра­пая су­чья­ми стену,  — в кухне было тепло, уютно, все си­де­ли близ­ко друг к другу и были как-⁠то осо­бен­но мол­ча­ли­вы. (12)  Ба­буш­ка си­де­ла на краю печи, на­кло­нясь к людям, освещённым огнём ма­лень­кой же­стя­ной лампы, и ска­зы­ва­ла хо­ро­шую ис­то­рию про Ивана-⁠воина и Ми­ро­на-⁠от­шель­ни­ка; мерно ли­лись соч­ные, вес­кие слова.

(13)  Уже в на­ча­ле рас­ска­за я за­ме­тил, что Хо­ро­шее Дело взвол­но­ван: он бес­по­кой­но по­ти­рал руки, сни­мал и на­де­вал очки, по­ма­хи­вал ими в меру пе­ву­чих слов, кивал го­ло­вою. (14)  А когда ба­буш­ка за­мол­ча­ла, он бурно вско­чил и, раз­ма­хи­вая ру­ка­ми, как-то не­есте­ствен­но за­кру­жил­ся, за­бор­мо­тал:

—  (15)  По-⁠моему, это уди­ви­тель­но, это надо за­пи­сать, не­пре­мен­но! (16)  Это  — страш­но вер­ное, наше… рус­ское...

(17)  Было видно, что Хо­ро­шее Дело пла­чет,  — глаза его были полны слёз; глаза ку­па­лись в них; это было стран­но и очень жа­лост­но. (18)  Потом он вдруг как-то со­рвал­ся с го­ло­са, за­мол­чал, по­гля­дел на всех и ти­хонь­ко, ви­но­ва­то ушёл, скло­нив го­ло­ву.

(19)  Стало груст­но; какое-то уны­ние ще­ми­ло серд­це. (20)  Хо­ро­шее Дело очень уди­вил меня, было жалко его,  — так ясно пом­ни­лись его уто­нув­шие глаза.

(21)  Он не но­че­вал дома, а на дру­гой день пришёл после обеда  — тихий, явно скон­фу­жен­ный.

—  (22)  Вчера я шумел,  — ска­зал он ба­буш­ке ви­но­ва­то, слов­но ма­лень­кий.  —  (23)  Вы не сер­ди­тесь? (24)  Ви­ди­те ли, я страш­но один, нет у меня ни­ко­го! (25)  Мол­чишь, мол­чишь,  — и вдруг  — вски­пит в душе, прорвёт...

(26)  И меня по­тя­ну­ло к нему.

(27)  Я видел, как из­ме­ни­лось, опро­ки­ну­лось его лицо, когда он ска­зал «страш­но один». (28)  В этих сло­вах было что-то по­нят­ное мне, тро­нув­шее меня за серд­це, и я пошёл за ним.

* Мак­сим Горь­кий (Алек­сей Мак­си­мо­вич Пеш­ков, 1868–1936)  — рус­ский пи­са­тель, про­за­ик, дра­ма­тург. Пред­став­лен­ный фраг­мент взят из его ав­то­био­гра­фи­че­ской по­ве­сти «Дет­ство», в ко­то­рой рас­ска­зы­ва­ет­ся о ста­нов­ле­нии лич­но­сти под­рост­ка.

—  (1)  Ба­бу­ля, это к тебе,  — ска­за­ла Та­неч­ка, входя в квар­ти­ру в со­про­вож­де­нии двух де­во­чек и од­но­го серьёзного маль­чи­ка. (2)  Сле­пая Анна Фе­до­тов­на сто­я­ла на по­ро­ге кухни, не видя, но точно зная, что ре­бя­тиш­ки за­стен­чи­во жмут­ся у по­ро­га.

—  (3)  Про­хо­ди­те в ком­на­ту и рас­ска­зы­вай­те, по ка­ко­му делу при­шли,  — ска­за­ла она.

—  (4)  Ваша внуч­ка Таня рас­ска­за­ла, что у вас фа­ши­сты убили сына и что он вам писал пись­ма. (5)  А мы взяли почин: «Нет не­из­вест­ных ге­ро­ев». (6)  И ещё она ска­за­ла, что вы ослеп­ли от горя.

(7)  Маль­чик вы­па­лил всё одним духом и за­мол­чал.

(8)  Анна Фе­до­тов­на уточ­ни­ла:

—  (9)  Сын успел на­пи­сать всего одно пись­мо. (10)  А вто­рое на­пи­сал после его смер­ти его то­ва­рищ.

(11)  Она про­тя­ну­ла руку, взяла с при­выч­но­го места папку и от­кры­ла её. (12)  Дети не­дол­го по­шу­шу­ка­лись, и боль­шая де­воч­ка ска­за­ла с не­скры­ва­е­мым не­до­ве­ри­ем:

—  (13)  Это же всё не­на­сто­я­щее!

—  (14)  Пра­виль­но, это копии, по­то­му что на­сто­я­щи­ми пись­ма­ми я очень до­ро­жу,  — по­яс­ни­ла Анна Фе­до­тов­на, хотя ей не очень-⁠то по­нра­вил­ся тон.  —  (15)  От­крой­те верх­ний ящик ко­мо­да. (16)  До­стань­те де­ре­вян­ную шка­тул­ку и пе­ре­дай­те её мне.

(17)  Когда ей по­ло­жи­ли на руки шка­тул­ку, она от­кры­ла её, бе­реж­но до­ста­ла бес­цен­ные ли­сточ­ки. (18)  Дети долго раз­гля­ды­ва­ли до­ку­мен­ты, шеп­та­лись, а потом маль­чик не­ре­ши­тель­но ска­зал:

—  (19)  Вы долж­ны пе­ре­дать эти до­ку­мен­ты нам. (20)  По­жа­луй­ста.

—  (21)  Эти пись­ма ка­са­ют­ся моего сына, по­че­му же я долж­на пе­ре­дать их вам?  — почти ве­се­ло уди­ви­лась она.

—  (22)  По­то­му что у нас в школе со­зда­ют музей ко дню ве­ли­кой По­бе­ды.

—  (23)  Я с удо­воль­стви­ем отдам ва­ше­му музею копии этих писем.

—  (24)  А зачем нам ваши копии?  — с вы­зы­ва­ю­щей агрес­си­ей вдруг вкли­ни­лась в раз­го­вор стар­шая де­воч­ка, и Анна Фе­до­тов­на по­ди­ви­лась, каким офи­ци­аль­но-не­че­ло­ве­че­ским может стать голос ребёнка.  —  (25)  Музей не возьмёт копии.

—  (26)  Не возьмёт, и вы не бе­ри­те.  —  (27)  Анне Фе­до­тов­не очень не по­нра­вил­ся этот тон, вы­зы­ва­ю­щий, пол­ный не­по­нят­ной для неё пре­тен­зии.  —  (28)  И, по­жа­луй­ста, вер­ни­те мне все до­ку­мен­ты.

(29)  Они молча от­да­ли ей пись­ма и по­хо­рон­ку. (30)  Анна Фе­до­тов­на ощу­па­ла каж­дый ли­сток, удо­сто­ве­ри­лась, что они под­лин­ные, ак­ку­рат­но сло­жи­ла в шка­тул­ку и ска­за­ла:

—  (31)  Маль­чик, по­ставь шка­тул­ку на место. (32)  И за­двинь ящик плот­но, чтобы я слы­ша­ла.

(33)  Но слы­ша­ла она сей­час плохо, по­то­му что преды­ду­щий раз­го­вор силь­но обес­по­ко­ил её, уди­вил и оби­дел.

