Всё даль­ше ухо­дит Ве­ли­кая Оте­че­ствен­ная война в про­шлое, но па­мять о ней жива в серд­цах и душах людей. В самом деле, как можно за­быть наш бес­при­мер­ный по­двиг, наши не­вос­пол­ни­мые жерт­вы, при­несённые во имя по­бе­ды над самым ко­вар­ным и же­сто­ким вра­гом — фа­шиз­мом. Че­ты­ре во­ен­ных года по тя­же­сти пе­ре­жи­то­го не могут срав­нить­ся ни с ка­ки­ми дру­ги­ми го­да­ми нашей ис­то­рии.

Важ­ней­шей чер­той ми­нув­шей войны был её все­на­род­ный ха­рак­тер, когда за общее дело на фрон­те, в тылу, в пар­ти­зан­ских от­ря­дах бо­ро­лись все: от мала до ве­ли­ка. Пусть не все рис­ко­ва­ли в оди­на­ко­вой сте­пе­ни, но от­да­ва­ли себя без остат­ка, свой опыт и труд во имя гря­ду­щей по­бе­ды, ко­то­рая до­ста­лась нам очень до­ро­гой ценой. Но па­мять че­ло­ве­ка со вре­ме­нем осла­бе­ва­ет, из нее по кру­пи­цам ухо­дит сна­ча­ла вто­ро­сте­пен­ное, менее зна­чи­мое и яркое, а затем и су­ще­ствен­ное. К тому же все мень­ше ста­но­вит­ся ве­те­ра­нов, тех, кто про­шел войну и мог бы рас­ска­зать о ней. Если в до­ку­мен­тах и про­из­ве­де­ни­ях ис­кус­ства не будут от­ра­же­ны са­мо­по­жерт­во­ва­ние и стой­кость на­ро­да, то горь­кий опыт про­шлых лет за­бу­дет­ся. А этого нель­зя до­пу­стить.

Тема Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны на про­тя­же­нии де­ся­ти­ле­тий пи­та­ет ли­те­ра­ту­ру и ис­кус­ство. О жизни че­ло­ве­ка на войне снято не­ма­ло пре­крас­ных филь­мов, со­зда­ны за­ме­ча­тель­ные про­из­ве­де­ния ли­те­ра­ту­ры. И тут нет какой-либо пред­на­ме­рен­но­сти, есть боль, не по­ки­да­ю­щая душу на­ро­да, ко­то­рый по­те­рял за годы войны мил­ли­о­ны че­ло­ве­че­ских жиз­ней. Но самым глав­ным в раз­го­во­ре на эту тему яв­ля­ет­ся со­хра­не­ние меры и такта в от­но­ше­нии к прав­де войны, к ее участ­ни­кам.

(по В. Бы­ко­ву)

Самая боль­шая цен­ность на­ро­да — язык, на ко­то­ром он пишет, го­во­рит и ду­ма­ет. Это зна­чит, что вся со­зна­тель­ная жизнь людей про­хо­дит через род­ной для них язык. Все мысли че­ло­ве­ка фор­му­ли­ру­ют­ся язы­ком, а эмо­ции, ощу­ще­ния окра­ши­ва­ют то, о чём он ду­ма­ет.

Есть язык на­ро­да как по­ка­за­тель его куль­ту­ры, а есть язык че­ло­ве­ка как по­ка­за­тель его лич­ных ка­честв. Язык че­ло­ве­ка–это его ми­ро­воз­зре­ние и по­ве­де­ние. Как го­во­рит, так, сле­до­ва­тель­но, и ду­ма­ет. По­это­му самый вер­ный спо­соб узнать че­ло­ве­ка — при­слу­шать­ся к тому, что и как он го­во­рит.

Мы об­ра­ща­ем вни­ма­ние на ма­не­ру че­ло­ве­ка себя дер­жать, на его по­ход­ку и лицо, но су­дить о че­ло­ве­ке толь­ко по этим при­зна­кам — зна­чит оши­бать­ся. А вот язык че­ло­ве­ка — го­раз­до более точ­ный по­ка­за­тель его нрав­ствен­ных ка­честв, его куль­ту­ры. Язык – самое вы­ра­зи­тель­ное, чем че­ло­век об­ла­да­ет, по­это­му за своей речью — уст­ной или пись­мен­ной — надо сле­дить по­сто­ян­но.

Что хра­нит че­ло­ве­че­ская па­мять? Во­об­ще, зачем мы пом­ним о том, чего уже нет? Не­уже­ли может быть важно, что кто-то пом­нит, как он учил­ся пи­сать пер­вые буквы, или в каком пла­тье при­хо­ди­ла на урок его лю­би­мая учи­тель­ни­ца, или какой дом когда-то стоял на месте ны­неш­не­го тор­го­во­го цен­тра? Наша па­мять бе­реж­но хра­нит мно­же­ство вещей, де­та­лей, лиц, кар­тин, ко­то­рые, ка­за­лось бы, ли­ше­ны смыс­ла, по­сколь­ку их боль­ше нет и вер­нуть их не­воз­мож­но. И всё-таки они упор­но живут в наших вос­по­ми­на­ни­ях. Живут и не­за­мет­но для нас самих на­пол­ня­ют нашу жизнь, делая ее объ­ем­ной, глу­бо­кой, осмыс­лен­ной.

Я помню то, что было когда-то, а зна­чит, про­шлое для меня не без­жиз­нен­но, оно на­пол­не­но моими ощу­ще­ни­я­ми и пе­ре­жи­ва­ни­я­ми. Про­шлое это уже не уны­лый пе­ре­чень све­де­ний и дат, а че­ре­да зри­мых об­ра­зов и живых си­ту­а­ций. Сле­до­ва­тель­но, я живу не толь­ко сей­час, но и в про­шлом. Моя жизнь не мгно­ве­ние, огра­ни­чен­ное сло­вом «сей­час», она об­ре­та­ет про­тя­жен­ность.

