(1)  Я люблю вспо­ми­нать своё дет­ство. (2)  У меня теп­ле­ет на душе и щемит серд­це, когда я его вспо­ми­наю.

(3)  Дет­ство  — самая глав­ная, самая важ­ная часть жизни. (4)  У поэта, по­верь­те, не­пре­мен­но долж­но быть очень счаст­ли­вое дет­ство. (5)  Или очень не­счаст­ное. (6)  Но никак не такое, как у всех, не скуч­ное, сред­нее, серое.

(7)  Я ро­дил­ся по­этом, а не стал им, как дру­гие: моё дет­ство было до стран­но­сти вол­шеб­ным. (8)  Я был кол­дов­ским ребёнком. (9)  Я жил в каком-⁠то мною самим со­здан­ном мире, ещё не по­ни­мая, что это мир по­э­зии. (10)  Стран­но, но я, не­смот­ря на моё по­э­ти­че­ское вос­при­я­тие жизни, тогда о сти­хах не по­мыш­лял. (11)  Я ста­рал­ся во­об­ра­же­ни­ем про­ник­нуть в тай­ную суть вещей. (12)  Не толь­ко вещей, но и жи­вот­ных. (13)  Так, у нашей кошки Мурки были кры­лья, и она но­ча­ми уле­та­ла в окно. (14)  А со­ба­ка моей сест­ры, ста­рая и жир­ная, толь­ко при­ки­ды­ва­лась со­ба­кой, на самом деле она была жабой, и я один это знал. (15)  Но и люди во­круг меня были не теми, кем ка­за­лись...

(16)  Да, я и прав­да был кол­дов­ским ребёнком, ма­лень­ким магом, ча­ро­де­ем. (17)  Таким я, по край­ней мере, сам себя счи­тал. (18)  Тогда уже во мне воз­ник­ло и по­сте­пен­но раз­рос­лось же­ла­ние во­пло­тить мечту мою, «бу­дить по­всю­ду обо­жа­нье».

(19)  Но меня и так очень лю­би­ли и ба­ло­ва­ли в дет­стве. (20)  Мать лю­би­ла меня фан­та­сти­че­ски, и я любил её боль­ше всего на свете. (21)  Я хотел, чтобы она гор­ди­лась мной. (22)  Од­на­ко это не ме­ша­ло мне и всех дру­гих в нашем доме лю­бить всем серд­цем.

(23)  Моё дет­ское серд­це... (24)  Для поэта важ­нее всего со­хра­нить дет­ское серд­це и спо­соб­ность ви­деть мир пре­об­ражённым.

(25)  Я хотел бы вер­нуть­ся в то далёкое, не­воз­вра­ти­мое, осо­бен­ное время. (26)  Можно ли когда-⁠ни­будь за­быть его, вы­ле­чить­ся от дет­ства? (27)  Мне, слава богу, не уда­лось. (28)  Ничто так не по­мо­га­ет пи­сать стихи, как вос­по­ми­на­ния дет­ства. (29)  Когда я на­хо­жусь в осо­бен­но твор­че­ском со­сто­я­нии, я живу будто двой­ной жиз­нью: на­по­ло­ви­ну здесь, в се­го­дняш­нем дне, на­по­ло­ви­ну там, в про­шлом, в зо­ло­той не­воз­врат­ной поре. (30)  И тогда я чув­ствую, что сей­час, сей­час про­изойдёт чудо и в моих ушах за­зву­чат строч­ки новых сти­хов.

* Одо­ев­це­ва Ирина  — рус­ская по­этес­са и пи­са­тель­ни­ца. В на­ча­ле 20 века была уче­ни­цей зна­ме­ни­то­го поэта Н. Гумилёва. В 1922 году эми­гри­ро­ва­ла в Париж. На­пи­са­ла имев­шие боль­шой успех ро­ма­ны «Изоль­да», «Зер­ка­ло», «Оставь на­деж­ду на­все­гда», не­сколь­ко сбор­ни­ков сти­хов. В конце 80-⁠х годов вер­ну­лась в Рос­сию, жила в Ле­нин­гра­де (Пе­тер­бур­ге), вы­пу­сти­ла ме­му­а­ры о жизни рус­ской ху­до­же­ствен­ной ин­тел­ли­ген­ции на­ча­ла 20 века.

(1)  В ко­ман­ди­ров­ки мама и отец ез­ди­ли очень часто: они вме­сте про­ек­ти­ро­ва­ли за­во­ды, ко­то­рые стро­и­лись где-⁠то очень да­ле­ко от на­ше­го го­ро­да. (2)  Я оста­вал­ся с ба­буш­кой  — ма­ми­ной мамой.

(3)  В не­бла­го­по­луч­ных се­мьях ро­ди­те­ли, уехав из дому, во­об­ще не при­сы­ла­ют писем, в бла­го­по­луч­ных пишут при­мер­но раз или два в не­де­лю  — мы с ба­буш­кой по­лу­ча­ли пись­ма каж­дый день. (4)  Мои ро­ди­те­ли со­блю­да­ли стро­гую очерёдность: одно пись­мо  — от отца, дру­гое  — от мамы. (5)  По­ря­док ни разу не на­ру­шил­ся. (6)  В конце пись­ма не­из­мен­но сто­я­ла дата, а чуть по­ни­же было на­пи­са­но: «8 часов утра». (7)  Зна­чит, отец и мама писáли после своей утрен­ней про­беж­ки и перед ра­бо­той.

—  (8)  Фан­та­сти­ка!  — ска­за­ла од­на­ж­ды ба­буш­ка.  — (9)  Хоть бы раз пе­ре­пу­та­ли оче­редь!..

(10)  Я не мог по­нять: вос­тор­га­ет­ся она моими ро­ди­те­ля­ми или в чём-то их упре­ка­ет? (11)  Это было от­ли­чи­тель­ной ба­буш­ки­ной чер­той: по её тону часто нель­зя было опре­де­лить, шутит она или го­во­рит всерьёз, хва­лит или вы­сме­и­ва­ет. (12)  Я-⁠то вос­хи­щал­ся ими, по­сколь­ку мы часто вос­хи­ща­ем­ся по­ступ­ка­ми, на ко­то­рые сами не спо­соб­ны.

(13)  Ко­неч­но, ба­буш­ка была счаст­ли­ва за свою дочь, гор­ди­лась её мужем, то есть моим отцом, но она, как и я, редко сле­до­ва­ла тем пра­ви­лам, к ко­то­рым нас с ней стре­ми­лись при­учить.

(14)  На­при­мер, мама и отец ста­ра­лись за­ка­лить нас. (15)  Но мы с ба­буш­кой не же­ла­ли об­ли­вать­ся ле­дя­ной водой и вста­вать по вос­кре­се­ньям ещё рань­ше, чем в будни, чтобы идти на лыжах или в поход. (16)  Мы со­зна­ва­ли, что нечётко де­ла­ем гим­на­сти­ку.

(17)  Во­об­ще, мои ро­ди­те­ли то и дело об­ви­ня­ли нас обоих в нечётко­сти: мы нечётко со­об­ща­ли, кто и когда зво­нил маме или отцу по те­ле­фо­ну, нечётко со­блю­да­ли режим дня.

(18)  Про­во­див маму с отцом в оче­ред­ную ко­ман­ди­ров­ку, мы с ба­буш­кой тут же, как за­го­вор­щи­ки, со­би­ра­лись на экс­трен­ный совет. (19)  Не­вы­со­кая, су­хонь­кая, с ко­рот­ко под­стри­жен­ны­ми во­ло­са­ми, ба­буш­ка на­по­ми­на­ла озор­но­го маль­чиш­ку. (20)  А этот маль­чиш­ка, как го­во­ри­ли, силь­но сма­хи­вал на меня. (21)  И не толь­ко внеш­не.

—  (22)  Ну-с, сколь­ко денег от­кла­ды­ва­ем на кино?  — спра­ши­ва­ла ба­буш­ка.

—  (23)  По­боль­ше!  — го­во­рил я.

(24)  И ба­буш­ка, лю­бив­шая хо­дить в кино, как и я, от­кла­ды­ва­ла по­боль­ше, а день­ги потом эко­но­ми­лись на обе­дах.

(25)  По мне­нию ро­ди­те­лей, мы с ба­буш­кой по­сту­па­ли не­ра­зум­но и были не­пра­виль­ны­ми лю­дь­ми, и это нас объ­еди­ня­ло.

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и дру­гие, по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  Го­во­ря по-⁠чест­но­му, гор­до­стью нашей семьи долж­на быть сест­ра Люд­ми­ла: она кан­ди­дат наук, ра­бо­та­ет в ар­хи­тек­тур­ной ма­стер­ской. (2)  А гор­дят­ся все в доме мной. (3)  Это не­спра­вед­ли­во.

(4)  Чтобы за­мас­ки­ро­вать эту не­спра­вед­ли­вость, отец хва­лит меня как бы в шутку.

(5)  Даже за трой­ки, при­несённые из школы, меня не ру­га­ют.

—  (6)  Вот ведь спо­соб­ный какой, а! (7)  Со­всем вчера не учил уро­ков, а на трой­ку от­ве­тил!

(8)  Отец го­во­рит это ра­дост­но, и свои вос­тор­ги он, как обыч­но, за­кан­чи­ва­ет сло­ва­ми из песни:

—  (9)  И в воде он не уто­нет, и в огне он не сго­рит!..

(10)  Или что-⁠ни­будь вроде этого.

(11)  Ча­стень­ко отец про­сит меня на­пом­нить ему со­дер­жа­ние филь­ма или книги, про­чи­тан­ной нами обо­и­ми.