—  (34)  Трус не­счаст­ный,  — вдруг отчётливо, с не­ве­ро­ят­ным пре­зре­ни­ем ска­за­ла боль­шая де­воч­ка.  —  (35)  Толь­ко пикни у нас.

—  (36)  Всё равно нель­зя,  — го­ря­чо и не­по­нят­но за­шеп­тал маль­чик.

—  (37)  Молчи лучше!  — обо­рва­ла его де­воч­ка.  —  (38)  А то мы тебе такое устро­им, что на­пла­чешь­ся.

(39)  Но и этот гром­кий голос про­ле­тел, ви­ди­мо, мимо со­зна­ния Анны Фе­до­тов­ны. (40)  Она ждала скри­па за­дви­га­е­мо­го ящика, вся была со­сре­до­то­че­на на этом скри­пе и, когда на­ко­нец он раз­дал­ся, вздох­ну­ла с об­лег­че­ни­ем:

—  (41)  Сту­пай­те, дети. (42)  Я очень уста­ла.

(43)  Де­ле­га­ция молча уда­ли­лась.

(44)  Го­речь и не очень по­нят­ная обида скоро оста­ви­ли Анну Фе­до­тов­ну...

(45)  Ве­че­ром внуч­ка как обыч­но чи­та­ла ей пись­мо сына, но Анна Фе­до­тов­на вдруг про­го­во­ри­ла:

—  (46)  Он чего-⁠то не хотел, а они гро­зи­лись, пу­га­ли его. (47)  Таня! (48)  За­гля­ни в шка­тул­ку!

—  (49)  Нету,  — тихо ска­за­ла Таня.  —  (50)  По­хо­рон­ка на месте, фо­то­гра­фии, а писем нет.

(51)  Анна Фе­до­тов­на при­кры­ла сле­пые глаза, на­пряжённо при­слу­ша­лась, но душа её мол­ча­ла, и голос сына более не зву­чал в ней. (52)  Он угас, умер, погиб вто­рич­но, и те­перь уже погиб на­все­гда. (53)  Пись­ма, поль­зу­ясь её сле­по­той, вы­ну­ли не из шка­тул­ки  — их вы­ну­ли из её души, и те­перь ослеп­ла и оглох­ла не толь­ко она, но и её душа...

* Ва­си­льев Борис Льво­вич (1924)  — рус­ский пи­са­тель. Тема войны и судь­бы по­ко­ле­ния, для ко­то­ро­го война стала глав­ным со­бы­ти­ем в жизни, стала глав­ной в его твор­че­стве и нашла от­ра­же­ние во мно­гих про­из­ве­де­ни­ях, таких как «А зори здесь тихие...», «В спис­ках не зна­чил­ся», «Зав­тра была война» и др.

(1)  Ва­си­лий Ни­ки­тье­вич вот уже не­сколь­ко дней сту­чал ног­тя­ми по ба­ро­мет­ру и шёпотом чер­ты­хал­ся  — стрел­ка сто­я­ла: «сухо, очень сухо». (2)  За две не­де­ли не упало ни капли дождя, а хле­бам было время зреть. (3)  Земля рас­трес­ка­лась, от зноя вы­цве­ло небо, и вдали, над го­ри­зон­том, ви­се­ла мгла, будто пыль от стада. (4)  По­го­ре­ли луга, по­туск­не­ли, стали свёрты­вать­ся ли­стья на де­ре­вьях. (5)  Когда до­маш­ние со­би­ра­лись за сто­лом, они уже не шу­ти­ли, как пре­жде: лица у отца и ма­туш­ки были оза­бо­чен­ные.

(6)  За обе­дом Ва­си­лий Ни­ки­тье­вич, вы­би­вая паль­ца­ми дробь по краю та­рел­ки, ска­зал:

—  (7)  Если зав­тра не будет дождя, уро­жай погиб.

(8)  Ма­туш­ка, вздрог­нув, опу­сти­ла го­ло­ву. (9)  Слыш­но было, как глухо, точно в бреду, зве­не­ла муха в огром­ном окне. (10)  Стек­лян­ная дверь на бал­кон была за­кры­та, чтобы из сада не несло жаром.

—  (11)  Не­уже­ли  — опять го­лод­ный год,  — про­го­во­ри­ла ма­туш­ка,  — боже, как ужас­но!

—  (12)  Да, вот так: сиди и жди казни,  — отец подошёл к окну и гля­дел на небо, за­су­нув руки в кар­ма­ны брюк.  —  (13)  Ещё один день этого ока­ян­но­го пекла, и  — вот тебе го­лод­ная зима, тиф, па­да­ет скот, мрут дети...

(14)  Не­по­сти­жи­мо.

(15)  Обед кон­чил­ся в мол­ча­нии. (16)  Когда все разо­шлись и дом по­гру­зил­ся в по­сле­обе­ден­ный сон, Ни­ки­та остал­ся в сто­ло­вой один. (17)  В по­лу­ден­ной зло­ве­щей ти­ши­не толь­ко зве­не­ли мухи, все вещи были слов­но подёрнуты пылью. (18)  Ни­ки­та не знал, куда при­ткнуть­ся, и, взды­хая, при­мо­стил­ся в углу на ста­рый ди­ван­чик, ко­то­рый стоял возле стола. (19)  По­не­во­ле взгляд его оста­но­вил­ся на зло­счаст­ном ба­ро­мет­ре. (20)  И в эту ми­ну­ту Ни­ки­та уви­дел, что синяя стрел­ка на ци­фер­бла­те да­ле­ко от­де­ли­лась от зо­ло­той стрел­ки и дро­жит между «пе­ре­мен­чи­во» и «бурей». (21)  Ни­ки­та за­ба­ра­ба­нил паль­ца­ми в стек­ло  — стрел­ка ещё пе­ре­дви­ну­лась на де­ле­ние к «буре».

(22)  Ни­ки­та по­бе­жал в биб­лио­те­ку, где спал отец. (23)  По­сту­чал. (24)  Сон­ный, из­мя­тый голос отца спро­сил по­спеш­но:

—  (25)  А, что? (26)  Что такое?..

—  (27)  Папа, поди  — по­смот­ри ба­ро­метр...

—  (28)  Не мешай, Ни­ки­та, я сплю.

—  (29)  По­смот­ри, что с ба­ро­мет­ром де­ла­ет­ся, папа...

(30)  В биб­лио­те­ке было тихо. (31)  Отец, оче­вид­но, никак не мог проснуть­ся. На­ко­нец зашлёпали его босые ноги, по­вер­нул­ся ключ, и в при­от­кры­тую дверь про­су­ну­лась вскло­чен­ная бо­ро­да.

—  (32)  Зачем меня раз­бу­дил?.. (33)  Что стряс­лось?..

—  (34)  Ба­ро­метр по­ка­зы­ва­ет бурю.

—  (35)  Врёшь,  — взвол­но­ван­ным шёпотом про­го­во­рил отец, и по­бе­жал в залу, и сей­час же от­ту­да за­кри­чал на весь дом:  — Саша, Саша, буря!.. (36)  Будет дождь! (37)  Ура!.. (38)  Спа­се­ны!

(39)  Том­ле­ние и зной уси­ли­ва­лись. (40)  За­молк­ли птицы, мухи осо­ло­ве­ли на окнах. (41)  К ве­че­ру низ­кое солн­це скры­лось в рас­калённой мгле. (42)  Но стрел­ка ба­ро­мет­ра твёрдо ука­зы­ва­ла  — «буря». (43)  Все до­маш­ние со­бра­лись у круг­ло­го обе­ден­но­го стола. (44)  Го­во­ри­ли шёпотом, огля­ды­ва­лись на рас­кры­тые в не­ви­ди­мый сад бал­кон­ные двери.