А еще через вос­по­ми­на­ния моя жизнь свя­за­на с жиз­нью дру­гих людей: дру­зей, род­ных, зна­ко­мых. Я помню их лица, жесты, храню в па­мя­ти наши раз­го­во­ры и встре­чи. И про­тя­жен­ность моей жизни как будто до­пол­ня­ет­ся объ­е­мом: я не один в моем про­шлом.

Но мои лич­ные вос­по­ми­на­ния не­из­беж­но несут на себе от­пе­ча­ток ка­ко­го-то про­шед­ше­го для стра­ны вре­ме­ни, ухо­дя­щей эпохи. А это зна­чит, что через них я ста­нов­люсь при­част­ным к ис­то­рии, чув­ствую себя ее ча­стью. Бла­го­да­ря моей спо­соб­но­сти пом­нить моя жизнь на­пол­ня­ет­ся смыс­лом. Я не Иван, род­ства не пом­ня­щий, а че­ло­век, ощу­ща­ю­щий свою род­ствен­ность те­че­нию общей жизни.

Ма­те­ри­ал му­зы­ки — это звуки. Ма­те­ри­ал, из ко­то­ро­го пи­са­тель сла­га­ет про­из­ве­де­ния, — слово. Крас­ки — ма­те­ри­ал жи­во­пи­си, ма­те­ри­ал ху­дож­ни­ка.

Как и звуки, крас­ки могут быть и ра­дост­ны­ми, и пе­чаль­ны­ми. Ху­дож­ник вы­дав­ли­ва­ет их из тю­би­ков на па­лит­ру, и па­лит­ра вспы­хи­ва­ет всеми цве­та­ми ра­ду­ги. Тут и ла­зур­ные тона ве­сен­ней лист­вы, и нежно-ро­зо­вый тон за­ка­та и глу­бо­кие крас­ки ве­чер­них су­ме­рек, крас­ки ог­нен­ные, как само солн­це, и спо­кой­ные, ис­си­ня-чёрные, как ноч­ное море.

Па­лит­ра ху­дож­ни­ка — вот на­сто­я­щий празд­ник кра­сок. «При одном виде своей па­лит­ры, — го­во­рил фран­цуз­ский жи­во­пи­сец Де­ла­круа, — как воин при виде сво­е­го ору­жия, ху­дож­ник сразу об­ре­та­ет уве­рен­ность и му­же­ство».

Как и пи­са­тель, ху­дож­ник рас­ска­зы­ва­ет нам о жизни, со­зда­ет об­ра­зы ге­ро­ев, изоб­ра­жа­ет дей­ствия, пишет кар­ти­ны при­ро­ды. Ведь ху­дож­ник не бро­са­ет крас­ки на холст бес­по­ря­доч­ны­ми пят­на­ми. Он кладёт тёмный мазок, рядом дру­гой, по­свет­лее. По­сте­пен­но из де­сят­ков маз­ков на хол­сте вы­ри­со­вы­ва­ет­ся че­ло­ве­че­ское лицо, по­яв­ля­ют­ся пред­ме­ты, об­ста­нов­ка дей­ствия, пей­заж. Кар­ти­на на­пол­ня­ет­ся со­дер­жа­ни­ем. Нас вол­ну­ет на­стро­е­ние, ко­то­рое вло­жил в свою ра­бо­ту ху­дож­ник, и мы пе­ре­жи­ва­ем со­бы­тия, изоб­ражённые на кар­ти­не. В этом ис­кус­ство жи­во­пис­ца срод­ни ра­бо­те пи­са­те­ля.

В одном толь­ко жи­во­пись не по­хо­жа ни на му­зы­ку, ни на книгу. Ме­ло­дия в му­зы­ке течет и из­ме­ня­ет­ся не­пре­рыв­но, со­бы­тие в книге сле­ду­ет одно за дру­гим. А кар­ти­на изоб­ра­жа­ет толь­ко одно мгно­ве­ние. Слов­но зор­ким гла­зом на­блю­дал ху­дож­ник со­бы­тия жизни, на­блю­дал долго, на­стой­чи­во и вдруг при­ка­зал вре­ме­ни: «Мгно­ве­ние, оста­но­вись!» И крас­ка­ми на хол­сте за­пе­чат­лел всё, что уви­дел в этом не­по­вто­ри­мом мгно­ве­нии.

Язык – это сво­е­го рода зер­ка­ло, ко­то­рое стоит между нами и миром. Язык от­ра­жа­ет общие пред­став­ле­ния всех го­во­ря­щих на нём о том, как устро­ен мир. Причём зер­ка­ло языка от­ра­жа­ет не все свой­ства окру­жа­ю­щей дей­стви­тель­но­сти, а толь­ко те, ко­то­рые ка­за­лись осо­бен­но важ­ны­ми пред­кам – но­си­те­лям этого языка.

Так, в язы­ках не­ко­то­рых се­вер­ных на­ро­дов су­ще­ству­ет мно­же­ство на­зва­ний для снега. Это легко объ­яс­нить: снег за­ни­ма­ет в их жизни важ­ное место, его ко­ли­че­ство и со­сто­я­ние очень важны. На­при­мер, по плот­но­му снегу удоб­нее пе­ре­дви­гать­ся, чем по пу­ши­сто­му; в сле­жав­шем­ся снегу можно де­лать укры­тия, такой снег ис­поль­зу­ют ка­над­ские эс­ки­мо­сы при стро­и­тель­стве снеж­ных жилищ – иглу.

Каж­дый язык от­ра­жа­ет свою кар­ти­ну мира и через грам­ма­ти­ку. Есть языки, име­ю­щие более трид­ца­ти па­де­жей, ко­то­рые слу­жат спо­со­бом ука­зать точ­ное по­ло­же­ние пред­ме­та в про­стран­стве. Не­ко­то­рые линг­ви­сты свя­зы­ва­ют это с усло­ви­я­ми жизни че­ло­ве­ка в горах. Имен­но в гор­ной мест­но­сти такие ха­рак­те­ри­сти­ки пред­ме­та, как по­ло­же­ние его даль­ше или ближе, выше или ниже, вплот­ную или вдали, ста­но­вят­ся весь­ма су­ще­ствен­ны­ми для со­бе­сед­ни­ков.