—  (12)  Какая ди­ко­вин­ная па­мять, а! (13)  Всё пом­нит, будто вчера читал... (14)  А я вот всё по­за­был, всё пе­ре­пу­тал!

(15)  Мне ка­жет­ся, отец про­сто счаст­лив, что всё за­бы­ва­ет и пу­та­ет.

(16)  После того как я сма­зал по фи­зио­но­мии Ко­сти­ку, отец ска­зал:

—  (17)  Драть­ся, ко­неч­но, не­хо­ро­шо. (18)  А всё-⁠таки сме­лый какой, а! (19)  Ниже на две го­ло­вы, а пошёл в на­ступ­ле­ние, ре­шил­ся!..

(20)  Вот до чего до­во­дит лю­бовь!

(21)  А мне вовсе не нра­вит­ся, что дома мною вос­хи­ща­ют­ся. (22)  Труд­но разве от­ве­тить на трой­ку? (23)  Или за­пом­нить со­дер­жа­ние книги? (24)  Кре­тин я, что ли, какой? (25)  И по­че­му надо ра­до­вать­ся, что я «на целых две го­ло­вы» ниже Ко­сти­ка? (26)  (Хотя на самом деле всего на пол­го­ло­вы.)

(27)  Отец и мама, мне ка­жет­ся, хо­те­ли бы, чтоб я и вовсе не рос. (28)  Они-⁠то ведь ждали ребёнка и хотят, чтоб я на всю жизнь им остал­ся. (29)  А меня спро­си­ли?

(30)  Как-⁠то я услы­шал по радио, что, если в семье не­сколь­ко детей, не­хо­ро­шо од­но­го из них вы­де­лять. (31)  Я ска­зал об этом ро­ди­те­лям.

—  (32)  Дру­гой бы гор­дил­ся, что его вы­де­ля­ют, а этот ду­ма­ет о сест­ре. (33)  Какой доб­рый, а!  — вос­клик­нул отец.

—  (34)  Зна­чит, лю­бовь и за­бо­та не сде­ла­ли тебя эго­и­стом,  — за­клю­чи­ла мама.

—  (35)  Мы очень рады.

(36)  Вот вам и всё! (37)  Они очень рады. (38)  А я?

(1)  Шта­бов так много, что найти нуж­ный нам отдел со­всем не про­сто. (2)  Везде ча­со­вые, на­тя­ну­та ко­лю­чая про­во­ло­ка.

(3)  К ве­че­ру всё-таки на­хо­дим.

(4)  Се­год­ня ночью, ока­зы­ва­ет­ся, долж­на пе­ре­прав­лять­ся на пе­ре­до­вую 184-⁠я ди­ви­зия, а утром, во время бомбёжки, вышли из строя ди­ви­зи­он­ный ин­же­нер и ко­ман­дир взво­да.

(5)  Майор про­тя­ги­ва­ет мне кон­верт, скле­ен­ный из потрёпан­ной то­по­гра­фи­че­ской карты.

—  (6)  Со­ве­тую пой­мать 184-⁠ю здесь.

(7)  Мы молча до­хо­дим до ре­гу­ли­ров­щи­ка.

—  (8)  Сто во­семь­де­сят четвёртая ещё не про­хо­ди­ла,  — го­во­рит ре­гу­ли­ров­щик, не­мо­ло­дой уже, с ры­жи­ми усами.

(9)  Мы са­дим­ся в кузов раз­би­той ма­ши­ны. (10)  Солн­це зашло, но ещё свет­ло. (11)  На за­па­де, над Ста­лин­гра­дом, небо со­всем крас­ное, и труд­но ска­зать, от­че­го это  — от за­хо­дя­ще­го солн­ца или от по­жа­ра. (12)  Три чёрных ды­мо­вых стол­ба мед­лен­но рас­плы­ва­ют­ся в воз­ду­хе. (13)  Внизу они тон­кие, гу­стые и чёрные, как сажа. (14)  Чем выше, тем они всё боль­ше рас­плы­ва­ют­ся, а со­всем вы­со­ко сли­ва­ют­ся в сплош­ную длин­ную тучу. (15)  Она плос­кая и не­по­движ­ная, и, хотя в неё по­сту­па­ют всё новые и новые пор­ции дыма, она не удли­ня­ет­ся и не утол­ща­ет­ся. (16)  Вот уже более двух не­дель стоит она такая, спо­кой­ная и не­по­движ­ная, над го­ря­щим го­ро­дом.

(17)  А кру­гом нас зо­ло­тые осин­ки на чёрном фоне, тон­кие, неж­ные. (18)  По до­ро­ге про­ез­жа­ют ма­ши­ны. (19)  Оста­нав­ли­ва­ют­ся, спра­ши­ва­ют, как про­ехать на пе­ре­пра­ву, и едут даль­ше. (20)  До­ро­га ши­ро­кая, разъ­ез­жен­ная, вся в ром­би­ках от шин. (21)  Труд­но по­нять, где её края и куда она за­во­ра­чи­ва­ет. (22)  Още­ти­нив­ший­ся ука­за­тель­ный столб когда-то, долж­но быть, стоял на обо­чи­не. (23)  Сей­час он на самом фар­ва­те­ре, и кто-⁠то на него уже на­е­хал. (24)  Он на­кре­нил­ся, и таб­лич­ка с над­пи­сью «Ста­лин­град  — 6 км» ука­зы­ва­ет прямо в небо.

—  (25)  До­ро­га в рай,  — мрач­но из­ре­ка­ет Ва­ле­га.

(26)  Ока­зы­ва­ет­ся, он тоже не лишён юмора.

(27)  Под­хо­дит ре­гу­ли­ров­щик:

—  (28)  Во-он жу­рав­ли по­ле­те­ли,  — и тычет гряз­ным, гру­бым паль­цем в небо.  —  (29)  Ни­ка­кой войны для них нет.

(30)  Мы долго сле­дим за би­сер­ным, точно вы­ши­тым в небе, тре­уголь­ни­ком, плы­ву­щим на юг. (31)  Слыш­но даже, как кур­лы­чут жу­рав­ли.

—  (32)  Со­всем как самолёты,  — го­во­рит ре­гу­ли­ров­щик.

(33)  Эта ас­со­ци­а­ция про­мельк­ну­ла, по-⁠ви­ди­мо­му, у всех нас, и мы смеёмся.

—  (34)  Что, туда или от­ту­да?  — спра­ши­ва­ет ре­гу­ли­ров­щик.

—  (35)  Туда.

(36)  Он ка­ча­ет го­ло­вой.

—  (37)  Да... (38)  Не­ве­се­ло там, что и го­во­рить...  — и от­хо­дит.

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По его сце­на­ри­ям сняты ки­но­филь­мы.

(1)  Мама, когда я ещё не учил­ся в школе, ра­бо­та­ла ин­же­не­ром и много чер­ти­ла. (2)  Чер­те­жи были такие кра­си­вые, а её го­то­валь­ня с бле­стя­щи­ми шту­ка­ми была такая не­обык­но­вен­но при­тя­га­тель­ная, что я не мог прой­ти мимо. (3)  Ко­неч­но, меня от­лав­ли­ва­ли, не пус­ка­ли, но не­сколь­ко чер­те­жей я всё же ис­пор­тил, какие-то цир­ку­ли сло­мал.

—  (4)  Его явно тянет к точ­ным на­у­кам,  — серьёзно го­во­ри­ла мама отцу.

(5)  В школе сразу стало ясно, что меня к точ­ным на­у­кам не тянет. (6)  Я учил­ся очень сред­не. (7)  Мама го­во­ри­ла, что если я так про­дол­жу, то стану груз­чи­ком. (8)  Вы­ра­же­ние же лица отца в это время было таким, что я до­га­ды­вал­ся: он со­мне­ва­ет­ся, что мама го­во­рит прав­ду.

(9)  Ко­ро­че, про­фес­сия груз­чи­ка как пер­спек­тив­ная мною ни­ко­гда не рас­смат­ри­ва­лась.

(10)  Когда я учил­ся в стар­ших клас­сах, ро­ди­те­ли пре­по­да­ва­ли в уни­вер­си­те­те. (11)  Мама вела тер­мо­ди­на­ми­ку, а отец ра­бо­тал за­ве­ду­ю­щим ка­фед­рой на эко­но­ми­че­ском фа­куль­те­те.

(12)  Но ал­геб­ра, гео­мет­рия и фи­зи­ка по-⁠преж­не­му были са­мы­ми тёмными для меня пред­ме­та­ми. (13)  Ро­ди­те­ли сами по­ни­ма­ли, что по их сто­пам я не пойду, и даже не на­ме­ка­ли на это.

(14)  Какие воз­мож­но­сти у меня име­лись? (15)  Уни­вер­си­тет, ин­сти­тут куль­ту­ры и, ко­неч­но же, ме­ди­цин­ский.

(16)  Ме­ди­цин­ский мне все­гда нра­вил­ся. (17)  Во-⁠пер­вых, там пре­по­да­вал мой лю­би­мый дядя. (18)  Во-⁠вто­рых, там учил­ся мой тро­ю­род­ный брат, ко­то­рый мне тоже нра­вил­ся. (19)  Но как-⁠то пу­га­ла так на­зы­ва­е­мая ана­то­мич­ка. (20)  Я по­ни­мал: даже про­сто войти в зда­ние, где она на­хо­дит­ся, я не смогу.

