(1)  Ста­рень­кий двух­этаж­ный дом с об­луп­лен­ной шту­ка­тур­кой стоял на краю го­ро­да. (2)  Над две­рью ви­се­ла синяя с бе­лы­ми бук­ва­ми вы­вес­ка: «Го­род­ской дом ребёнка». (3)  Ва­лен­тин, а за ним и Коля вошли в одну из ком­нат, где си­де­ла жен­щи­на-⁠на­чаль­ни­ца.

(4)  Ни­ко­лай при­мо­стил­ся на стуле возле стен­ки, и, пока Ва­лен­тин объ­яс­нял цель их ви­зи­та, маль­чик огля­дел­ся. (5)  Ком­на­та, в ко­то­рой вдоль стен сто­я­ли шкафы с не­пло­хи­ми иг­руш­ка­ми, сразу видно, ино­стран­но­го про­из­вод­ства, и на сте­нах ви­се­ли раз­но­цвет­ные ка­лен­да­ри и пла­ка­ты, была про­стор­ной и свет­лой. (6)  3а спи­ной у дет­ской на­чаль­ни­цы не­гром­ко гудел фин­ский хо­ло­диль­ник, а на окнах ко­лы­ха­лись ро­зо­вые за­на­вес­ки из кра­си­вой ткани.

—  (7)  Вы зна­е­те,  — за­го­во­ри­ла на­чаль­ни­ца,  — мы у себя до­ку­мен­ты не хра­ним, всё пе­ре­даётся даль­ше, в дет­ский дом, в ин­тер­нат. (8)  У тебя что со­хра­ни­лось,  — спро­си­ла, об­ра­ща­ясь к Коле,  — мет­ри­ка¹, это ясно, а ещё что?

—  (9)  Ни­че­го,  — ска­зал он в смя­те­нии.

—  (10)  А ты очень хо­чешь найти маму?

(11)  Он вздрог­нул и ото­ро­пел от глу­по­го во­про­са, сму­тил­ся, мот­нул го­ло­вой, потом про­го­во­рил:

—  (12)  Не очень...

—  (13)  Ну и ум­ни­ца!  — вос­клик­ну­ла на­чаль­ни­ца и вну­ши­тель­но про­из­нес­ла, раз­де­ляя слова:  —  (14)  Как! (15)  Пе­да­гог! (16)  Я утвер­ждаю! (17)  Что! (18)  Лучше! (19)  Не ис­кать!  —  (20)  И вдруг до­ба­ви­ла каким-⁠то не­ожи­дан­но че­ло­ве­че­ским тоном:  —  (21)  А то разо­ча­ру­ешь­ся. (22)  Ста­нешь ещё более... оди­нок. (23)  Но вы, ко­неч­но, за­ез­жай­те не­дель­ки через три-⁠че­ты­ре, я за­про­шу наш де­пар­та­мент, потом за­яв­ка уйдёт в архив, зна­е­те, всё те­перь не так про­сто...

—  (24)  Ни­ко­лай, сту­пай в ма­ши­ну,  — улы­ба­ясь, мягко по­про­сил Ва­лен­тин, и па­рень, веж­ли­во по­про­щав­шись, вышел в ко­ри­дор.

(25)  Он по­сто­ял в ко­ри­до­ре и уже хотел ухо­дить, но вдруг пошёл не к вы­хо­ду, а вдоль по ко­ри­до­ру, за­стлан­но­му крас­ной до­рож­кой. (26)  Дет­ский писк ста­но­вил­ся внят­нее, отчётли­вее, и Коля от­крыл белую дверь: в боль­шой и свет­лой ком­на­те вдоль стен сто­я­ли ря­да­ми де­ре­вян­ные кро­ват­ки, а в них ле­жа­ли мла­ден­цы. (27)  Взрос­лых нигде не было видно. (28)  Ни­ко­лай дви­нул­ся между ря­да­ми, осмат­ри­вая лица со­всем ма­лень­ких людей, гля­дев­ших на него кто с удив­ле­ни­ем, кто с без­раз­ли­чи­ем, как вдруг за спи­ной услы­шал чей-⁠то голос:

—  (29)  Вы как тут ока­за­лись?!

(30)  Он обер­нул­ся. Перед ним сто­я­ла жен­щи­на  — мед­сест­ра, на­вер­ное.

(31)  А Ни­ко­лая била в висок ужас­ная мысль. (32)  Он знал, был уве­рен, но ему тре­бо­ва­лось под­твер­жде­ние, и он спро­сил:

—  (33)  Их бро­си­ли?

(34)  Тётка усмех­ну­лась:

—  (35)  Ни­че­го страш­но­го. (36)  Вы­рас­тим. (37)  Вы­хо­дим. (38)  Вы­кор­мим.

—  (39)  А вы чего-⁠то хо­ро­шо живёте!  — вдруг ска­зал Ни­ко­лай.  —  (40)  Хо­ло­диль­ни­ки-⁠мо­ро­зиль­ни­ки, иг­руш­ки.

—  (41)  Как же,  — от­ве­ти­ла она,  — к нам вся­кие аме­ри­кан­цы пач­ка­ми едут, де­ти­шек усы­нов­ля­ют. (42)  Наши-⁠то бе­лень­кие, кре­пень­кие, прав­да, боль­ных много, да разве это для аме­ри­ка­нок-⁠то беда? (43)  У них вон всё есть, вся­кие ле­кар­ства. (44)  Вот наших и берут. (45)  И по­да­роч­ки везут, а как же, чего тут пло­хо­го? (46)  И дет­кам хо­ро­шо, и дому, где вы­рос­ли.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич (род. в 1935 г.)  — пи­са­тель, жур­на­лист. Осо­бое вни­ма­ние в своих про­из­ве­де­ни­ях пи­са­тель уде­ля­ет роли семьи и школы в вос­пи­та­нии ребёнка, в фор­ми­ро­ва­нии его ха­рак­те­ра.

----------

¹Мет­ри­ка  — сви­де­тель­ство о рож­де­нии.

(1)  Как-⁠то летом Лёвка, при­мо­стив­шись на за­бо­ре, по­ма­хал рукой Серёже.

—  (2)  Смот­ри-⁠ка... ро­гат­ка у меня. (З)  Сам сде­лал! (4)  Бьёт без про­ма­ха!

(5)  Ро­гат­ку ис­про­бо­ва­ли. (6)  Марья Пав­лов­на вы­гля­ну­ла из окна.

—  (7)  Это не­хо­ро­шая игра, ведь вы мо­же­те по­пасть в моего кота.

—  (8)  Так что же, из-⁠за ва­ше­го кота нам и по­иг­рать нель­зя?  — дерз­ко спро­сил Лёвка.

(9)  Марья Пав­лов­на при­сталь­но по­смот­ре­ла на него, взяла Мур­лыш­ку на руки, по­ка­ча­ла го­ло­вой и за­кры­ла окно.

—  (10)  Ну и на­пле­вать!  — ска­зал Лёвка.  —  (11)  Мне в во­до­сточ­ную трубу по­пасть хо­чет­ся.

(12)  Он долго вы­би­рал ка­ме­шек по­круп­нее, потом на­тя­нул длин­ную ре­зин­ку  — из окна Марьи Пав­лов­ны со зво­ном по­сы­па­лись стёкла. (13)  Маль­чи­ки за­мер­ли.

—  (14)  Бежим!  — крик­нул Лёвка, и ре­бя­та бро­си­лись наутёк.

(15)  На­ста­ли не­при­ят­ные дни ожи­да­ния рас­пла­ты.

—  (16)  Ста­ру­ха обя­за­тель­но по­жа­лу­ет­ся,  — го­во­рил Лёвка.  — (17)  Вот злю­щая какая! (18)  По­до­жди... я ей устрою штуку! (19)  Будет она знать...

(20)  Лёвка по­ка­зал на Мур­лыш­ку, ко­то­ро­го лю­би­ли все со­се­ди, по­то­му что он ни­ко­му не до­став­лял хло­пот, а це­лы­ми днями мирно спал за окном, под­толк­нул Серёжу и за­шеп­тал что-⁠то на ухо то­ва­ри­щу.

—  (21)  Да, хо­ро­шо бы,  — ска­зал Серёжа.

(22)  Про­шло не­сколь­ко дней.

(23)  ...Укрыв­шись с го­ло­вой шер­стя­ным оде­я­лом и осво­бо­див одно ухо, Серёжа при­слу­ши­вал­ся к раз­го­во­ру ро­ди­те­лей.

—  (24)  Как ты ду­ма­ешь, куда он мог деть­ся?

—  (25)  Ну что я могу ду­мать,  — усмех­нул­ся отец.  —  (26)  Может, пошёл кот по­гу­лять, вот и всё. (27)  А может, украл кто-⁠ни­будь? (28)  Есть такие под­ле­цы...

—  (29)  Не может быть,  — ре­ши­тель­но ска­за­ла мать,  — на этой улице все знают Марью Пав­лов­ну. (З0)  Никто так не оби­дит ста­рую, боль­ную жен­щи­ну... (31)  Ведь этот Мур­лыш­ка  — вся её жизнь!

(32)  На дру­гой день Марья Пав­лов­на по­до­шла к маль­чи­кам.

—  (ЗЗ)  Ре­бят­ки, вы не ви­де­ли Мур­лыш­ку?  —  (34)  голос у неё был тихий, глаза серые, пу­стые.

—  (35)  Нет,  — глядя в сто­ро­ну, ска­зал Серёжа.

(З6)  Марья Пав­лов­на вздох­ну­ла, про­ве­ла рукой по лбу и

мед­лен­но пошла домой. (37)  Лёвка скор­чил гри­ма­су.

—  (38)  Под­ли­зы­ва­ет­ся... (39)  А вред­ная всё-⁠таки,  — он по­кру­тил го­ло­вой.  —  (40)  И прав­да, сама ви­но­ва­та... (41)  Ду­ма­ет, если мы дети, так мы и по­сто­ять за себя не су­ме­ем!

—  (42)  Фи!  — свист­нул Лёвка.  —  (43)  Плак­са какая! По­ду­ма­ешь  — рыжий кот про­пал!

(44)  Так про­шло ещё не­сколь­ко дней. (45)  Все со­се­ди вклю­чи­лись в по­ис­ки кота, а не­счаст­ная Марья Пав­лов­на со­всем от­ча­я­лась и слег­ла с сер­деч­ным при­сту­пом.

(46)  И ре­бя­та не вы­дер­жа­ли.

—  (47)  Надо найти ста­руш­ку, ко­то­рой мы от­да­ли кота,  — ре­ши­ли они.

(48)  Но легко ска­зать «найти», а где её сы­щешь те­перь, когда столь­ко дней про­шло.

(49)  Не­ожи­дан­но им по­вез­ло: они уви­де­ли её на го­род­ском рынке и опро­ме­тью бро­си­лись к по­жи­лой жен­щи­не, ко­то­рая даже ис­пу­га­лась:

—  (50)  Да чего вам от меня на­доб­но-⁠то?

—  (51)  Ко­ти­ка ры­же­го, ба­буш­ка! (52)  Пом­ни­те, мы от­да­ли вам на улице.

—  (53)  Ишь ты... (54)  Назад, зна­чит, взять хо­ти­те? (55)  Кот ваш орёт днём и ночью. (56)  Со­всем не нра­вит­ся он мне.

(57)  Когда ста­руш­ка при­ве­ла их к сво­е­му до­ми­ку, Лёвка прыг­нул в па­ли­сад­ник, уце­пил­ся обе­и­ми ру­ка­ми за де­ре­вян­ную раму и при­жал­ся носом к окну:

—  (58)  Мур­лыш­ка! (59)  Уса­тень­кий...

(60)  Через ми­ну­ту маль­чиш­ки тор­же­ствен­но ша­га­ли по улице.

—  (61)  Толь­ко б не упу­стить те­перь,  — пых­тел Лёвка.  — (62)  Нашёлся-⁠таки! (6З)  Уса­тый-⁠по­ло­са­тый!

* Осе­е­ва-⁠Хмелёва Ва­лен­ти­на Алек­сан­дров­на (1902—1969)  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца. Са­мы­ми из­вест­ны­ми её про­из­ве­де­ни­я­ми стали по­ве­сти «Динка», «Динка про­ща­ет­ся с дет­ством».

(1)  Она воз­ник­ла перед взгля­дом Алек­сея как-⁠то ве­че­ром, в час бе­ше­но­го при­сту­па его боли, и мимо не про­шла, за­дер­жа­лась. (2)  Это уж потом узнал Пря­хин, что ра­бо­та­ет тётя Груня не са­ни­тар­кой, не мед­сест­рой, а вахтёршей, сидит при входе, а после смены об­хо­дит гос­пи­таль­ные па­ла­ты, чтобы кому во­дич­ки по­дать, кому по­до­ткнуть хо­лод­ное су­кон­ное оде­яль­це, хотя никто её об этом не про­сил. (3)  Толь­ко разве надо про­сить, когда война, когда люди нуж­да­ют­ся в со­стра­да­нии боль­ше, чем в хлебе? (4)  И не­гра­мот­ная ста­ру­ха бро­ди­ла ве­че­ра­ми между коек, взби­вая по­душ­ки, кладя ком­прес­сы на жаром пы­шу­щие лбы и при­го­ва­ри­вая, при­го­ва­ри­вая какие-⁠то сло­веч­ки, то ли уба­ю­ки­вая ими, то ли сказ­ку какую вол­шеб­ную рас­ска­зы­вая.

(5)  Вот так же вошла она в Алек­се­ев взгляд, в его рас­ши­рен­ные болью зрач­ки, при­ло­жи­ла ла­до­шку к щеке, как-⁠то удоб­но об­ло­ко­ти­лась, по­сто­я­ла ми­ну­точ­ку, вздох­ну­ла и на­кло­ни­лась к Пря­хи­ну, не­ожи­дан­но силь­но, но ак­ку­рат­но при­под­ня­ла одной рукой его го­ло­ву, а дру­гой взби­ла по­душ­ку.

(6)  Когда за­кан­чи­ва­лось её де­жур­ство, уса­жи­ва­лась те­перь тётя Груня на та­бу­рет возле Алек­сея, сма­чи­ва­ла угол­ком по­ло­тен­ца ссох­ши­е­ся, запёкши­е­ся его губы, и об­ти­ра­ла лицо, и под­но­си­ла во­дич­ки, и всё время гла­ди­ла она его хо­лод­ную, не­жи­вую руку и при­го­ва­ри­ва­ла, при­го­ва­ри­ва­ла, не жалея слов, мяг­ких, как хо­ро­шая по­вяз­ка.

(7)  И гла­ди­ла она и гла­ди­ла Алек­сея по хо­лод­ной руке и, ви­ди­мо, до­би­лась-⁠таки сво­е­го. (8)  Рука по­ро­зо­ве­ла, стала тёплой, и од­на­ж­ды Пря­хин по­смот­рел на тётю Груню осо­знан­но и за­пла­кал. (9)  И она за­пла­ка­ла тоже. (10)  Толь­ко её слёзы лёгкие были. (11)  3нала тётя Груня, что сво­е­го до­би­лась, что те­перь вы­жи­вет этот сол­дат, по­то­му что боль свою по­бе­дил, и ещё за­пла­ка­ла она от­то­го, что муж её и сын с фрон­та давно ве­сточ­ки не шлют и, может, вот так же, как этот бе­до­ла­га Алек­сей Пря­хин, в гос­пи­та­ле где-ни­будь ма­ют­ся, вот так же стра­дая и му­ча­ясь... (12)  Как же могла она, мать и жена, не хо­дить в па­ла­ты после де­жур­ства, как могла не при­го­ва­ри­вать своих лас­ко­вых слов, как могла не по­мочь Алек­сею?

(13)  После вы­пис­ки тётя Груня при­ве­ла Алек­сея в свой домик, чи­стень­кий и уют­ный.

(14)  В углу за за­на­вес­кой вроде от­дель­ной ком­нат­ки, и тётя Груня кив­ну­ла на неё:

—  (15)  Вон твоя ком­на­туш­ка.

—  (16)  Тётя Груня, как с тобой рас­счи­ты­вать­ся-⁠то стану?  — улыб­нул­ся Пря­хин.  —  (17)  Каким зла­том-⁠се­реб­ром?

—  (18)  И-⁠и, милай,  — от­ве­ти­ла тётя Груня сер­ди­то.  —  (19)  Кабы люди за всё друг с друж­кой рас­счи­ты­вать­ся при­ня­лись, весь бы мир в ма­га­зин пре­вра­ти­ли. (20)  Храни нас Бог от этого ма­га­зи­на! (21)  Тогда уж добро из­ни­что­жит­ся! (22)  Не ста­нет его.

—  (23)  По­че­му?  — уди­вил­ся Алек­сей.

(24)  Тётя Груня стро­го на него по­гля­де­ла.

—  (25)  По­то­му как добро без ко­ры­сти. (26)  Аль не знал?

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич (род. в 1935 г.)  — пи­са­тель, жур­на­лист. Осо­бое вни­ма­ние в своих про­из­ве­де­ни­ях пи­са­тель уде­ля­ет роли семьи и школы в вос­пи­та­нии ребёнка, в фор­ми­ро­ва­нии его ха­рак­те­ра.

(1)  Солн­це пле­щет­ся в со­цве­ти­ях черёмухи, сле­пит глаза ро­зо­вы­ми крас­ка­ми зари. (2)  Вот ми­но­ва­ла ночь. (3)  Ве­че­ром  — тор­же­ство, вру­че­ние ат­те­ста­тов, танцы. (4)  Вы­пуск­ной вечер моего клас­са...

(5)  Де­сять лет назад, когда я толь­ко при­ш­ла ра­бо­тать в школу-⁠ин­тер­нат после ин­сти­ту­та, мне дали пер­во­кла­шек из дет­ско­го дома, и я часто вспо­ми­наю ту суб­бо­ту, когда уви­де­ла своих «птен­цов» на лест­ни­це. (6)  На каж­дой сту­пень­ке сто­я­ли ма­лень­кие люди в серых ко­стюм­чи­ках и ко­рич­не­вых пла­тьи­цах. (7)  Нет, на­звать их ма­лы­ша­ми не по­во­ра­чи­вал­ся язык: это были пе­чаль­ные ма­лень­кие люди. (8)  Они сто­я­ли друг над друж­кой, го­ло­ва над го­ло­вой, руки по швам, они за­мер­ли, точно го­то­ви­лись сфо­то­гра­фи­ро­вать­ся. (9)  Толь­ко вот глаза, ко­неч­но, были не для фо­то­гра­фии: удивлённые, пе­чаль­ные, не­по­ни­ма­ю­щие глаза. (10)  Они на­блю­да­ли, как дру­гих детей род­ствен­ни­ки за­би­ра­ли на вы­ход­ные домой. (11)  Внизу царил смех, ки­пе­ла ра­дость, а там, на сту­пень­ках, дро­жа­ла обида. (12)  Помню то острое чув­ство вины, ко­то­рое прон­зи­ло меня, и при­шли про­стые мысли: у ма­лы­шей ни­ко­го нет, им нужен кто-то, очень близ­кий нужен. (13)  Им нужен дом. (14)  Род­ные люди.

(15)  И я со всей пыл­ко­стью и са­мо­на­де­ян­но­стью, ко­то­рые свой­ствен­ны мо­ло­дым, при­сту­пи­ла к делу. (16)  По­лу­чив со­гла­сие ди­рек­то­ра ин­тер­на­та, я на­пи­са­ла ста­тью в га­зе­ту, где рас­ска­за­ла про наших ре­бя­ти­шек. (17)  Ещё я на­пи­са­ла о том, что ре­бя­там нужны близ­кие кон­так­ты с дру­ги­ми лю­дь­ми, чтобы эти люди были дру­зья­ми детей на всю жизнь. (18)  Не род­ны­ми, так близ­ки­ми.