Охота на мечту — самый ин­те­рес­ный вид охоты. Для того чтобы стать охот­ни­ком, не тре­бу­ет­ся ли­цен­зии, охота раз­ре­ше­на и до­ступ­на детям и пре­ста­ре­лым, жен­щи­нам и муж­чи­нам.

На­чи­на­ю­щий охот­ник дол­жен пом­нить, что успеш­ность охоты за­ви­сит не толь­ко от сно­ров­ки охот­ни­ка и про­вор­но­сти мечты, но еще и от ко­ли­че­ства охот­ни­ков. Если одну и ту же синюю птицу ловит мил­ли­он че­ло­век, то шан­сов ее пой­мать мало. От­сю­да вывод: надо охо­тить­ся на уни­каль­ную мечту, такую, какой почти ни у кого нет.

Сна­ря­же­ние для охоты на мечту не­об­хо­ди­мо все­гда со­дер­жать в чи­сто­те. Го­во­рят, синяя птица не летит в гряз­ные руки. Чи­стый, не­за­мут­нен­ный взгляд на вещи по­мо­га­ет раз­гля­деть синюю птицу в синем небе, а чи­стые по­мыс­лы — удер­жать ее и даже уго­во­рить петь в не­во­ле. На­чи­на­ю­щим охот­ни­кам мы ре­ко­мен­ду­ем дви­гать­ся к мечте не то­ро­пясь, но уве­рен­но. Ваше спо­кой­ствие и на­стой­чи­вость по­мо­гут мечте дви­нуть­ся вам нав­стре­чу.

(По С. Па­ни­ной)

В при­выч­ной суете и за­ня­то­сти учёбой, дру­зья­ми, ком­пью­те­ром, спор­том мы не на­хо­дим время огля­нуть­ся во­круг себя и уви­деть то, что нас с вами окру­жа­ет, что не пе­ре­стаёт удив­лять.

Пер­вый под­снеж­ник, про­би­ва­ю­щая ас­фальт тра­вин­ка, баг­ро­вый закат, звёздное небо — при­выч­ные на­ше­му взору яв­ле­ния можно пе­ре­чис­лять бес­ко­неч­но, ибо это ча­сти­ца на­ше­го бытия, это то, что окру­жа­ет нас в те­че­ние всей жизни. Летом мы слу­ша­ем ше­лест ли­стьев, видим пре­крас­ные розы и скром­ные по­ле­вые цветы... На­сту­па­ет осень, и в ней тоже ра­ду­ю­щее глаз буй­ство кра­сок. Идёшь через парк и глаз ото­рвать не мо­жешь от пыш­но­го раз­но­цвет­но­го ковра, усти­ла­ю­ще­го землю. А как пре­крас­ны осен­ние цветы хри­зан­те­мы, жёлтые, крас­ные, оран­же­вые, белые, круп­ные и мел­кие, оди­на­ко­во укра­ша­ю­щие наши будни и празд­ни­ки!

Оста­но­ви­тесь в изум­ле­нии перед кра­со­той, и ваше серд­це вспых­нет ра­до­стью. Огля­ни­тесь, при­смот­ри­тесь, уди­ви­тесь, об­ра­дуй­тесь — и жизнь на­пол­нит­ся новым све­том, и силы по­явят­ся для пре­одо­ле­ния тягот бытия.

(По Л. За­до­рож­ной) 139

Кошка была при­ру­че­на в Древ­нем Егип­те при­мер­но 5 тысяч лет назад. Еги­пет был круп­ней­шей аг­рар­ной дер­жа­вой, и за­па­сы зерна не­об­хо­ди­мо было обе­ре­гать от на­ше­ствий гры­зу­нов. Пу­ши­стых охот­ни­ков, ис­треб­ля­ю­щих крыс и мышей, егип­тя­не счи­та­ли свя­щен­ны­ми жи­вот­ны­ми. Не слу­чай­но у вер­хов­но­го бога Егип­та Ра была ко­ша­чья го­ло­ва, а бо­ги­ню пло­до­ро­дия и ма­те­рин­ства Ба­с­тет изоб­ра­жа­ли в виде кошки.

В Китае кошка сим­во­ли­зи­ро­ва­ла ма­те­рин­ство. Ве­ри­ли, что если по­ве­сить на дверь ком­на­ты мо­ло­дой ма­те­ри пучок ко­ша­чьей шер­сти, малыш обя­за­тель­но будет счаст­лив. А в Япо­нии хо­зя­и­ном кошки мог стать толь­ко очень обес­пе­чен­ный че­ло­век. Со­дер­жа­ние жи­вот­но­го тре­бо­ва­ло огром­ных рас­хо­дов: пи­том­ца было при­нято на­ря­жать, кор­мить толь­ко из зо­ло­той и се­реб­ря­ной по­су­ды спе­ци­аль­но при­го­тов­лен­ной пищей и даже при­став­лять к нему пер­со­наль­но­го слугу.

Се­год­ня кошка-одно из самых лю­би­мых до­маш­них жи­вот­ных и сим­вол уюта, а мно­гие древ­ние при­ме­ты о её по­ве­де­нии со­хра­ни­лись и по сей день.

135 слов

(По Е. Ели­за­ро­вой)

Обиды, ко­то­рые в наших вза­и­мо­от­но­ше­ни­ях мы на­но­сим друг другу, не объ­яс­ня­ют­ся не­по­сред­ствен­но нашей злой волей. Люди не при­чи­ня­ют друг другу зла в силу какой-то осо­бой же­сто­ко­сти, звер­ства. Не­по­сред­ствен­ной при­чи­ной на­не­се­ния ближ­ним обид часто бы­ва­ет от­сут­ствие не­об­хо­ди­мо­го опыта об­ще­ния, не­уме­ние пойти нав­стре­чу окру­жа­ю­щим, чрез­мер­ное увле­че­ние собой.