(45)  И вот в мерт­вен­ной ти­ши­не глухо и важно за­шу­ме­ли вётлы на пруду, до­ле­те­ли ис­пу­ган­ные крики гра­чей. (46)  Шум ста­но­вил­ся всё креп­че, тор­же­ствен­нее. (47)  И на­ко­нец силь­ным по­ры­вом ветра при­мя­ло ака­ции у бал­ко­на, пах­ну­ло све­же­стью в дверь, внес­ло не­сколь­ко сухих ли­стьев, миг­нул огонь в ма­то­вом шаре лампы, и на­ле­тев­ший ветер за­сви­стел, за­вы­вая в тру­бах и в углах дома. (48)  Весь сад те­перь шумел, скри­пе­ли ство­лы, ка­ча­лись не­ви­ди­мые вер­ши­ны. (49)  И вот  — бело-⁠синим осле­пи­тель­ным све­том рас­кры­лась ночь. (50)  На мгно­ве­ние чёрными очер­та­ни­я­ми по­яви­лись де­ре­вья, низко скло­нив­ши­е­ся над землёй. (51)  И  — снова тьма. (52)  И грох­ну­ло, об­ру­ши­лось всё небо. (53)  За шумом никто не услы­шал, как упали и по­тек­ли капли дождя на стёклах. (54)  Хлы­нул дождь  — силь­ный, обиль­ный, по­то­ком. (55)  Ма­туш­ка стала рядом с отцом в бал­кон­ных две­рях, глаза её были полны слёз. (56)  Запах влаги, прели, дождя и травы на­пол­нил зал.

* Алек­сей Ни­ко­ла­е­вич Тол­стой (1883–1945)  — рус­ский пи­са­тель, автор ав­то­био­гра­фи­че­ской по­ве­сти «Дет­ство Ни­ки­ты», ряда фан­та­сти­че­ских ро­ма­нов, три­ло­гии «Хож­де­ние по мукам», ис­то­ри­че­ско­го ро­ма­на «Пётр I», а также мно­же­ства рас­ска­зов и пьес.

(1)  Мы за­ня­ли места у бе­ре­га речки. (2)  Впе­ре­ди нас круто спус­кал­ся ко­рич­не­вый гли­ни­стый берег, а за на­ши­ми спи­на­ми тем­не­ла ши­ро­кая роща. (3)  Рас­по­ло­жи­лись мы на мо­ло­дой, мяг­кой трав­ке, а го­ло­вы подпёрли ку­ла­ка­ми. (4)  Поле, что рас­сти­ла­лось перед нами, вплоть до самой глу­бо­кой дали было оза­ре­но лун­ным све­том, а вдали тихо мер­цал крас­ный огонёк. (5)  Воз­дух был тих, про­зра­чен, ду­шист... (6)  Всё бла­го­при­ят­ство­ва­ло ма­эст­ро. (7)  Оста­ва­лось ему толь­ко не зло­упо­треб­лять нашим тер­пе­ни­ем и по­ско­рей на­чи­нать. (8)  Но он долго не на­чи­нал... (9)  В ожи­да­нии его мы, со­глас­но про­грам­ме, слу­ша­ли дру­гих ис­пол­ни­те­лей.

(10)  Вечер на­чал­ся пе­ни­ем ку­куш­ки. (11)  Она ле­ни­во за­ку­ку­ка­ла где-⁠то да­ле­ко в роще и, про­ку­ку­кав раз де­сять, умолк­ла. (12)  Тот­час же над на­ши­ми го­ло­ва­ми с рез­ким пис­ком про­нес­лись два коб­чи­ка. (13)  За­пе­ла затем кон­траль­то ивол­га, пе­ви­ца из­вест­ная. (14)  Мы про­слу­ша­ли её с удо­воль­стви­ем и слу­ша­ли бы долго, если бы не грачи, ле­тев­шие на ночёвку... (15)  Вдали по­ка­за­лась чёрная туча птиц, дви­ну­лась к нам и с кар­ка­ньем опу­сти­лась на рощу. (16)  Долго не умол­ка­ла эта туча.

(17)  Когда кри­ча­ли грачи, за­гал­де­ли и ля­гуш­ки, жи­ву­щие в ка­мы­шах на казённых квар­ти­рах, и целые пол­ча­са кон­церт­ное про­стран­ство было полно раз­но­об­раз­ных зву­ков, слив­ших­ся скоро в один звук. (18)  Где-⁠то за­кри­чал за­сы­па­ю­щий дрозд. (19)  Ему ак­ком­па­ни­ро­ва­ли реч­ная ку­роч­ка и ка­мы­шов­ка. (20)  За сим по­сле­до­вал ан­тракт, на­сту­пи­ла ти­ши­на, ко­то­рую из­ред­ка на­ру­ша­ло пение сверч­ка, си­дев­ше­го в траве возле пуб­ли­ки. (21)  В ан­трак­те наше тер­пе­ние до­стиг­ло сво­е­го апо­гея: мы на­чи­на­ли уже роп­тать.

(22)  Когда на землю спу­сти­лась ночь и луна оста­но­ви­лась среди неба над самой рощей, на­ста­ла и его оче­редь  — ар­тист по­явил­ся на сцене. (23)  Он по­ка­зал­ся в мо­ло­дом кле­нов­ни­ке, порх­нул в тер­нов­ник, по­вер­тел хво­стом и стал не­по­дви­жен. (24)  На нём серый пи­джак... (25)  Во­об­ще он иг­но­ри­ру­ет пуб­ли­ку и яв­ля­ет­ся перед ней в ко­стю­ме му­жи­ка-⁠во­ро­бья. (26)  Ми­ну­ты три сидел он молча, не дви­га­ясь... (27)  Но вот за­шу­ме­ли вер­хуш­ки де­ре­вьев, задул ве­те­рок, за­тре­щал гром­че свер­чок, и под ак­ком­па­не­мент этого ор­кест­ра ма­эст­ро-со­ло­вей ис­пол­нил свою первую трель. (28)  Он запел. (29)  Не бе­русь опи­сы­вать это пение. (30)  Скажу толь­ко, что сам ор­кестр умолк от вол­не­ния и замер, когда ар­тист, слег­ка при­под­няв свой клюв, за­сви­стал и осы­пал рощу щёлка­ньем и дро­бью... (31)  И сила, и нега в его го­ло­се... (32)  Впро­чем, не стану от­би­вать хлеб у по­этов, пусть они пишут. (33)  Он пел, а кру­гом ца­ри­ла вни­ма­ю­щая ти­ши­на, раз толь­ко рас­сер­жен­но за­вор­ча­ли де­ре­вья и за­ши­кал ветер, когда взду­ма­ла за­петь сова, же­лав­шая за­глу­шить ар­ти­ста...

(34)  Когда за­се­ре­ло небо, по­тух­ли звёзды и голос певца стал сла­бее и неж­нее, на опуш­ке рощи по­ка­зал­ся повар по­ме­щи­ка-⁠графа. (35)  Со­гнув­шись и при­дер­жи­вая левой рукой шапку, он тихо крал­ся. (36)  В пра­вой руке его было лу­кош­ко. (37)  Он за­мель­кал между де­ре­вья­ми и скоро исчез в чаще. (38)  Певец попел ещё не­мно­го и вдруг умолк. (39)  Мы со­бра­лись ухо­дить.