(21)  Тогда я стал хо­дить в ин­сти­тут куль­ту­ры. (22)  Слу­шал и смот­рел вы­ступ­ле­ния сту­ден­че­ско­го хора, кон­цер­ты сту­ден­тов эст­рад­но­го от­де­ле­ния, спек­так­ли, по­став­лен­ные и сыг­ран­ные сту­ден­та­ми. (23)  Ко­неч­но, я тогда плохо раз­би­рал­ся в этом, но мерт­вен­ную скуку и ужа­са­ю­щую без­ра­дост­ность уви­ден­но­го чув­ство­вал. (24)  3апах «ана­то­мич­ки», ка­за­лось, пре­сле­до­вал меня, он ис­хо­дил там от всего: во всех вы­ступ­ле­ни­ях была видна не­нуж­ность про­ис­хо­дя­ще­го. (25)  Не­нуж­ность ни­ко­му! (26)  Ни вы­сту­па­ю­щим, ни зри­те­лям. (27)  Это от­сут­ствие на­деж­ды на ра­дость за­ста­ви­ло меня твёрдо от­ка­зать­ся от мысли по­сту­пить в ин­сти­тут куль­ту­ры.

(28)  Но я хотел... (29)  Не знаю, чего я хотел. (30)  Ни­че­го опре­делённого. (31)  Мне хо­те­лось быть сту­ден­том. (32)  Хо­те­лось учить­ся не очень труд­но и не очень скуч­но... (33)  Хо­те­лось весёлой, ин­те­рес­ной, на­сто­я­щей жизни. (34)  Глав­ное  — на­сто­я­щей, всем су­ще­ством  — жизни.

* Гриш­ко­вец Ев­ге­ний Ва­ле­рье­вич (род. в 1967 г.)  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, ре­жиссёр, актёр, му­зы­кант. Стал из­ве­стен после того, как в 1999 г. был удо­сто­ен на­ци­о­наль­ной те­ат­раль­ной пре­мии «Зо­ло­тая маска». Яв­ля­ет­ся ав­то­ром книг «Ру­баш­ка», «Реки», «Следы на мне», «Ас­фальт».

(1)  В ин­сти­тут­ский буфет вошёл па­рень  — ху­день­кий, не­вы­со­кий, свет­лые во­ло­сы стри­же­ны ёжиком. (2)  Он волок всего две кар­ти­ны  — не­за­чехлённые, без рамок. (3)  По­ста­вил и подошёл к бу­фет­ной стой­ке.

(4)  Я гля­нул на его хол­сты, гля­нул не­бреж­но, даже предубеждённо, ни во что не веря. (5)  Гля­нул и уди­вил­ся.

(6)  Два порт­ре­та сто­я­ли, будто взяв­шись за руки, хотя каж­дый из них был от­дель­ным. (7)  На одном было на­кле­е­но: «Отец», на дру­гом  — «Мать».

(8)  Отец был мо­ло­дой, чуть ли не мо­ло­же этого парня, в форме же­лез­но­до­рож­но­го ма­ши­ни­ста, в фу­раж­ке. (9)  Го­лу­бые глаза мер­ца­ли мо­ло­дым вос­тор­гом жизни, но в лёгком их блес­ке как бы скво­зи­ла чуть-⁠чуть тре­вож­ная тень  — тень ожи­да­ния чего-⁠то.

(10)  А мать си­де­ла прямо, на­пряжённо. (11)  Кре­стьян­ское лицо, го­род­ское пла­тье. (12)  Но чув­ство­ва­лось, что живут не в де­рев­не, а где-⁠то в при­го­ро­де, может быть, на разъ­ез­де. (13)  И, видно, из де­рев­ни не­дав­но. (14)  Руки её вы­ра­жа­ли не­лов­кость, будто не ху­дож­ник-⁠сын ри­со­вал её, а си­де­ла она перед фо­то­гра­фом, и это было ей не­при­выч­но. (15)  Да и во­об­ще было видно, что ей не­при­выч­но си­деть, а при­вык­ла она дви­гать­ся, спе­шить, кор­мить детей, вы­во­дить ско­ти­ну.

(16)  Руки были сло­же­ны ак­ку­рат­но, паль­чик к паль­чи­ку, на одном се­реб­ря­ное ко­леч­ко по­свер­ки­ва­ло. (17)  Улы­ба­лась она смущённо и с лю­бо­пыт­ством, будто это не вы раз­гля­ды­ва­ли её, а она, чуть робея, гля­де­ла на вас.

(18)  Вы­пол­не­но всё это было пре­дель­но безыс­кус­но, но как-⁠то уди­ви­тель­но... (19)  Я даже не мог по­нять, в чём тут сек­рет. (20)  Но я не­слыш­но, про себя, ахнул от ощу­ще­ния зре­лой силы этой кисти. (21)  Осо­бен­но на фоне пронёсшей­ся пе­ре­до мной гро­мад­ной вы­став­ки бес­цвет­ных зна­ков псев­до­жиз­ни  — не­про­жи­той, не­вы­стра­дан­ной, усреднённой, но ис­кус­но упо­ря­до­чен­ной и оправ­лен­ной в рамы. (22)  Эти два порт­ре­та не то чтобы вы­де­ля­лись ма­стер­ством  — они про­сто были жи­вы­ми...

(23)  А автор уже воз­вра­щал­ся с под­но­сом, где оди­но­ко вы­сил­ся ста­кан чая и лежал бу­тер­брод с сыром.

—  (24)  А по­че­му у тебя отец такой мо­ло­дой?  — спро­сил я.

—  (25)  Я батю толь­ко так и за­пом­нил... (26)  Не вер­нул­ся с войны, а где полёг, не узна­ли  — без вести... (27)  Ждём вот уже де­сять лет. (28)  Всё уж ясно как будто, а мать и сей­час к поч­та­льо­ну бе­га­ет.

(29)  И он пошёл, под­хва­тив свои порт­ре­ты.

* Вла­ди­мир Ильич Ам­лин­ский  — рос­сий­ский пи­са­тель вто­рой по­ло­ви­ны XX века, автор рас­ска­зов и по­ве­стей о молодёжи: «Стан­ция пер­вой любви», «Пер­вая бес­сон­ни­ца», «На рас­све­те, в на­ча­ле до­ро­ги» и дру­гих.

(1)  От го­ро­да, по-⁠ви­ди­мо­му, ни­че­го уже не оста­лось. (2)  Немцы бом­бят его с утра до ве­че­ра, над ним не­про­хо­дя­щее об­ла­ко дыма и пыли. (3)  Горят неф­те­хра­ни­ли­ща. (4)  Чёрный, как ко­поть, дым за­сти­ла­ет солн­це, так что на него можно смот­реть не щу­рясь, как смот­рят сквозь силь­но за­копчённое стек­ло во время за­тме­ния.

(5)  В нашем овра­ге, как го­во­рит­ся, без пе­ре­мен. (6)  Как-⁠то ночью про­шли две наши ди­ви­зии. (7)  Шли долго, бес­пре­рыв­но, всю ночь на­пролёт, ба­та­льон за ба­та­льо­ном. (8)  Раза два немцы пы­та­лись сго­ря­ча пе­ре­брать­ся через овраг, и тогда на­чи­на­лась ав­то­мат­ная трес­кот­ня.

(9)  Ге­ор­гий Аки­мо­вич как-то ска­зал:

—  (10)  Мы будем во­е­вать до по­след­не­го сол­да­та. (11)  Рус­ские все­гда так воюют. (12)  Но шан­сов у нас всё-⁠таки мало. (13)  Нас может спа­сти толь­ко чудо, иначе нас за­да­вят. (14)  За­да­вят ор­га­ни­зо­ван­но­стью и тан­ка­ми.

(15)  Чудо?..

(16)  Вот не­дав­но ночью шли мимо сол­да­ты. (17)  Я де­жу­рил у те­ле­фо­на и вышел по­ку­рить. (18)  Они шли и пели, тихо, впол­го­ло­са. (19)  Я даже не видел их, я толь­ко слы­шал их шаги по ас­фаль­ту и тихую, не­мно­го даже груст­ную песню. (20)  Я подошёл. (21)  Бойцы рас­по­ло­жи­лись на отдых вдоль до­ро­ги, на при­мя­той траве. (22)  Ми­га­ли огонь­ки ци­га­рок. (23)  И чей-⁠то мо­ло­дой, не­гром­кий голос до­но­сил­ся от­ку­да-⁠то из-⁠под де­ре­вьев.

—  (24)  Нет, Вась... (25)  Ты уж не го­во­ри... (26)  Лучше нашей нигде не сы­щешь. (27)  Как масло, земля  — жир­ная, на­сто­я­щая.  —  (28)  Он даже при­чмок­нул как-⁠то по-⁠осо­бен­но­му.  —  (29)  А хлеб взойдёт  — с го­ло­вой за­кро­ет...

(30)  А город пылал, и крас­ные от­све­ты пры­га­ли по сте­нам цехов, и где-⁠то со­всем не­да­ле­ко тре­ща­ли ав­то­ма­ты, то чаще, то реже, и взле­та­ли ра­ке­ты, и впе­ре­ди были не­из­вест­ность и почти не­ми­ну­е­мая смерть.

(31)  Я так и не уви­дел того, кто это ска­зал. (32)  Раз­дал­ся чей-⁠то крик: «(33)  При­го­то­вить­ся к дви­же­нию!» (34)  Все за­ше­ве­ли­лись, за­гре­ме­ли ко­тел­ка­ми. (35)  И пошли. (36)  Пошли мед­лен­ным, раз­ме­рен­ным, тяжёлым сол­дат­ским шагом. (37)  Пошли к тому не­из­вест­но­му месту, ко­то­рое на карте их ко­ман­ди­ра от­ме­че­но, долж­но быть, обык­но­вен­ным крас­ным кре­сти­ком.

(38)  Я долго стоял ещё и при­слу­ши­вал­ся к уда­ляв­шим­ся и за­тих­шим потом со­всем шагам сол­дат.