После того как че­ло­век нанес обиду, он может опом­нить­ся, но чаще всего это про­ис­хо­дит с боль­шим опоз­да­ни­ем. Ра­ня­щие слова уже про­из­не­се­ны. Боль, ко­то­рую че­ло­век пы­та­ет­ся на­силь­но пе­ре­ло­жить на ближ­не­го, рано или позд­но воз­вра­ща­ет­ся к обид­чи­ку, при­чем за­ча­стую с двой­ной силой.

И хотя че­ло­век порой дей­стви­тель­но не ве­да­ет, что тво­рит, когда при­чи­ня­ет зло тем, кого боль­ше всего любит, од­на­ко это не озна­ча­ет, что он может чув­ство­вать себя сво­бод­ным от от­вет­ствен­но­сти за соб­ствен­ные слова и по­ступ­ки, ко­то­ры­ми он нанес своим близ­ким столь­ко обиды и зла. Уни­же­ние окру­жа­ю­щих, при­ме­не­ние на­си­лия к ним яв­ля­ет­ся вы­ра­же­нием чув­ства соб­ствен­ной сла­бо­сти.

139 слов

Каж­дый че­ло­век не­по­вто­рим на земле. Каж­дая тра­вин­ка, цве­ток, де­ре­во, пусть они и од­но­го цвета, одной по­ро­ды, так же не­по­вто­ри­мы, как и всё рас­ту­щее, жи­ву­щее во­круг нас. Сле­до­ва­тель­но, всё живое, в осо­бен­но­сти че­ло­век, имеет свой ха­рак­тер. Ха­рак­тер че­ло­ве­ка раз­ви­ва­ет­ся не толь­ко сам по себе, но и под вли­я­ни­ем среды: ро­ди­те­лей, школы, об­ще­ства и дру­зей. А на­сто­я­щая друж­ба - на­гра­да че­ло­ве­ку ред­кая и дра­го­цен­ная.

Такая друж­ба порой бы­ва­ет креп­че и вер­нее род­ствен­ных свя­зей и вли­я­ет на че­ло­ве­че­ские от­но­ше­ния куда силь­нее, чем кол­лек­тив, осо­бен­но при край­них, бед­ствен­ных об­сто­я­тель­ствах. С поля боя, рискуя своей жиз­нью, вы­но­сят бойца толь­ко на­сто­я­щие дру­зья.

Есть ли у меня такие дру­зья? Да, они были на войне, есть и в ны­неш­ней жизни, и я очень ста­ра­юсь за пре­дан­ность пла­тить пре­дан­но­стью, за лю­бовь — лю­бо­вью. Каж­дую свою книгу, каж­дую стро­ку и каж­дый по­сту­пок свой я про­смат­ри­ваю и про­чи­ты­ваю гла­за­ми своих дру­зей, осо­бен­но фрон­то­вых, чтобы не было стыд­но перед ними за плохо, не­чест­но или не­ряш­ли­во сде­лан­ную ра­бо­ту, за ложь, за не­по­ря­доч­ность.

Меня пре­дал род­ной че­ло­век, меня пре­дал луч­ший друг. Такие вы­ска­зы­ва­ния мы, к со­жа­ле­нию, слы­шим до­воль­но часто. Чаще всего пре­да­ют те, в кого мы вло­жи­ли душу. За­ко­но­мер­ность здесь та­ко­ва: чем боль­ше бла­го­де­я­ния, тем силь­нее пре­да­тель­ство. В таких си­ту­а­ци­ях вспо­ми­на­ет­ся вы­ска­зы­ва­ние Гюго: «Я без­раз­лич­но от­но­шусь к но­же­вым уда­рам врага, но мне му­чи­те­лен бу­ла­воч­ный укол друга.»

Мно­гие тер­пят из­де­ва­тель­ство над собой, на­де­ясь, что у пре­да­те­ля проснет­ся со­весть. Но не может проснуть­ся то, чего нет. Со­весть — функ­ция души, а у пре­да­те­ля ее нет. Пре­да­тель обыч­но объ­яс­ня­ет свой по­сту­пок ин­те­ре­са­ми дела, но для того, чтобы оправ­дать пер­вое пре­да­тель­ство, со­вер­ша­ет вто­рое, тре­тье и так до бес­ко­неч­но­сти.

Пре­да­тель­ство пол­но­стью раз­ру­ша­ет до­сто­ин­ство че­ло­ве­ка, в ре­зуль­та­те пре­да­те­ли ведут себя по-раз­но­му. Кто-то от­ста­и­ва­ет свое по­ве­де­ние, пы­та­ясь оправ­дать со­де­ян­ное, кто-то впа­да­ет в ощу­ще­ние вины и стра­ха перед на­дви­га­ю­щим­ся воз­мез­ди­ем, а кто-то про­сто ста­ра­ет­ся все за­быть, не обре­ме­няя себя ни эмо­ци­я­ми, ни раз­мыш­ле­ни­я­ми. В любом слу­чае жизнь пре­да­те­ля ста­но­вит­ся пу­стой, ник­чем­ной и бес­смыс­лен­ной.

(по М. Е. Лит­ва­ку)

Очень важно уметь со­хра­нять до­сто­ин­ство, не на­вя­зы­вать­ся дру­гим со сво­и­ми огор­че­ни­я­ми, не пор­тить окру­жа­ю­щим на­стро­е­ние, быть все­гда ров­ным в об­ра­ще­нии с лю­дь­ми – сло­вом, быть при­вет­ли­вым и весёлым. Од­на­ко имей­те в виду: уме­ние быть весёлым – это боль­шое и на­сто­я­щее ис­кус­ство.