(19)  В день вы­хо­да га­зе­ты я очень вол­но­ва­лась. (20)  Но ре­зуль­тат не за­ста­вил себя ждать. (21)  В пят­ни­цу с ран­не­го утра школь­ный ве­сти­бюль был полон на­ро­ду: при­шли люди, ко­то­рые хо­те­ли взять наших пер­во­кла­шек на вы­ход­ные к себе домой. (22)  Выбор был велик, же­ла­ю­щих при­греть наших ребят ока­за­лось боль­ше чем до­ста­точ­но, но мы да­ва­ли раз­ре­ше­ние толь­ко после по­дроб­но­го раз­го­во­ра с каж­дым из при­шед­ших. (23)  И вот что из этого по­лу­чи­лось.

(24)  Пер­вый класс мы за­кон­чи­ли с таким ре­зуль­та­том: пя­те­рых де­ти­шек усы­но­ви­ли и удо­че­ри­ли. (25)  Де­сять маль­чи­ков и де­во­чек, как мы и пред­по­ла­га­ли, нашли хо­ро­ших дру­зей. (26)  Ше­сте­ро  — об­сто­я­тель­ства сло­жи­лись так  — в гости хо­дить пе­ре­ста­ли.

(27)  Можно счи­тать, бла­го­по­луч­ный исход. (28)  Счёт шесть-⁠пят­на­дцать. (29)  Но судь­ба ше­сте­рых, вер­нув­ших­ся в ин­тер­нат на­все­гда, му­чи­ла меня дол­гие-дол­гие годы. (30)  Ше­сте­ро моих детей, при­кос­нув­шись к се­мей­но­му огню, ли­ши­лись его тепла. (31)  В них, при­зна­юсь чест­но, вся эта ис­то­рия оста­ви­ла нелёгкий след, и мне часто ка­за­лось, что со вре­ме­нем боль не ути­ха­ла, а по­лу­ча­ла новое вы­ра­же­ние. (32)  Ничем не объ­яс­ни­мым не­по­ви­но­ве­ни­ем, кас­ка­дом двоек, гру­бо­стью. (33)  И целых де­вять сле­ду­ю­щих лет я пы­та­лась вы­ров­нять нити, рас­пу­тать узлы и свя­зать глад­кую ре­бя­чью судь­бу. (34)  И с точки зре­ния ре­зуль­та­тив­но­сти счёт пят­на­дцать-⁠шесть не так уж плох. (35)  Но я не про пят­на­дцать. (36)  Я про шесть...

(37)  Раным-⁠рано. (38)  На улице тишь, толь­ко шар­ка­ет мет­лой двор­ник. (39)  День лишь за­ни­ма­ет­ся. (40)  И вдруг... (41)  Хор го­ло­сов  — маль­чи­ше­чьих и дев­ча­чьих  — скан­ди­ру­ет под моим окном:

—  (42)  Ма-⁠ма На-⁠дя! (43)  Ма-⁠ма На-⁠дя!

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич (род. в 1935 г.)  — пи­са­тель, жур­на­лист. Осо­бое вни­ма­ние в своих про­из­ве­де­ни­ях пи­са­тель уде­ля­ет роли семьи и школы в вос­пи­та­нии ребёнка, в фор­ми­ро­ва­нии его ха­рак­те­ра.

(1)  В вос­кре­се­нье отец раз­бу­дил меня, когда было ещё со­всем темно.

—  (2)  Вста­вай-⁠ка живо! (3)  Всю кра­со­ту про­спишь, соня. (4)  На те­те­ре­ви­ный ток опоз­да­ем!

(5)  Я с тру­дом оч­нул­ся от дрёмы, на­ско­ро умыл­ся, выпил круж­ку мо­ло­ка, и, когда я был готов, мы дви­ну­лись в путь.

(6)  По рых­ло­му снегу сту­па­ли на­у­гад, то и дело про­ва­ли­ва­ясь в кол­до­би­ны. (7)  Пря­мо­го пути не было, при­ш­лось сде­лать крюк  — обой­ти ни­зи­ну. (8)  И тут я вспом­нил, что ружьё-⁠то мы за­бы­ли...

—  (9)  Не беда,  — успо­ко­ил меня отец.  — Не за тем идём...

(10)  Я опу­стил го­ло­ву: что же де­лать в лесу без ружья?! (11)  Ми­но­ва­ли же­лез­но­до­рож­ное по­лот­но и через поле по узкой тропе за­спе­ши­ли к ещё сон­но­му, го­лу­бе­ю­ще­му вдали лесу.

(12)  Ап­рель­ский воз­дух тре­вож­но и свежо пах талой землёй. (13)  У до­ро­ги за­сты­ли вербы в се­реб­ря­ном пуху. (14)  Вне­зап­но отец оста­но­вил­ся, за­та­ил ды­ха­ние... (15)  Вдали, в бе­рез­ня­ке, кто-⁠то робко, не­уве­рен­но бор­мо­тал.

—  (16)  Кто-⁠то проснул­ся?  — спро­сил я.

—  (17)  Те­те­рев-⁠косач,  — от­ве­тил отец.

(18)  Я долго при­гля­ды­вал­ся и за­ме­тил на де­ре­вьях боль­ших чёрных птиц. (19)  Мы спу­сти­лись в овраг и по­до­шли к ним ближе.

(20)  Те­те­ре­ва не спеша поклёвы­ва­ли на берёзах почки, важно про­ха­жи­ва­лись по вет­кам. (21)  А одна птица си­де­ла на вер­ши­не берёзы, взду­ва­ла шею, вски­ды­ва­ла крас­но­бро­вую го­ло­ву, рас­пус­ка­ла ве­е­ром хвост и всё гром­че и силь­нее бор­мо­та­ла: «Чуф-⁠фых-⁠х, бу-⁠бу-⁠бу». (22)  Ей по оче­ре­ди, с рас­ста­нов­кой вто­ри­ли дру­гие птицы.

—  (23)  3наешь,  — ска­зал отец,  — это луч­шая песня. (24)  По­слу­ша­ешь её, и весь месяц на душе празд­ник!

—  (25)  Какой?

—  (26)  Ве­сен­ний... (27)  Конец зим­не­му цар­ству...

(28)  Отец вдох­нул пол­ной гру­дью воз­дух, снял шапку.

—  (29)  Скоро у ко­са­чей пляс­ки да иг­ри­ща на бо­ло­тах пой­дут. (30)  Му­зы­ка  — лес­ная ка­пель. (31)  А слова какие!

(32)  Тут он под­бо­че­нил­ся, охнул... да и запел впол­го­ло­са:

—  (ЗЗ)  Куплю ба­ла­хон, про­дам шубу...

(34)  С той поры про­шло более трид­ца­ти лет, но по сей день помню хо­лод­ную ап­рель­скую ночь, не­близ­кий путь к лесу, се­ребрёный бе­рез­няк, тёмные си­лу­эты птиц и песню...

* Бар­ков Алек­сандр Сер­ге­е­вич (1873—1953)  — из­вест­ный фи­зи­ко-⁠гео­граф, док­тор гео­гра­фи­че­ских наук. Яв­ля­ет­ся со­зда­те­лем учеб­ни­ков, по­со­бий по пре­по­да­ва­нию гео­гра­фии в школе.

(1)  Я сидел перед живым Ива­ном Бу­ни­ным, следя за его рукой, ко­то­рая мед­лен­но пе­ре­ли­сты­ва­ла стра­ни­цы моей общей тет­рад­ки...

(2)  Пи­сать стихи надо каж­дый день, по­доб­но тому, как скри­пач или пи­а­нист не­пре­мен­но дол­жен каж­дый день без про­пус­ков по не­сколь­ку часов иг­рать на своём ин­стру­мен­те. (3)  В про­тив­ном слу­чае ваш та­лант не­из­беж­но оску­де­ет, вы­сох­нет, по­доб­но ко­лод­цу, от­ку­да дол­гое время не берут воду. (4)  А о чём пи­сать? (5)  О чём угод­но. (6)  Если у вас в дан­ное время нет ни­ка­кой темы, идеи, то пи­ши­те про­сто обо всём, что уви­ди­те. (7)  Бежит со­ба­ка с вы­су­ну­тым язы­ком,  — ска­зал он, по­смот­рев в окно,  — опи­ши­те со­ба­ку. (8)  Одно, два чет­ве­ро­сти­шия. (9)  Но точно, до­сто­вер­но, чтобы со­ба­ка была имен­но эта, а не какая-ни­будь дру­гая. (10)  Опи­ши­те де­ре­во. (11)  Море. (12)  Ска­мей­ку. (13)  Най­ди­те для них един­ствен­но вер­ное опре­де­ле­ние... (14)  На­при­мер, опи­ши­те вью­щий­ся куст этих крас­ных цве­тов, ко­то­рые тя­нут­ся через огра­ду, хотят за­гля­нуть в ком­на­ту, по­смот­реть через стек­лян­ную дверь, что мы тут с вами де­ла­ем...

— (15)  На­ко­нец, опи­ши­те во­ро­бья,  — ска­зал Бунин,  — я знаю: вы при­шли в от­ча­я­ние от того, что всё уже ска­за­но, все стихи на­пи­са­ны до вас, новых тем и новых чувств нет, все рифмы давно ис­поль­зо­ва­ны и затрёпаны; раз­ме­ры можно пе­ре­честь по паль­цам; так что в ко­неч­ном итоге сде­лать­ся по­этом не­воз­мож­но. (16)  В юно­сти у меня тоже были по­доб­ные мысли, до­во­див­шие меня до су­ма­сше­ствия. (17)  Но это, ми­ло­сти­вый го­су­дарь, вздор. (18)  Каж­дый пред­мет из тех, какие окру­жа­ют вас, каж­дое ваше чув­ство есть тема для сти­хо­тво­ре­ния. (19)  При­слу­ши­вай­тесь к своим чув­ствам, на­блю­дай­те окру­жа­ю­щий вас мир и пи­ши­те. (20)  Но пи­ши­те так, как вы чув­ству­е­те, и так, как вы ви­ди­те, а не так, как до вас чув­ство­ва­ли и ви­де­ли дру­гие поэты, пусть даже самые ге­ни­аль­ные. (21)  Будь­те в ис­кус­стве не­за­ви­си­мы, при­не­си­те новое. (22)  Этому можно на­учить­ся. (23)  И тогда перед вами от­кро­ет­ся не­ис­чер­па­е­мый мир под­лин­ной по­э­зии. (24)  Вам ста­нет легче ды­шать.

(25)  Но я уже и без того дышал легко, жадно, но­вы­ми гла­за­ми рас­смат­ри­вая всё, что меня окру­жа­ло...

(26)  Я упи­вал­ся на­чав­шей­ся для меня новой счаст­ли­вой жиз­нью, су­лив­шей впе­ре­ди столь­ко пре­крас­но­го! (27)  Я понял, что по­э­зия была вовсе не то, что счи­та­лось по­э­зи­ей, а чаще всего была имен­но то, что никак не счи­та­лось по­э­зи­ей. (28)  Мне не надо было её разыс­ки­вать, от­ку­да-то вы­ко­вы­ри­вать. (29)  Она была тут, рядом, вся на виду, она сразу по­па­да­ла в руки  — сто­и­ло лишь внут­рен­не ощу­тить её по­э­зи­ей. (30)  И это внут­рен­нее ощу­ще­ние жизни как по­э­зии те­перь без­раз­дель­но вла­де­ло мною.

(31)  Лишь по­то­му, что я вдруг узнал, понял всей душой: веч­ное при­сут­ствие по­э­зии  — в самых про­стых вещах, мимо ко­то­рых я про­хо­дил рань­ше, не по­до­зре­вая, что они в любой миг могут пре­вра­тить­ся в про­из­ве­де­ние ис­кус­ства, стоит толь­ко вни­ма­тель­но в них всмот­реть­ся.

* Ка­та­ев Ва­лен­тин Пет­ро­вич (1897—1986)  — рус­ский пи­са­тель. Опре­де­ля­ют два глав­ных на­прав­ле­ния его твор­че­ства  — ге­ро­и­че­ская па­те­ти­ка и са­ти­ра.

(1)  Был ок­тябрь, на лугах гу­ля­ло стадо, и до­но­си­ло дымом с кар­то­фель­ных полей. (2)  Я шёл мед­лен­но, по­смат­ри­вая на пе­ре­ле­ски, на де­ре­вень­ку за ло­щи­ной, и вдруг ясно пред­ста­вил жи­во­го Не­кра­со­ва. (3)  Ведь он в этих ме­стах охо­тил­ся, бро­дил с ружьём. (4)  Может, у этих ста­рых дуп­ли­стых берёзок и он оста­нав­ли­вал­ся, от­ды­хая на при­гор­ке, бе­се­до­вал с де­ре­вен­ски­ми ре­бя­тиш­ка­ми, думал, сла­гал стро­ки своих сти­хов. (5)  Может, по­то­му как живой и ви­дит­ся на этих до­ро­гах Не­кра­сов, что он со­здал, бывая здесь, много по­э­ти­че­ских про­из­ве­де­ний, вос­пел кра­со­ту верх­не­волж­ской при­ро­ды.

(6)  Сама по себе при­ро­да вечна и почти не­из­мен­на. (7)  Пройдёт сто лет, люди при­ду­ма­ют новые ма­ши­ны, по­бы­ва­ют на Марсе, а леса будут та­ки­ми же, и так же будет при­горш­ня­ми раз­бра­сы­вать ветер зо­ло­той берёзовый лист. (8)  И так же, как сей­час, при­ро­да будет бу­дить в че­ло­ве­ке по­ры­вы твор­че­ства. (9)  И так же будет стра­дать, не­на­ви­деть и лю­бить че­ло­век...

(10)  Плыли мы как-⁠то вниз по Вет­лу­ге на ста­рой де­ре­вян­ной барже. (11)  Ра­бо­чие лес­пром­хо­за, их было че­ло­век де­сять, иг­ра­ли в карты, ле­ни­во пе­ре­го­ва­ри­ва­лись и ку­ри­ли. (12)  А две по­ва­ри­хи и жен­щи­на из рай­о­на си­де­ли на корме и ели яб­ло­ки. (13)  Река сна­ча­ла была узкой, бе­ре­га унылы, с лоз­ня­ком и оль­хой, с ко­ря­га­ми на белом песке. (14)  Но вот баржа обо­гну­ла от­мель и вышла на ши­ро­кий про­стор. (15)  Глу­бо­кая и тихая вода ла­ки­ро­ван­но бле­сте­ла, слов­но в реку вы­ли­ли масло, и в это чёрное зер­ка­ло смот­ре­лись с об­ры­ва за­дум­чи­вые ели, тон­кие берёзки, тро­ну­тые жел­тиз­ной. (16)  Ра­бо­чие от­ло­жи­ли карты, а жен­щи­ны пе­ре­ста­ли есть. (17)  Не­сколь­ко минут сто­я­ла ти­ши­на. (18)  Толь­ко катер по­стре­ли­вал глу­ши­те­лем да за кор­мой вски­па­ла пена.

(19)  Вско­ре мы вышли на самую се­ре­ди­ну реки, и, когда за из­ги­бом по­ка­зал­ся ху­то­рок с убе­га­ю­щей в поле до­ро­гой, жен­щи­на скло­ни­ла го­ло­ву набок и за­пе­ла тихо:

Куда бе­жишь, тро­пин­ка милая,

Куда зовёшь, куда ведёшь...

(20)  По­ва­ри­хи тоже стали гля­деть на до­ро­гу и, пока жен­щи­на де­ла­ла паузу, как бы забыв что-то, по­вто­ри­ли пер­вые слова песни, а потом уж все вме­сте ладно и со­глас­но за­кон­чи­ли:

Кого ждала, кого лю­би­ла я,

Уж не во­ро­тишь, не вернёшь...

(21)  Они не­ко­то­рое время мол­ча­ли, не от­ры­вая серьёзных лиц от бе­ре­га, и, вздох­нув, по­пра­вив пла­точ­ки, про­дол­жа­ли петь, смот­ря друг на друга и как бы чув­ствуя род­ство душ.

(22)  А муж­чи­ны, сдви­нув брови и под­жав губы, тоже уста­ви­лись на ху­то­рок, и кое-кто из них не­воль­но под­тя­ги­вал, не зная слов или стес­ня­ясь петь в голос. (23)  И целый час все вме­сте пели они эту песню, по не­сколь­ку раз по­вто­ряя одни и те же строч­ки, а баржа ка­ти­ла себе вниз по Вет­лу­ге, по лес­ной дикой реке. (24)  Я смот­рел на них, вдох­новлённых, и думал о том, что вот все они раз­ные, а сей­час вдруг они как бы оди­на­ко­вы­ми стали, что-то за­ста­ви­ло их сбли­зить­ся, за­быть­ся, по­чув­ство­вать веч­ную кра­со­ту. (25)  Ещё по­ду­мал я и о том, что кра­со­та, видно, живёт в серд­це каж­до­го че­ло­ве­ка и очень важно су­меть раз­бу­дить её, не дать ей уме­реть, не проснув­шись.

* Гри­бов Юрий Та­ра­со­вич  — со­вре­мен­ный пи­са­тель, член ред­кол­ле­гии серии книг «Живая па­мять», автор книг «Со­ро­ко­вой бор», «Ржа­ной хлеб», «Пе­ре­лом лета» и др.

(1)  Жил в ста­ни­це ста­рый-⁠пре­ста­рый дед. (2)  Все давно по­за­бы­ли его фа­ми­лию и имя, звали про­сто Гри­нич­ка...

(3)  Дед Гри­нич­ка любил петь песни. (4)  Сядет, бы­ва­ло, на за­ва­лин­ку, зажмёт от­по­ли­ро­ван­ный ру­ка­ми ко­стыль и на­чи­на­ет петь. (5)  Он пел хо­ро­шо, мо­ло­дым, со­всем не скри­пу­чим, как у его од­но­сель­чан, го­ло­сом, пел ста­рин­ные ка­за­чьи песни. (6)  За­крыв глаза, за­ки­нув про­сто­во­ло­сую белую го­ло­ву чуть назад, он мог вы­во­дить це­лы­ми днями, по­мо­гая песне плав­ны­ми взма­ха­ми руки.

(7)  Ре­бя­тиш­ки все­гда со­би­ра­лись во­круг него, ло­жи­лись на траву, под­пе­рев ку­лач­ка­ми непутёвые го­ло­вы и по­рас­крыв рты, слу­ша­ли, как сказ­ку. (8)  Песни плыли про уда­лых ка­за­ков, про во­ро­гов ока­ян­ных, про Дон-⁠ба­тюш­ку. (9)  Песен Гри­нич­ка зна­вал много и редко когда по­вто­рял одни и те же. (10)  Го­во­рят, что дед был лихим ка­за­ком-⁠ру­ба­кой в мо­ло­до­сти, за удаль на­граждён «Ге­ор­ги­ем», был за­пе­ва­лой в ка­за­чьей сотне от ста­ни­цы.

(11)  Он пел про­тяж­но, с над­ры­вом и какой-то не­че­ло­ве­че­ской гру­стью. (12)  При­хо­ди­ли его слу­шать не­ред­ко и взрос­лые: сядут во­круг деда, а Гри­нич­ка, ни­ко­го не за­ме­чая, как бы раз­го­ва­ри­вая с самим собой, пел и пел...

(13)  Его од­но­пол­ча­не почти все перемёрли, остав­ши­е­ся охали и бо­ле­ли, а он, к удив­ле­нию всех, ужил­ся со своей ста­ро­стью. (14)  Мно­гие счи­та­ли, что имен­но песни дер­жа­ли дух бод­рым, худое тело  — пря­мым, а глаза  — ост­ры­ми и мо­ло­ды­ми.