—  (40)  Вот он, шель­ма!  — услы­ша­ли мы чей-⁠то голос и скоро уви­де­ли по­ва­ра. (41)  Граф­ский повар шёл к нам и, ве­се­ло сме­ясь, по­ка­зы­вал нам свой кулак. (42)  Из его ку­ла­ка тор­ча­ли го­лов­ка и хвост толь­ко что пой­ман­но­го им со­ло­вья. (43)  Бед­ный ар­тист!

—  (44)  Зачем вы его пой­ма­ли?  — спро­си­ли мы по­ва­ра.

—  (45)  А в клет­ку! (46)  Их си­я­тель­ству нра­вит­ся его слу­шать. (47)  Вот я и хочу по­ве­сить клет­ку в саду, пусть поёт. (48)  Нав­стре­чу утру жа­лоб­но за­кри­чал ко­ро­стель и за­шу­ме­ла роща, по­те­ряв­шая певца. (49)  Повар сунул со­ло­вья в лу­кош­ко и ра­дост­но по­бе­жал к де­рев­не. (50)  Мы тоже разо­шлись.

* Антон Пав­ло­вич Чехов (1860–1904)  — все­мир­но из­вест­ный рус­ский пи­са­тель, дра­ма­тург.

(1)  Костя был рас­стро­ен ссо­рой с со­сед­кой по даче Вер­кой и пошёл в лес.

(2)  Когда он вышел на про­га­ли­ну, то оста­но­вил­ся, уви­дев, что забрёл в не­зна­ко­мое место. (З)  Сев на траву под берёзой, рос­шей по­сре­ди по­ля­ны, Костя уткнул­ся лицом в ко­лен­ки, за­крыл глаза, и тот­час в го­ло­ве за­вер­те­лись мысли о Верке

(4)  Удуш­ли­вая обида на­ка­ти­ла новой вол­ной. (5)  Костя обвёл взгля­дом по­ля­ну, ища, на чём бы со­рвать злость, и уви­дел се­мей­ство му­хо­мо­ров, гор­де­ли­во вы­став­ля­ю­щее на­по­каз свою брос­кую кра­со­ту. (б)  Костя ма­ши­наль­но на­щу­пал на земле шишку и со всего раз­ма­ха за­пу­стил её в самый боль­шой гриб.

(7)  Вдруг раз­дал­ся звон­кий окрик:

—  (8)  Эй! (9)  Ты чего руки рас­пус­ка­ешь?

(10)  По бли­зо­сти ни­ко­го не было. (11)  На мгно­ве­ние Косте по­чу­ди­лось, что в лист­ве осины, рас­ту­щей не­по­далёку, мельк­нул не­яс­ный си­лу­эт. (12)  Он при­гля­дел­ся: в кроне де­ре­вьев про­све­чи­ва­ло небо, во­круг вол­но­ва­лись и тре­пе­та­ли зелёные ли­стья. (13)  Не­ко­то­рое время Костя оза­да­чен­но ози­рал­ся по сто­ро­нам, ни­ко­го не об­на­ру­жил, но злость про­шла без следа. (14)  Вдруг рядом что-⁠то про­сви­сте­ло и стук­ну­лось о ствол де­ре­ва, по спине про­бе­жал хо­ло­док. (15)  Костя огля­нул­ся: прямо над его го­ло­вой из шер­ша­вой берёзовой коры тор­ча­ла стре­ла, и не какая-⁠ни­будь бу­та­фор­ская или иг­ру­шеч­ная, а на­сто­я­щая, с ме­тал­ли­че­ским на­ко­неч­ни­ком. (16)  Про­сле­див тра­ек­то­рию полёта стре­лы, Костя мед­лен­но перевёл взгляд на осину и на этот раз в самом деле уви­дел в зе­ле­но­ва­тых бли­ках тре­пе­щу­щих ли­стьев дев­чон­ку. (17)  Та це­ли­лась в него из лука.

—  (18)  Ты что, спя­ти­ла?!  — не своим го­ло­сом за­орал Костя и спря­тал­ся за де­ре­во.

—  (19)  Ладно, вы­хо­ди, не трону,  — звон­ко за­сме­я­лась дев­чон­ка.

(20)  С лов­ко­стью обе­зья­ны луч­ни­ца слез­ла по­ни­же, по­вис­ла на ветке и, от­пу­стив руки, спрыг­ну­ла на землю. (21)  На вид она была ро­вес­ни­цей Кости.

(22)  Дев­чон­ка как дев­чон­ка: серые глаза, об­сы­пан­ный вес­нуш­ка­ми вздёрну­тый нос, вью­щи­е­ся во­ло­сы, вихра­ми тор­ча­щие в раз­ные сто­ро­ны.

(23)  Толь­ко одета стран­но­ва­то для лес­ной про­гул­ки: бо­си­ком и в пёстром жёлто-⁠зелёном пла­тьиш­ке, не­при­мет­ном в лист­ве.

—  (24)  Да не бойся ты,  — ска­за­ла дев­чон­ка и улыб­ну­лась.

(25)  Лицо её уди­ви­тель­но пре­об­ра­зи­лось, в гла­зах за­пля­са­ли озор­ные ис­кор­ки, а на щеке по­яви­лась ямоч­ка. (26)  По­сте­пен­но к Косте воз­вра­ща­лась утра­чен­ная сме­лость, и вме­сте с тем вски­па­ло пра­вед­ное воз­му­ще­ние.

—  (27)  Ты со­об­ра­жа­ешь, что де­ла­ешь? (28)  Чуть че­ло­ве­ка не убила. (29)  Тоже мне, Робин Гуд!

—  (30)  Ой, чего взду­мал. (31)  Я в тебя не це­ли­лась. (32)  Я зло оста­но­вить хо­те­ла. (ЗЗ)  Не злись, обида  — худой то­ва­рищ.

—  (34)  Не це­ли­лась,  — пе­ре­драз­нил её Костя.  —  (35)  А ты, ко­неч­но, все­гда в яб­лоч­ко по­па­да­ешь,  — под­тру­нил над не­зна­ком­кой Костя.

—  (З6)  Какое ж на берёзе яб­лоч­ко? (37)  Может, ты су­ме­ешь сде­лать так, что на берёзе яб­лоч­ки по­явят­ся?

(38)  3а серьёзно­стью её тона было не разо­брать, то ли она шутит, то ли у неё с юмо­ром ту­го­ва­то и она тол­ку­ет всё бук­валь­но.

—  (39)  Слу­шай, от­ку­да ты такая взя­лась? (40)  Что-⁠то я тебя в дач­ном посёлке не видел,  — ска­зал Костя.

—  (41)  Да я не с дачи, а из лесу.

(42)  Те­перь всё вста­ло на свои места. (43)  3начит, это дочка лес­ни­ка.

(44)  Не­уди­ви­тель­но, что она знает лес как свои пять паль­цев, стре­ля­ет из лука и лазит по де­ре­вьям не хуже маль­чиш­ки.

—  (45)  А здо­ро­во ты с луком управ­ля­ешь­ся. (46)  Меня на­учишь?

—  (47)  Тебе нель­зя. (48)  Ты, поди, в белок да птиц стре­лять ста­нешь.

(49)  Он отвёл глаза.

—  (50)  Ладно, кто ста­рое по­мя­нет... (51)  Пойдём лучше, я тебе мою чер­нич­ную по­ля­ну по­ка­жу,  — пред­ло­жи­ла дев­чон­ка, резво про­шмыг­ну­ла мимо за­ро­с­лей ку­стар­ни­ка и по­ма­ни­ла Костю за собой.