(39)  Есть де­та­ли, ко­то­рые за­по­ми­на­ют­ся на всю жизнь. (40)  И не толь­ко за­по­ми­на­ют­ся. (41)  Ма­лень­кие, как будто не­зна­чи­тель­ные, они въеда­ют­ся, впи­ты­ва­ют­ся как-⁠то в тебя, на­чи­на­ют про­рас­тать, вы­рас­та­ют во что-⁠то боль­шое, зна­чи­тель­ное, вби­ра­ют в себя всю сущ­ность про­ис­хо­дя­ще­го, ста­но­вят­ся как бы сим­во­лом.

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По его сце­на­ри­ям сняты ки­но­филь­мы.

(1)  В че­тыр­на­дцать лет я прочёл «Порт­рет До­ри­а­на Грея» и во­об­ра­зил себя лор­дом Генри. (2)  Я стал при­да­вать огром­ное зна­че­ние внеш­но­сти. (3)  Счи­тал себя очень не­кра­си­вым, и это было му­чи­тель­но. (4)  Мне хо­те­лось быть ярким, вы­ра­зи­тель­ным, не­по­хо­жим на дру­гих.

(5)  В те дни я был влюблён в хо­ро­шень­кую гим­на­зист­ку Таню, а у неё, как у мно­гих де­во­чек тогда, был за­вет­ный аль­бом. (6)  В нём по­дру­ги и по­клон­ни­ки от­ве­ча­ли, на­при­мер, на во­про­сы: «(7)  Какой ваш лю­би­мый цве­ток, де­ре­во? (8)  Какое лю­би­мое блюдо? (9)  Какой лю­би­мый пи­са­тель?»

(10)  Гим­на­зист­ки пи­са­ли: цве­ток  — роза; де­ре­во  — берёза или липа. (11)  Блюдо  — мо­ро­же­ное или ряб­чик. (12)  Пи­са­тель  — Чар­ская.

(13)  Гим­на­зи­сты пред­по­чи­та­ли из де­ре­вьев дуб или ель, из блюд  — гуся и борщ, из пи­са­те­лей  — Валь­те­ра Скот­та и Жюля Верна.

(14)  Когда оче­редь дошла до меня, я на­пи­сал не за­ду­мы­ва­ясь: «(15)  Цве­ток  — ор­хи­дея. (16)  Де­ре­во  — бао­баб. (17)  Пи­са­тель  — Оскар Уайльд. (18)  Блюдо  — ка­нан­дер».

(19)  Эф­фект по­лу­чил­ся пол­ный, даже боль­ший, чем я ожи­дал. (20)  Все поблёкли, сту­ше­ва­лись пе­ре­до мною. (21)  Я об­легчённо вздох­нул и по­чув­ство­вал, что у меня боль­ше нет со­пер­ни­ков и что Таня от­да­ла мне своё серд­це.

(22)  Дома я не мог сдер­жать­ся и по­де­лил­ся с ма­те­рью впе­чат­ле­ни­ем, про­из­ведённым моими от­ве­та­ми. (23)  Она вы­слу­ша­ла меня с ин­те­ре­сом, как, впро­чем, и все­гда вы­слу­ши­ва­ла всё, что ка­са­лось меня.

—  (24)  По­вто­ри, Ко­лень­ка, какое твоё лю­би­мое блюдо, а то я не рас­слы­ша­ла.

—  (25)  Ка­нан­дер,  — важно от­ве­тил я.

—  (26)  Ка­нан­дер?  — не­до­уме­вая, пе­ре­спро­си­ла она.

—  (27)  Это, мама, фран­цуз­ский очень до­ро­гой и вкус­ный сыр, разве ты не зна­ешь?

(28)  Она всплес­ну­ла ру­ка­ми и за­сме­я­лась:

—  (29)  Ка­мам­бер, Ко­лень­ка, ка­мам­бер, а не ка­нан­дер!

(30)  Я был по­трясён: из героя ве­че­ра я сразу пре­вра­тил­ся в по­сме­ши­ще. (31)  Ведь Таня и все её при­я­те­ли могут спро­сить, узнать о «ка­нан­де­ре». (32)  И, боже мой, как они ста­нут надо мной из­де­вать­ся!..

(33)  Я всю ночь думал, как мне быть. (34)  К утру я решил от­ка­зать­ся от толь­ко что раз­делённой любви и боль­ше не встре­чать­ся ни с Таней, ни с её при­я­те­ля­ми.

(35)  Таня на­прас­но при­сы­ла­ла мне за­пис­ки с при­гла­ше­ни­я­ми то на име­нин­ный пирог, то на пик­ник, то на ёлку. (36)  Я бо­ял­ся на них от­ве­чать. (37)  А на гим­на­зи­че­ском балу она про­шла мимо, не от­ве­тив на мой по­клон.

* Одо­ев­це­ва Ирина  — рус­ская по­этес­са и пи­са­тель­ни­ца. В на­ча­ле 20 века была уче­ни­цей зна­ме­ни­то­го поэта Н. Гу­ми­ле­ва. В 1922 году эми­гри­ро­ва­ла в Париж. На­пи­са­ла имев­шие боль­шой успех ро­ма­ны «Изоль­да», «Зер­ка­ло», «Оставь на­деж­ду на­все­гда», не­сколь­ко сбор­ни­ков сти­хов. В конце 80-⁠х годов вер­ну­лась в Рос­сию, жила в Ле­нин­гра­де (Пе­тер­бур­ге), вы­пу­сти­ла ме­му­а­ры о жизни рус­ской ху­до­же­ствен­ной ин­тел­ли­ген­ции на­ча­ла 20 века.

(1)  Мама, когда я ещё не учил­ся в школе, ра­бо­та­ла ин­же­не­ром и много чер­ти­ла. (2)  Чер­те­жи были такие кра­си­вые, а её го­то­валь­ня с бле­стя­щи­ми шту­ка­ми была такая не­обык­но­вен­но при­тя­га­тель­ная, что я не мог прой­ти мимо. (3)  Ко­неч­но, меня от­лав­ли­ва­ли, не пус­ка­ли, но не­сколь­ко чер­те­жей я всё же ис­пор­тил, какие-то цир­ку­ли сло­мал.

—  (4)  Его явно тянет к точ­ным на­у­кам,  — серьёзно го­во­ри­ла мама отцу.

(5)  В школе сразу стало ясно, что меня к точ­ным на­у­кам не тянет. (6)  Я учил­ся очень сред­не. (7)  Мама го­во­ри­ла, что если я так про­дол­жу, то стану груз­чи­ком. (8)  Вы­ра­же­ние же лица отца в это время было таким, что я до­га­ды­вал­ся: он со­мне­ва­ет­ся, что мама го­во­рит прав­ду.

(9)  Ко­ро­че, про­фес­сия груз­чи­ка как пер­спек­тив­ная мною ни­ко­гда не рас­смат­ри­ва­лась.

(10)  Когда я учил­ся в стар­ших клас­сах, ро­ди­те­ли пре­по­да­ва­ли в уни­вер­си­те­те. (11)  Мама вела тер­мо­ди­на­ми­ку, а отец ра­бо­тал за­ве­ду­ю­щим ка­фед­рой на эко­но­ми­че­ском фа­куль­те­те.

(12)  Но ал­геб­ра, гео­мет­рия и фи­зи­ка по-⁠преж­не­му были са­мы­ми тёмными для меня пред­ме­та­ми. (13)  Ро­ди­те­ли сами по­ни­ма­ли, что по их сто­пам я не пойду, и даже не на­ме­ка­ли на это.

(14)  Какие воз­мож­но­сти у меня име­лись? (15)  Уни­вер­си­тет, ин­сти­тут куль­ту­ры и, ко­неч­но же, ме­ди­цин­ский.

(16)  Ме­ди­цин­ский мне все­гда нра­вил­ся. (17)  Во-⁠пер­вых, там пре­по­да­вал мой лю­би­мый дядя. (18)  Во-⁠вто­рых, там учил­ся мой тро­ю­род­ный брат, ко­то­рый мне тоже нра­вил­ся. (19)  Но как-⁠то пу­га­ла так на­зы­ва­е­мая ана­то­мич­ка. (20)  Я по­ни­мал: даже про­сто войти в зда­ние, где она на­хо­дит­ся, я не смогу.

(21)  Тогда я стал хо­дить в ин­сти­тут куль­ту­ры. (22)  Слу­шал и смот­рел вы­ступ­ле­ния сту­ден­че­ско­го хора, кон­цер­ты сту­ден­тов эст­рад­но­го от­де­ле­ния, спек­так­ли, по­став­лен­ные и сыг­ран­ные сту­ден­та­ми. (23)  Ко­неч­но, я тогда плохо раз­би­рал­ся в этом, но мерт­вен­ную скуку и ужа­са­ю­щую без­ра­дост­ность уви­ден­но­го чув­ство­вал. (24)  3апах «ана­то­мич­ки», ка­за­лось, пре­сле­до­вал меня, он ис­хо­дил там от всего: во всех вы­ступ­ле­ни­ях была видна не­нуж­ность про­ис­хо­дя­ще­го. (25)  Не­нуж­ность ни­ко­му! (26)  Ни вы­сту­па­ю­щим, ни зри­те­лям. (27)  Это от­сут­ствие на­деж­ды на ра­дость за­ста­ви­ло меня твёрдо от­ка­зать­ся от мысли по­сту­пить в ин­сти­тут куль­ту­ры.

(28)  Но я хотел... (29)  Не знаю, чего я хотел. (30)  Ни­че­го опре­делённого. (31)  Мне хо­те­лось быть сту­ден­том. (32)  Хо­те­лось учить­ся не очень труд­но и не очень скуч­но... (33)  Хо­те­лось весёлой, ин­те­рес­ной, на­сто­я­щей жизни. (34)  Глав­ное  — на­сто­я­щей, всем су­ще­ством  — жизни.