(15)  Жил Гри­нич­ка один в по­лу­раз­ва­лив­шей­ся, кры­той со­ло­мой хате. (16)  По­лу­чал пен­сию за уби­тых на войне сы­но­вей, из­ред­ка за­бе­га­ла при­брать­ся и по­сти­рать дочь, жи­ву­щая на дру­гом краю ста­ни­цы. (17)  Она, го­во­рят, не­сколь­ко раз уво­ди­ла к себе жить ста­ри­ка, но про­хо­ди­ло время, он опять воз­вра­щал­ся на свою за­ва­лин­ку.

(18)  Много ис­то­рий и ска­зок знал дед, но все сказы на­чи­нал и за­вер­шал уда­лой или груст­ной пес­ней. (19)  Ка­за­лось, сме­жив глаза, пред­став­лял он себя мо­ло­дым, чинно си­дя­щим за сто­лом за­по­лош­ной ка­за­чьей сва­дьбы, или летел он на коне в атаку. (20)  Тогда он вска­ки­вал и по­ка­зы­вал, как ру­ба­ли ав­стри­я­ков.

—  (21)  Шашки вон!  — ко­ман­до­вал ста­рик, тряс уз­ло­ва­ты­ми зем­ли­сты­ми паль­ца­ми свой ду­бо­вый ко­стыль и одним махом сру­бал метёлки жир­ной ле­бе­ды. (22)  Потом са­дил­ся, долго сидел бес­шум­ный, что-⁠то пе­ре­би­рая си­зы­ми гу­ба­ми, отыс­ки­вая, как на чётках, нуж­ный ка­му­шек, и как бы сама собой сна­ча­ла тихо, потом всё силь­ней и отчётли­вей, не­то­роп­ли­во и про­стор­но, как сама степь, с губ его текла песня, груст­ная, горь­кая, как по­лынь, о ка­зач­ке, не до­ждав­шей­ся мужа с войны, и си­ро­ти­нуш­ках дет­ках её, на­прас­но уби­той гор­ли­це, об уми­ра­ю­щем ям­щи­ке и на­ка­зе его или ещё о чём-⁠то таком, что серд­це сво­ди­ло пе­ча­лью, навёрты­ва­лась го­ря­чая слеза. (23)  Ре­бят­ня шмы­га­ет но­са­ми и вы­ти­ра­ет чу­ма­зы­ми ла­до­шка­ми боль­шие, ещё глу­пые глазёнки...

(24)  А Гри­нич­ка всё пел! (25)  По­сте­пен­но голос его креп, ста­рик вста­вал и, от­мах­нув ко­ря­вые руки назад, как бы при­гла­шал взгля­нуть на это про­шлое... (26)  Рас­ка­ти­сто, мо­гу­че пел о ка­за­чьих на­бе­гах и уда­лом Стень­ке Ра­зи­не.

(27)  Жгуч и прон­зи­те­лен взгляд из-под сивых и лох­ма­тых бро­вей! (28)  И не при­ве­ди Бог, если он отыс­ки­вал в ком-⁠то скры­тую чер­во­то­чи­ну! (29)  Хо­ди­ли к нему, как на ис­по­ведь, хо­ди­ли за не­глас­ным со­ве­том: как жить? (30)  Чего сто­ишь? (31)  Что мо­жешь оста­вить после себя?

(32)  Когда Гри­нич­ка пел, теп­ле­ла душа, и ухо­дил дур­ман су­ет­но­го дня, и каж­дый ста­но­вил­ся доб­рей и чище.

* Сер­ге­ев Юрий Ва­си­лье­вич (род. в 1948 г.)  — со­вре­мен­ный рус­ский пи­са­тель. Глав­ной темой твор­че­ства яв­ля­ет­ся тема Ро­ди­ны.

(1)  Сей­час я по­ни­маю, что это был пёс-⁠чудак. (2)  Стран­ный, не­обыч­ный и, можно ска­зать, вы­да­ю­щий­ся. (3)  Если бы он ро­дил­ся че­ло­ве­ком, то о нём обя­за­тель­но на­пи­са­ли бы книгу в серии «Жизнь за­ме­ча­тель­ных людей». (4)  Но тогда, в дет­стве, его не­су­раз­ные вы­ход­ки, на­ив­ная ре­бяч­ли­вость, не­сов­ме­сти­мая с гроз­ным зва­ни­ем сто­ро­же­во­го пса, сен­ти­мен­таль­ность меня порою до­во­ди­ли до бе­шен­ства.

(5)  Во-⁠пер­вых, клич­ка. (6)  Звали его Бо­ро­жай. (7)  Най­ди­те на земле ещё одну со­ба­ку, ко­то­рая имеет такое не­ле­пое имя! (8)  Во-⁠вто­рых, мой пёс был трус­лив до не­при­ли­чия. (9)  Сто­и­ло кому-то из ребят гроз­но за­ры­чать, как мой Бо­ро­жай по-⁠бабьи взвиз­ги­вал, низко при­се­дал и, пет­ляя, дра­пал со всех ног под на­смеш­ли­вое улю­лю­ка­нье. (10)  А я в этот мо­мент готов был про­ва­лить­ся сквозь землю. (11)  Вон у То­ли­ка Кар­бы­ше­ва пёс так пёс! (12)  3овут Гром, гля­нет  — так дрожь до самых пяток про­би­ра­ет.

(13)  В-⁠тре­тьих... (14)  Да что там, в-⁠тре­тьих... (15)  Всё у этого пса не поймёшь как. (16)  Иг­ра­ет с цып­ля­та­ми... (17)  Где это ви­да­но: со­ба­ка иг­ра­ет с цып­ля­та­ми?! (18)  Они с вос­тор­жен­ным пис­ком бе­га­ют по двору, мух го­ня­ют, и этот здо­ро­вен­ный бал­бес с ними но­сит­ся на­пе­ре­гон­ки. (19)  Тоже мне охот­ник! (20)  Кошка котят при­нес­ла, так он от этих котят не от­хо­дит, как будто это его род­ные дети. (21)  Ляжет перед ними, ще­ко­чет их жи­во­ти­ки своим мох­на­тым хво­стом, те при­кры­ва­ют глаз­ки, слад­ко жму­рят­ся, лапки под­ни­ма­ют и до­воль­но урчат. (22)  А двор я охра­нять буду?

(23)  Но од­на­ж­ды слу­чи­лось такое, о чём до сих пор рас­ска­зы­ва­ют в наших ме­стах. (24)  У со­се­дей за­го­рел­ся до­ща­тый сарай. (25)  Коров они успе­ли вы­ве­сти, а телёнок в самой даль­ней клети был за­крыт  — не под­берёшься. (26)  Жар, дым, он, бед­ня­га, уже не мычит, а сто­нет, всем жалко, но ведь в огонь не по­ле­зешь. (27)  А Бо­ро­жай но­сит­ся кру­гом, лает по-⁠бе­ше­но­му, людей зовёт, потом раз  — и си­га­нул в рас­пах­ну­тую дверь, от­ку­да лезли клубы чёрного дыма. (28)  Тут уж му­жи­ки не вы­дер­жа­ли, встре­пе­ну­лись, схва­ти­лись за то­по­ры, зад­нюю стену ото­дра­ли и телёнка вы­та­щи­ли. (29)  На­смерть пе­ре­пу­ган­но­го, уго­рев­ше­го, но жи­во­го. (30)  А Бо­ро­жай мой в дыму, ви­дать, вы­хо­да не нашёл, за­бил­ся в даль­ний угол и за­дох­нул­ся. (31)  Потом, когда огонь по­ту­ши­ли, его вы­та­щи­ли.

(32)  Стран­ный был пёс! (33)  Какая ещё со­ба­ка в огонь по­ле­зет?! (34)  Потом быв­шие хо­зя­е­ва, у кого мой отец Бо­ро­жая брал щен­ком, мне ска­за­ли, что мы имя не­ча­ян­но ис­ка­зи­ли. (35)  По-⁠на­сто­я­ще­му его звали По­ра­жай. (36)  От слова «по­ра­жать»! (37)  А отец, на­вер­ное, не рас­слы­шал, вот и по­лу­чи­лась ду­рац­кая клич­ка. (38)  После у нас жили дру­гие со­ба­ки. (39)  Нор­маль­ные. (40)  Они ле­ни­во си­де­ли на цепи, сви­ре­пым ры­ча­ни­ем про­го­ня­ли цып­лят, если те лезли в их миску.

* Лос­ку­тов Ми­ха­ил Пет­ро­вич (1906–1940)  — пи­са­тель и пуб­ли­цист, ра­бо­тал в жанре очер­ко­вой прозы, со­че­та­ю­щей до­ку­мен­таль­ность и ху­до­же­ствен­ность.

—  (1)  Ба­бу­ля, это к тебе,  — ска­за­ла Та­неч­ка, входя в квар­ти­ру в со­про­вож­де­нии двух де­во­чек и од­но­го серьёзного маль­чи­ка. (2)  Сле­пая Анна Фе­до­тов­на сто­я­ла на по­ро­ге кухни, не видя, но точно зная, что ре­бя­тиш­ки за­стен­чи­во жмут­ся у по­ро­га.

—  (3)  Про­хо­ди­те в ком­на­ту и рас­ска­зы­вай­те, по ка­ко­му делу при­шли,  — ска­за­ла она.

—  (4)  Ваша внуч­ка Таня рас­ска­за­ла, что у вас фа­ши­сты убили сына и что он вам писал пись­ма. (5)  А мы взяли почин: «Нет не­из­вест­ных ге­ро­ев». (6)  И ещё она ска­за­ла, что вы ослеп­ли от горя.

(7)  Маль­чик вы­па­лил всё одним духом и за­мол­чал.

(8)  Анна Фе­до­тов­на уточ­ни­ла:

—  (9)  Сын успел на­пи­сать всего одно пись­мо. (10)  А вто­рое на­пи­сал после его смер­ти его то­ва­рищ.

(11)  Она про­тя­ну­ла руку, взяла с при­выч­но­го места папку и от­кры­ла её. (12)  Дети не­дол­го по­шу­шу­ка­лись, и боль­шая де­воч­ка ска­за­ла с не­скры­ва­е­мым не­до­ве­ри­ем:

—  (13)  Это же всё не­на­сто­я­щее!

—  (14)  Пра­виль­но, это копии, по­то­му что на­сто­я­щи­ми пись­ма­ми я очень до­ро­жу,  — по­яс­ни­ла Анна Фе­до­тов­на, хотя ей не очень-⁠то по­нра­вил­ся тон.  —  (15)  От­крой­те верх­ний ящик ко­мо­да. (16)  До­стань­те де­ре­вян­ную шка­тул­ку и пе­ре­дай­те её мне.

(17)  Когда ей по­ло­жи­ли на руки шка­тул­ку, она от­кры­ла её, бе­реж­но до­ста­ла бес­цен­ные ли­сточ­ки. (18)  Дети долго раз­гля­ды­ва­ли до­ку­мен­ты, шеп­та­лись, а потом маль­чик не­ре­ши­тель­но ска­зал:

—  (19)  Вы долж­ны пе­ре­дать эти до­ку­мен­ты нам. (20)  По­жа­луй­ста.

—  (21)  Эти пись­ма ка­са­ют­ся моего сына, по­че­му же я долж­на пе­ре­дать их вам?  — почти ве­се­ло уди­ви­лась она.

—  (22)  По­то­му что у нас в школе со­зда­ют музей ко дню ве­ли­кой По­бе­ды.

—  (23)  Я с удо­воль­стви­ем отдам ва­ше­му музею копии этих писем.

—  (24)  А зачем нам ваши копии?  — с вы­зы­ва­ю­щей агрес­си­ей вдруг вкли­ни­лась в раз­го­вор стар­шая де­воч­ка, и Анна Фе­до­тов­на по­ди­ви­лась, каким офи­ци­аль­но-не­че­ло­ве­че­ским может стать голос ребёнка.  —  (25)  Музей не возьмёт копии.

—  (26)  Не возьмёт, и вы не бе­ри­те.  —  (27)  Анне Фе­до­тов­не очень не по­нра­вил­ся этот тон, вы­зы­ва­ю­щий, пол­ный не­по­нят­ной для неё пре­тен­зии.  —  (28)  И, по­жа­луй­ста, вер­ни­те мне все до­ку­мен­ты.

(29)  Они молча от­да­ли ей пись­ма и по­хо­рон­ку. (30)  Анна Фе­до­тов­на ощу­па­ла каж­дый ли­сток, удо­сто­ве­ри­лась, что они под­лин­ные, ак­ку­рат­но сло­жи­ла в шка­тул­ку и ска­за­ла:

—  (31)  Маль­чик, по­ставь шка­тул­ку на место. (32)  И за­двинь ящик плот­но, чтобы я слы­ша­ла.

(33)  Но слы­ша­ла она сей­час плохо, по­то­му что преды­ду­щий раз­го­вор силь­но обес­по­ко­ил её, уди­вил и оби­дел.

—  (34)  Трус не­счаст­ный,  — вдруг отчётливо, с не­ве­ро­ят­ным пре­зре­ни­ем ска­за­ла боль­шая де­воч­ка.  —  (35)  Толь­ко пикни у нас.

—  (36)  Всё равно нель­зя,  — го­ря­чо и не­по­нят­но за­шеп­тал маль­чик.

—  (37)  Молчи лучше!  — обо­рва­ла его де­воч­ка.  —  (38)  А то мы тебе такое устро­им, что на­пла­чешь­ся.

(39)  Но и этот гром­кий голос про­ле­тел, ви­ди­мо, мимо со­зна­ния Анны Фе­до­тов­ны. (40)  Она ждала скри­па за­дви­га­е­мо­го ящика, вся была со­сре­до­то­че­на на этом скри­пе и, когда на­ко­нец он раз­дал­ся, вздох­ну­ла с об­лег­че­ни­ем:

—  (41)  Сту­пай­те, дети. (42)  Я очень уста­ла.

(43)  Де­ле­га­ция молча уда­ли­лась.

(44)  Го­речь и не очень по­нят­ная обида скоро оста­ви­ли Анну Фе­до­тов­ну...

(45)  Ве­че­ром внуч­ка как обыч­но чи­та­ла ей пись­мо сына, но Анна Фе­до­тов­на вдруг про­го­во­ри­ла:

—  (46)  Он чего-⁠то не хотел, а они гро­зи­лись, пу­га­ли его. (47)  Таня! (48)  За­гля­ни в шка­тул­ку!

—  (49)  Нету,  — тихо ска­за­ла Таня.  —  (50)  По­хо­рон­ка на месте, фо­то­гра­фии, а писем нет.

(51)  Анна Фе­до­тов­на при­кры­ла сле­пые глаза, на­пряжённо при­слу­ша­лась, но душа её мол­ча­ла, и голос сына более не зву­чал в ней. (52)  Он угас, умер, погиб вто­рич­но, и те­перь уже погиб на­все­гда. (53)  Пись­ма, поль­зу­ясь её сле­по­той, вы­ну­ли не из шка­тул­ки  — их вы­ну­ли из её души, и те­перь ослеп­ла и оглох­ла не толь­ко она, но и её душа...

* Ва­си­льев Борис Льво­вич (1924)  — рус­ский пи­са­тель. Тема войны и судь­бы по­ко­ле­ния, для ко­то­ро­го война стала глав­ным со­бы­ти­ем в жизни, стала глав­ной в его твор­че­стве и нашла от­ра­же­ние во мно­гих про­из­ве­де­ни­ях, таких как «А зори здесь тихие...», «В спис­ках не зна­чил­ся», «Зав­тра была война» и др.

(1)  Костя был рас­стро­ен ссо­рой с со­сед­кой по даче Вер­кой и пошёл в лес.

(2)  Когда он вышел на про­га­ли­ну, то оста­но­вил­ся, уви­дев, что забрёл в не­зна­ко­мое место. (З)  Сев на траву под берёзой, рос­шей по­сре­ди по­ля­ны, Костя уткнул­ся лицом в ко­лен­ки, за­крыл глаза, и тот­час в го­ло­ве за­вер­те­лись мысли о Верке

(4)  Удуш­ли­вая обида на­ка­ти­ла новой вол­ной. (5)  Костя обвёл взгля­дом по­ля­ну, ища, на чём бы со­рвать злость, и уви­дел се­мей­ство му­хо­мо­ров, гор­де­ли­во вы­став­ля­ю­щее на­по­каз свою брос­кую кра­со­ту. (б)  Костя ма­ши­наль­но на­щу­пал на земле шишку и со всего раз­ма­ха за­пу­стил её в самый боль­шой гриб.

(7)  Вдруг раз­дал­ся звон­кий окрик:

—  (8)  Эй! (9)  Ты чего руки рас­пус­ка­ешь?

(10)  По бли­зо­сти ни­ко­го не было. (11)  На мгно­ве­ние Косте по­чу­ди­лось, что в лист­ве осины, рас­ту­щей не­по­далёку, мельк­нул не­яс­ный си­лу­эт. (12)  Он при­гля­дел­ся: в кроне де­ре­вьев про­све­чи­ва­ло небо, во­круг вол­но­ва­лись и тре­пе­та­ли зелёные ли­стья. (13)  Не­ко­то­рое время Костя оза­да­чен­но ози­рал­ся по сто­ро­нам, ни­ко­го не об­на­ру­жил, но злость про­шла без следа. (14)  Вдруг рядом что-⁠то про­сви­сте­ло и стук­ну­лось о ствол де­ре­ва, по спине про­бе­жал хо­ло­док. (15)  Костя огля­нул­ся: прямо над его го­ло­вой из шер­ша­вой берёзовой коры тор­ча­ла стре­ла, и не какая-⁠ни­будь бу­та­фор­ская или иг­ру­шеч­ная, а на­сто­я­щая, с ме­тал­ли­че­ским на­ко­неч­ни­ком. (16)  Про­сле­див тра­ек­то­рию полёта стре­лы, Костя мед­лен­но перевёл взгляд на осину и на этот раз в самом деле уви­дел в зе­ле­но­ва­тых бли­ках тре­пе­щу­щих ли­стьев дев­чон­ку. (17)  Та це­ли­лась в него из лука.

—  (18)  Ты что, спя­ти­ла?!  — не своим го­ло­сом за­орал Костя и спря­тал­ся за де­ре­во.

—  (19)  Ладно, вы­хо­ди, не трону,  — звон­ко за­сме­я­лась дев­чон­ка.

(20)  С лов­ко­стью обе­зья­ны луч­ни­ца слез­ла по­ни­же, по­вис­ла на ветке и, от­пу­стив руки, спрыг­ну­ла на землю. (21)  На вид она была ро­вес­ни­цей Кости.

(22)  Дев­чон­ка как дев­чон­ка: серые глаза, об­сы­пан­ный вес­нуш­ка­ми вздёрну­тый нос, вью­щи­е­ся во­ло­сы, вихра­ми тор­ча­щие в раз­ные сто­ро­ны.

(23)  Толь­ко одета стран­но­ва­то для лес­ной про­гул­ки: бо­си­ком и в пёстром жёлто-⁠зелёном пла­тьиш­ке, не­при­мет­ном в лист­ве.

—  (24)  Да не бойся ты,  — ска­за­ла дев­чон­ка и улыб­ну­лась.

(25)  Лицо её уди­ви­тель­но пре­об­ра­зи­лось, в гла­зах за­пля­са­ли озор­ные ис­кор­ки, а на щеке по­яви­лась ямоч­ка. (26)  По­сте­пен­но к Косте воз­вра­ща­лась утра­чен­ная сме­лость, и вме­сте с тем вски­па­ло пра­вед­ное воз­му­ще­ние.

—  (27)  Ты со­об­ра­жа­ешь, что де­ла­ешь? (28)  Чуть че­ло­ве­ка не убила. (29)  Тоже мне, Робин Гуд!

