Си­бирь живёт своей, не­ве­до­мой осталь­ной Рос­сии жиз­нью. По­ме­щи­ков здесь нет, по­то­му и уса­деб по до­ро­ге не встре­ча­ет­ся. Не уви­ди­те вы ни фаб­рик, ни мель­ниц, ни по­сто­я­лых дво­ров… Един­ствен­ное, что по пути на­по­ми­на­ет о че­ло­ве­ке, – это вер­сто­вые стол­бы, под­ска­зы­ва­ю­щие рас­сто­я­ние.

Даже го­во­рят в Си­би­ри не так, как везде. Здесь клопы и та­ра­ка­ны не пол­за­ют, а ходят; пу­те­ше­ствен­ни­ки не едут, а бегут. Спра­ши­ва­ют: «Куда, ваше бла­го­ро­дие, бе­жишь?» Это зна­чит: «Куда едешь?» А если нужно, чтоб тебя кто услы­шал, так нужно по­ре­веть. «Ре­веть» здесь зна­чит и кри­чать от боли, и пла­кать, и звать на по­мощь. По­то­му и го­во­рят, что в Си­би­ри ревут не толь­ко мед­ве­ди, но и во­ро­бьи, и мыши. «По­па­лась кошке – и ревёт», – го­во­рят про мышь.

Да и нравы здесь чу­дес­ные, тра­ди­ции доб­рые. По всему трак­ту не слыш­но, чтоб у про­ез­же­го что-ни­будь укра­ли. Я глу­бо­ко убеждён, что если бы я об­ро­нил в возке день­ги, то на­шед­ший их воль­ный ямщик воз­вра­тил бы мне их, не за­гля­нув даже в бу­маж­ник. О гра­бе­жах на до­ро­ге здесь не при­ня­то даже го­во­рить. Не слыш­но про них. А пер­вый встреч­ный все­гда готов по­мочь. Если не сло­вом, то делом.