* Крю­ко­ва Та­ма­ра Ша­ми­льев­на (род. в 1953 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, автор про­из­ве­де­ний для детей и юно­ше­ства. В книге «Костя + Ника» рас­ска­за­на ис­то­рия вза­и­мо­от­но­ше­ний под­рост­ков. Автор по­ка­зы­ва­ет, как на­сто­я­щая лю­бовь по­беж­да­ет всё: не­по­ни­ма­ние, рав­но­ду­шие и даже недуг. Сюжет по­ве­сти лёг в ос­но­ву ху­до­же­ствен­но­го филь­ма «Ко­стя­Ни­ка. Время лета».

(1)  Новая зна­ко­мая пред­ло­жи­ла Косте по­смот­реть чер­нич­ную по­ля­ну и по­ма­ни­ла его за собой. (2)  Она легко, слов­но ше­лест ве­тер­ка, за­блу­див­ше­го­ся в лист­ве, сколь­зи­ла между раз­рос­ши­ми­ся ку­ста­ми и низко сви­са­ю­щи­ми вет­ка­ми де­ре­вьев. (З)  Лес точно рас­сту­пал­ся перед ней. (4)  Босые ноги сту­па­ли уве­рен­но, не за­ме­чая ни ко­лю­чек, ни суч­ков, зелёное пла­тье сли­ва­лось с буй­ной рас­ти­тель­но­стью. (5)  Костя сле­до­вал за ней, со­сре­до­то­чив­шись на зо­ло­ти­стой ше­ве­лю­ре своей спут­ни­цы, сол­неч­ным пят­ном мель­кав­шей меж вет­вей.

—  (6)  Сюда. (7)  При­шли,  — услы­шал он.

(8)  Костя пошёл на зов и ока­зал­ся на едва за­мет­ной троп­ке, ве­ду­щей к лес­но­му бо­лот­цу, по­рос­ше­му осо­кой. (9)  На коч­ках-⁠ост­ров­ках где групп­ка­ми, а где по одной при­стро­и­лись берёзы. (10)  Ветер те­ре­бил зо­ло­ти­сто-⁠зелёное кру­же­во крон, и де­ре­вья рас­ка­чи­ва­лись, слов­но во­ди­ли мол­ча­ли­вый хо­ро­вод.

(11)  Дев­чон­ка си­де­ла на по­ва­лен­ной берёзе, по­кры­той мяг­ким бар­ха­том мха. (12)  Во­круг куд­ря­вым ков­ром стла­лись за­рос­ли чер­ни­ки. (13)  Тёмно-⁠фи­о­ле­то­вые брыз­ги ягод сплошь усы­па­ли неж­ную зе­лень ли­сточ­ков.

—  (14)  Вот это да!  — Костя при­свист­нул при виде та­ко­го бо­гат­ства.

—  (15)  Нра­вит­ся? (16)  Это моя по­ля­на.

(17)  Дев­чон­ка от­ве­ла от Кости на­смеш­ли­вый взгляд, спрыг­ну­ла с берёзы и при­се­ла на кор­точ­ки. (18)  Её под­рост­ко­вая фи­гур­ка была ху­день­кой и уг­ло­ва­той. (19)  Она была не той, за ко­то­рой бе­га­ют все маль­чиш­ки.

—  (20)  Тебя как зовут?

—  (21)  Ника, а тебя?

—  (22)  Костя. (23)  А пол­ное имя от Ники  — Ве­ро­ни­ка, что ли?  — по­ин­те­ре­со­вал­ся он про­сто так, из веж­ли­во­сти.

—  (24)  Нет. (25)  Это...  — дев­чон­ка гля­ну­ла на ягоды и объ­яви­ла:

—  (26)  Ника  — это Чер­ни­ка.

—  (27)  Ага, очень при­ят­но, а я  — бо­ярыш­ник,  — усмех­нул­ся Костя.

(28)  Ника во­про­си­тель­но уста­ви­лась на него.

—  (29)  А го­во­рил, что Костя.

—  (30)  Ты что, со­всем шуток не по­ни­ма­ешь? (31)  Ко­неч­но, Костя. (32)  Но и ты ведь не чер­ни­ка.

—  (33)  На­вер­ное, нет,  — улыб­ну­лась Ника.  —  (34)  Про­сто се­год­ня у меня чер­нич­ное на­стро­е­ние, зна­чит, я  — Чер­ни­ка. (35)  3наешь, Ника  — это очень удоб­ное имя, оно может обо­зна­чать всё что угод­но.

—  (36)  Как это?  — не понял Костя.

—  (37)  Ну, если у меня на­стро­е­ние зем­ля­нич­ное, я сразу стану Земля-⁠Никой. (38)  А могу и Брус-⁠Никой. (39)  Или, к при­ме­ру...  — вдруг она за­мол­ча­ла и уста­ви­лась на Костю так, слов­но уви­де­ла его впер­вые.

—  (40)  А ты, по­жа­луй, прав. (41)  Ни­ка­кая я не Чер­ни­ка. (42)  Те­перь я точно знаю, какое у меня на­стро­е­ние и как меня зовут!

—  (43)  Ну и как же?

—  (44)  Ко­стя­ни­ка, вот как!  — воз­буждённо со­об­щи­ла Ника. (45)  Щёки её пы­ла­ли, а глаза го­ре­ли, слов­но она сде­ла­ла ве­ли­кое от­кры­тие.  —  (46)  Костя и Ника, по­ни­ма­ешь, по­лу­ча­ет­ся Костя-⁠Ника.

—  (47)  Здо­ро­во! (48)  С тобой не со­ску­чишь­ся!  — вос­клик­нул Костя.

(49)  Он сам бы и не по­ду­мал, что их имена скла­ды­ва­ют­ся в одно слово.

(50)  3а раз­го­во­ра­ми они вер­ну­лись на ту по­ля­ну, где встре­ти­лись, и усе­лись под берёзой. (51)  Обыч­но Костя не на­хо­дил тем для раз­го­во­ра с дев­чон­ка­ми, но Ника не по­хо­ди­ла на его же­ман­ных од­но­класс­ниц, кор­чив­ших из себя взрос­лых. (52)  Может быть, от­то­го, что она жила со своим де­душ­кой в лесу, с ней было легко и про­сто.

(53)  Ника го­во­ри­ла о по­вад­ках лес­ных зве­рей, а Костя, при­крыв глаза, слу­шал её рас­ска­зы и не за­ме­тил, как за­дре­мал. (54)  Солн­це сто­я­ло уже вы­со­ко над лесом, когда Костя оч­нул­ся и от­крыл глаза: кру­гом бу­ше­ва­ла листва, де­воч­ки не было. (55)  В сме­ше­нии всех от­тен­ков зе­ле­ни было не раз­гля­деть ни зелёно-⁠жёлтого пла­тья, ни сол­неч­но­го пятна волос.

(56)  Те­перь эта встре­ча ка­за­лась не­ре­аль­ной. (57)  «Может, при­ви­де­лось?»  — по­ду­мал Костя. (58)  Но, с дру­гой сто­ро­ны, он так яв­ствен­но видел её и они вме­сте хо­ди­ли на чер­нич­ную по­ля­ну. (59)  Сны не бы­ва­ют та­ки­ми ре­аль­ны­ми. (60)  Решив, что он обя­за­тель­но вернётся и сам по­пы­та­ет­ся найти эту де­воч­ку, Костя под­нял­ся и на­пра­вил­ся домой.

* Крю­ко­ва Та­ма­ра Ша­ми­льев­на (род. в 1953 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, автор про­из­ве­де­ний для детей и юно­ше­ства. В книге «Костя + Ника» рас­ска­за­на ис­то­рия вза­и­мо­от­но­ше­ний под­рост­ков. Автор по­ка­зы­ва­ет, как на­сто­я­щая лю­бовь по­беж­да­ет всё: не­по­ни­ма­ние, рав­но­ду­шие и даже недуг. Сюжет по­ве­сти лёг в ос­но­ву ху­до­же­ствен­но­го филь­ма «Ко­стя­Ни­ка. Время лета».