—  (30)  Ой, чего взду­мал. (31)  Я в тебя не це­ли­лась. (32)  Я зло оста­но­вить хо­те­ла. (ЗЗ)  Не злись, обида  — худой то­ва­рищ.

—  (34)  Не це­ли­лась,  — пе­ре­драз­нил её Костя.  —  (35)  А ты, ко­неч­но, все­гда в яб­лоч­ко по­па­да­ешь,  — под­тру­нил над не­зна­ком­кой Костя.

—  (З6)  Какое ж на берёзе яб­лоч­ко? (37)  Может, ты су­ме­ешь сде­лать так, что на берёзе яб­лоч­ки по­явят­ся?

(38)  3а серьёзно­стью её тона было не разо­брать, то ли она шутит, то ли у неё с юмо­ром ту­го­ва­то и она тол­ку­ет всё бук­валь­но.

—  (39)  Слу­шай, от­ку­да ты такая взя­лась? (40)  Что-⁠то я тебя в дач­ном посёлке не видел,  — ска­зал Костя.

—  (41)  Да я не с дачи, а из лесу.

(42)  Те­перь всё вста­ло на свои места. (43)  3начит, это дочка лес­ни­ка.

(44)  Не­уди­ви­тель­но, что она знает лес как свои пять паль­цев, стре­ля­ет из лука и лазит по де­ре­вьям не хуже маль­чиш­ки.

—  (45)  А здо­ро­во ты с луком управ­ля­ешь­ся. (46)  Меня на­учишь?

—  (47)  Тебе нель­зя. (48)  Ты, поди, в белок да птиц стре­лять ста­нешь.

(49)  Он отвёл глаза.

—  (50)  Ладно, кто ста­рое по­мя­нет... (51)  Пойдём лучше, я тебе мою чер­нич­ную по­ля­ну по­ка­жу,  — пред­ло­жи­ла дев­чон­ка, резво про­шмыг­ну­ла мимо за­ро­с­лей ку­стар­ни­ка и по­ма­ни­ла Костю за собой.

* Крю­ко­ва Та­ма­ра Ша­ми­льев­на (род. в 1953 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, автор про­из­ве­де­ний для детей и юно­ше­ства. В книге «Костя + Ника» рас­ска­за­на ис­то­рия вза­и­мо­от­но­ше­ний под­рост­ков. Автор по­ка­зы­ва­ет, как на­сто­я­щая лю­бовь по­беж­да­ет всё: не­по­ни­ма­ние, рав­но­ду­шие и даже недуг. Сюжет по­ве­сти лёг в ос­но­ву ху­до­же­ствен­но­го филь­ма «Ко­стя­Ни­ка. Время лета».

(1)  Новая зна­ко­мая пред­ло­жи­ла Косте по­смот­реть чер­нич­ную по­ля­ну и по­ма­ни­ла его за собой. (2)  Она легко, слов­но ше­лест ве­тер­ка, за­блу­див­ше­го­ся в лист­ве, сколь­зи­ла между раз­рос­ши­ми­ся ку­ста­ми и низко сви­са­ю­щи­ми вет­ка­ми де­ре­вьев. (З)  Лес точно рас­сту­пал­ся перед ней. (4)  Босые ноги сту­па­ли уве­рен­но, не за­ме­чая ни ко­лю­чек, ни суч­ков, зелёное пла­тье сли­ва­лось с буй­ной рас­ти­тель­но­стью. (5)  Костя сле­до­вал за ней, со­сре­до­то­чив­шись на зо­ло­ти­стой ше­ве­лю­ре своей спут­ни­цы, сол­неч­ным пят­ном мель­кав­шей меж вет­вей.

—  (6)  Сюда. (7)  При­шли,  — услы­шал он.

(8)  Костя пошёл на зов и ока­зал­ся на едва за­мет­ной троп­ке, ве­ду­щей к лес­но­му бо­лот­цу, по­рос­ше­му осо­кой. (9)  На коч­ках-⁠ост­ров­ках где групп­ка­ми, а где по одной при­стро­и­лись берёзы. (10)  Ветер те­ре­бил зо­ло­ти­сто-⁠зелёное кру­же­во крон, и де­ре­вья рас­ка­чи­ва­лись, слов­но во­ди­ли мол­ча­ли­вый хо­ро­вод.

(11)  Дев­чон­ка си­де­ла на по­ва­лен­ной берёзе, по­кры­той мяг­ким бар­ха­том мха. (12)  Во­круг куд­ря­вым ков­ром стла­лись за­рос­ли чер­ни­ки. (13)  Тёмно-⁠фи­о­ле­то­вые брыз­ги ягод сплошь усы­па­ли неж­ную зе­лень ли­сточ­ков.

—  (14)  Вот это да!  — Костя при­свист­нул при виде та­ко­го бо­гат­ства.

—  (15)  Нра­вит­ся? (16)  Это моя по­ля­на.

(17)  Дев­чон­ка от­ве­ла от Кости на­смеш­ли­вый взгляд, спрыг­ну­ла с берёзы и при­се­ла на кор­точ­ки. (18)  Её под­рост­ко­вая фи­гур­ка была ху­день­кой и уг­ло­ва­той. (19)  Она была не той, за ко­то­рой бе­га­ют все маль­чиш­ки.

—  (20)  Тебя как зовут?

—  (21)  Ника, а тебя?

—  (22)  Костя. (23)  А пол­ное имя от Ники  — Ве­ро­ни­ка, что ли?  — по­ин­те­ре­со­вал­ся он про­сто так, из веж­ли­во­сти.

—  (24)  Нет. (25)  Это...  — дев­чон­ка гля­ну­ла на ягоды и объ­яви­ла:

—  (26)  Ника  — это Чер­ни­ка.

—  (27)  Ага, очень при­ят­но, а я  — бо­ярыш­ник,  — усмех­нул­ся Костя.

(28)  Ника во­про­си­тель­но уста­ви­лась на него.

—  (29)  А го­во­рил, что Костя.

—  (30)  Ты что, со­всем шуток не по­ни­ма­ешь? (31)  Ко­неч­но, Костя. (32)  Но и ты ведь не чер­ни­ка.

—  (33)  На­вер­ное, нет,  — улыб­ну­лась Ника.  —  (34)  Про­сто се­год­ня у меня чер­нич­ное на­стро­е­ние, зна­чит, я  — Чер­ни­ка. (35)  3наешь, Ника  — это очень удоб­ное имя, оно может обо­зна­чать всё что угод­но.

—  (36)  Как это?  — не понял Костя.

—  (37)  Ну, если у меня на­стро­е­ние зем­ля­нич­ное, я сразу стану Земля-⁠Никой. (38)  А могу и Брус-⁠Никой. (39)  Или, к при­ме­ру...  — вдруг она за­мол­ча­ла и уста­ви­лась на Костю так, слов­но уви­де­ла его впер­вые.

—  (40)  А ты, по­жа­луй, прав. (41)  Ни­ка­кая я не Чер­ни­ка. (42)  Те­перь я точно знаю, какое у меня на­стро­е­ние и как меня зовут!

—  (43)  Ну и как же?

—  (44)  Ко­стя­ни­ка, вот как!  — воз­буждённо со­об­щи­ла Ника. (45)  Щёки её пы­ла­ли, а глаза го­ре­ли, слов­но она сде­ла­ла ве­ли­кое от­кры­тие.  —  (46)  Костя и Ника, по­ни­ма­ешь, по­лу­ча­ет­ся Костя-⁠Ника.

—  (47)  Здо­ро­во! (48)  С тобой не со­ску­чишь­ся!  — вос­клик­нул Костя.

(49)  Он сам бы и не по­ду­мал, что их имена скла­ды­ва­ют­ся в одно слово.

(50)  3а раз­го­во­ра­ми они вер­ну­лись на ту по­ля­ну, где встре­ти­лись, и усе­лись под берёзой. (51)  Обыч­но Костя не на­хо­дил тем для раз­го­во­ра с дев­чон­ка­ми, но Ника не по­хо­ди­ла на его же­ман­ных од­но­класс­ниц, кор­чив­ших из себя взрос­лых. (52)  Может быть, от­то­го, что она жила со своим де­душ­кой в лесу, с ней было легко и про­сто.

(53)  Ника го­во­ри­ла о по­вад­ках лес­ных зве­рей, а Костя, при­крыв глаза, слу­шал её рас­ска­зы и не за­ме­тил, как за­дре­мал. (54)  Солн­це сто­я­ло уже вы­со­ко над лесом, когда Костя оч­нул­ся и от­крыл глаза: кру­гом бу­ше­ва­ла листва, де­воч­ки не было. (55)  В сме­ше­нии всех от­тен­ков зе­ле­ни было не раз­гля­деть ни зелёно-⁠жёлтого пла­тья, ни сол­неч­но­го пятна волос.

(56)  Те­перь эта встре­ча ка­за­лась не­ре­аль­ной. (57)  «Может, при­ви­де­лось?»  — по­ду­мал Костя. (58)  Но, с дру­гой сто­ро­ны, он так яв­ствен­но видел её и они вме­сте хо­ди­ли на чер­нич­ную по­ля­ну. (59)  Сны не бы­ва­ют та­ки­ми ре­аль­ны­ми. (60)  Решив, что он обя­за­тель­но вернётся и сам по­пы­та­ет­ся найти эту де­воч­ку, Костя под­нял­ся и на­пра­вил­ся домой.

* Крю­ко­ва Та­ма­ра Ша­ми­льев­на (род. в 1953 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, автор про­из­ве­де­ний для детей и юно­ше­ства. В книге «Костя + Ника» рас­ска­за­на ис­то­рия вза­и­мо­от­но­ше­ний под­рост­ков. Автор по­ка­зы­ва­ет, как на­сто­я­щая лю­бовь по­беж­да­ет всё: не­по­ни­ма­ние, рав­но­ду­шие и даже недуг. Сюжет по­ве­сти лёг в ос­но­ву ху­до­же­ствен­но­го филь­ма «Ко­стя­Ни­ка. Время лета».

(1)  С ночи за­ря­дил дождь. (2)  Небо про­ху­ди­лось, и по­то­ки воды щедро по­ли­лись на землю. (З)  Вре­ме­на­ми ли­вень за­ти­хал и пе­ре­хо­дил в уны­лую мо­рось, а потом, со­брав­шись с си­ла­ми, при­пус­кал вновь, на­стой­чи­во ба­ра­ба­ня в окна и от­пля­сы­вая чечётку на же­стя­ных кры­шах.

(4)  На­стро­е­ние у Кости было тоск­ли­вым, под стать по­го­де. (5)  После зав­тра­ка он пе­ре­брал­ся на чер­дак, гордо име­ну­е­мый вто­рым эта­жом. (б)  Де­лать было ре­ши­тель­но не­че­го. (7)  Костя вспом­нил, что при­хва­тил из дома не­сколь­ко книг.

(8)  Устро­ив­шись на своём из­люб­лен­ном ди­ва­не, он по­гру­зил­ся в та­ин­ствен­ный и пре­крас­ный мир фан­та­зии, где оби­та­ют эльфы и го­бли­ны, где силь­ные лич­но­сти бо­рют­ся про­тив зла, где не бы­ва­ет серых буд­ней.

(9)  Ко­неч­но, всё это было вы­дум­кой, но втай­не Костя меч­тал хоть раз в жизни стать сви­де­те­лем на­сто­я­ще­го чуда.

—  (10)  Ко­стик, съез­ди в ма­га­зин за хле­бом, дождь уже кон­чил­ся,  — услы­шал он голос ма­те­ри.

(11)  Магия книж­ных строк тот­час уле­ту­чи­лась. (12)  Он на­тя­нул крос­сов­ки, при­ла­дил на ба­гаж­ник ста­рень­ко­го ве­ло­си­пе­да пласт­мас­со­вую кор­зин­ку и, взяв спи­сок по­ку­пок, по­ка­тил в ма­га­зин.

(13)  На об­рат­ном пути Костя сре­зал до­ро­гу и по­ехал через луг.

(14)  Вско­ре по­ка­зал­ся дач­ный посёлок, со всех сто­рон окружённый лесом.

(15)  Он вспом­нил о Нике, встре­ча с ко­то­рой была, по­жа­луй, самым ярким со­бы­ти­ем этого лета.

(16)  И вдруг он уви­дел ЕЁ. (17)  ика си­де­ла в шез­лон­ге и ли­ста­ла жур­нал. (18)  Костя за­стыл как гро­мом поражённый. (19)  Мень­ше всего он ожи­дал уви­деть новую зна­ко­мую имен­но здесь, в дач­ном посёлке. (20)  Это от­кры­тие так по­ра­зи­ло его, что он забыл обо всём.

—  (21)  Эй, Ника, при­вет!

(22)  Де­воч­ка ото­рва­лась от чте­ния и уста­ви­лась на Костю, будто ви­де­ла его впер­вые.

—  (23)  При­вет,  — не­ре­ши­тель­ным эхом ото­зва­лась она.

(24)  От столь хо­лод­но­го приёма Костя опе­шил. (25)  Ему ка­за­лось, что в лесу они по­дру­жи­лись, на­сколь­ко во­об­ще можно по­дру­жить­ся с дев­чон­кой.

—  (26)  Что ты так на меня смот­ришь? (27)  Я же Костя. (28)  Не пом­нишь, что ли?  — ска­зал он.

(29)  Ника от­ри­ца­тель­но по­мо­та­ла го­ло­вой. (30)  И вдруг Костю осе­ни­ло: она его на­роч­но разыг­ры­ва­ет!

—  (31)  Да кон­чай при­ду­ри­вать­ся! (32)  Я тебя рас­ку­сил,  — за­сме­ял­ся Костя. (33)  Де­воч­ка улыб­ну­лась, и Костя вновь по­ра­зил­ся, до чего улыб­ка с ямоч­кой на щеке ме­ня­ет её лицо. (34)  Те­перь он окон­ча­тель­но убе­дил­ся, что перед ним та самая лес­ная Ника. (35)  Толь­ко в её го­ло­се скво­зи­ла какая-⁠то обречённость, ко­то­рую Костя ни­ко­гда не встре­чал в своих сверст­ни­ках.

(З6)  Сде­лав вид, что не за­ме­тил про­изо­шед­шей в Нике пе­ре­ме­ны, он по­ста­рал­ся сгла­дить воз­ник­шую от­чуждённость.

—  (37)  Может, за чер­ни­кой схо­дим? (38)  Сей­час уже не так сыро.

(39)  Ника по­мол­ча­ла, а потом едва слыш­но про­из­нес­ла:

—  (40)  Я не могу идти в лес.

—  (41)  Чего это вдруг?  — уди­вил­ся Костя.

—  (42)  Я не могу хо­дить,  — ска­за­ла Ника.

—  (43)  То есть как не мо­жешь?  — не понял Костя.

—  (44)  Тебе что, объ­яс­нить?  — ни с того ни с сего разо­зли­лась Ника.

(45)  На этот раз чаша Ко­сти­но­го тер­пе­ния пе­ре­пол­ни­лась. (46)  Сколь­ко

можно вы­но­сить её ка­при­зы и вы­дум­ки? (47)  Без огляд­ки вы­ско­чил он на улицу, схва­тил ве­ло­си­пед и по­ка­тил его прочь.

(48)  На сле­ду­ю­щий день Костя опять ехал в ма­га­зин через дач­ный посёлок и думал о том, что про­изо­шло с Никой. (49)  Не­ожи­дан­но не­да­ле­ко от дома Ники он встре­тил сво­е­го друга Стёпку.

(50)  На пер­вом этаже этого огром­но­го дома горел свет, из при­от­кры­то­го окна ли­лась фор­те­пьян­ная му­зы­ка.

—  (51)  Кто это там на фор­те­пья­но иг­ра­ет?  — спро­сил Костя.

—  (52)  Ты что, с луны сва­лил­ся? (53)  3десь ху­дож­ник живёт, зна­ме­ни­тый. (54)  А на пи­а­ни­но его дочка иг­ра­ет,  — со­об­щил Стёпка.

—  (55)  Дочка?  — пе­ре­спро­сил Костя.

(56)  Стёпка с удив­ле­ни­ем по­смот­рел на Костю.

—  (57)  Ты что, ни­че­го не зна­ешь?

—  (58)  Чего не знаю?  — пе­ре­спро­сил Костя.

—  (59)  Она же хо­дить не может.

(60)  Страш­ные слова не­ле­по по­вис­ли в воз­ду­хе.

* Крю­ко­ва Та­ма­ра Ша­ми­льев­на (род. в 1953 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, автор про­из­ве­де­ний для детей и юно­ше­ства. В книге «Костя + Ника» рас­ска­за­на ис­то­рия вза­и­мо­от­но­ше­ний под­рост­ков. Автор по­ка­зы­ва­ет, как на­сто­я­щая лю­бовь по­беж­да­ет всё: не­по­ни­ма­ние, рав­но­ду­шие и даже недуг. Сюжет по­ве­сти лёг в ос­но­ву ху­до­же­ствен­но­го филь­ма «Ко­стя­Ни­ка. Время лета».

(1)  У Юры Хло­по­то­ва была самая боль­шая и ин­те­рес­ная кол­лек­ция марок в клас­се. (2)  Из-⁠за этой кол­лек­ции и от­пра­вил­ся Ва­лер­ка Сне­гирёв к сво­е­му од­но­класс­ни­ку в гости.

(3)  Когда Юра начал вы­тас­ки­вать из мас­сив­но­го пись­мен­но­го стола огром­ные и по­че­му-⁠то пыль­ные аль­бо­мы, прямо над го­ло­ва­ми маль­чи­шек раз­дал­ся про­тяж­ный и жа­лоб­ный вой...

—  (4)  Не об­ра­щай вни­ма­ния!  — мах­нул рукой Юрка, со­сре­до­то­чен­но во­ро­чая аль­бо­мы.  —  (5)  Со­ба­ка у со­се­да!

—  (6)  По­че­му же она воет?

—  (7)От­ку­да я знаю. (8)  Она каж­дый день воет. (9)  До пяти часов. (10)  В пять пе­ре­стаёт. (11)  Мой папа го­во­рит: если не уме­ешь уха­жи­вать, не за­во­ди собак...

(12)  Взгля­нув на часы и мах­нув рукой Юре, Ва­лер­ка в при­хо­жей то­роп­ли­во на­мо­тал шарф, надел паль­то. (13)  Вы­бе­жав на улицу, перевёл дух и нашёл на фа­са­де дома Юр­ки­ны окна. (14)  Три окна на де­вя­том этаже над квар­ти­рой Хло­по­то­вых были не­уют­но темны.

(15)  Ва­лер­ка, при­сло­нив­шись пле­чом к хо­лод­но­му бе­то­ну фо­нар­но­го стол­ба, решил ждать, сколь­ко по­на­до­бит­ся. (16)  И вот край­нее из окон туск­ло за­све­ти­лось: вклю­чи­ли свет, ви­ди­мо, в при­хо­жей...

(17)  Дверь от­кры­лась сразу, но Ва­лер­ка даже не успел уви­деть, кто стоял на по­ро­ге, по­то­му что от­ку­да-⁠то вдруг вы­ско­чил ма­лень­кий ко­рич­не­вый клу­бок и, ра­дост­но визжа, бро­сил­ся Ва­лер­ке под ноги.

(18)  Ва­лер­ка по­чув­ство­вал на своём лице влаж­ные при­кос­но­ве­ния тёплого со­ба­чье­го языка: со­всем кро­шеч­ная со­ба­ка, а пры­га­ла так вы­со­ко! (19)  Он про­тя­нул руки, под­хва­тил со­ба­ку, и она уткну­лась ему в шею, часто и пре­дан­но дыша.

—  (20)  Чу­де­са!  — раз­дал­ся гу­стой, сразу за­пол­нив­ший всё про­стран­ство лест­нич­ной клет­ки голос. (21)  Голос при­над­ле­жал щуп­ло­му не­вы­со­ко­му че­ло­ве­ку.