Дело в том, что, желая ка­зать­ся весёлым, че­ло­век может вы­гля­деть про­сто смеш­ным: слиш­ком уж тонка грань между этими ка­те­го­ри­я­ми. Шум­ное и на­вяз­чи­вое ве­се­лье уто­ми­тель­но окру­жа­ю­щим, а сам «сып­лю­щий» остро­та­ми че­ло­век рис­ку­ет стать шутом. Сме­шон тот, кто че­ре­с­чур ста­ра­ет­ся быть «душой об­ще­ства», не за­ме­чая, что окру­жа­ю­щим его ра­ду­шие не­ред­ко ста­но­вит­ся в тя­гость. В общем, при­ме­ров может быть мно­же­ство.

В таком слу­чае, как нужно про­яв­лять при­вет­ли­вость и ра­ду­шие, чтобы об­лег­чить себе жизнь в об­ще­стве? Совет один: во всём со­блю­дай­те меру. В одеж­де, в сло­вах, в по­ве­де­нии, в друж­бе, в са­мо­кри­ти­ке, в за­стен­чи­во­сти… На­ру­шая гра­ни­цы меры, очень легко сде­лать­ся смеш­ным.

Мно­гое в людях, пе­ре­жив­ших бло­ка­ду Ле­нин­гра­да, уди­ви­тель­но и не­ожи­дан­но. На­при­мер, по­ра­жа­ет и бес­ко­неч­но тро­га­ет – сколь­ко их, быв­ших бло­кад­ни­ков, пи­са­ли и пишут стихи. Едва ли не каж­дый де­ся­тый.

Можно было бы и не при­да­вать осо­бо­го зна­че­ния «не­про­фес­си­о­наль­но­му» увле­че­нию сти­ха­ми взрос­лых людей, если бы за этим не ви­де­лось боль­шее, глав­ное: сквозь годы мно­гое в бло­ка­де све­тит­ся по­э­ти­че­ски, про­сту­па­ет ро­ман­ти­ка об­ще­го по­дви­га.

Дело вовсе не в том, что ле­нин­гра­дец опус­ка­ет в своих вос­по­ми­на­ни­ях холод, голод, ужас тех дней и ночей. На самом деле всё это живёт в нём как крик боли до сих пор, по­то­му что за­быть по­доб­ное не­воз­мож­но. Но во всех этих вос­по­ми­на­ни­ях и над ними – по­ни­ма­ние почти каж­дым, что это были ис­то­ри­че­ские дни и ночи, со­зна­ние, что Ле­нин­град – един­ствен­ный город, ко­то­рый смог пе­ре­не­сти самую дли­тель­ную бло­ка­ду, что образ этого го­ро­да помог миру, че­ло­ве­че­ству оста­но­вить­ся на краю страш­ной про­па­сти.

Пи­са­те­ли-фан­та­сты всего мира со­зда­ли уди­ви­тель­ную стра­ну, ко­то­рой нет на гео­гра­фи­че­ской карте, но она су­ще­ству­ет в во­об­ра­же­нии каж­до­го че­ло­ве­ка, уме­ю­ще­го меч­тать. Эта стра­на живёт по своим за­ко­нам: в ней ис­пол­ня­ет­ся наше же­ла­ние за­гля­нуть в бу­ду­щее. Вме­сте с ге­ро­я­ми книг мы со­вер­ша­ем не­обык­но­вен­ные пу­те­ше­ствия во вне­зем­ные ци­ви­ли­за­ции и в глу­би­ны оке­а­на, встре­ча­ем­ся с не­из­вест­ны­ми су­ще­ства­ми и вы­жи­ва­ем в не­зна­ко­мом мире, про­яв­ляя чу­де­са сме­ло­сти и изоб­ре­та­тель­но­сти.

Но в про­из­ве­де­ни­ях фан­та­сти­ки во­пло­ща­ет­ся не толь­ко стрем­ле­ние ав­то­ров по­ка­зать успе­хи на­уч­но-тех­ни­че­ско­го про­грес­са. Опи­ра­ясь на на­уч­ные до­сти­же­ния, они ри­су­ют воз­мож­ные не­га­тив­ные по­след­ствия про­грес­са для судеб че­ло­ве­че­ства, ду­ма­ют о том, как че­ло­век вос­поль­зу­ет­ся на­уч­ны­ми от­кры­ти­я­ми: смо­жет ли он в усло­ви­ях стре­ми­тель­но­го раз­ви­тия на­уч­ной мысли со­хра­нить веч­ные цен­но­сти че­ло­ве­че­ства.

Фан­та­сти­ка се­год­ня поль­зу­ет­ся огром­ной по­пу­ляр­но­стью у чи­та­те­лей и зри­те­лей всех воз­рас­тов. Когда мир ме­ня­ет­ся так быст­ро, че­ло­ве­ку ин­те­рес­но за­гля­нуть в своё бу­ду­щее, тем более что в кни­гах пи­са­те­лей-фан­та­стов вы­мы­сел все­гда со­че­та­ет­ся с дей­стви­тель­но­стью, а бу­ду­щее изоб­ра­жа­ет­ся как увле­ка­тель­ный мир че­ло­ве­че­ских воз­мож­но­стей.

(По ма­те­ри­а­лам Ин­тер­не­та)

(151 слово)

За­блуж­де­ние – это не­пред­на­ме­рен­ное не­со­от­вет­ствие наших суж­де­ний или по­ня­тий ре­аль­но­сти. За­блуж­да­ю­щий­ся все­гда ис­кре­нен, все­гда, как ему ка­жет­ся, утвер­жда­ет прав­ду. Имен­но своей не­пред­на­ме­рен­но­стью за­блуж­де­ние от­ли­ча­ет­ся от

лжи или дез­ин­фор­ма­ции.