(1)  С ночи за­ря­дил дождь. (2)  Небо про­ху­ди­лось, и по­то­ки воды щедро по­ли­лись на землю. (З)  Вре­ме­на­ми ли­вень за­ти­хал и пе­ре­хо­дил в уны­лую мо­рось, а потом, со­брав­шись с си­ла­ми, при­пус­кал вновь, на­стой­чи­во ба­ра­ба­ня в окна и от­пля­сы­вая чечётку на же­стя­ных кры­шах.

(4)  На­стро­е­ние у Кости было тоск­ли­вым, под стать по­го­де. (5)  После зав­тра­ка он пе­ре­брал­ся на чер­дак, гордо име­ну­е­мый вто­рым эта­жом. (б)  Де­лать было ре­ши­тель­но не­че­го. (7)  Костя вспом­нил, что при­хва­тил из дома не­сколь­ко книг.

(8)  Устро­ив­шись на своём из­люб­лен­ном ди­ва­не, он по­гру­зил­ся в та­ин­ствен­ный и пре­крас­ный мир фан­та­зии, где оби­та­ют эльфы и го­бли­ны, где силь­ные лич­но­сти бо­рют­ся про­тив зла, где не бы­ва­ет серых буд­ней.

(9)  Ко­неч­но, всё это было вы­дум­кой, но втай­не Костя меч­тал хоть раз в жизни стать сви­де­те­лем на­сто­я­ще­го чуда.

—  (10)  Ко­стик, съез­ди в ма­га­зин за хле­бом, дождь уже кон­чил­ся,  — услы­шал он голос ма­те­ри.

(11)  Магия книж­ных строк тот­час уле­ту­чи­лась. (12)  Он на­тя­нул крос­сов­ки, при­ла­дил на ба­гаж­ник ста­рень­ко­го ве­ло­си­пе­да пласт­мас­со­вую кор­зин­ку и, взяв спи­сок по­ку­пок, по­ка­тил в ма­га­зин.

(13)  На об­рат­ном пути Костя сре­зал до­ро­гу и по­ехал через луг.

(14)  Вско­ре по­ка­зал­ся дач­ный посёлок, со всех сто­рон окружённый лесом.

(15)  Он вспом­нил о Нике, встре­ча с ко­то­рой была, по­жа­луй, самым ярким со­бы­ти­ем этого лета.

(16)  И вдруг он уви­дел ЕЁ. (17)  ика си­де­ла в шез­лон­ге и ли­ста­ла жур­нал. (18)  Костя за­стыл как гро­мом поражённый. (19)  Мень­ше всего он ожи­дал уви­деть новую зна­ко­мую имен­но здесь, в дач­ном посёлке. (20)  Это от­кры­тие так по­ра­зи­ло его, что он забыл обо всём.

—  (21)  Эй, Ника, при­вет!

(22)  Де­воч­ка ото­рва­лась от чте­ния и уста­ви­лась на Костю, будто ви­де­ла его впер­вые.

—  (23)  При­вет,  — не­ре­ши­тель­ным эхом ото­зва­лась она.

(24)  От столь хо­лод­но­го приёма Костя опе­шил. (25)  Ему ка­за­лось, что в лесу они по­дру­жи­лись, на­сколь­ко во­об­ще можно по­дру­жить­ся с дев­чон­кой.

—  (26)  Что ты так на меня смот­ришь? (27)  Я же Костя. (28)  Не пом­нишь, что ли?  — ска­зал он.

(29)  Ника от­ри­ца­тель­но по­мо­та­ла го­ло­вой. (30)  И вдруг Костю осе­ни­ло: она его на­роч­но разыг­ры­ва­ет!

—  (31)  Да кон­чай при­ду­ри­вать­ся! (32)  Я тебя рас­ку­сил,  — за­сме­ял­ся Костя. (33)  Де­воч­ка улыб­ну­лась, и Костя вновь по­ра­зил­ся, до чего улыб­ка с ямоч­кой на щеке ме­ня­ет её лицо. (34)  Те­перь он окон­ча­тель­но убе­дил­ся, что перед ним та самая лес­ная Ника. (35)  Толь­ко в её го­ло­се скво­зи­ла какая-⁠то обречённость, ко­то­рую Костя ни­ко­гда не встре­чал в своих сверст­ни­ках.

(З6)  Сде­лав вид, что не за­ме­тил про­изо­шед­шей в Нике пе­ре­ме­ны, он по­ста­рал­ся сгла­дить воз­ник­шую от­чуждённость.

—  (37)  Может, за чер­ни­кой схо­дим? (38)  Сей­час уже не так сыро.

(39)  Ника по­мол­ча­ла, а потом едва слыш­но про­из­нес­ла:

—  (40)  Я не могу идти в лес.

—  (41)  Чего это вдруг?  — уди­вил­ся Костя.

—  (42)  Я не могу хо­дить,  — ска­за­ла Ника.

—  (43)  То есть как не мо­жешь?  — не понял Костя.

—  (44)  Тебе что, объ­яс­нить?  — ни с того ни с сего разо­зли­лась Ника.

(45)  На этот раз чаша Ко­сти­но­го тер­пе­ния пе­ре­пол­ни­лась. (46)  Сколь­ко

можно вы­но­сить её ка­при­зы и вы­дум­ки? (47)  Без огляд­ки вы­ско­чил он на улицу, схва­тил ве­ло­си­пед и по­ка­тил его прочь.

(48)  На сле­ду­ю­щий день Костя опять ехал в ма­га­зин через дач­ный посёлок и думал о том, что про­изо­шло с Никой. (49)  Не­ожи­дан­но не­да­ле­ко от дома Ники он встре­тил сво­е­го друга Стёпку.

(50)  На пер­вом этаже этого огром­но­го дома горел свет, из при­от­кры­то­го окна ли­лась фор­те­пьян­ная му­зы­ка.

—  (51)  Кто это там на фор­те­пья­но иг­ра­ет?  — спро­сил Костя.

—  (52)  Ты что, с луны сва­лил­ся? (53)  3десь ху­дож­ник живёт, зна­ме­ни­тый. (54)  А на пи­а­ни­но его дочка иг­ра­ет,  — со­об­щил Стёпка.

—  (55)  Дочка?  — пе­ре­спро­сил Костя.

(56)  Стёпка с удив­ле­ни­ем по­смот­рел на Костю.

—  (57)  Ты что, ни­че­го не зна­ешь?

—  (58)  Чего не знаю?  — пе­ре­спро­сил Костя.

—  (59)  Она же хо­дить не может.

(60)  Страш­ные слова не­ле­по по­вис­ли в воз­ду­хе.

* Крю­ко­ва Та­ма­ра Ша­ми­льев­на (род. в 1953 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, автор про­из­ве­де­ний для детей и юно­ше­ства. В книге «Костя + Ника» рас­ска­за­на ис­то­рия вза­и­мо­от­но­ше­ний под­рост­ков. Автор по­ка­зы­ва­ет, как на­сто­я­щая лю­бовь по­беж­да­ет всё: не­по­ни­ма­ние, рав­но­ду­шие и даже недуг. Сюжет по­ве­сти лёг в ос­но­ву ху­до­же­ствен­но­го филь­ма «Ко­стя­Ни­ка. Время лета».