—  (22)  Ты ко мне? (23)  Стран­ное, по­ни­ма­ешь, дело... (24)  Янка с чу­жи­ми... не осо­бен­но лю­без­на. (25)  А к тебе  — вон как! (26)  За­хо­ди.

—  (27)  Я на ми­нут­ку, по делу.

(28)Че­ло­век сразу стал серьёзным.

—  (29)  По делу? (30)  Слу­шаю.

—  (31)  Со­ба­ка ваша... Яна... (32)  Воет це­лы­ми днями.

(33)  Че­ло­век по­груст­нел.

—  (34)  Так... (35)  Ме­ша­ет, зна­чит. (36)  Тебя ро­ди­те­ли при­сла­ли?

—  (37)  Я про­сто хотел узнать, по­че­му она воет. (38)  Ей плохо, да?

—  (39)  Ты прав, ей плохо. (40)  Янка при­вык­ла днём гу­лять, а я на ра­бо­те. (41)  Вот при­е­дет моя жена, и всё будет в по­ряд­ке. (42)  Но со­ба­ке ведь не объ­яс­нишь!

—  (43)  Я при­хо­жу из школы в два часа... (44)  Я бы мог гу­лять с ней после школы!

(45)  Хо­зя­ин квар­ти­ры стран­но по­смот­рел на не­про­ше­но­го гостя, затем вдруг подошёл к пыль­ной полке, про­тя­нул руку и до­стал ключ.

—  (46)Держи.

(47)  При­шло время удив­лять­ся Ва­лер­ке.

—  (48)  Вы что же, лю­бо­му не­зна­ко­мо­му че­ло­ве­ку ключ от квар­ти­ры до­ве­ря­е­те?

—  (49)  Ох, из­ви­ни, по­жа­луй­ста,  — муж­чи­на про­тя­нул руку.  —  (50)  Давай зна­ко­мить­ся! (51)  Мол­ча­нов Ва­ле­рий Алек­се­е­вич, ин­же­нер.

—  (52)  Сне­гирёв Ва­ле­рий, уче­ник 6-го «Б»,  — с до­сто­ин­ством от­ве­тил маль­чиш­ка.

—  (53)  Очень при­ят­но! (54)  Те­перь по­ря­док?

(55)  Со­ба­ке Яне не хо­те­лось спус­кать­ся на пол, а потом она бе­жа­ла за Ва­лер­кой до самой двери.

—  (56)  Со­ба­ки не оши­ба­ют­ся, не оши­ба­ют­ся...  — бур­чал себе под нос ин­же­нер Мол­ча­нов.

* Же­лез­ни­ков Вла­ди­мир Кар­по­вич (род. в 1925 г.)  — со­вре­мен­ный дет­ский пи­са­тель, ки­но­дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, по­свящённые про­бле­мам взрос­ле­ния, стали клас­си­кой оте­че­ствен­ной дет­ской ли­те­ра­ту­ры и пе­ре­ве­де­ны на мно­гие языки мира.

(1)  В тот день на бе­ре­гу моря Зыбин всё-⁠таки до­стал краба. (2)  Краб был страш­но боль­шой и плос­кий, и, при­смот­рев­шись, на нём можно было раз­гля­деть бугры и ко­люч­ки, какие-⁠то швы, зуб­ча­тые гре­беш­ки. (3)  Если его за­су­шить, по­лу­чит­ся, на­вер­ное, пре­крас­ный су­ве­нир!

(4)  Краб не­де­лю про­си­дел под кро­ва­тью. (5)  Он сидел всё в одном и том же месте, около ножки кро­ва­ти, и, когда кто-ни­будь на­кло­нял­ся над ним, он с гроз­ным бес­си­ли­ем вы­став­лял вперёд за­зуб­рен­ную клеш­ню. (6)  На тре­тий день около усов по­ка­за­лась пена, но, когда Зыбин к нему при­тро­нул­ся, краб пре­боль­но, до крови, за­клеш­нил ему палец. (7)  Тогда Зыбин ногой за­дви­нул краба к самой стене  — вот он там и сидел сна­ча­ла, а потом лежал. (8)  На пятый день его глаза подёрну­лись белой плёнкой, но толь­ко Зыбин при­тро­нул­ся к нему, как он вы­бро­сил вперёд всё ту же страш­ную и бес­по­мощ­ную клеш­ню.

(9)  На пан­ци­ре тоже по­яви­лось что-⁠то вроде пле­се­ни.

(10)  На седь­мой день Зыбин утром ска­зал Лине:

—  (11)  Всё, боль­ше я не могу  — ве­че­ром я его вы­пу­щу.

(12)  Она от­ве­ти­ла:

—  (13)  И я пойду с вами.

(14)  Они до­го­во­ри­лись встре­тить­ся на на­бе­реж­ной.

(15)  Когда стем­не­ло и она по­до­шла к морю, он уже сидел и ждал её. (16)  Краб был в его шляпе. (17)  3ыбин ска­зал:

—  (18)  Вот уж не думал ни­ко­гда, что во мне сидит такой скот! (19)  Об­речь кого-⁠то на мед­лен­ное и му­чи­тель­ное уми­ра­ние! (20)  Ни­ко­гда бы не по­ве­рил, что спо­со­бен на такое! (21)  Я думал: по­си­дит, заснёт, как рыба. (22)  А боль я дол­жен был по­ни­мать... (23)  Этим нель­зя пре­не­бре­гать...

—  (24)  Слу­шай,  — пре­рва­ла его Лина, на­кло­ня­ясь над шля­пой.  —  (25)  Ещё бы день, и он был бы готов.

(26)  Он за­ка­тал до колен брюки и вошёл в воду.

—  (27)  Да,  — ска­зал он.  —  (28)  Ко­неч­но! (29)  Но боль­ше я уже не могу. (30)  У каж­до­го скот­ства есть какой-⁠то есте­ствен­ный пре­дел. (31)  А я перешёл его.

(32)  Он на­кло­нил­ся над водой и опро­ки­нул шляпу. (33)  Под све­том фо­на­ри­ка по бе­ло­му под­вод­но­му пе­соч­ку бе­га­ли свет­лые из­ви­ли­стые тени волн. (34)  Краб упал на спину да так и остал­ся.

—  (35)  Мёртв,  — ска­за­ла Лина, под­няв на Зы­би­на обес­ку­ра­жен­ный взгляд.

—  (36)  Да,  — тя­же­ло со­гла­сил­ся он.  —  (37)  Позд­но. (38)  Ещё вчера...  —  (39)  Смот­ри, смот­ри!

(40)  Спер­ва за­ра­бо­та­ли ноги. (41)  Краб пе­ре­вер­нул­ся, мед­лен­но, с тру­дом под­нял­ся. (42)  Встал, от­ды­хая и от­хо­дя. (43)  Он стоял, боль­шой, ко­ря­вый, стоял и на­би­рал­ся сил. (44)  И как-⁠то сразу же про­па­ли все белые пятна.

—  (45)  Будет жить,  — ска­зал Зыбин твёрдо.

(46)  Какая-⁠то мел­кая рыбёшка при­плы­ла, сверк­ну­ла го­лу­бой ис­крой и сго­ре­ла в луче фо­на­ря, ис­чез­ла.

(47)  Тогда краб дви­нул­ся. (48)  Он пошёл не­ук­лю­же, кря­жи­сто, как танк. (49)  Шёл и слег­ка ша­тал­ся. (50)  Прошёл не­мно­го и оста­но­вил­ся.

—  (51)  Будет жить,  — по­вто­рил Зыбин.  —  (52)  Будет жить!

* Дом­бров­ский Юрий Оси­по­вич (1909–1978)  — рус­ский про­за­ик, поэт, ли­те­ра­тур­ный кри­тик.

—  (1)  Го­во­рят, что самые не­при­ми­ри­мые не­дру­ги  — это быв­шие дру­зья,  — ска­за­ла нам од­на­ж­ды наша дочь Оля.  —  (2)  Я убе­ди­лась, что это так.

(3)  Люсю Ка­ту­ни­ну она на­зы­ва­ла на фран­цуз­ский манер: Люси́. (4)  «Как в доме Ро­сто­вых!  — по­яс­ня­ла Олень­ка.  —  (5)  Или Бол­кон­ских».

(6)  Люся упор­но пред­ре­ка­ла нашей до­че­ри судь­бу Лео­нар­до да Винчи.

(7)  Не­смот­ря на со­про­тив­ле­ние Олень­ки, она тас­ка­ла за ней огром­ную папку с ри­сун­ка­ми, даже го­то­ви­ла крас­ки и мыла ки­сточ­ки. (8)  Какая жен­щи­на усто­ит перед таким обо­жа­ни­ем? (9)  Олень­ка стала дру­жить с Люси́, хотя вре­ме­ни на друж­бу у неё было мало.

(10)  Да и у Люси, при­знать­ся, его было не очень много. (11)  Лю­си­на мама в те­че­ние дол­гих лет не под­ни­ма­лась с по­сте­ли.

(12)  Стре­мясь до­ста­вить ма­те­ри ра­дость, дочка вос­кли­ца­ла:

—  (13)  Если б ты ви­де­ла фи­гу­ру спя­ще­го льва, ко­то­рую вы­ле­пи­ла Оля! (14)  Я весь вечер го­во­рю шёпотом: вдруг он проснётся?

(15)  Часто она за­би­ра­ла Олины ра­бо­ты, чтобы по­ка­зать маме, и взяла слово, что, когда мама на­ко­нец под­ни­мет­ся, Оля на­ри­су­ет её порт­рет.

(16)  Люся и сама по­ти­хонь­ку ри­со­ва­ла, но мы ви­де­ли толь­ко её за­го­лов­ки в школь­ном юмо­ри­сти­че­ском жур­на­ле, ко­то­рый, по пред­ло­же­нию Оли, носил на­зва­ние «Дет­ский лепет».

(17)  Не­ожи­дан­но всё из­ме­ни­лось.

(18)  В ху­до­же­ствен­ной школе ор­га­ни­зо­ва­ли встре­чу с про­слав­лен­ным ма­сте­ром жи­во­пи­си. (19)  Люся вы­со­ко чтила этого ма­сте­ра. (20)  Но чтили его и все осталь­ные, по­это­му школь­ный зал ока­зал­ся пе­ре­пол­нен­ным. (21)  И Олень­ка не смог­ла про­ве­сти туда по­дру­гу.

—  (22)  Я не нашла для Люси́ места в зале,  — рас­ска­зы­ва­ла в тот вечер Оля.  —  (23)  А она оби­де­лась... (24)  И на что?! (25)  Ака­де­мик жи­во­пи­си ри­су­ет го­раз­до лучше, чем го­во­рит. (26)  Я ска­за­ла ей: «Ты зна­ешь его ра­бо­ты. (27)  Зна­чит, ты с ним зна­ко­ма. (28)  Ху­дож­ник  — это его твор­че­ство». (29)  А она вер­ну­ла мою папку с ри­сун­ка­ми. (30)  Как го­во­рят, «за­бе­ри­те ваши иг­руш­ки».

—  (31)  И что же даль­ше?  — спро­си­ла я дочь.

—  (32)  Ну и мерси, до­ро­гая Люси́!  — в рифму по­шу­ти­ла Олень­ка.

—  (33)  Дру­зей труд­нее найти, чем по­те­рять.

—  (34)  Раз можно по­те­рять, зна­чит, это не такой уж и друг!

—  (35)  Не нашла места в зале?  — за­дум­чи­во про­из­нес­ла я.  —  (36)  Если бы ты нашла его у себя в серд­це...

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и др., по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  Как толь­ко у нас с Паш­кой по­яв­лял­ся какой-⁠ни­будь за­мы­сел, не­из­мен­но ока­зы­ва­лось, что в про­шлом кто-⁠то уже опе­ре­дил нас. (2)  Нель­зя же за­но­во изоб­ре­тать самолёт, если его давно изоб­ре­ли, или от­кры­вать новые стра­ны, если всё уже прой­де­но вдоль и поперёк! (3)  Вы­хо­ди­ло, что мы ро­ди­лись слиш­ком позд­но и пути к славе для нас за­кры­ты.

(4)  Я вы­ска­зал­ся в этом смыс­ле дома, но мать, удивлённо по­смот­рев на меня, ска­за­ла:

—  (5)  Экий ты, ока­зы­ва­ет­ся, ещё ду­ра­чок!.. (6)  Иди вон на ого­ро­де славу за­ра­ба­ты­вай...

(7)  Пашка за­ме­тил:

—  (8)  По­че­му это ма­те­ри, как пра­ви­ло, детей любят, а не по­ни­ма­ют? (9)  Вот рань­ше было: (10)  «Бла­го­слов­ляю тебя, сын мой, на по­двиг...». (11)  А тут  — на ого­род!..

(12)  Пашка хочет быть как Циол­ков­ский и все­гда что-⁠ни­будь изоб­ре­та­ет. (13)  Он по­стро­ил ма­ши­ну, чтобы на­ли­вать воду в ко­ло­ду для ко­ро­вы. (14)  Ма­ши­на, прав­да, сама воду на­ли­вать не могла; зато если на­лить вёдрами, то потом до­ста­точ­но на­жать же­лез­ный рычаг, чтобы бо­чо­нок опро­ки­нул­ся и по­ло­ви­на воды по­па­ла в ко­ло­ду.

(15)  Мать по­ру­ги­ва­ла Пашку за то, что он на­го­ро­дил у ко­лод­ца вся­ких палок, од­на­ко всё об­хо­ди­лось. (16)  Но од­на­ж­ды Паш­кин отец в су­мер­ки на­сту­пил на рычаг, и его ока­ти­ло с го­ло­вы до ног. (17)  Он тут же из­ло­мал Паш­ки­ну «ме­ха­ни­ку» и задал бы са­мо­му изоб­ре­та­те­лю, да тот убе­жал.

(18)  У меня нет при­стра­стия к тех­ни­ке  — мне боль­ше нра­вит­ся чи­тать. (19)  Но все книги, какие я мог до­стать, уже чи­та­ны-пе­ре­чи­та­ны, и я по­про­бо­вал на­пи­сать свою.

(20)  Я вы­про­сил у отца боль­шую кон­тор­скую книгу, вывел на об­лож­ке: «(21)  Ле­то­пись. (22)  Древ­няя, сред­няя и новая ис­то­рия де­рев­ни Тыжи, сочинённая Н. И. Бе­ре­зи­ным».

(23)  Вна­ча­ле опи­са­ние де­рев­ни шло глад­ко. (24)  Но после слов: «За­ло­же­на де­рев­ня в...»  — на­ча­лись за­труд­не­ния. (25)  Ос­но­ва­ние де­рев­ни от­но­си­лось, ко­неч­но, к древ­ней ис­то­рии, но ни­ка­ких древ­но­стей мне об­на­ру­жить не уда­лось.

(26)  Ни­че­го, к со­жа­ле­нию, не вышло и со сред­ней ис­то­ри­ей. (27)  Дед Савва, к ко­то­ро­му я при­стал с рас­спро­са­ми, от­мах­нул­ся:

—  (28)  Какая, к ле­ше­му, у нашей де­рев­ни ис­то­рия! (29)  Бе­до­ва­ли в этой ча­що­бе  — вот и вся ис­то­рия.

(30)  Ис­то­рия Тыжи оста­лась не­на­пи­сан­ной, но в де­рев­не меня те­перь зовут не иначе как «Коль­ка-⁠ле­то­пи­сец»...

(31)  Да, мы могли бы уди­вить мир, но пока не знали чем.

* Дубов Ни­ко­лай Ива­но­вич (1910–1983 гг.)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель. Автор пьес «У по­ро­га», «На­сту­па­ет утро», по­ве­стей «На краю земли», «Огни на реке», «Небо с ов­чин­ку» и др., ро­ма­на «Горе од­но­му». В ос­нов­ном его про­из­ве­де­ния осве­ща­ют ост­рые про­бле­мы, пе­ре­лом­ные со­бы­тия в жизни мо­ло­до­го че­ло­ве­ка.

(1)  Меня ждали шест­на­дцать лет... (2)  Ужас­но быть позд­ним ребёнком! (3)  Я стал дра­го­цен­ным по­дар­ком, как чашка, ко­то­рая, на­ряд­ная и чи­стая, стоит за стек­лом, но из ко­то­рой ни­ко­гда не пьют чай. (4)  Позд­не­го ребёнка ждут не до­ждут­ся и, когда на­ко­нец до­жи­да­ют­ся, на­чи­на­ют про­яв­лять к нему такую лю­бовь, такое вни­ма­ние, что ему хо­чет­ся сбе­жать на край света.

(5)  Го­во­ря по-⁠чест­но­му, гор­до­стью нашей семьи долж­на быть сест­ра Люд­ми­ла: она кан­ди­дат наук, ра­бо­та­ет в ар­хи­тек­тур­ной ма­стер­ской. (6)  А гор­дят­ся все в доме мной. (7)  Это не­спра­вед­ли­во.

(8)  Чтобы за­мас­ки­ро­вать эту не­спра­вед­ли­вость, отец хва­лит меня как бы в шутку. (9)  Даже за трой­ки, при­несённые из школы, меня не ру­га­ют.

—  (10)  Вот ведь спо­соб­ный какой, а! (11)  Со­всем вчера не учил уро­ков, у те­ле­ви­зо­ра сидел, а на трой­ку от­ве­тил!

(12)  Ча­стень­ко отец про­сит меня на­пом­нить ему со­дер­жа­ние ки­но­кар­ти­ны или книги, ко­то­рую мы оба чи­та­ли.

—  (13)  Какая ди­ко­вин­ная па­мять, а!  — ра­дост­но го­во­рит он.  —  (14)  Всё пом­нит, будто вчера читал... (15)  А я вот всё по­за­был, всё пе­ре­пу­тал!

(16)  Мне ка­жет­ся, отец про­сто счаст­лив, что он всё за­бы­ва­ет и пу­та­ет.

(17)  На сле­ду­ю­щий день, после того как я сма­зал по фи­зио­но­мии Ко­сти­ку, отец ска­зал:

—  (18)  Драть­ся, ко­неч­но, не­хо­ро­шо. (19)  А всё-⁠таки сме­лый какой, а! (20)  Ниже на две го­ло­вы, а пошёл в на­ступ­ле­ние, ре­шил­ся! (21)  Такой в огне не сго­рит и в воде не уто­нет!

(22)  Вот до чего до­во­дит лю­бовь!

(23)  А мне вовсе не нра­вит­ся, что дома меня все вос­хва­ля­ют.

(24)  Труд­но разве от­ве­тить на трой­ку? (25)  Или за­пом­нить со­дер­жа­ние книги? (26)  Кре­тин я, что ли, какой? (27)  И по­че­му надо осо­бен­но ра­до­вать­ся, что я «на целых две го­ло­вы» ниже Ко­сти­ка? (28)  Хотя на самом деле всего на пол­го­ло­вы.

(29)  Отец и мама, мне ка­жет­ся, очень до­воль­ны, что я не­вы­со­кий. (30)  Они-⁠то ведь ждали ребёнка и хотят, чтоб я на всю жизнь им остал­ся. (31)  Но я не хочу!

(32)  Как-⁠то я услы­шал по радио, что, если в семье не­сколь­ко детей, не­хо­ро­шо од­но­го из них вы­де­лять. (33)  Я ска­зал об этом ро­ди­те­лям.

—  (34)  Дру­гой бы гор­дил­ся, что его вы­де­ля­ют, а этот ду­ма­ет о сест­ре. (35)  Какой доб­рый, а!  — вос­клик­нул отец.

—  (36)  3начит, лю­бовь и за­бо­та не сде­ла­ли тебя эго­и­стом,  — за­клю­чи­ла мама.  —  (37)  Мы очень рады.