В науке за­блуж­де­ние – яв­ле­ние до­воль­но ча­стое. Дело в том, что на­уч­ный поиск со­пряжён с вы­дви­же­ни­ем пред­по­ло­же­ний, до­га­док, ги­по­тез. Учёный на­кла­ды­ва­ет на об­ласть не­ис­сле­до­ван­но­го свои пред­ва­ри­тель­ные пред­став­ле­ния, ко­то­рые ос­но­вы­ва­ют­ся на уже из­вест­ном. Так он на­чи­на­ет ви­деть в изу­ча­е­мом объ­ек­те зна­ко­мые черты. Но эти зна­ко­мые черты могут от­ра­жать лишь одну из сто­рон но­во­го яв­ле­ния. Они во­об­ще могут ока­зать­ся вто­ро­сте­пен­ны­ми, ма­ло­зна­чи­мы­ми для по­ни­ма­ния сути

дела, уво­дить учёного от ис­ти­ны.

Ко­неч­но, узнав о соб­ствен­ной ошиб­ке, ис­сле­до­ва­тель вряд ли ста­нет этому ра­до­вать­ся. Од­на­ко ис­то­рия науки убеж­да­ет, что путь к на­уч­ной ис­ти­не все­гда лежит через за­блуж­де­ния. Мало того, спо­соб­ность по­нять ошиб­ку, пре­одо­леть за­блуж­де­ние поз­во­ля­ет учёному сде­лать сле­ду­ю­щий шаг в своём по­ис­ке. По­это­му ошиб­ки и за­блуж­де­ния имеют боль­шое зна­че­ние для раз­ви­тия науки, играя в целом по­ло­жи­тель­ную роль в про­цес­се на­уч­но­го по­зна­ния.

(151 слово)

Если от­нять у че­ло­ве­ка спо­соб­ность меч­тать, то отпадёт одна из самых мощ­ных по­бу­ди­тель­ных при­чин, рож­да­ю­щих куль­ту­ру, ис­кус­ство, науку и же­ла­ние борь­бы во имя пре­крас­но­го бу­ду­ще­го. Но мечты не долж­ны быть ото­рва­ны от дей­стви­тель­но­сти. Они долж­ны преду­га­ды­вать бу­ду­щее и со­зда­вать у нас ощу­ще­ние, что мы уже живём в этом бу­ду­щем и сами ста­но­вим­ся иными.

Мечта нужна не толь­ко детям, но и взрос­лым. Она вы­зы­ва­ет вол­не­ние, ис­точ­ник вы­со­ких чувств. Она не даёт нам успо­ко­ить­ся и по­ка­зы­ва­ет все­гда новые свер­ка­ю­щие дали, иную жизнь. Она тре­во­жит и за­став­ля­ет страст­но же­лать этой жизни. В этом её цен­ность.

Толь­ко ли­це­мер может ска­зать, что надо успо­ко­ить­ся на до­стиг­ну­том и оста­но­вить­ся. Чтобы бо­роть­ся за бу­ду­щее, нужно уметь меч­тать страст­но, глу­бо­ко и дей­ствен­но. Нужно вос­пи­тать в себе не­пре­рыв­ное же­ла­ние осмыс­лен­но­го и пре­крас­но­го.

Мно­гие ду­ма­ют: ин­тел­ли­гент­ный че­ло­век — это тот, ко­то­рый много читал, узнал всё и обо всём, по­лу­чил хо­ро­шее об­ра­зо­ва­ние (и даже по пре­иму­ще­ству гу­ма­ни­тар­ное), много пу­те­ше­ство­вал и знает не­сколь­ко язы­ков.

Од­на­ко это лишь за­блуж­де­ние. Можно иметь всё это и быть не­ин­тел­ли­гент­ным, и можно ничем этим не об­ла­дать в боль­шой сте­пе­ни, а быть всё-таки внут­рен­не ин­тел­ли­гент­ным че­ло­ве­ком. По­то­му что ин­тел­ли­гент­ность не толь­ко в зна­ни­ях, а в спо­соб­но­сти к по­ни­ма­нию дру­го­го, в уме­нии со­пе­ре­жи­вать. Она про­яв­ля­ет­ся в ты­ся­че и ты­ся­че ме­ло­чей: в уме­нии ува­жи­тель­но спо­рить, вести себя скром­но за сто­лом, в уме­нии не­за­мет­но (имен­но не­за­мет­но) по­мочь дру­го­му, бе­речь при­ро­ду, не му­со­рить во­круг себя, не со­рить ру­га­нью или дур­ны­ми иде­я­ми (это тоже мусор, и ещё какой!).

Я знал на рус­ском Се­ве­ре кре­стьян, ко­то­рые не имели об­ра­зо­ва­ния, но были по-на­сто­я­ще­му ин­тел­ли­гент­ны. Они со­блю­да­ли уди­ви­тель­ную чи­сто­ту в своих домах, умели це­нить хо­ро­шие песни, умели рас­ска­зы­вать «бы­валь­щи­ну» (то есть то, что про­изо­шло с ними или дру­ги­ми), жили упо­ря­до­чен­ным бытом, были го­сте­при­им­ны и при­вет­ли­вы, с по­ни­ма­ни­ем от­но­си­лись и к чу­жо­му горю, и к чужой ра­до­сти. Их ин­тел­ли­гент­ность за­клю­ча­лась в спо­соб­но­сти к по­ни­ма­нию, к вос­при­я­тию, в тер­пи­мом от­но­ше­нии к миру и к людям.

Воз­вра­тив­шись в Ар­хан­гельск, я от­пра­вил­ся на ло­ша­дях по окрест­ным сёлам. Здесь на­ча­лись мои ис­сле­до­ва­ния древ­ней де­ре­вян­ной ар­хи­тек­ту­ры, ко­то­рая пред­став­ля­ла глав­ную цель моего пу­те­ше­ствия по се­вер­ным окра­и­нам Рос­сии. Бла­го­да­ря на­хо­див­ше­му­ся при мне фо­то­ап­па­ра­ту я сде­лал много фо­то­гра­фий древ­них церк­вей, раз­лич­ных ста­рин­ных вещей. Но в этом пу­те­ше­ствии мне до­ве­лось по­зна­ко­мить­ся не толь­ко с устрой­ством домов и церк­вей. Пе­ре­до мною раз­вер­ну­лась целая кар­ти­на на­род­ной жизни.