* Гриш­ко­вец Ев­ге­ний Ва­ле­рье­вич (род. в 1967 г.)  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, ре­жиссёр, актёр, му­зы­кант. Стал из­ве­стен после того, как в 1999 г. был удо­сто­ен на­ци­о­наль­ной те­ат­раль­ной пре­мии «Зо­ло­тая маска». Яв­ля­ет­ся ав­то­ром книг «Ру­баш­ка», «Реки», «Следы на мне», «Ас­фальт».

(1)  Мы с мамой пе­ре­еха­ли в этот дом не­дав­но. (2)  Самое ин­те­рес­ное здесь  — двор. (3)  Он боль­шой, зелёный, есть где иг­рать и в мяч, и в пря­тал­ки, и в раз­ные дру­гие игры. (4)  Ре­бя­та иг­ра­ли почти каж­дый день, осо­бен­но летом. (5)  И я по­сте­пен­но пе­ре­зна­ко­мил­ся с ними, и все мы от­но­си­лись друг к другу по-⁠хо­ро­ше­му.

(6)  Потом меня стали на­зна­чать судьёй в во­лей­боль­ных встре­чах. (7)  Су­дить никто не любил, все хо­те­ли иг­рать, а я  — все­гда по­жа­луй­ста: как не по­мочь дру­зьям?.. (8)  А бы­ва­ло, что на ши­ро­ком крыль­це со­сед­не­го де­ре­вян­но­го дома мы иг­ра­ли в шах­ма­ты и лото.

(9)  Из­ред­ка ре­бя­та при­хо­ди­ли ко мне домой. (10)  Пла­стин­ки слу­ша­ли, иг­ра­ли моей же­лез­ной до­ро­гой, бол­та­ли о том о сём, но ни о чём серьёзном.

(11)  И ещё ре­бя­та лю­би­ли, когда я пус­кал с бал­ко­на бу­маж­ных го­лу­бей. (12)  Точ­нее го­во­ря, это были не со­всем го­лу­би. (13)  Я на­учил­ся де­лать из бу­ма­ги пти­чек, по­хо­жих на ле­та­ю­щие блюд­ца.

(14)  Со­всем круг­лых, толь­ко со склад­кой по­се­ре­ди­не и с тре­уголь­ным клю­ви­ком. (15)  Они здо­ро­во ле­та­ли, плав­ны­ми ши­ро­ки­ми кру­га­ми. (16)  Ино­гда ветер поды­мал их на при­лич­ную вы­со­ту и уно­сил со двора.

(17)  Ре­бя­та тол­пой го­ня­лись за каж­дым го­луб­ком  — кто пер­вый схва­тит! (18)  Чтобы не было свал­ки, ре­ше­но было за­ра­нее го­во­рить, ка­ко­го го­луб­ка я кому по­сы­лаю.

(19)  Дело в том, что каж­до­го го­луб­ка я раз­ри­со­вы­вал фло­ма­сте­ра­ми. (20)  На одном ри­со­вал вся­кие узоры, на дру­гом  — ко­раб­ли­ки среди моря, на тре­тьем  — ска­зоч­ные го­ро­да, на четвёртом  — цветы и ба­бо­чек. (21)  И вся­кие кос­ми­че­ские кар­тин­ки. (22)  И ещё много всего  — по­лу­ча­лось кра­си­во и ин­те­рес­но.

(23)  Ре­бя­там это, ко­неч­но, нра­ви­лось, но я всё равно был среди них чужим. (24)  И вдруг я рас­хо­тел пус­кать с бал­ко­на го­луб­ков.

(25)  Я сде­лал по­след­не­го и  — сам не знаю по­че­му  — на­ри­со­вал ве­чер­нее небо, оран­же­вое солн­це на го­ри­зон­те и до­ро­гу, по ко­то­рой идут рядом двое маль­чи­шек.

(26)  Хотя нет, я знал, по­че­му на­ри­со­вал такое. (27)  Хо­те­лось, чтобы по­явил­ся друг. (28)  Не слу­чай­ный, не на час, когда за­бе­га­ет по­иг­рать в шах­ма­ты или по­слу­шать Пола Мак­карт­ни, а на­сто­я­щий...

(29)  Я пу­стил го­луб­ка с бал­ко­на, и ветер схва­тил и унёс его за то­по­ля. (30)  И я по­ду­мал: вот найдёт кто-⁠ни­будь, до­га­да­ет­ся, придёт ко мне...

* Кра­пи­вин Вла­ди­слав Пет­ро­вич (род. в 1938 г.)  — со­вре­мен­ный пи­са­тель, жур­на­лист, автор книг о детях и для детей, в том числе фан­та­сти­че­ских.

(1)  Я даже во­об­ра­зить не мог, какое про­из­ве­ду впе­чат­ле­ние на ба­буш­ку и маму со­об­ще­ни­ем о том, что наша биб­лио­те­кар­ша ни­ка­кая не биб­лио­те­кар­ша. (2)  Она за­слу­жен­ная ар­тист­ка рес­пуб­ли­ки, ле­нин­град­ская ба­ле­ри­на, по­пав­шая к нам в эва­ку­а­цию. (3)  Всю жизнь тан­це­ва­ла в Ма­ри­ин­ке.

(4)  Осо­бен­но ли­ко­ва­ла мама. (5)  Ба­буш­ка про­сто ахала, а мама от вос­тор­га места себе не на­хо­ди­ла. (6)  Я её такой за всю войну не видел. (7)  Рас­ха­жи­ва­ла по ком­на­те, раз­во­ди­ла ру­ка­ми, на­пе­ва­ла какие-то ме­ло­дии и рас­ска­зы­ва­ла, как давно, в мо­ло­до­сти, на ка­ни­ку­лы их по­вез­ли в Ле­нин­град и там по­ве­ли в театр, на балет. (8)  Это была сказ­ка «Щел­кун­чик». (9)  Какие изу­ми­тель­ные были ко­стю­мы, а му­зы­ку ис­пол­нял огром­ный ор­кестр, на­вер­ное, че­ло­век сто му­зы­кан­тов. (10)  А сам театр! (11)  Мра­мор­ные ко­лон­ны, пол, по ко­то­ро­му страш­но хо­дить, по­то­му что он похож на стек­лян­ный... (12)  Этого не за­бу­дешь вовек. (13)  И всё-⁠таки глав­ное  — ар­ти­сты: ба­ле­ри­ны в юбоч­ках из про­зрач­ной ткани, тан­цо­ры, вы­ска­ки­вав­шие, когда надо было под­нять ба­ле­ри­ну.

—  (14)  Как,  — удив­лял­ся я,  — прямо в воз­ду­хе?

—  (15)  Ко­неч­но!  — ра­дост­но сме­я­лась мама.

(16)  И ещё вы­яс­ни­лось, что ба­ле­ри­ны тан­цу­ют на паль­чи­ках, редко стоят на всей ступ­не, да и то очень изящ­но. (17)  И мама по­ка­за­ла, как стоят ба­ле­ри­ны: под­тя­ну­лась, даже, ка­жет­ся, выше стала, и одну ступ­ню вплот­ную при­ста­ви­ла к дру­гой, ровно по­сре­ди­не. (18)  Тут мама одну руку вски­ну­ла, что-то ти­хонь­ко за­мур­лы­ка­ла, какую-⁠то ме­ло­дию, и давай ру­ка­ми раз­ма­хи­вать.

—  (19)  Ладно, ладно!  — рас­сме­ял­ся я.  — (20)  Рас­ска­жи лучше, как же они на паль­цах тан­цу­ют.

—  (21)  У них спе­ци­аль­ные та­поч­ки,  — успо­ко­и­лась мама,  — белые или ро­зо­вые, пред­став­ля­ешь?

(22)  Она по­до­шла к столу, раз­ли­ла по та­рел­кам за­ва­ри­ху, села, взя­лась за ложку, за­черп­ну­ла ею еду. (23)  Мама под­нес­ла было ложку ко рту, но вдруг по­ло­жи­ла её об­рат­но и за­пла­ка­ла.

—  (24)  Что те­перь с те­ат­ром-⁠то? (25)  Вдруг раз­бом­би­ли? (26)  Что же они тво­рят?

—  (27)  Фу, как ты меня на­пу­га­ла,  — ска­за­ла ба­буш­ка.

(28)  Мама ни­че­го не от­ве­ти­ла. (29)  Ела за­ва­ри­ху, вовсе не за­ме­чая еды. (30)  На­вер­ное, ушла об­рат­но в свой чу­дес­ный театр. (31)  Пусть, если ей так там нра­вит­ся. (32)  Она уста­ла, моя мама, она раз­ве­се­ли­лась пер­вый раз за всю войну. (33)  Пусть по­бу­дет ещё не­мно­го в своей отдалённой па­мя­ти, в золочёном двор­це, где по­ка­зы­ва­ют балет.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

(1)  Среди жиль­цов на­ше­го ста­ро­го де­ре­вен­ско­го дома, кроме кри­во­но­гой таксы Фун­ти­ка, кота Сте­па­на, пе­ту­ха, хо­ди­ков, му­зы­каль­но­го ящика и сквор­ца, были ещё при­ручённая дикая утка, ёж, стра­дав­ший бес­сон­ни­цей, и ба­ро­метр, все­гда по­ка­зы­вав­ший «ве­ли­кую сушь». (2)  Но самым не­обык­но­вен­ным оби­та­те­лем в доме была ля­гуш­ка! (3)  Мы долго при­вы­ка­ли к ней, а потом при­ня­ли в нашу друж­ную семью.