(38)  Вот вам и всё! (39)  Они очень рады. (40)  А я?

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и дру­гие, по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  В школе я дру­жи­ла с Лялей Ива­шо­вой и Машей За­вья­ло­вой.

(2)  Маша умела всё: ри­со­вать, петь, хо­дить на руках. (3)  Со­рев­но­вать­ся с ней было бес­смыс­лен­но, как с Лео­нар­до да Винчи. (4)  Учи­те­ля могли бы ста­вить ей пятёрки, не вы­зы­вая к доске. (5)  Она бес­по­щад­но экс­пе­ри­мен­ти­ро­ва­ла на себе самой: то вы­ду­мы­ва­ла причёску, ко­то­рую впол­не можно было вы­дви­нуть на пре­мию по раз­де­лу ар­хи­тек­тур­ных со­ору­же­ний, то изоб­ре­та­ла юбку с таким ко­ли­че­ством скла­док, что на ней хо­те­лось сыг­рать, как на гар­мо­ни.

(6)  Маша со­чи­ня­ла стихи и за­бы­ва­ла их на тет­рад­ных об­лож­ках, на про­мо­каш­ках. (7)  Я со­би­ра­ла чет­ве­ро­сти­шия, ста­ви­ла внизу даты, пря­та­ла их, сбе­ре­гая для потом­ства, а мно­гие пом­ни­ла на­и­зусть.

(8)  С мо­цар­тов­ской лёгко­стью Маша пе­ре­ла­га­ла свои стихи на му­зы­ку и ис­пол­ня­ла их под ги­та­ру.

(9)  Лицо её было по­движ­ным, как у кло­у­на: она и им рас­по­ря­жа­лась без на­ту­ги. (10)  Разо­ча­ро­ва­ние, вос­торг, изум­ле­ние  — все эти чув­ства сме­ня­ли друг друга, не остав­ляя места не­опре­делённо­сти. (11)  От­сут­ствие од­но­об­ра­зия и было Ма­ши­ным об­ра­зом.

(12)  Никто не счи­тал Машу чем­пи­он­кой клас­са по «мно­го­бо­рью», так как она ни с кем не бо­ро­лась, по­сколь­ку её пер­вен­ство было бес­спор­ным.

(13)  Во всём, кроме жен­ствен­но­сти и кра­со­ты: тут пер­вой счи­та­лась Ляля.

(14)  Кра­си­вые жен­щи­ны даже во сне не за­бы­ва­ют, что они кра­си­вы. (15)  Кра­са­ви­цы при­вы­ка­ют к жерт­вен­но­му по­кло­не­нию и уже не могут без него об­хо­дить­ся. (16)  Ляля вос­хищённых взо­ров не за­ме­ча­ла, и они от этого ста­но­ви­лись ещё вос­хищённее.

(17)  Мне самой от по­клон­ни­ков не при­хо­ди­лось обо­ро­нять­ся  — и я обо­ро­ня­ла от них Лялю.

—  (18)  Не живи чужой жиз­нью!  — уго­ва­ри­ва­ла меня мама, видя это.

(19)  Маше су­ли­ли чин ака­де­ми­ка, Ляле  — по­ко­ри­тель­ни­цы силь­но­го пола и со­зда­тель­ни­цы счаст­ли­вой семьи, а я про­сто была их по­дру­гой. (20)  Мне ни­че­го не су­ли­ли.

(21)  Я гор­ди­лась Ля­ли­ной кра­со­той и Ма­ши­ны­ми та­лан­та­ми более гром­ко, чем соб­ствен­ны­ми до­сто­ин­ства­ми, имен­но по­то­му, что эти до­сто­ин­ства были всё-таки не моими: в не­скром­но­сти меня об­ви­нить не могли.

—  (22)  Ты про­дол­жа­ешь жить чужой жиз­нью, вос­тор­га­ешь­ся не сво­и­ми успе­ха­ми,  — кон­ста­ти­ро­ва­ла мама.

—  (23)  Это, по-⁠тво­е­му, плохо?  — уди­ви­лась я.

—  (24)  Сиять отражённым све­том?  —  (25)  Она за­ду­ма­лась и по­вто­ри­ла то, что я уже слы­ша­ла от неё:

—  Смот­ря чьим све­том!

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и др., по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  Ещё в дет­ском саду Олег вы­учил пе­сен­ку «В лесу ро­ди­лась ёлочка». (2)  С неё-⁠то и на­ча­лись не­при­ят­но­сти. (3)  Ба­буш­ка ре­ши­ла, что у внука за­ме­ча­тель­ный слух и что «с таким аб­со­лют­ным слу­хом аб­со­лют­но не­об­хо­ди­мо учить­ся му­зы­ке».

(4)  Олега тор­же­ствен­но и шумно по­ве­ли на эк­за­мен в му­зы­каль­ную школу. (5)  А об­рат­но при­ве­ли тихо и рас­те­рян­но: пе­да­го­ги не об­на­ру­жи­ли у маль­чи­ка му­зы­каль­ных спо­соб­но­стей.

(6)  Ба­буш­ка очень огор­чи­лась, но потом ска­за­ла, что пер­вый про­вал внука как раз го­во­рит о его не­за­у­ряд­ном да­ро­ва­нии: Ша­ля­пи­на в мо­ло­до­сти тоже не при­ня­ли в хор.

(7)  Ба­буш­ка хо­ро­шо знала ис­то­рию му­зы­ки. (8)  Она даже сама иг­ра­ла на рояле, а в мо­ло­до­сти меч­та­ла стать пи­а­нист­кой. (9)  Но мечты эти не сбы­лись, и те­перь Олег дол­жен был пре­успеть в ис­кус­стве сразу за двоих: за себя и за ба­буш­ку.

(10)  Когда-⁠то ба­буш­ка была бух­гал­те­ром, и, когда на­сту­па­ла пора го­до­вых фи­нан­со­вых отчётов, ста­рые со­слу­жив­цы при­хо­ди­ли к Анне Сте­па­нов­не за по­мо­щью. (11)  Со­слу­жив­цы лю­би­ли ба­буш­ку, они го­во­ри­ли, что с ней вме­сте из бух­гал­те­рии ушла му­зы­ка: ба­буш­ка по­сто­ян­но что-⁠ни­будь на­пе­ва­ла.

(12)  Олег тоже любил ба­буш­ку, по­это­му со­гла­сил­ся учить­ся му­зы­ке. (13)  Была куп­ле­на ви­о­лон­чель, и Олег начал хо­дить в му­зы­каль­ный кру­жок.

(14)  В от­ли­чие от ба­буш­ки, отец хотел, чтобы Олег стал в бу­ду­щем тол­ко­вым ин­же­не­ром.

—  (15)  Ты хо­чешь, чтобы он по­вто­рил твой путь,  — го­во­ри­ла ба­буш­ка.  —  (16)  Но пойми на­ко­нец: у него дру­гое при­зва­ние. (17)  Смы­чок  — вот что он будет дер­жать в руках всю жизнь!

(18)  Од­на­ко часто по ве­че­рам Олег дер­жал в руках и ру­ба­нок, и на­пиль­ник, и плос­ко­губ­цы, что очень тре­во­жи­ло ба­буш­ку.

—  (19)  Смот­ри, надо бе­речь руки! (20)  Вся твоя судь­ба  — в твоих руках! (21)  Вер­нее ска­зать, в твоих паль­цах.

—  (22)  3наю, ба­буш­ка,  — доб­ро­душ­но со­гла­шал­ся Олег.  — (23)  Вот я их и раз­ви­ваю. (24)  Так в му­зы­каль­ном круж­ке со­ве­ту­ют: стро­гай­те, го­во­рят, пи­ли­те! (25)  Это тоже ис­кус­ство!

(26)  «Может быть, это новые ме­то­ды му­зы­каль­но­го вос­пи­та­ния?»  — рас­суж­да­ла ба­буш­ка.

(27)  Все эта­жер­ки и книж­ные полки в доме были сде­ла­ны ру­ка­ми Олега. (28)  Когда со­би­ра­лись гости, ба­буш­ка по­ти­хонь­ку, тай­ком от внука, хва­ста­лась:

—  Всё он!.. (29)  Сво­и­ми ру­ка­ми!

(30)  И потом во все­услы­ша­ние, чтобы слы­шал Олег, вос­кли­ца­ла:

—  Но глав­ное, ко­неч­но, му­зы­ка! (31)  Он будет му­зы­кан­том!

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и др., по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  В дет­стве я очень, очень ста­ра­лась по­лю­бить театр, как мне ве­ле­ли: ведь это Боль­шое Ис­кус­ство, Храм. (2)  И я, как по­ло­же­но, долж­на ис­пы­ты­вать свя­щен­ный тре­пет, но пом­нить при этом, что в те­ат­ре есть те­ат­раль­ные услов­но­сти. (3)  Я пом­ни­ла, но, когда по­жи­лой дядь­ка в кам­зо­ле с пыш­ны­ми ру­ка­ва­ми, с боль­шим бар­хат­ным жи­во­том, ко­лы­хав­шим­ся над то­нень­ки­ми нож­ка­ми, гроз­но, как класс­ный ру­ко­во­ди­тель, во­про­сил: «Скажи, Лаура, ко­то­рый год тебе?»  — и груз­ная тётень­ка гавк­ну­ла в ответ: «Осьм­на­дцать лет!»,  — ужас­ное смя­те­ние и стыд смяли меня, и все мои ста­ра­ния по­лю­бить театр были окон­ча­тель­но перечёрк­ну­ты.

(4)  А между тем в те­ат­ре было тепло, в зале при­ят­но и слож­но пахло, в фойе гу­ля­ли на­ряд­ные люди, окна были уку­та­ны што­ра­ми из па­ра­шют­но­го шёлка, будто ку­че­вы­ми об­ла­ка­ми. (5)  Да, храм. (6)  На­вер­ное. (7)  Но это не мой храм, и боги в нём не мои.

(8)  А вот со­всем дру­гое дело  — ки­но­те­атр «Арс», пло­хонь­кий са­рай­чик на пло­ща­ди. (9)  Там не­удоб­ные де­ре­вян­ные си­де­нья, там сидят в паль­то, там мусор лежит на полу. (10)  Там не встре­тишь «за­взя­тых те­ат­ра­лов», при­на­ря­жен­ных дам, за­ра­нее оскорблённых тем, что они, люди при­лич­ные, вы­нуж­де­ны три часа про­ве­сти в об­ще­стве ни­че­го не смыс­ля­щих про­фа­нов. (11)  Там толпа вва­ли­ва­ет­ся и рас­са­жи­ва­ет­ся, гремя си­де­нья­ми и рас­про­стра­няя кис­лый запах сырых паль­то. (12)  Сей­час нач­нут. (13)  Это  — сча­стье. (14)  Это  — кино.

(15)  Мед­лен­но гасят свет. (16)  Стре­ко­та­ние про­ек­то­ра, удар луча  — и всё, по­нес­лось. (17)  Пе­рей­де­на черта, прошёл этот не­уло­ви­мый миг, когда плос­кий и ту­по­ва­тый экран рас­тво­рил­ся, исчез, стал про­стран­ством, миром, полётом. (18)  Сон, мираж, мечта. (19)  Пре­об­ра­же­ние.

(20)  Да, я, без­услов­но, про­стой и при­ми­тив­ный ки­но­зри­тель, как боль­шин­ство людей. (21)  От кино я имен­но и жду пол­но­го пре­об­ра­же­ния, окон­ча­тель­но­го об­ма­на  — «чтоб не ду­мать зачем, чтоб не пом­нить когда». (22)  Театр на это не спо­со­бен, да и не пре­тен­ду­ет.

(23)  Театр для тех, кто любит живых актёров и ми­ло­сти­во про­ща­ет им их не­со­вер­шен­ства в обмен на ис­кус­ство. (24)  Кино для тех, кто любит сны и чу­де­са. (25)  Театр не скры­ва­ет, что всё, что вы ви­ди­те,  — при­твор­ство. (26)  Кино при­тво­ря­ет­ся, что всё, что вы ви­ди­те,  — прав­да. (27)  Театр  — для взрос­лых, кино  — для детей.

* Тол­ста́я Та­тья­на Ни­ки­тич­на (род. в 1951 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, те­ле­ве­ду­щая, фи­ло­лог.

(1)  Я не лю­би­ла эту куклу. (2)  Её рост и внеш­ние до­сто­ин­ства срав­ни­ва­ли с моими. (3)  Взрос­лые на­ив­но по­ла­га­ли, что до­став­ля­ют мне удо­воль­ствие, когда с де­жур­но-⁠уми­ли­тель­ны­ми ин­то­на­ци­я­ми вос­хи­ща­лись мною.

—  (4)  Кто из вас де­воч­ка, а кто кукла  — труд­но по­нять!  — вос­кли­ца­ли они.

(5)  Я была хруп­кой и ма­ло­рос­лой. (6)  И от­то­го что все, вос­хи­ща­ясь этой хруп­ко­стью, име­но­ва­ли её «изя­ще­ством», а меня  — «ста­ту­эт­кой», мне не было легче. (7)  Я была са­мо­лю­би­ва, и мне ка­за­лось, что «ста­ту­эт­ка»  — этo лишь вещь, укра­ше­ние, а не че­ло­век, тем более что ста­ту­эт­ка­ми на­зы­ва­ли и трёх фар­фо­ро­вых собак, оце­пе­нев­ших на нашем бу­фе­те. (8)  Вос­пи­та­тель­ни­ца в дет­ском саду, слов­но ста­ра­ясь под­черк­нуть мою хлип­кость, вы­стро­и­ла нас всех по росту, на­чи­ная с самых вы­со­ких и кон­чая мною. (9)  Вос­пи­та­тель­ни­ца так и опре­де­ля­ла моё место в общем строю: «за­мы­ка­ю­щая».

—  (10)  Не огор­чай­ся: конец  — делу венец!  — услы­ша­ла я от отца. (11)  Венца на моей го­ло­ве, увы, не было, а вен­це­нос­ные за­маш­ки име­лись, и ко­ман­до­вать я очень лю­би­ла.

(12)  Цар­ство иг­ру­шек по-сво­е­му от­ра­жа­ло ре­аль­ный мир, ни­ко­го не уни­жая, а меня воз­вы­шая. (13)  Ми­ни­а­тюр­но­стью своей иг­руш­ки подчёрки­ва­ли, что со­зда­ны как бы для под­чи­не­ния мне. (14)  А без­раз­дель­но хо­зяй­ни­чать  — я со­об­ра­зи­ла уже тогда  — очень при­ят­но. (15)  Я рас­по­ря­жа­лась марш­ру­та­ми ав­то­мо­би­лей и по­ез­дов, по­вад­ка­ми и дей­стви­я­ми зве­рей, ко­то­рых в жизни бо­я­лась. (16)  Я власт­во­ва­ла, по­ве­ле­ва­ла  — они были бес­сло­вес­ны, без­молв­ны, и я втай­не по­ду­мы­ва­ла, что хо­ро­шо было бы и впредь об­ра­щать­ся с окру­жа­ю­щи­ми по­доб­ным об­ра­зом.

(17)  Но вдруг, когда мне ис­пол­ни­лось шесть лет, по­яви­лась огром­ная кукла с круг­лым лицом и рус­ским, хотя и не­обыч­ным для иг­руш­ки, име­нем Ла­ри­са. (18)  Отец привёз куклу из Япо­нии, где был в ко­ман­ди­ров­ке. (19)  Я долж­на была бы об­ра­до­вать­ся за­мор­ской иг­руш­ке. (20)  Но она была выше меня ро­стом, и я, бо­лез­нен­но на это от­ре­а­ги­ро­вав, сразу же её не­взлю­би­ла.

(21)  Мама не­ред­ко втор­га­лась в мои вза­и­мо­от­но­ше­ния с иг­руш­ка­ми.

—  (22)  Лю­бишь на­ка­зы­вать?  — впо­лу­шут­ку спро­си­ла как-⁠то она. (23)  И впо­лу­серьёз до­ба­ви­ла:  —  (24)  С бес­сло­вес­ны­ми так по­сту­пать нель­зя. (25)  Они же не могут от­ве­тить ни на добро, ни на зло.

—  (26)  На зло от­ве­ча­ют,  — воз­ра­зи­ла я.

—  (27)  Чем?

—  (28)  Под­чи­ня­ют­ся.

—  (29)  Это оскор­би­тель­но. (30)  Не для них... (31)  Для тебя!  — уже со­всем серьёзно ска­за­ла мама.

(32)  Она, по­хо­же, хо­те­ла, чтоб я от­ка­за­лась от аб­со­лют­ной вла­сти над сво­и­ми иг­руш­ка­ми. (33)  Она во­об­ще была про­тив са­мо­вла­стия. (34)  Но я к этому от­вра­ще­ния не пи­та­ла.

(35)  С по­яв­ле­ни­ем Ла­ри­сы мно­гое из­ме­ни­лось. (36)  Иг­ру­шеч­ное цар­ство, ка­за­лось, по­слуш­но за­дра­ло го­ло­ву и взи­ра­ло на неё снизу вверх. (37)  Так смот­ре­ла на Ла­ри­су и я. (38)  Как кукла она была более не­обыч­ной, по­ра­жа­ю­щей во­об­ра­же­ние, чем я как че­ло­век. (39)  Мы и кук­лой-⁠то её на­зы­вать не ре­ша­лись, а име­но­ва­ли толь­ко Ла­ри­сой.

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и дру­гие, по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  В ко­ман­ди­ров­ки мама и отец ез­ди­ли очень часто: они вме­сте про­ек­ти­ро­ва­ли за­во­ды, ко­то­рые стро­и­лись где-⁠то очень да­ле­ко от на­ше­го го­ро­да. (2)  Я оста­вал­ся с ба­буш­кой  — ма­ми­ной мамой.

(3)  В не­бла­го­по­луч­ных се­мьях ро­ди­те­ли, уехав из дому, во­об­ще не при­сы­ла­ют писем, в бла­го­по­луч­ных пишут при­мер­но раз или два в не­де­лю  — мы с ба­буш­кой по­лу­ча­ли пись­ма каж­дый день. (4)  Мои ро­ди­те­ли со­блю­да­ли стро­гую очерёдность: одно пись­мо  — от отца, дру­гое  — от мамы. (5)  По­ря­док ни разу не на­ру­шил­ся. (6)  В конце пись­ма не­из­мен­но сто­я­ла дата, а чуть по­ни­же было на­пи­са­но: «8 часов утра». (7)  Зна­чит, отец и мама писáли после своей утрен­ней про­беж­ки и перед ра­бо­той.

—  (8)  Фан­та­сти­ка!  — ска­за­ла од­на­ж­ды ба­буш­ка.  — (9)  Хоть бы раз пе­ре­пу­та­ли оче­редь!..

(10)  Я не мог по­нять: вос­тор­га­ет­ся она моими ро­ди­те­ля­ми или в чём-то их упре­ка­ет? (11)  Это было от­ли­чи­тель­ной ба­буш­ки­ной чер­той: по её тону часто нель­зя было опре­де­лить, шутит она или го­во­рит всерьёз, хва­лит или вы­сме­и­ва­ет. (12)  Я-⁠то вос­хи­щал­ся ими, по­сколь­ку мы часто вос­хи­ща­ем­ся по­ступ­ка­ми, на ко­то­рые сами не спо­соб­ны.

(13)  Ко­неч­но, ба­буш­ка была счаст­ли­ва за свою дочь, гор­ди­лась её мужем, то есть моим отцом, но она, как и я, редко сле­до­ва­ла тем пра­ви­лам, к ко­то­рым нас с ней стре­ми­лись при­учить.