В одно из сёл я при­е­хал в празд­нич­ный день, тёплый и ясный. На празд­ни­ке было много на­ро­да, кра­си­во рас­по­ло­жив­ше­го­ся от­дель­ны­ми груп­па­ми: тут мед­лен­но вёлся хо­ро­вод де­ву­шек в жем­чуж­ных го­лов­ных убо­рах, в пар­чо­вых и шёлко­вых пла­тьях; там вид­не­лись толпы пар­ней с де­вуш­ка­ми, они мед­лен­но про­ха­жи­ва­лись, взяв­шись за руки, вперёд и назад, рас­пе­вая гром­кие песни. Вдали чер­не­ли избы и строй­ны­ми си­лу­эта­ми под­ни­ма­лись вер­хуш­ки ста­рин­ных де­ре­вян­ных церк­вей. Ка­за­лось, вся кар­ти­на жила одним вре­ме­нем, и строй­ный вид её пе­ре­би­вал­ся толь­ко тол­па­ми весёлых детей, сно­вав­ших то в ту, то в дру­гую сто­ро­ну.

Чем за­пом­нил­ся этот празд­ник? Скром­ность людей, их кра­си­вые лица, пол­ные жизни, и мол­ча­ли­вые низ­кие по­кло­ны при­да­ва­ли со­бы­тию какую-то важ­ность, во всём этом чув­ство­ва­лись сер­деч­ность, сдер­жан­ность и ува­же­ние друг к другу.

(По В. В. Сус­ло­ву)

 Один из самых глав­ных про­мыс­лов в Ар­хан­гель­ске —  рыб­ная ловля. И это не слу­чай­но. Су­ро­вые кли­ма­ти­че­ские усло­вия се­ве­ра не поз­во­ля­ют раз­ви­вать в этих ме­стах сель­ское хо­зяй­ство. А вот рыбы здесь много, и она самая раз­но­об­раз­ная: и трес­ка, и кам­ба­ла, и даже пал­тус.

 На­сто­я­щий празд­ник на­сту­па­ет для ры­ба­ков вес­ной. В это время круп­ная рыба огром­ной мас­сой идёт к бе­ре­гам для не­ре­ста (то есть для ме­та­ния икры). Ловят её на мел­кую рыбёшку, ко­то­рая на­зы­ва­ет­ся мой­вой. Ве­сен­ний улов в Ар­хан­гель­ске самый бо­га­тый и зна­чи­мый для мест­ных жи­те­лей.

 Осен­ний улов, для­щий­ся с 1 ав­гу­ста по 1 ок­тяб­ря, го­раз­до скуд­нее ве­сен­не­го. Прав­да, и тре­бу­ет он от ры­ба­ков го­раз­до мень­ше­го на­пря­же­ния. Идти на про­мы­сел осе­нью имеет смысл толь­ко днём, а ночью можно от­ды­хать. Свя­за­но это с тем, что ночью во­круг сна­стей со­би­ра­ют­ся стаи акул. В тем­но­те ры­ба­ки не имеют ни­ка­кой воз­мож­но­сти из­ба­вить­ся от них. А между тем если их не от­го­нять, то хищ­ни­ки эти съе­да­ют всю пой­ман­ную рыбу прямо с крюч­ка, остав­ляя ры­ба­ков ни с чем.

Си­бирь живёт своей, не­ве­до­мой осталь­ной Рос­сии жиз­нью. По­ме­щи­ков здесь нет, по­то­му и уса­деб по до­ро­ге не встре­ча­ет­ся. Не уви­ди­те вы ни фаб­рик, ни мель­ниц, ни по­сто­я­лых дво­ров… Един­ствен­ное, что по пути на­по­ми­на­ет о че­ло­ве­ке, – это вер­сто­вые стол­бы, под­ска­зы­ва­ю­щие рас­сто­я­ние.

Даже го­во­рят в Си­би­ри не так, как везде. Здесь клопы и та­ра­ка­ны не пол­за­ют, а ходят; пу­те­ше­ствен­ни­ки не едут, а бегут. Спра­ши­ва­ют: «Куда, ваше бла­го­ро­дие, бе­жишь?» Это зна­чит: «Куда едешь?» А если нужно, чтоб тебя кто услы­шал, так нужно по­ре­веть. «Ре­веть» здесь зна­чит и кри­чать от боли, и пла­кать, и звать на по­мощь. По­то­му и го­во­рят, что в Си­би­ри ревут не толь­ко мед­ве­ди, но и во­ро­бьи, и мыши. «По­па­лась кошке – и ревёт», – го­во­рят про мышь.

Да и нравы здесь чу­дес­ные, тра­ди­ции доб­рые. По всему трак­ту не слыш­но, чтоб у про­ез­же­го что-ни­будь укра­ли. Я глу­бо­ко убеждён, что если бы я об­ро­нил в возке день­ги, то на­шед­ший их воль­ный ямщик воз­вра­тил бы мне их, не за­гля­нув даже в бу­маж­ник. О гра­бе­жах на до­ро­ге здесь не при­ня­то даже го­во­рить. Не слыш­но про них. А пер­вый встреч­ный все­гда готов по­мочь. Если не сло­вом, то делом.

Я вспо­ми­наю сотни от­ве­тов маль­чи­шек на во­прос: каким че­ло­ве­ком тебе хо­чет­ся стать. Силь­ным, храб­рым, му­же­ствен­ным, умным, на­ход­чи­вым, бес­страш­ным… И никто не ска­зал — доб­рым. По­че­му доб­ро­та не ста­вит­ся в один ряд с та­ки­ми доб­ле­стя­ми, как му­же­ство и храб­рость? Но ведь без доб­ро­ты, под­лин­ной теп­ло­ты серд­ца, не­воз­мож­на ду­шев­ная кра­со­та че­ло­ве­ка.