(4)  В длин­ные пас­мур­ные дни, когда мирно шумел по кры­шам и в саду тёплый дождь, мы чи­та­ли ро­ма­ны Валь­те­ра Скот­та. (5)  От уда­ров ма­лень­ких дож­де­вых ка­пель вздра­ги­ва­ли мок­рые ли­стья на де­ре­вьях, вода ли­лась тон­кой и про­зрач­ной струёй из во­до­сточ­ной трубы, а под тру­бой си­де­ла в луже ма­лень­кая зелёная ля­гуш­ка. (6)  Вода ли­лась ей прямо на го­ло­ву, но ля­гуш­ка не дви­га­лась и толь­ко мор­га­ла.

(7)  Когда не было дождя, ля­гуш­ка си­де­ла в лу­жи­це под ру­ко­мой­ни­ком. (8)  Раз в ми­ну­ту ей ка­па­ла на го­ло­ву из ру­ко­мой­ни­ка хо­лод­ная вода. (9)  Из тех же ро­ма­нов Валь­те­ра Скот­та мы знали, что в сред­ние века самой страш­ной пыт­кой было вот такое мед­лен­ное ка­па­нье на го­ло­ву ле­дя­ной воды, и удив­ля­лись ля­гуш­ке.

(10)  А потом ля­гуш­ка стала при­хо­дить по ве­че­рам в дом. (11)  Она пры­га­ла через порог и ча­са­ми могла си­деть и смот­реть на огонь ке­ро­си­но­вой лампы.

(12)  Труд­но было по­нять, чем этот огонь так при­вле­кал нашу ля­гуш­ку. (13)  Но потом мы до­га­да­лись: она при­хо­ди­ла смот­реть на яркий огонь так же, как дети со­би­ра­ют­ся во­круг не­уб­ран­но­го чай­но­го стола по­слу­шать перед сном сказ­ку. (14)  Огонь то вспы­хи­вал, то осла­бе­вал от сго­рав­ших в лам­по­вом стек­ле зелёных мошек. (15)  Долж­но быть, он ка­зал­ся ля­гуш­ке боль­шим ал­ма­зом, где, если долго всмат­ри­вать­ся, можно уви­деть в каж­дой грани целые стра­ны с зо­ло­ты­ми во­до­па­да­ми и ра­дуж­ны­ми звёздами.

(16)  Ля­гуш­ка так увле­ка­лась этой сказ­кой, что за­ми­ра­ла и её при­хо­ди­лось ще­ко­тать пал­кой, чтобы она оч­ну­лась и ушла к себе, под сгнив­шее крыль­цо на­ше­го ста­ро­го дома, на сту­пень­ках ко­то­ро­го ухит­ря­лись рас­цве­тать оду­ван­чи­ки.

(17)  Так мы и жили. (18)  Как в сред­не­ве­ко­вой хар­чев­не из ро­ма­на Валь­те­ра Скот­та, дома нас встре­ча­ли бре­вен­ча­тые тёмные стены, за­ко­но­па­чен­ные жёлтым мхом, пы­ла­ю­щие по­ле­нья в печке и запах тмина. (19)  А из-⁠под крыль­ца при­вет­ствен­но ур­ча­ла наша ма­лень­кая зелёная лю­би­тель­ни­ца ска­зок...

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист. Со­здал много очер­ков, рас­ска­зов, по­ве­стей о при­ро­де, о внут­рен­нем мире че­ло­ве­ка. На­пи­сал серию книг о твор­че­стве и о людях ис­кус­ства: «Орест Ки­прен­ский», «Исаак Ле­ви­тан», «Тарас Шев­чен­ко» и др.

(1)  Пом­нишь ли ты свою первую книгу?

(2)  Не ту, что про­чи­та­ла ба­буш­ка или мама возле по­сте­ли, когда у тебя была ан­ги­на и тебе от­че­го-⁠то хо­те­лось пла­кать. (3)  И не ту тон­кую кни­жи­цу, по ко­то­рой ты, слов­но про­буя звуки соб­ствен­но­го го­ло­са, скла­ды­вал из букв слова.

(4)  Нет, я спра­ши­ваю про книгу, ко­то­рую ты вы­брал сам среди мно­же­ства дру­гих. (5)  Остав­шись один, ты рас­крыл её дома, и она на­все­гда за­па­ла в твою па­мять. (6)  Она оста­лась с тобой чу­дес­ны­ми мыс­ля­ми, вол­ну­ю­щи­ми сло­ва­ми, ри­сун­ка­ми, даже за­па­хом  — рез­ким за­па­хом ти­по­граф­ской крас­ки, сме­шан­ной с клеем, или осо­бым за­па­хом биб­лио­те­ки.

(7)  Я помню свою первую книгу очень хо­ро­шо.

(8)  Эта книга была боль­шой и тол­стой. (9)  Вы­пу­щен­ная перед вой­ной, к тре­тьей во­ен­ной осени она вспух­ла от при­кос­но­ве­ния мно­гих рук, кар­тон­ная об­лож­ка обтёрлась и по­трес­ка­лась, как будто это кусок гли­ни­стой земли, пе­ре­сох­шей от без­во­дья. (10)  А внут­ри на не­ко­то­рых стра­ни­цах встре­ча­лись следы паль­цев, даже си­не­ли чер­ниль­ные кляк­сы. (11)  Но тем милей ка­за­лась мне эта книга!

(12)  Едва вы­учив уроки, я уса­жи­вал­ся за свой «де­серт», за это ла­ко­мое блюдо. (13)  Герой книги плыл по Волге на па­ро­хо­де, и вме­сте с ним плыл я.

(14)  Но всё дело в том, что там, на Волге, ещё зимой шла война. (15)  Каж­дое утро Анна Ни­ко­ла­ев­на пе­ре­дви­га­ла на карте в нашем клас­се крас­ные флаж­ки из бу­ма­ги, и про­шлой зимой там, у са­мо­го Ста­лин­гра­да, флаж­ки за­стря­ли у какой-то пре­гра­ды. (16)  Анна Ни­ко­ла­ев­на тогда при­хо­ди­ла хму­рая, пока флаж­ки на Волге вдруг не за­ше­ве­ли­лись и не при­ня­лись дви­гать­ся вперёд, к гра­ни­це.

(17)  Потом, кста­ти, она нам рас­ска­зы­ва­ла, что знала про Ста­лин­град­скую битву, про то, как наши дер­жа­лись за каж­дый ка­мень. (18)  Рас­ска­зы­ва­ла, как на­ко­нец-⁠то окру­жи­ли фа­ши­стов, за­хва­ти­ли кле­ща­ми, будто ржа­вый гвоздь, и вы­дер­ну­ли его.

(19)  В кино тогда по­ка­зы­ва­ли плен­ных нем­цев, как идут они длин­ны­ми ко­лон­на­ми, а наши смот­рят на них пре­зри­тель­но. (20)  И во­круг одни печи тор­чат вме­сто домов...

(21)  А в книж­ке, ко­то­рая мне до­ста­лась, по Волге плывёт па­ро­ход, белый и чи­стый, и на нём маль­чик, ко­то­рый видит много вся­ко­го ин­те­рес­но­го. (22)  И ни­ка­кой войны нет.

(23)  Пер­вый раз в моей жизни про­шлое не по­хо­ди­ло на на­сто­я­щее, и я, читая свою первую книгу, был со­вер­шен­но счаст­лив.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Тёплый дождь», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

(1)  Пом­нишь ли ты свою первую книгу?

(2)  Не ту, что про­чи­та­ла ба­буш­ка или мама возле по­сте­ли, когда у тебя была ан­ги­на и тебе от­че­го-⁠то хо­те­лось пла­кать. (3)  И не ту тон­кую кни­жи­цу, по ко­то­рой ты, слов­но про­буя звуки соб­ствен­но­го го­ло­са, скла­ды­вал из букв слова.

(4)  Нет, я спра­ши­ваю про книгу, ко­то­рую ты вы­брал сам среди мно­же­ства дру­гих. (5)  Остав­шись один, ты рас­крыл её дома, и она на­все­гда за­па­ла в твою па­мять. (6)  Она оста­лась с тобой чу­дес­ны­ми мыс­ля­ми, вол­ну­ю­щи­ми сло­ва­ми, ри­сун­ка­ми, даже за­па­хом  — рез­ким за­па­хом ти­по­граф­ской крас­ки, сме­шан­ной с клеем, или осо­бым за­па­хом биб­лио­те­ки.

(7)  Я помню свою первую книгу очень хо­ро­шо.

(8)  Эта книга была боль­шой и тол­стой. (9)  Вы­пу­щен­ная перед вой­ной, к тре­тьей во­ен­ной осени она вспух­ла от при­кос­но­ве­ния мно­гих рук, кар­тон­ная об­лож­ка обтёрлась и по­трес­ка­лась, как будто это кусок гли­ни­стой земли, пе­ре­сох­шей от без­во­дья. (10)  А внут­ри на не­ко­то­рых стра­ни­цах встре­ча­лись следы паль­цев, даже си­не­ли чер­ниль­ные кляк­сы. (11)  Но тем милей ка­за­лась мне эта книга!

(12)  Едва вы­учив уроки, я уса­жи­вал­ся за свой «де­серт», за это ла­ко­мое блюдо. (13)  Герой книги плыл по Волге на па­ро­хо­де, и вме­сте с ним плыл я.