(14)  На­при­мер, мама и отец ста­ра­лись за­ка­лить нас. (15)  Но мы с ба­буш­кой не же­ла­ли об­ли­вать­ся ле­дя­ной водой и вста­вать по вос­кре­се­ньям ещё рань­ше, чем в будни, чтобы идти на лыжах или в поход. (16)  Мы со­зна­ва­ли, что нечётко де­ла­ем гим­на­сти­ку.

(17)  Во­об­ще, мои ро­ди­те­ли то и дело об­ви­ня­ли нас обоих в нечётко­сти: мы нечётко со­об­ща­ли, кто и когда зво­нил маме или отцу по те­ле­фо­ну, нечётко со­блю­да­ли режим дня.

(18)  Про­во­див маму с отцом в оче­ред­ную ко­ман­ди­ров­ку, мы с ба­буш­кой тут же, как за­го­вор­щи­ки, со­би­ра­лись на экс­трен­ный совет. (19)  Не­вы­со­кая, су­хонь­кая, с ко­рот­ко под­стри­жен­ны­ми во­ло­са­ми, ба­буш­ка на­по­ми­на­ла озор­но­го маль­чиш­ку. (20)  А этот маль­чиш­ка, как го­во­ри­ли, силь­но сма­хи­вал на меня. (21)  И не толь­ко внеш­не.

—  (22)  Ну-с, сколь­ко денег от­кла­ды­ва­ем на кино?  — спра­ши­ва­ла ба­буш­ка.

—  (23)  По­боль­ше!  — го­во­рил я.

(24)  И ба­буш­ка, лю­бив­шая хо­дить в кино, как и я, от­кла­ды­ва­ла по­боль­ше, а день­ги потом эко­но­ми­лись на обе­дах.

(25)  По мне­нию ро­ди­те­лей, мы с ба­буш­кой по­сту­па­ли не­ра­зум­но и были не­пра­виль­ны­ми лю­дь­ми, и это нас объ­еди­ня­ло.

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и дру­гие, по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  Ре­бя­та ушли со двора, со­би­ра­ют по­ход­ное сна­ря­же­ние. (2)  Остал­ся один Гоша. (3)  Де­жу­рит у подъ­ез­да и ждёт кого-⁠то...

(4)  Вот на­ко­нец она по­яви­лась. (5)  За­га­доч­ное су­ще­ство три­на­дца­ти лет, не­ве­ро­ят­ная кра­са­ви­ца с улыб­кою до ушей, с зо­ло­ты­ми гла­за­ми, с то­ню­сень­кой та­ли­ей. (6)  Ве­роч­ка.

—  (7)  При­вет,  — го­во­рит Ве­роч­ка и поёжи­ва­ет­ся.  — (8)  Хо­лод­но ещё... (9)  Дай курт­ку.

(10)  Гоша на­ки­ды­ва­ет ей на плечи кур­точ­ку, остаётся в одной майке, и кожа на его руках по­кры­ва­ет­ся пу­пы­рыш­ка­ми.

—  (11)  Тебе отец из Ан­глии чего-ни­будь привёз?

—  (12)  Ага. (13)  Вот, смот­ри, тран­зи­стор.

—  (14)  А ма­те­ри привёз чего-⁠ни­будь? (15)  Духи, на­при­мер? (16)  При­не­си по­смот­реть.

—  (17)  Но как же я... (18)  Вера, мне же... (19)  Ну, не­удоб­но...

—  (20)  Тогда ста­но­вись на го­ло­ву. (21)  Ну?!

—  (22)  Брось, Верк... (23)  Не надо...

—  (24)  Сей­час же встань на го­ло­ву!

—  (25)  Ну, по­жа­луй­ста... (26)  Гоша под­хо­дит к стене, опус­ка­ет­ся на чет­ве­рень­ки и после не­сколь­ких не­удач­ных по­пы­ток де­ла­ет стой­ку. (27)  Ве­роч­ка на­блю­да­ет за ним су­ро­во, как тре­нер.

—  (28)  Кто глав­ный?  — спра­ши­ва­ет она.

—  (29)  Ну, ты...

—  (30)  Пе­ре­вер­нись. (31)  И тащи духи. (32)  А то за­став­лю сто­ять на го­ло­ве целый день!

(33)  Вы­ти­рая ла­до­ни о свою майку, Гоша топ­чет­ся бес­по­мощ­но, мор­га­ет, но Ве­роч­ка не­умо­ли­ма. (34)  И тогда, отдав ей тран­зи­стор, Гоша плетётся к себе в квар­ти­ру.

(35)  То­роп­ли­вые шаги на лест­ни­це, го­ло­са: вы­бе­га­ют на двор Серёжка и Пав­лик, од­но­класс­ни­ки Гоши, с удоч­ка­ми и с какой-то кар­тон­ной, но гроз­но­го вида тру­бой.

—  (36)  Это ра­ке­та,  — со­об­ща­ет Серёжка вну­ши­тель­но.  —  (37)  В лесу за­пу­стим.

(38)  Ве­роч­ка снис­хо­ди­тель­но на­блю­да­ет, как маль­чиш­ки во­зят­ся с ра­ке­той, как бе­реж­но кла­дут её на сту­пень­ки подъ­ез­да, а сами от­прав­ля­ют­ся за рюк­за­ка­ми.

(39)  До­ждав­шись, когда маль­чиш­ки скры­лись на лест­ни­це, вы­хо­дит на двор Гоша. (40)  Огля­ды­ва­ет­ся, про­тя­ги­ва­ет Ве­роч­ке го­лу­бой бле­стя­щий фла­кон.

(41)  Гоша не­мно­го сер­дит: он не хотел брать этот фла­кон, вы­но­сить его по­ти­хонь­ку, но Ве­роч­ка за­ста­ви­ла. (42)  Ей, ви­ди­те ли, своя при­хоть до­ро­же. (43)  И Гоша те­перь сер­дит и почти свы­со­ка раз­го­ва­ри­ва­ет с Ве­роч­кой: (44)  «На, смот­ри, если хо­чет­ся...»

(45)  Ве­роч­ка по­ни­ма­ет его со­сто­я­ние. (46)  И ей не нра­вит­ся, что Гоша раз­го­ва­ри­ва­ет свы­со­ка. (47)  Лицо у Ве­роч­ки ста­но­вит­ся за­дум­чи­вое. (48)  Она скло­ня­ет го­ло­ву набок, при­щу­ри­ва­ет­ся. (49)  Пре­жде, года три назад, с таким вы­ра­же­ни­ем Ве­роч­ка ки­да­лась драть­ся (и дра­лась по­чи­ще маль­чи­шек). (50)  Те­перь она не дерётся. (51)  Есть дру­гие спо­со­бы.

(52)  Она не­хо­тя берёт го­лу­бой фла­кон.

—  (53)  Так, по­нят­но... (54)  А спич­ки у тебя есть?

—  (55)  Спич­ки?.. (56)  Ну, в курт­ке... по­смот­ри в кар­ма­не.

—  (57)  Ага. (58)  Те­перь под­жи­гай этот хвост!  —  (59)  Ве­роч­ка по­ка­зы­ва­ет на остав­лен­ную маль­чиш­ка­ми ра­ке­ту.

—  (60)  Зачем?..  — ни­че­го не со­об­ра­жая, бор­мо­чет Гоша.  —  (61)  Что это?

—  (62)  Бомба. (63)  Пусть ба­бах­нет.

—  (64)  Ну!..  — рас­те­рян­но бор­мо­чет Гоша.  —  (65)  Это...

—  (66)  Кто глав­ный?

—  (67)  Верка, пе­ре­стань!

—  (68)  Ах, так?  —  (69)  Вера чир­ка­ет спич­кой и под­но­сит огонёк к ра­кет­но­му хво­сту. (70)  На­ко­нец что-то за­ши­пе­ло, за­сквор­ча­ло, как масло на ско­во­род­ке...  —  (71)  Верка! (72)  Отой­ди!..

(73)  Ве­роч­ка де­мон­стра­тив­но стоит над ча­дя­щей кар­тон­ной тру­бой. (74)  И тут я вижу на­ча­ло по­дви­га, его свер­ше­ние и конец. (75)  Гоша, оце­пе­нев­ший от ужаса Гоша, при­жав­ший­ся к стене с пе­ре­ко­шен­ным лицом, тихий, за­стен­чи­вый и бо­яз­ли­вый Гоша вдруг от­тал­ки­ва­ет Ве­роч­ку и  — плаш­мя, жи­во­том  — па­да­ет на ра­ке­ту.

* Шим Эду­ард Юрье­вич (Эду­ард Юрье­вич Шмидт) (1930–2006 гг.)  — рус­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, автор не­сколь­ких сбор­ни­ков рас­ска­зов для детей и взрос­лых.

(1)  Динка огля­де­лась. (2)  Уютно бе­ле­ю­щая в зе­ле­ни хата вб­ли­зи ока­за­лась ста­рой, врос­шей в землю, об­луп­лен­ной до­ждя­ми и вет­ра­ми. (3)  Одной сто­ро­ной хата сто­я­ла на краю об­ры­ва, и кри­вая тро­пин­ка, сбе­гая вниз, при­во­ди­ла к за­бро­шен­но­му ко­лод­цу.

(4)  Яков сидел у рас­кры­то­го окна на ни­зень­кой ска­ме­еч­ке перед из­ре­зан­ным са­пож­ным ножом сто­ли­ком и, скло­нив­шись, тачал са­по­ги. (5)  Иось­ка, раз­ма­хи­вая ру­ка­ми, что-⁠то ве­се­ло рас­ска­зы­вал отцу, на щеке его вспры­ги­ва­ла лу­ка­вая ямоч­ка. (6)  Отец и сын си­де­ли в един­ствен­ной, но очень про­стор­ной ком­на­те с огром­ной рус­ской печ­кой.

(7)  Осто­рож­но войдя в сени и за­гля­нув в ком­на­ту, Динка оста­но­ви­лась от не­ожи­дан­но­сти. (8)  Прямо перед ней, в про­стен­ке между двумя ок­на­ми, где стоял са­пож­ный сто­лик и было свет­лее, воз­вы­шал­ся порт­рет мо­ло­дой жен­щи­ны со стро­гой улыб­кой, в го­род­ском пла­тье, с чёрным кру­жев­ным шар­фом. (9)  Она была изоб­ра­же­на во весь рост и так, как будто то­ро­пи­лась куда-⁠то, на­ки­нув свой лёгкий шарф.

(10)  Но боль­ше всего по­ра­зи­ли Динку её глаза. (11)  Огром­ные, пол­ные какой-⁠то внут­рен­ней тре­во­ги, умо­ля­ю­щие и тре­бо­ва­тель­ные. (12)  Оста­но­вив­шись на по­ро­ге, Динка не могла ото­рвать глаз от этого порт­ре­та. (13)  Ка­за­лось, она где-то уже ви­де­ла эти глаза, улыб­ку и ямоч­ку на щеке.

(14)  3абыв­шись, она молча пе­ре­во­ди­ла глаза с порт­ре­та ма­те­ри на сына...

(15)  Иось­ка смолк и на­сто­рожённо смот­рел на не­про­ше­ную го­стью. (16)  Яков тоже под­нял глаза, и на лице его по­яви­лось уже зна­ко­мое Динке вы­ра­же­ние со­сре­до­то­чен­ной стро­го­сти.

—  (17)  3драв­ствуй­те, ба­рыш­ня!  — ска­зал он, под­ни­ма­ясь нав­стре­чу.

—  (18)  3драв­ствуй­те, Яков Ильич!  — низко кла­ня­ясь, про­шеп­та­ла оро­бев­шая Динка.

(19)  Порт­рет Катри, её живые, го­ря­щие глаза, при­тих­ший двой­ник порт­ре­та, Иось­ка, и сам не­счаст­ный, уеди­нив­ший­ся здесь после смер­ти жены скри­пач  — всё это вну­ша­ло ей ужас. (20)  Ноги её, ка­за­лось, при­рос­ли к по­ро­гу, и, не зная, что ей де­лать, она жа­лост­но по­про­си­ла:

—  (21)  Сыг­рай­те, Яков Ильич.

(22)  Иось­ка с го­тов­но­стью подал отцу скрип­ку. (23)  Яков кив­нул сыну и, по­вер­нув­шись к порт­ре­ту, под­нял смы­чок, при­кос­нул­ся к стру­нам...

(24)  Как толь­ко по­ли­лись звуки скрип­ки, страх Динки прошёл. (25)  Играя, Яков смот­рел на порт­рет и, дви­гая в такт му­зы­ке бро­вя­ми, улы­бал­ся. (26)  И Катря от­ве­ча­ла ему неж­ной, стро­гой улыб­кой. (27)  А Иось­ка сидел на са­пож­ной та­бу­рет­ке и, сло­жив на ко­ле­нях ла­до­шки, смот­рел то на отца, то на мать.

* Осе­е­ва-Хмелёва Ва­лен­ти­на Алек­сан­дров­на (1902–1969 гг.)  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца. Са­мы­ми из­вест­ны­ми её про­из­ве­де­ни­я­ми стали по­ве­сти «Динка», «Динка про­ща­ет­ся с дет­ством».

(1)  Мама, когда я ещё не учил­ся в школе, ра­бо­та­ла ин­же­не­ром и много чер­ти­ла. (2)  Чер­те­жи были такие кра­си­вые, а её го­то­валь­ня с бле­стя­щи­ми шту­ка­ми была такая не­обык­но­вен­но при­тя­га­тель­ная, что я не мог прой­ти мимо. (3)  Ко­неч­но, меня от­лав­ли­ва­ли, не пус­ка­ли, но не­сколь­ко чер­те­жей я всё же ис­пор­тил, какие-то цир­ку­ли сло­мал.

—  (4)  Его явно тянет к точ­ным на­у­кам,  — серьёзно го­во­ри­ла мама отцу.

(5)  В школе сразу стало ясно, что меня к точ­ным на­у­кам не тянет. (6)  Я учил­ся очень сред­не. (7)  Мама го­во­ри­ла, что если я так про­дол­жу, то стану груз­чи­ком. (8)  Вы­ра­же­ние же лица отца в это время было таким, что я до­га­ды­вал­ся: он со­мне­ва­ет­ся, что мама го­во­рит прав­ду.

(9)  Ко­ро­че, про­фес­сия груз­чи­ка как пер­спек­тив­ная мною ни­ко­гда не рас­смат­ри­ва­лась.

(10)  Когда я учил­ся в стар­ших клас­сах, ро­ди­те­ли пре­по­да­ва­ли в уни­вер­си­те­те. (11)  Мама вела тер­мо­ди­на­ми­ку, а отец ра­бо­тал за­ве­ду­ю­щим ка­фед­рой на эко­но­ми­че­ском фа­куль­те­те.

(12)  Но ал­геб­ра, гео­мет­рия и фи­зи­ка по-⁠преж­не­му были са­мы­ми тёмными для меня пред­ме­та­ми. (13)  Ро­ди­те­ли сами по­ни­ма­ли, что по их сто­пам я не пойду, и даже не на­ме­ка­ли на это.

(14)  Какие воз­мож­но­сти у меня име­лись? (15)  Уни­вер­си­тет, ин­сти­тут куль­ту­ры и, ко­неч­но же, ме­ди­цин­ский.

(16)  Ме­ди­цин­ский мне все­гда нра­вил­ся. (17)  Во-⁠пер­вых, там пре­по­да­вал мой лю­би­мый дядя. (18)  Во-⁠вто­рых, там учил­ся мой тро­ю­род­ный брат, ко­то­рый мне тоже нра­вил­ся. (19)  Но как-⁠то пу­га­ла так на­зы­ва­е­мая ана­то­мич­ка. (20)  Я по­ни­мал: даже про­сто войти в зда­ние, где она на­хо­дит­ся, я не смогу.

(21)  Тогда я стал хо­дить в ин­сти­тут куль­ту­ры. (22)  Слу­шал и смот­рел вы­ступ­ле­ния сту­ден­че­ско­го хора, кон­цер­ты сту­ден­тов эст­рад­но­го от­де­ле­ния, спек­так­ли, по­став­лен­ные и сыг­ран­ные сту­ден­та­ми. (23)  Ко­неч­но, я тогда плохо раз­би­рал­ся в этом, но мерт­вен­ную скуку и ужа­са­ю­щую без­ра­дост­ность уви­ден­но­го чув­ство­вал. (24)  3апах «ана­то­мич­ки», ка­за­лось, пре­сле­до­вал меня, он ис­хо­дил там от всего: во всех вы­ступ­ле­ни­ях была видна не­нуж­ность про­ис­хо­дя­ще­го. (25)  Не­нуж­ность ни­ко­му! (26)  Ни вы­сту­па­ю­щим, ни зри­те­лям. (27)  Это от­сут­ствие на­деж­ды на ра­дость за­ста­ви­ло меня твёрдо от­ка­зать­ся от мысли по­сту­пить в ин­сти­тут куль­ту­ры.

(28)  Но я хотел... (29)  Не знаю, чего я хотел. (30)  Ни­че­го опре­делённого. (31)  Мне хо­те­лось быть сту­ден­том. (32)  Хо­те­лось учить­ся не очень труд­но и не очень скуч­но... (33)  Хо­те­лось весёлой, ин­те­рес­ной, на­сто­я­щей жизни. (34)  Глав­ное  — на­сто­я­щей, всем су­ще­ством  — жизни.

* Гриш­ко­вец Ев­ге­ний Ва­ле­рье­вич (род. в 1967 г.)  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, ре­жиссёр, актёр, му­зы­кант. Стал из­ве­стен после того, как в 1999 г. был удо­сто­ен на­ци­о­наль­ной те­ат­раль­ной пре­мии «Зо­ло­тая маска». Яв­ля­ет­ся ав­то­ром книг «Ру­баш­ка», «Реки», «Следы на мне», «Ас­фальт».

(1)  На рас­све­те мы с Лёнькой на­пи­лись чаю и пошли на мшары ис­кать глу­ха­рей. (2)  Идти было скуч­но.

—  (3)  Ты бы, Лёня, рас­ска­зал чего-⁠ни­будь по­ве­се­лей.

—  (4)  Чего рас­ска­зы­вать?  — от­ве­тил Лёнька.  —  (5)  Разве про ста­ру­шек в нашей де­рев­не. (6)  Ста­руш­ки эти  — до­че­ри зна­ме­ни­тей­ше­го ху­дож­ни­ка По­жа­ло­сти­на. (7)  Ака­де­мик он был, а вышел из наших пас­ту­шат, из соп­ли­вых. (8)  Его гра­вю­ры висят в му­зе­ях в Па­ри­же, Лон­до­не и у нас в Ря­за­ни. (9)  Не­бось ви­де­ли?

(10)  Я вспом­нил пре­крас­ные, чуть по­жел­тев­шие от вре­ме­ни гра­вю­ры на сте­нах своей ком­на­ты в доме у двух хло­пот­ли­вых ста­рух. (11)  Вспом­ни­лось мне и пер­вое, очень стран­ное ощу­ще­ние от гра­вюр. (12)  То были порт­ре­ты ста­ро­мод­ных людей, и я никак не мог из­ба­вить­ся от их взгля­дов. (13)  Толпа дам и муж­чин в на­глу­хо застёгну­тых сюр­ту­ках, толпа се­ми­де­ся­тых годов де­вят­на­дца­то­го сто­ле­тия, смот­ре­ла на меня со стен с глу­бо­ким вни­ма­ни­ем.

—  (14)  При­хо­дит как-то в сель­со­вет куз­нец Егор,  — про­дол­жил Лёня.  —  (15)  Нечем, го­во­рит, чи­нить то, что тре­бу­ет­ся, по­то­му да­вай­те ко­ло­ко­ла сни­мать.

(16)  Встре­ва­ет тут Фе­до­сья, баба из Пу́стыни: (17)  «У По­жа­ло­сти­ных в доме ста­ру­хи по мед­ным дос­кам ходят. (18)  Что-⁠то на тех дос­ках на­ца­ра­па­но  — не пойму. (19)  Эти доски и при­го­дят­ся».