И опыт под­твер­жда­ет, что доб­рые чув­ства долж­ны ухо­дить сво­и­ми кор­ня­ми в дет­ство. Если они не вос­пи­та­ны в дет­стве, их ни­ко­гда не вос­пи­та­ешь, по­то­му что они усва­и­ва­ют­ся од­но­вре­мен­но с по­зна­ни­ем пер­вых и важ­ней­ших истин, глав­ная из ко­то­рых — это цен­ность жизни, чужой, своей, жизни жи­вот­но­го мира и рас­те­ний. Че­ло­веч­ность, доб­ро­та, доб­ро­же­ла­тель­ность рож­да­ют­ся в вол­не­ни­ях, ра­до­стях и пе­ча­лях.

Доб­рые чув­ства, эмо­ци­о­наль­ная куль­ту­ра — это сре­до­то­чие че­ло­веч­но­сти. Се­год­ня, когда в мире и так до­ста­точ­но зла, нам стоит быть более тер­пи­мы­ми, вни­ма­тель­ны­ми и доб­ры­ми по от­но­ше­нию друг к другу, по от­но­ше­нию к окру­жа­ю­ще­му жи­во­му миру и со­вер­шать самые сме­лые по­ступ­ки во имя добра. Сле­до­ва­ние путём добра — путь самый при­ем­ле­мый и един­ствен­ный для че­ло­ве­ка. Он ис­пы­тан, он верен, он по­ле­зен и че­ло­ве­ку в оди­ноч­ку, и всему об­ще­ству в целом.

Я вспо­ми­наю сотни от­ве­тов маль­чи­шек на во­прос: каким че­ло­ве­ком тебе хо­чет­ся стать. Силь­ным, храб­рым, му­же­ствен­ным, умным, на­ход­чи­вым, бес­страш­ным… И никто не ска­зал — доб­рым. По­че­му доб­ро­та не ста­вит­ся в один ряд с та­ки­ми доб­ле­стя­ми, как му­же­ство и храб­рость? Но ведь без доб­ро­ты, под­лин­ной теп­ло­ты серд­ца, не­воз­мож­на ду­шев­ная кра­со­та че­ло­ве­ка.

И опыт под­твер­жда­ет, что доб­рые чув­ства долж­ны ухо­дить сво­и­ми кор­ня­ми в дет­ство. Если они не вос­пи­та­ны в дет­стве, их ни­ко­гда не вос­пи­та­ешь, по­то­му что они усва­и­ва­ют­ся од­но­вре­мен­но с по­зна­ни­ем пер­вых и важ­ней­ших истин, глав­ная из ко­то­рых — это цен­ность жизни, чужой, своей, жизни жи­вот­но­го мира и рас­те­ний. Че­ло­веч­ность, доб­ро­та, доб­ро­же­ла­тель­ность рож­да­ют­ся в вол­не­ни­ях, ра­до­стях и пе­ча­лях.

Доб­рые чув­ства, эмо­ци­о­наль­ная куль­ту­ра — это сре­до­то­чие че­ло­веч­но­сти. Се­год­ня, когда в мире и так до­ста­точ­но зла, нам стоит быть более тер­пи­мы­ми, вни­ма­тель­ны­ми и доб­ры­ми по от­но­ше­нию друг к другу, по от­но­ше­нию к окру­жа­ю­ще­му жи­во­му миру и со­вер­шать самые сме­лые по­ступ­ки во имя добра. Сле­до­ва­ние путём добра — путь самый при­ем­ле­мый и един­ствен­ный для че­ло­ве­ка. Он ис­пы­тан, он верен, он по­ле­зен и че­ло­ве­ку в оди­ноч­ку, и всему об­ще­ству в целом.

Не­обыч­ной была друж­ба этих двух людей  — Алек­санд­ра Сер­ге­е­ви­ча Пуш­ки­на и Ивана Ива­но­ви­ча Пу­щи­на. Шесть лет они учи­лись вме­сте в Цар­ско­сель­ском лицее. Затем были до­воль­но ред­кие встре­чи в Пе­тер­бур­ге у общих зна­ко­мых. И вот един­ствен­ный день, про­ведённый вме­сте, 11 ян­ва­ря 1825 года, когда Пущин пер­вым из дру­зей по­се­тил Пуш­ки­на, ко­то­рый на­хо­дил­ся в ссыл­ке в Ми­хай­лов­ском. И всё. Боль­ше они ни­ко­гда не ви­де­лись. 11 лет Пущин-де­каб­рист провёл в тюрь­ме и на ка­тор­ге. Но друж­ба не сла­бе­ла. Мно­гие сти­хо­тво­ре­ния Пуш­кин по­свя­тил другу.

После смер­ти Пуш­ки­на на­стал черёд Пу­щи­на од­но­го за двоих хра­нить вер­ность ста­рой друж­бе. Он слов­но и не счи­тал Пуш­ки­на по­гиб­шим, не­пре­стан­но об­ра­щал­ся к ли­цей­ским годам, к Ми­хай­лов­ско­му сви­да­нию, до­бы­вал не­из­вест­ные ему пре­жде стихи Пуш­ки­на, пись­ма, прозу и как бы во вто­рой раз узна­вал ли­цей­ско­го то­ва­ри­ща.

Вли­я­ние лич­но­сти и об­ра­за мысли Пу­щи­на на Пуш­ки­на, на­чав­ше­е­ся ещё в лицее, очень зна­чи­тель­но. Боль­шой Жанно (так на­зы­ва­ли ли­це­и­сты Пу­щи­на) не раз охла­ждал го­ря­чую го­ло­ву тем­пе­ра­мент­но­го друга, ни­ко­гда с от­ро­че­ских лет не бо­ял­ся ска­зать другу прав­ду. Столь­ко же, не­со­мнен­но, ве­ли­ко и вли­я­ние Пуш­ки­на на Пу­щи­на. Огром­ный та­лант, глу­бо­кий ум, остро­та чувств, доб­рое серд­це  — всё это могло оста­вить рав­но­душ­ной лич­ность мел­кую, но та­ко­го че­ло­ве­ка, как Пущин, по­ко­ри­ло на­все­гда.