(1)  По­ли­на ра­бо­та­ла до­мо­пра­ви­тель­ни­цей у из­вест­но­го ху­дож­ни­ка Ро­ди­о­на Вик­то­ро­ви­ча Ива­но­ва. (2)  Этим летом хо­зя­е­ва уеха­ли в Гер­ма­нию, оста­вив на неё свою дочь Ни­кан­д­ру, ко­то­рая не могла хо­дить и с каж­дым годом ста­но­ви­лась всё не­снос­нее: ка­приз­ная, вздор­ная дев­чон­ка.

(3)  На­ка­ну­не, придя от при­я­тель­ни­цы, По­ли­на гла­зам своим не по­ве­ри­ла, за­став Ни­кан­д­ру и её но­во­го зна­ко­мо­го Костю за мытьём по­су­ды. (4)  Пре­жде и речи не шло, чтобы де­воч­ка по­мо­га­ла по дому. (5)  Это всё вли­я­ние её при­я­те­ля: уж не­из­вест­но  — к худу или к добру?

(6)  От­ку­да было По­ли­не знать, что со вче­раш­не­го дня мытьё по­су­ды пре­вра­ти­лось для Ники в почти свя­щен­ный ри­ту­ал, по­мо­га­ю­щий про­кру­тить снова и снова вос­по­ми­на­ния о чае­пи­тии с Ко­стей. (7)  Как любой че­ло­век, ко­то­ро­му не­до­ступ­ны про­стые ра­до­сти жизни, Ника ост­рее вос­при­ни­ма­ла звуки, за­па­хи... (8)  Она знала, что па­мять ощу­ще­ний бы­ва­ет порой силь­нее, чем обыч­ная па­мять. (9)  Её руки пом­ни­ли шер­ша­вость ва­фель­но­го по­ло­тен­ца и про­хла­ду мок­рой фар­фо­ро­вой чашки. (10)  До слуха до­но­сил­ся шум те­ку­щей воды, а во­об­ра­же­ние до­ри­со­вы­ва­ло Костю, на­мы­ва­ю­ще­го та­рел­ки возле ра­ко­ви­ны.

(11)  Они о мно­гом го­во­ри­ли. (12)  Де­воч­ка впер­вые так близ­ко и на рав­ных об­ща­лась с ро­вес­ни­ком. (13)  Костя рас­ска­зы­вал о своих ро­ди­те­лях, о том, что мать у него порт­ни­ха и что отец много ра­бо­та­ет.

(14)  От этих мыс­лей Ни­канд­ра пе­ре­ш­ла к раз­мыш­ле­ни­ям о своём отце.

(15)  Она всю жизнь стре­ми­лась при­влечь к себе его вни­ма­ние. (16)  Од­на­ж­ды это почти уда­лось. (17)  Он уви­дел её ри­сун­ки, и на его лице по­явил­ся ин­те­рес. (18)  В тот день Ни­канд­ра ре­ши­ла во что бы то ни стало на­учить­ся ри­со­вать так, чтобы он вос­хи­щал­ся ею. (19)  В дом стал при­хо­дить учи­тель ри­со­ва­ния. (20)  Как она ста­ра­лась! (21)  Ино­гда ей ка­за­лось, что ри­су­нок осо­бен­но удал­ся, и она с вол­не­ни­ем ждала отца, чтобы раз­де­лить с ним ра­дость, но искра ин­те­ре­са боль­ше не за­го­ра­лась на его лице. (22)  Он ми­мо­хо­дом смот­рел, бро­сал: «Не­пло­хо». (23)  Это всё, что она су­ме­ла за­слу­жить. (24)  Но ри­со­вать не пе­ре­ста­ла.

(25)  И в это утро она ри­со­ва­ла и ду­ма­ла о Косте. (26)  Крас­ки не успе­ли про­сох­нуть, как вдруг маль­чик по­явил­ся  — будто по­чув­ство­вал! (27)  Нике не тер­пе­лось по­ка­зать ему новую ак­ва­рель.

(28)  Моль­берт с ак­ва­ре­лью воз­вы­шал­ся по­сре­ди ком­на­ты, а рядом на тум­боч­ке ле­жа­ли крас­ки, кисти и за­ля­пан­ный яр­ки­ми пят­на­ми лист бу­ма­ги, слу­жив­ший па­лит­рой.

—  (29)  Это я на­ри­со­ва­ла для тебя,  — не дав Косте опом­нить­ся, Ника ука­за­ла на моль­берт и за­та­и­ла ды­ха­ние в ожи­да­нии при­го­во­ра.

(30)  Чтобы не оби­деть де­воч­ку, Костя ис­ко­са гля­нул на ак­ва­рель: из травы вы­гля­ды­ва­ла на­ряд­ная ёлочка. (31)  В тёмную зе­лень де­рев­ца впле­лась пара ку­сти­ков ко­стя­ни­ки. (32)  Крас­ные капли ягод алели на ело­вых вет­ках, будто на рож­де­ствен­ской от­крыт­ке.

(33)  Костя не­воль­но при­свист­нул:

—  (34)  Ну ты даёшь! (35)  Сама на­ри­со­ва­ла? (36)  Отпад!

(37)  Ему по­нра­ви­лось! (38)  По­нра­ви­лось! (39)  Нике вдруг стало так легко и ве­се­ло, что она не­воль­но рас­сме­я­лась. (40)  Время от вре­ме­ни гости отца хва­ли­ли её ра­бо­ты, но ни­ка­кие ком­пли­мен­ты не шли в срав­не­ние с ко­рот­ким и ве­со­мым сло­вом «отпад».

—  (41)  Твой отец, на­вер­ное, гор­дит­ся. (42)  Мой бы страш­но уди­вил­ся, если б я чего такое со­тво­рил,  — улыб­нул­ся Костя.

(43)  Ника по­мрач­не­ла. (44)  Ис­ку­ше­ние рас­ска­зать Косте о рав­но­ду­шии отца, о не­по­ни­ма­нии, об оди­но­че­стве было ве­ли­ко, но в по­след­ний миг Ника сдер­жа­лась: не­за­чем выплёски­вать свои обиды.

—  (45)  Он нанял для меня хо­ро­ше­го учи­те­ля по ри­со­ва­нию,  — сдер­жан­но ска­за­ла Ника.

(46)  Рань­ше такая сдер­жан­ность была ей не­свой­ствен­на.

(47)  Ни­кан­дре ещё пред­сто­я­ло на­учить­ся по-но­во­му об­щать­ся с близ­ки­ми ей лю­дь­ми, за­слу­жи­вать их до­ве­рие, а это было труд­но. (48)  Но в её жизни ни­че­го не было легко.

* Крю­ко­ва Та­ма­ра Ша­ми­льев­на (род. в 1953 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, автор про­из­ве­де­ний для детей и юно­ше­ства. В книге «Костя + Ника» рас­ска­за­на ис­то­рия вза­и­мо­от­но­ше­ний под­рост­ков. Автор по­ка­зы­ва­ет, как на­сто­я­щая лю­бовь по­беж­да­ет всё: не­по­ни­ма­ние, рав­но­ду­шие и даже недуг. Сюжет по­ве­сти лёг в ос­но­ву ху­до­же­ствен­но­го филь­ма «Ко­стя­Ни­ка. Время лета».

(1)  Мы с мамой пе­ре­еха­ли в этот дом не­дав­но. (2)  Самое ин­те­рес­ное здесь  — двор. (3)  Он боль­шой, зелёный, есть где иг­рать и в мяч, и в пря­тал­ки, и в раз­ные дру­гие игры. (4)  Ре­бя­та иг­ра­ли почти каж­дый день, осо­бен­но летом. (5)  И я по­сте­пен­но пе­ре­зна­ко­мил­ся с ними, и все мы от­но­си­лись друг к другу по-⁠хо­ро­ше­му.