(14)  Но всё дело в том, что там, на Волге, ещё зимой шла война. (15)  Каж­дое утро Анна Ни­ко­ла­ев­на пе­ре­дви­га­ла на карте в нашем клас­се крас­ные флаж­ки из бу­ма­ги, и про­шлой зимой там, у са­мо­го Ста­лин­гра­да, флаж­ки за­стря­ли у какой-то пре­гра­ды. (16)  Анна Ни­ко­ла­ев­на тогда при­хо­ди­ла хму­рая, пока флаж­ки на Волге вдруг не за­ше­ве­ли­лись и не при­ня­лись дви­гать­ся вперёд, к гра­ни­це.

(17)  Потом, кста­ти, она нам рас­ска­зы­ва­ла, что знала про Ста­лин­град­скую битву, про то, как наши дер­жа­лись за каж­дый ка­мень. (18)  Рас­ска­зы­ва­ла, как на­ко­нец-⁠то окру­жи­ли фа­ши­стов, за­хва­ти­ли кле­ща­ми, будто ржа­вый гвоздь, и вы­дер­ну­ли его.

(19)  В кино тогда по­ка­зы­ва­ли плен­ных нем­цев, как идут они длин­ны­ми ко­лон­на­ми, а наши смот­рят на них пре­зри­тель­но. (20)  И во­круг одни печи тор­чат вме­сто домов...

(21)  А в книж­ке, ко­то­рая мне до­ста­лась, по Волге плывёт па­ро­ход, белый и чи­стый, и на нём маль­чик, ко­то­рый видит много вся­ко­го ин­те­рес­но­го. (22)  И ни­ка­кой войны нет.

(23)  Пер­вый раз в моей жизни про­шлое не по­хо­ди­ло на на­сто­я­щее, и я, читая свою первую книгу, был со­вер­шен­но счаст­лив.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Тёплый дождь», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

(1)  Сразу после пе­ре­ме­ны Анна Ни­ко­ла­ев­на за­да­ла во­прос:

—  (2)  Кто за­пи­сал­ся в биб­лио­те­ку?

(3)  Руки под­ня­ли все.

—  (4)  Зна­чит, Та­тья­ну Львов­ну все зна­е­те?  — спро­си­ла она.

(5)  Класс ра­дост­но за­гал­дел.

—  (6)  И зна­е­те, что биб­лио­те­ка за­кры­та? (7)  У Та­тья­ны Львов­ны за­бо­лел внук, она не может от него отой­ти, а се­год­ня для биб­лио­те­ки при­ве­зут дрова. (8)  И она при­сла­ла за­пис­ку. (9)  Про­сит нас по­мочь. (10)  Надо их убрать, по­то­му что в про­шлый раз дрова рас­та­щи­ли. (11)  Сами по­ни­ма­е­те, время-⁠то во­ен­ное.

(12)  Анна Ни­ко­ла­ев­на ни к чему не при­зы­ва­ла, ни­че­го не тре­бо­ва­ла. (13)  Она про­сто смот­ре­ла на нас как на взрос­лых, и улыб­ка всё отчётли­вее про­сту­па­ла на лице. (14)  Её взгляд сколь­зил по рядам, и, точно сле­дуя взгля­ду учи­тель­ни­цы, мы под­ни­ма­ли руки.

—  (15)  Я не со­мне­ва­лась,  — ска­за­ла она.

(16)  Когда мы при­шли после уро­ков к биб­лио­те­ке, там уже гу­де­ла целая толпа. (17)  На двери по-⁠преж­не­му висел замок, а во дворе ва­ля­лись брёвна, сбро­шен­ные, видно, с ма­ши­ны как по­па­ло.

—  (18)  Что ж,  — ска­за­ла Анна Ни­ко­ла­ев­на,  — придётся по­до­ждать. (19)  На­вер­ное, сей­час по­дой­дут пиль­щи­ки.

(20)  Мы по­топ­та­лись пол­ча­са  — ни­ко­го не было. (21)  Толпа стала ре­деть. (22)  Среди самых стар­ших я уви­дел дев­чон­ку, с ко­то­рой раз­го­ва­ри­вал днём. (23)  Дев­чон­ка очень нерв­ни­ча­ла, всё за­ди­ра­ла на самый лоб свою пу­хо­вую шапку с длин­ны­ми ушами. (24)  Не­мно­го по­го­дя она по­до­шла к Анне Ни­ко­ла­ев­не и ска­за­ла:

—  (25)  Наши сей­час все в ки­нош­ку уде­рут, что-⁠то надо де­лать!

—  (26)  Не страш­но,  — от­ве­ти­ла Анна Ни­ко­ла­ев­на,  — зато оста­нут­ся самые от­вет­ствен­ные.

(27)  Она ска­за­ла это гром­ко, чтобы слы­ша­ли не толь­ко мы, но и все осталь­ные, од­на­ко за­вол­но­ва­лась.

—  (28)  Да­вай­те при­несём пилы,  — ска­за­ла дев­чон­ка,  — я, на­при­мер, рядом живу.

—  (29)  Кто же пи­лить будет?  — спро­си­ла Анна Ни­ко­ла­ев­на.

(30)  За­ора­ли почти все маль­чиш­ки.

(31)  В общем, ещё минут через два­дцать такой во дворе скрип под­нял­ся! (32)  На­вер­ное, пил пять при­та­щи­ли. (33)  А чтобы дело быст­рей шло, ра­бо­тать ре­ши­ли изо всех сил и, раз на­ро­ду много, часто ме­нять­ся.

(34)  Не­мно­го по­го­дя во дворе по­явил­ся креп­кий ста­рик, как ока­за­лось, дед той дев­чон­ки. (35)  Он начал ру­бить дрова, да так, что толь­ко треск стоял.

(36)  А через пят­на­дцать минут во двор, при­дер­жи­вая пла­ток, во­рва­лась Та­тья­на Львов­на.

—  (37)  Мои зо­ло­тые!  — за­кри­ча­ла она ещё из­да­ле­ка.  — (38)  Спа­си­бо! (39)  Анна Ни­ко­ла­ев­на, го­лу­буш­ка! (40)  Бла­го­дар­ствую! (41)  Дети и книги не долж­ны мёрз­нуть! (42)  Ни­ко­гда!

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Тёплый дождь», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

(1)  Мы с мамой пе­ре­еха­ли в этот дом не­дав­но. (2)  Самое ин­те­рес­ное здесь  — двор. (3)  Он боль­шой, зелёный, есть где иг­рать и в мяч, и в пря­тал­ки, и в раз­ные дру­гие игры. (4)  Ре­бя­та иг­ра­ли почти каж­дый день, осо­бен­но летом. (5)  И я по­сте­пен­но пе­ре­зна­ко­мил­ся с ними, и все мы от­но­си­лись друг к другу по-⁠хо­ро­ше­му.

(6)  Потом меня стали на­зна­чать судьёй в во­лей­боль­ных встре­чах. (7)  Су­дить никто не любил, все хо­те­ли иг­рать, а я  — все­гда по­жа­луй­ста: как не по­мочь дру­зьям?.. (8)  А бы­ва­ло, что на ши­ро­ком крыль­це со­сед­не­го де­ре­вян­но­го дома мы иг­ра­ли в шах­ма­ты и лото.

(9)  Из­ред­ка ре­бя­та при­хо­ди­ли ко мне домой. (10)  Пла­стин­ки слу­ша­ли, иг­ра­ли моей же­лез­ной до­ро­гой, бол­та­ли о том о сём, но ни о чём серьёзном.

(11)  И ещё ре­бя­та лю­би­ли, когда я пус­кал с бал­ко­на бу­маж­ных го­лу­бей. (12)  Точ­нее го­во­ря, это были не со­всем го­лу­би. (13)  Я на­учил­ся де­лать из бу­ма­ги пти­чек, по­хо­жих на ле­та­ю­щие блюд­ца.

(14)  Со­всем круг­лых, толь­ко со склад­кой по­се­ре­ди­не и с тре­уголь­ным клю­ви­ком. (15)  Они здо­ро­во ле­та­ли, плав­ны­ми ши­ро­ки­ми кру­га­ми. (16)  Ино­гда ветер поды­мал их на при­лич­ную вы­со­ту и уно­сил со двора.

(17)  Ре­бя­та тол­пой го­ня­лись за каж­дым го­луб­ком  — кто пер­вый схва­тит! (18)  Чтобы не было свал­ки, ре­ше­но было за­ра­нее го­во­рить, ка­ко­го го­луб­ка я кому по­сы­лаю.

(19)  Дело в том, что каж­до­го го­луб­ка я раз­ри­со­вы­вал фло­ма­сте­ра­ми. (20)  На одном ри­со­вал вся­кие узоры, на дру­гом  — ко­раб­ли­ки среди моря, на тре­тьем  — ска­зоч­ные го­ро­да, на четвёртом  — цветы и ба­бо­чек. (21)  И вся­кие кос­ми­че­ские кар­тин­ки. (22)  И ещё много всего  — по­лу­ча­лось кра­си­во и ин­те­рес­но.

(23)  Ре­бя­там это, ко­неч­но, нра­ви­лось, но я всё равно был среди них чужим. (24)  И вдруг я рас­хо­тел пус­кать с бал­ко­на го­луб­ков.

(25)  Я сде­лал по­след­не­го и  — сам не знаю по­че­му  — на­ри­со­вал ве­чер­нее небо, оран­же­вое солн­це на го­ри­зон­те и до­ро­гу, по ко­то­рой идут рядом двое маль­чи­шек.

(26)  Хотя нет, я знал, по­че­му на­ри­со­вал такое. (27)  Хо­те­лось, чтобы по­явил­ся друг. (28)  Не слу­чай­ный, не на час, когда за­бе­га­ет по­иг­рать в шах­ма­ты или по­слу­шать Пола Мак­карт­ни, а на­сто­я­щий...