(20)  Я пришёл к По­жа­ло­сти­ным, ска­зал, в чём дело, и по­про­сил эти доски по­ка­зать. (21)  Ста­руш­ка вы­но­сит доски, завёрну­тые в чи­стый руш­ник. (22)  Я взгля­нул и замер. (23)  Мать чест­на́я, до чего тон­кая ра­бо­та, до чего твёрдо вы­ре­за­но! (24)  Осо­бен­но порт­рет Пугачёва  — гля­деть долго нель­зя: ка­жет­ся, с ним самим раз­го­ва­ри­ва­ешь. (25)  «Да­вай­те мне доски на хра­не­ние, иначе их на гвоз­ди пе­ре­пла­вят»,  — го­во­рю ей.

(26)  3апла­ка­ла она и го­во­рит: (27)  «Что вы! (28)  Это на­род­ная цен­ность, я их ни за что не отдам».

(29)  В общем, спас­ли мы эти доски  — от­пра­ви­ли в Ря­зань, в музей.

(30)  Потом со­зва­ли со­бра­ние, чтобы меня су­дить за то, что доски спря­тал. (31)  Я вышел и го­во­рю: (32)  «Не вы, а ваши дети пой­мут цен­ность этих гра­вюр, а труд чужой по­чи­тать надо. (33)  Че­ло­век вышел из пас­ту­хов, де­сят­ки лет учил­ся на чёрном хлебе и воде, в каж­дую доску столь­ко труда вло­же­но, бес­сон­ных ночей, му­че­ний че­ло­ве­че­ских, та­лан­та...»

—  (34)  Та­лан­та!  — по­вто­рил Лёня гром­че.  —  (35)  Это по­ни­мать надо! (36)  Это бе­речь и це­нить надо! (37)  Ведь прав­да?

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич (1892–1968 гг.)  — рус­ский пи­са­тель и пуб­ли­цист, ма­стер ли­ри­ко-ро­ман­ти­че­ской прозы, автор про­из­ве­де­ний о при­ро­де, ис­то­ри­че­ских по­ве­стей, ху­до­же­ствен­ных ме­му­а­ров.

(1)  Мы с мамой пе­ре­еха­ли в этот дом не­дав­но. (2)  Самое ин­те­рес­ное здесь  — двор. (3)  Он боль­шой, зелёный, есть где иг­рать и в мяч, и в пря­тал­ки, и в раз­ные дру­гие игры. (4)  Ре­бя­та иг­ра­ли почти каж­дый день, осо­бен­но летом. (5)  И я по­сте­пен­но пе­ре­зна­ко­мил­ся с ними, и все мы от­но­си­лись друг к другу по-⁠хо­ро­ше­му.

(6)  Потом меня стали на­зна­чать судьёй в во­лей­боль­ных встре­чах. (7)  Су­дить никто не любил, все хо­те­ли иг­рать, а я  — все­гда по­жа­луй­ста: как не по­мочь дру­зьям?.. (8)  А бы­ва­ло, что на ши­ро­ком крыль­це со­сед­не­го де­ре­вян­но­го дома мы иг­ра­ли в шах­ма­ты и лото.

(9)  Из­ред­ка ре­бя­та при­хо­ди­ли ко мне домой. (10)  Пла­стин­ки слу­ша­ли, иг­ра­ли моей же­лез­ной до­ро­гой, бол­та­ли о том о сём, но ни о чём серьёзном.

(11)  И ещё ре­бя­та лю­би­ли, когда я пус­кал с бал­ко­на бу­маж­ных го­лу­бей. (12)  Точ­нее го­во­ря, это были не со­всем го­лу­би. (13)  Я на­учил­ся де­лать из бу­ма­ги пти­чек, по­хо­жих на ле­та­ю­щие блюд­ца.

(14)  Со­всем круг­лых, толь­ко со склад­кой по­се­ре­ди­не и с тре­уголь­ным клю­ви­ком. (15)  Они здо­ро­во ле­та­ли, плав­ны­ми ши­ро­ки­ми кру­га­ми. (16)  Ино­гда ветер поды­мал их на при­лич­ную вы­со­ту и уно­сил со двора.

(17)  Ре­бя­та тол­пой го­ня­лись за каж­дым го­луб­ком  — кто пер­вый схва­тит! (18)  Чтобы не было свал­ки, ре­ше­но было за­ра­нее го­во­рить, ка­ко­го го­луб­ка я кому по­сы­лаю.

(19)  Дело в том, что каж­до­го го­луб­ка я раз­ри­со­вы­вал фло­ма­сте­ра­ми. (20)  На одном ри­со­вал вся­кие узоры, на дру­гом  — ко­раб­ли­ки среди моря, на тре­тьем  — ска­зоч­ные го­ро­да, на четвёртом  — цветы и ба­бо­чек. (21)  И вся­кие кос­ми­че­ские кар­тин­ки. (22)  И ещё много всего  — по­лу­ча­лось кра­си­во и ин­те­рес­но.

(23)  Ре­бя­там это, ко­неч­но, нра­ви­лось, но я всё равно был среди них чужим. (24)  И вдруг я рас­хо­тел пус­кать с бал­ко­на го­луб­ков.

(25)  Я сде­лал по­след­не­го и  — сам не знаю по­че­му  — на­ри­со­вал ве­чер­нее небо, оран­же­вое солн­це на го­ри­зон­те и до­ро­гу, по ко­то­рой идут рядом двое маль­чи­шек.

(26)  Хотя нет, я знал, по­че­му на­ри­со­вал такое. (27)  Хо­те­лось, чтобы по­явил­ся друг. (28)  Не слу­чай­ный, не на час, когда за­бе­га­ет по­иг­рать в шах­ма­ты или по­слу­шать Пола Мак­карт­ни, а на­сто­я­щий...

(29)  Я пу­стил го­луб­ка с бал­ко­на, и ветер схва­тил и унёс его за то­по­ля. (30)  И я по­ду­мал: вот найдёт кто-⁠ни­будь, до­га­да­ет­ся, придёт ко мне...

* Кра­пи­вин Вла­ди­слав Пет­ро­вич (род. в 1938 г.)  — со­вре­мен­ный пи­са­тель, жур­на­лист, автор книг о детях и для детей, в том числе фан­та­сти­че­ских.

(1)  На­ча­лась эта му́ка в далёкие годы, в клас­се пятом или ше­стом.

(2)  Гле­бов жил в своём двух­этаж­ном по­дво­рье рядом с серым, гро­мад­ным, на­по­до­бие це­ло­го го­ро­да или даже целой стра­ны, домом в ты­ся­чу окон. (3)  Серая гро­ма­да висла над пе­ре­улоч­ком, по утрам за́стила солн­це, а ве­че­ра­ми свер­ху ле­те­ли звуки му­зы­ки. (4)  Там, в под­не­бес­ных эта­жах, шла, ка­за­лось, со­всем иная жизнь, чем внизу. (5)  И у Гле­бо­ва с ма­ло­лет­ства по­яви­лось жже­нье в душе: то ли за­висть, то ли ещё что.

(6)  Мать Гле­бо­ва ра­бо­та­ла билетёршей в ки­но­те­ат­ре. (7)  И вот служ­ба её в ки­но­те­ат­ре  — за­ху­да­лень­ком, в одном из за­моск­во­рец­ких пе­ре­ул­ков  — со­став­ля­ла пред­мет не­ма­лой гор­до­сти Гле­бо­ва и от­ли­ча­ла его ве­ли­чай­шей льго­той: на любой фильм мог прой­ти без би­ле­та. (8)  А ино­гда в днев­ные часы, когда мало зри­те­лей, мог даже то­ва­ри­ща про­ве­сти, а то и двух.

(9)  Эта при­ви­ле­гия была ос­но­вой мо­гу­ще­ства Гле­бо­ва в клас­се. (10)  Он поль­зо­вал­ся ею расчётливо и умно́: при­гла­шал маль­чи­ков, в друж­бе ко­то­рых был за­ин­те­ре­со­ван, от ко­то­рых чего-либо ждал вза­мен, иных долго кор­мил обе­ща­ни­я­ми, пре­жде чем ока­зы­вал бла­го­де­я­ние, а не­ко­то­рых мер­зав­цев на­все­гда лишал своей ми­ло­сти. (11)  Про­дол­жа­лась гле­бов­ская власть  — ну не власть, а, ска­жем, ав­то­ри­тет  — и оста­ва­лась не­по­ко­леб­лен­ной, пока не воз­ник Лёвка Шу­ле­па. (12)  Пер­вые дни он дер­жал­ся над­мен­но, по­гля­ды­вал сво­и­ми го­лу­бень­ки­ми гла­за­ми на всех сонно и пре­зри­тель­но, ни с кем не за­во­дил раз­го­вор и сел за одну парту с дев­чон­кой. (13)  Его ре­ши­ли про­учить, вер­нее, уни­зить. (14)  А ещё точ­нее  — опо­зо­рить. (15)  Гле­бов го­ря­чо под­го­ва­ри­вал рас­пра­вить­ся с Шу­ле­пой, ко­то­рый ему не нра­вил­ся, но в по­след­ний миг решил не участ­во­вать в рас­пра­ве.

(16)  Маль­чиш­ки  — их было че­ло­век пять  — за­зва­ли Лёвку после уро­ков на зад­ний двор, окру­жи­ли, о чём-⁠то за­спо­ри­ли, и вдруг Мед­ведь, глав­ный силач клас­са, охва­тил Лёвку за шею, опро­ки­нул его рыв­ком на­вз­ничь, осталь­ные с кри­ка­ми «ого-⁠го!» на­бро­си­лись, Лёвка со­про­тив­лял­ся, бил но­га­ми, но его, ко­неч­но, смяли, скру­ти­ли, кто-⁠то сел ему на грудь. (17)  И вдруг раз­дал­ся гром­кий треск, будто взо­рва­лась хло­пуш­ка или лоп­ну­ла ав­то­мо­биль­ная шина. (18)  Тут все пя­те­ро ки­ну­лись в сто­ро­ны, Лёвка под­нял­ся на ноги, а в руке он дер­жал пугач, ко­то­рый стре­лял осо­бы­ми пи­сто­на­ми. (19)  Шу­ле­па вышел из этой ис­то­рии по­бе­ди­те­лем, а на­па­дав­шие были по­срам­ле­ны и впо­след­ствии вся­че­ски ста­ра­лись по­ми­рить­ся и по­дру­жить­ся с ним.

(20)  Так Лёвка из че­ло­ве­ка, ко­то­ро­го со­би­ра­лись на весь свет опо­зо­рить, пре­вра­тил­ся в героя. (21)  И с этого, на­вер­ное, вре­ме­ни за­ро­ди­лась у Гле­бо­ва та тя­жесть на дне души... (22)  И нет не­счаст­нее людей, поражённых за­ви­стью. (23)  И не было со­кру­ши­тель­ней не­сча­стья, чем то, что слу­чи­лось с Гле­бо­вым в миг его, ка­за­лось бы, выс­ше­го тор­же­ства.

* Три­фо­нов Юрий Ва­лен­ти­но­вич (1925–1981 гг.)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, ма­стер «го­род­ской» прозы.

(1)  Для меня му­зы­ка  — это всё. (2)  Я люблю джаз, как дядя Женя. (3)  Что дядя Женя тво­рил на кон­цер­те в Доме куль­ту­ры! (4)  Он сви­стел, кри­чал, ап­ло­ди­ро­вал! (5)  А му­зы­кант всё дул на­про­па­лую в свой сак­со­фон!..

(6)  Там всё про меня, в этой му­зы­ке. (7)  То есть про меня и про мою со­ба­ку. (8)  У меня такса, зовут Кит...

—  (9)  Пред­став­ля­ешь?  — рас­ска­зы­вал дядя Женя.  —  (10)  Он эту му­зы­ку прямо на ходу со­чи­ня­ет.

(11)  Вот это по мне. (12)  Самое ин­те­рес­ное, когда иг­ра­ешь и не зна­ешь, что будет даль­ше. (13)  Мы с Китом тоже: я брен­чу на ги­та­ре и пою, он лает и под­вы­ва­ет. (14)  Ко­неч­но, без слов  — зачем нам с Китом слова?

—  (15)  Ан­дрю­ха, ре­ше­но!  — вскри­чал дядя Женя.  —  (16)  Учись джазу! (17)  3десь, в Доме куль­ту­ры, есть такая сту­дия.

(18)  Джаз, ко­неч­но, это здо­ро­во, но вот за­гвозд­ка: я не могу петь один. (19)  Толь­ко с Китом. (20)  Для Кита пение  — всё, по­это­му я взял его с собой на про­слу­ши­ва­ние.

(21)  Кит, съев варёную кол­ба­су из хо­ло­диль­ни­ка, шагал в чу­дес­ном на­стро­е­нии. (22)  Сколь­ко песен в нас с ним бу­ше­ва­ло, сколь­ко на­дежд!

(23)  Но моя ра­дость уле­ту­чи­лась, когда ока­за­лось, что с со­ба­ка­ми в Дом куль­ту­ры нель­зя.

(24)  В ком­на­ту для про­слу­ши­ва­ния я вошёл без Кита, взял ги­та­ру, но не мог на­чать, хоть ты трес­ни!..

—  (25)  Ты не под­хо­дишь,  — ска­за­ли мне.  —  (26)  Слуха нет. (27)  Кит чуть не умер от ра­до­сти, когда я вышел.

(28)  «Ну?!! (29)  Джаз? (30)  Да?!!»  — всем своим видом го­во­рил он, и хвост его от­би­вал ритм по тро­туа­ру. (31)  Дома я по­зво­нил дяде Жене.

—  (32)  У меня нет слуха,  — го­во­рю.  —  (33)  Я не под­хо­жу.

—  (34)  Слух  — ничто,  — ска­зал дядя Женя с пре­зре­ни­ем.  —  (35)  По­ду­ма­ешь, ты не мо­жешь по­вто­рить чужую ме­ло­дию. (36)  Ты поёшь, как никто ни­ко­гда до тебя не пел. (37)  Это и есть джаз! (38)  Джаз не му­зы­ка; джаз  — это со­сто­я­ние души.

(39)  По­ло­жив труб­ку, я извлёк из ги­та­ры ква­ка­ю­щий звук. (40)  Взвыл Кит. (41)  На этом фоне я изоб­ра­зил ти­ка­нье часов и крики чаек, а Кит  — гудок па­ро­во­за и гудок па­ро­хо­да. (42)  Он знал, как под­нять мой осла­бев­ший дух. (43)  А я вспом­нил, до чего был жут­кий мороз, когда мы с Китом вы­бра­ли друг друга на Пти­чьем рынке...

(44)  И песня пошла...

* Моск­ви­на Ма­ри­на Львов­на (род. в 1954 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, жур­на­лист­ка, ра­дио­ве­ду­щая. За книгу «Моя со­ба­ка любит джаз» была на­граж­де­на Меж­ду­на­род­ным ди­пло­мом Г.-⁠Х. Ан­дер­се­на.

(1)  По дому пла­ва­ли за­па­хи и крики. (2)  На­деж­да на­кры­ва­ла стол и ру­га­лась с Ок­са­ной, ко­то­рая на­хо­ди­лась в ван­ной и от­ве­ча­ла через стену. (3)  Слов не было слыш­но, но Ко­роль­ков улав­ли­вал смысл кон­флик­та. (4)  Кон­фликт со­сто­ял в том, что На­деж­да хо­те­ла си­деть за сто­лом вме­сте с молодёжью, а Ок­са­на имен­но этого не хо­те­ла и при­во­ди­ла в при­мер дру­гих ма­те­рей, ко­то­рые не толь­ко не сидят за сто­лом, но даже ухо­дят из дома. (5)  На­деж­да кри­ча­ла, что она по­тра­ти­ла не­де­лю на при­го­тов­ле­ние празд­нич­но­го стола и всю про­шлую жизнь на вос­пи­та­ние Ок­са­ны и не на­ме­ре­на си­деть на кухне, как при­слу­га. (6)  Ко­роль­ков лежал у себя в ком­на­те на ди­ва­не и думал о том, что Ок­са­на не умеет раз­го­ва­ри­вать с ма­те­рью, а На­деж­да  — с до­че­рью. (7)  Она ко­ман­ду­ет, уни­жая её. (8)  И они за­жи­га­ют­ся друг о друга, как спич­ка о ко­ро­бок. (9)  Ко­роль­ков знал по себе: от него тоже можно чего-⁠то до­бить­ся толь­ко ле­стью. (10)  Лесть как бы при­под­ни­ма­ла его воз­мож­но­сти, и он стре­мил­ся под­нять себя до этого но­во­го и при­ят­но­го ему пре­де­ла.

(11)  От­во­ри­лась дверь, и вошла Ок­са­на в длин­ной новой кофте в стиле «ретро», или, как она на­зы­ва­ла, «ре­тру­хи».

—  (12)  Пап, ну скажи ей,  — гром­ко по­жа­ло­ва­лась Ок­са­на.  —  (13)  Чего она мне нервы мо­та­ет?

—  (14)  Как ты раз­го­ва­ри­ва­ешь с ма­те­рью?  — одёрнул Ко­роль­ков.

—  (15)  Ну, пап. (16)  Ну, чего она сядет с нами? (17)  Я всё время буду в на­пряжёнке. (18)  Она вечно что-⁠ни­будь ляп­нет, и всем не­удоб­но...

—  (19)  Что зна­чит «ляп­нет»?

—  (20)  Ну, не ляп­нет. (21)  Про­из­несёт тост за мир во всём мире. (22)  Или начнёт об­ра­щать на меня вни­ма­ние... (23)  Или начнёт всем на­кла­ды­вать на та­рел­ки, как будто голод...

—  (24)  До­воль­но-⁠таки про­тив­но тебя слу­шать,  — объ­явил Ко­роль­ков.  —  (25)  Ты го­во­ришь, как за­кон­чен­ная эго­ист­ка.

—  (26)  Но ведь мой день рож­де­ния. (27)  Мне же шест­на­дцать лет. (28)  По­че­му в этот день нель­зя сде­лать так, как я хочу?

(29)  Ко­роль­ков по­смот­рел с тос­кой на её чи­стень­кое но­вень­кое ли­чи­ко с но­вень­ки­ми ярко-бе­лы­ми зу­ба­ми и по­ду­мал, что её пе­ре­лю­би­ли в дет­стве и те­перь придётся жать то, что по­се­я­ли. (30)  Он по­ни­мал, что нужен был до­че­ри не тогда, когда носил её на руках и по­се­щал в оздо­ро­ви­тель­ном дет­ском ла­ге­ре. (31)  А имен­но те­перь, в шест­на­дцать лет, когда за­кла­ды­ва­ет­ся фун­да­мент всей даль­ней­шей жизни. (32)  И не ам­бу­ла­тор­но, как го­во­рят врачи,  — пришёл, ушёл. (33)  А ста­ци­о­нар­но. (34)  Каж­дый день. (35)  Чтобы не про­пу­стить воз­мож­ных ослож­не­ний. (36)  А ослож­не­ния, как он по­ни­мал, не­из­беж­ны.

(37)  По­зво­ни­ли в дверь. (38)  Ок­са­ну как вет­ром сдуло вме­сте с её не­удо­воль­стви­ем, и через се­кун­ду по­слы­шал­ся её голос  — тугой и звон­кий, как струя, пу­щен­ная под на­по­ром. (39)  С ней было всё в по­ряд­ке. (40)  Впе­ре­ди празд­ник, и жизнь  — как празд­ник.

* То­ка­ре­ва Вик­то­рия Са­мой­лов­на (род. в 1937 г.)  — со­вре­мен­ный рус­ский про­за­ик и сце­на­рист.