(6)  Потом меня стали на­зна­чать судьёй в во­лей­боль­ных встре­чах. (7)  Су­дить никто не любил, все хо­те­ли иг­рать, а я  — все­гда по­жа­луй­ста: как не по­мочь дру­зьям?.. (8)  А бы­ва­ло, что на ши­ро­ком крыль­це со­сед­не­го де­ре­вян­но­го дома мы иг­ра­ли в шах­ма­ты и лото.

(9)  Из­ред­ка ре­бя­та при­хо­ди­ли ко мне домой. (10)  Пла­стин­ки слу­ша­ли, иг­ра­ли моей же­лез­ной до­ро­гой, бол­та­ли о том о сём, но ни о чём серьёзном.

(11)  И ещё ре­бя­та лю­би­ли, когда я пус­кал с бал­ко­на бу­маж­ных го­лу­бей. (12)  Точ­нее го­во­ря, это были не со­всем го­лу­би. (13)  Я на­учил­ся де­лать из бу­ма­ги пти­чек, по­хо­жих на ле­та­ю­щие блюд­ца.

(14)  Со­всем круг­лых, толь­ко со склад­кой по­се­ре­ди­не и с тре­уголь­ным клю­ви­ком. (15)  Они здо­ро­во ле­та­ли, плав­ны­ми ши­ро­ки­ми кру­га­ми. (16)  Ино­гда ветер поды­мал их на при­лич­ную вы­со­ту и уно­сил со двора.

(17)  Ре­бя­та тол­пой го­ня­лись за каж­дым го­луб­ком  — кто пер­вый схва­тит! (18)  Чтобы не было свал­ки, ре­ше­но было за­ра­нее го­во­рить, ка­ко­го го­луб­ка я кому по­сы­лаю.

(19)  Дело в том, что каж­до­го го­луб­ка я раз­ри­со­вы­вал фло­ма­сте­ра­ми. (20)  На одном ри­со­вал вся­кие узоры, на дру­гом  — ко­раб­ли­ки среди моря, на тре­тьем  — ска­зоч­ные го­ро­да, на четвёртом  — цветы и ба­бо­чек. (21)  И вся­кие кос­ми­че­ские кар­тин­ки. (22)  И ещё много всего  — по­лу­ча­лось кра­си­во и ин­те­рес­но.

(23)  Ре­бя­там это, ко­неч­но, нра­ви­лось, но я всё равно был среди них чужим. (24)  И вдруг я рас­хо­тел пус­кать с бал­ко­на го­луб­ков.

(25)  Я сде­лал по­след­не­го и  — сам не знаю по­че­му  — на­ри­со­вал ве­чер­нее небо, оран­же­вое солн­це на го­ри­зон­те и до­ро­гу, по ко­то­рой идут рядом двое маль­чи­шек.

(26)  Хотя нет, я знал, по­че­му на­ри­со­вал такое. (27)  Хо­те­лось, чтобы по­явил­ся друг. (28)  Не слу­чай­ный, не на час, когда за­бе­га­ет по­иг­рать в шах­ма­ты или по­слу­шать Пола Мак­карт­ни, а на­сто­я­щий...

(29)  Я пу­стил го­луб­ка с бал­ко­на, и ветер схва­тил и унёс его за то­по­ля. (30)  И я по­ду­мал: вот найдёт кто-⁠ни­будь, до­га­да­ет­ся, придёт ко мне...

* Кра­пи­вин Вла­ди­слав Пет­ро­вич (род. в 1938 г.)  — со­вре­мен­ный пи­са­тель, жур­на­лист, автор книг о детях и для детей, в том числе фан­та­сти­че­ских.

(1)  В дет­стве я очень, очень ста­ра­лась по­лю­бить театр, как мне ве­ле­ли: ведь это Боль­шое Ис­кус­ство, Храм. (2)  И я, как по­ло­же­но, долж­на ис­пы­ты­вать свя­щен­ный тре­пет, но пом­нить при этом, что в те­ат­ре есть те­ат­раль­ные услов­но­сти. (3)  Я пом­ни­ла, но, когда по­жи­лой дядь­ка в кам­зо­ле с пыш­ны­ми ру­ка­ва­ми, с боль­шим бар­хат­ным жи­во­том, ко­лы­хав­шим­ся над то­нень­ки­ми нож­ка­ми, гроз­но, как класс­ный ру­ко­во­ди­тель, во­про­сил: «Скажи, Лаура, ко­то­рый год тебе?»  — и груз­ная тётень­ка гавк­ну­ла в ответ: «Осьм­на­дцать лет!»,  — ужас­ное смя­те­ние и стыд смяли меня, и все мои ста­ра­ния по­лю­бить театр были окон­ча­тель­но перечёрк­ну­ты.

(4)  А между тем в те­ат­ре было тепло, в зале при­ят­но и слож­но пахло, в фойе гу­ля­ли на­ряд­ные люди, окна были уку­та­ны што­ра­ми из па­ра­шют­но­го шёлка, будто ку­че­вы­ми об­ла­ка­ми. (5)  Да, храм. (6)  На­вер­ное. (7)  Но это не мой храм, и боги в нём не мои.

(8)  А вот со­всем дру­гое дело  — ки­но­те­атр «Арс», пло­хонь­кий са­рай­чик на пло­ща­ди. (9)  Там не­удоб­ные де­ре­вян­ные си­де­нья, там сидят в паль­то, там мусор лежит на полу. (10)  Там не встре­тишь «за­взя­тых те­ат­ра­лов», при­на­ря­жен­ных дам, за­ра­нее оскорблённых тем, что они, люди при­лич­ные, вы­нуж­де­ны три часа про­ве­сти в об­ще­стве ни­че­го не смыс­ля­щих про­фа­нов. (11)  Там толпа вва­ли­ва­ет­ся и рас­са­жи­ва­ет­ся, гремя си­де­нья­ми и рас­про­стра­няя кис­лый запах сырых паль­то. (12)  Сей­час нач­нут. (13)  Это  — сча­стье. (14)  Это  — кино.

(15)  Мед­лен­но гасят свет. (16)  Стре­ко­та­ние про­ек­то­ра, удар луча  — и всё, по­нес­лось. (17)  Пе­рей­де­на черта, прошёл этот не­уло­ви­мый миг, когда плос­кий и ту­по­ва­тый экран рас­тво­рил­ся, исчез, стал про­стран­ством, миром, полётом. (18)  Сон, мираж, мечта. (19)  Пре­об­ра­же­ние.

(20)  Да, я, без­услов­но, про­стой и при­ми­тив­ный ки­но­зри­тель, как боль­шин­ство людей. (21)  От кино я имен­но и жду пол­но­го пре­об­ра­же­ния, окон­ча­тель­но­го об­ма­на  — «чтоб не ду­мать зачем, чтоб не пом­нить когда». (22)  Театр на это не спо­со­бен, да и не пре­тен­ду­ет.

(23)  Театр для тех, кто любит живых актёров и ми­ло­сти­во про­ща­ет им их не­со­вер­шен­ства в обмен на ис­кус­ство. (24)  Кино для тех, кто любит сны и чу­де­са. (25)  Театр не скры­ва­ет, что всё, что вы ви­ди­те,  — при­твор­ство. (26)  Кино при­тво­ря­ет­ся, что всё, что вы ви­ди­те,  — прав­да. (27)  Театр  — для взрос­лых, кино  — для детей.

* Тол­ста́я Та­тья­на Ни­ки­тич­на (род. в 1951 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, те­ле­ве­ду­щая, фи­ло­лог.