(29)  Я пу­стил го­луб­ка с бал­ко­на, и ветер схва­тил и унёс его за то­по­ля. (30)  И я по­ду­мал: вот найдёт кто-⁠ни­будь, до­га­да­ет­ся, придёт ко мне...

* Кра­пи­вин Вла­ди­слав Пет­ро­вич (род. в 1938 г.)  — со­вре­мен­ный пи­са­тель, жур­на­лист, автор книг о детях и для детей, в том числе фан­та­сти­че­ских.

(1)  Сидя в го­сти­ной на бар­хат­ных крес­лах, мы всё бо­им­ся, что они за­тре­щат под нами,  — такие они хруп­кие и изящ­ные, и такие гру­бые и не­лов­кие мы. (2)  На стене бёкли­нов­ский «Ост­ров мёртвых». (3)  В углу рояль с бю­сти­ком Бет­хо­ве­на. (4)  Люся иг­ра­ет «Кам­па­нел­лу» Листа.

(5)  Две тол­стые свечи мед­лен­но оплы­ва­ют в под­свеч­ни­ках. (6)  Диван мяг­кий, с по­ка­той спин­кой. (7)  Я под­кла­ды­ваю под спину рас­ши­тую би­се­ром взби­тую по­душ­ку, вы­тя­ги­ваю ноги.

(8)  У Люси ак­ку­рат­но стри­жен­ный за­ты­лок. (9)  Паль­цы её быст­ро бе­га­ют по кла­ви­шам, ве­ро­ят­но, в тех­ни­ку­ме она за эту быст­ро­ту все­гда пятёрки имела. (10)  Я слу­шаю «Кам­па­нел­лу», смот­рю на Бёклина, на гип­со­во­го Бет­хо­ве­на, на ве­ре­ни­цу ураль­ских ка­мен­ных сло­ни­ков в бу­фе­те, но по­че­му-⁠то всё это мне ка­жет­ся чужим, далёким, точно за­тя­ну­тым ту­ма­ном.

(11)  Сколь­ко раз на фрон­те я меч­тал о таких ми­ну­тах, когда во­круг ничто не стре­ля­ет, не рвётся. (12)  И си­дишь ты на ди­ва­не, слу­ша­ешь му­зы­ку, и рядом с тобой хо­ро­шень­кая де­вуш­ка. (13)  И вот я сижу сей­час на ди­ва­не, слу­шаю му­зы­ку... (14)  И по­че­му-⁠то мне не­при­ят­но. (15)  По­че­му? (16)  Не знаю. (17)  А толь­ко с того мо­мен­та, как мы ушли из Оско­ла, как от­сту­па­ем всё даль­ше, у меня на душе какой-то про­тив­ный оса­док...

(18)  Ве­че­ром мы бро­дим с Люсей по на­бе­реж­ной. (19)  Небо крас­ное, зло­ве­щее. (20)  Об­ла­ка точно гу­стой, чёрный дым. (21)  Волга от ветра шер­ша­вая, без вся­ко­го блес­ка. (22)  И плоты, плоты без конца, а ещё об­мо­тан­ные мас­ки­ро­воч­ной зе­ле­нью бук­си­ры.

(23)  Мы идём об руку, ино­гда оста­нав­ли­ва­ем­ся около ка­мен­но­го па­ра­пе­та, об­ло­ка­чи­ва­ем­ся на него, чтобы по­смот­реть вдаль. (24)  И Люся что-⁠то го­во­рит, ка­жет­ся, о Блоке и Есе­ни­не, спра­ши­ва­ет меня что-⁠то, и я что-⁠то от­ве­чаю. (25)  И по­че­му-⁠то мне не по себе, и я не хочу го­во­рить ни о Блоке, ни о Есе­ни­не.

(26)  Всё это когда-⁠то ин­те­ре­со­ва­ло меня, а сей­час ото­шло да­ле­ко, да­ле­ко... (27)  Ар­хи­тек­ту­ра, жи­во­пись, ли­те­ра­ту­ра... (28)  Я за время войны ни одной книж­ки не прочёл. (29)  И не хо­чет­ся. (30)  Не тянет.

(31)  Всё это потом, потом...

(32)  А зав­тра опять будет этот ре­зерв, по два­дцать раз раз­би­рай и со­би­рай пулемёт Дег­тярёва. (33)  И по­сле­зав­тра, и по­сле­по­сле­зав­тра. (34)  И опять майор будет го­во­рить нам, что надо ждать, что, когда при­ка­жут, тогда и от­пра­вят нас на фронт...

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По его сце­на­ри­ям сняты ки­но­филь­мы.

(1)  В пер­вый год моей жизни, в день ка­ко­го-то празд­ни­ка, по ста­ро­му по­ве­рью, ро­ди­те­ли мои устро­и­ли га­да­ние: они раз­ло­жи­ли крест, дет­скую саблю, рюмку и книж­ку. (2)  К чему пер­во­му при­тро­нусь, то и пред­опре­де­лит мою судь­бу. (3)  При­нес­ли меня. (4)  Я тот­час по­тя­нул­ся к сабле, потом по­иг­рал рюм­кой, а до про­че­го не хо­те­лось до­тра­ги­вать­ся.

(5)  Рас­ска­зы­вая мне впо­след­ствии об этой сцен­ке, отец сме­ял­ся: «Ну, думаю, дело плохо! (6)  Будет мой сын ру­ба­кой и пья­ни­цей!»

(7)  Ста­рин­ное это га­да­нье, од­на­ко, и сбы­лось, и не сбы­лось. (8)  Сабля, дей­стви­тель­но, пред­ре­ши­ла мою жиз­нен­ную до­ро­гу, но и от книж­ной пре­муд­ро­сти я не отрёкся. (9)  В че­тыр­на­дцать лет увлечённо читал и писал стихи, в пят­на­дцать перешёл на «Анну Ка­ре­ни­ну», а в шест­на­дцать про­чи­ты­вал и раз­би­рал с то­ва­ри­ща­ми всё под­ряд. (10)  А пья­ни­цей, к сча­стью, не стал.

(11)  Рас­ска­зы отца, про­шед­ше­го тер­ни­стый путь от сол­да­та до ка­пи­та­на, дет­ские игры  — всё это на­стра­и­ва­ло на опре­делённый лад. (12)  Маль­чиш­кой я по целым часам про­па­дал в гим­на­сти­че­ском го­род­ке 1-⁠го Стрел­ко­во­го ба­та­льо­на, стре­лял в тире по­гра­нич­ни­ков. (13)  Ходил вер­сты за три на стрель­би­ще стрел­ко­вых рот, про­би­рал­ся с сол­да­та­ми, счи­тав­ши­ми про­бо­и­ны, в укры­тие перед ми­ше­ня­ми. (14)  Пули сви­сте­ли над го­ло­ва­ми; было страш­но, но очень за­нят­но. (15)  На об­рат­ном пути вме­сте со стрел­ка­ми под­тя­ги­вал сол­дат­скую песню:

(16)  Греми, слава, тру­бой

За Ду­на­ем за рекой.

(17)  Моё страст­ное увле­че­ние при­да­ва­ло мне вес в гла­зах маль­чи­шек и вы­зы­ва­ло их за­висть...

(18)  Сло­вом, при­жил­ся в во­ен­ной среде, при­об­ре­тя при­я­те­лей среди офи­цер­ства, а ещё более  — среди сол­дат.

(19)  Бу­ду­щая офи­цер­ская жизнь пред­став­ля­лась мне тогда в орео­ле сплош­но­го ве­се­лья и ли­хо­сти, а не в бре­ме­ни тру­дов и забот, как это бы­ва­ет в дей­стви­тель­но­сти.

(20)  По мере пе­ре­хо­да в выс­шие клас­сы сво­бод­но­го вре­ме­ни, ко­неч­но, ста­но­ви­лось мень­ше, по­яви­лись дру­гие ин­те­ре­сы, и во­ин­ские упраж­не­ния мои почти пре­кра­ти­лись. (21)  Не бро­сил я толь­ко гим­на­сти­ки и пре­успе­вал в «во­ен­ном строе», ко­то­рый был введён в про­грам­му ре­аль­но­го учи­ли­ща в 1889 году.

(22)  Во вся­ком слу­чае, когда я окон­чил учи­ли­ще, хотя вы­со­кие баллы по ма­те­ма­ти­че­ским пред­ме­там су­ли­ли лёгкую воз­мож­ность по­ступ­ле­ния в любое выс­шее тех­ни­че­ское за­ве­де­ние, об этом и речи не было. (23)  Я из­брал во­ен­ную ка­рье­ру.

(24)  Было ли это след­стви­ем га­да­ния? (25)  Не знаю...

* Де­ни­кин Антон Ива­но­вич (1872–1947 гг.)  — рус­ский во­е­на­чаль­ник, по­ли­ти­че­ский и об­ще­ствен­ный де­я­тель, пи­са­тель, ме­му­а­рист, пуб­ли­цист и во­ен­ный до­ку­мен­та­лист.

(1)  Где-⁠то да­ле­ко стре­ля­ют зе­нит­ки, бро­дят про­жек­то­ра по небу, взды­ха­ет во сне Ва­ле­га. (2)  Он лежит в двух шагах от меня, свер­нув­шись ко­моч­ком.

(3)  Ма­лень­кий круг­ло­го­ло­вый мой Ва­ле­га! (4)  Сколь­ко ис­хо­ди­ли мы с тобой за эти ме­ся­цы, сколь­ко каши съели из од­но­го ко­тел­ка...

(5)  А как ты не хотел идти в ор­ди­нар­цы ко мне. (6)  Три дня при­ш­лось ула­мы­вать. (7)  Стоял по­ту­пясь и мычал что-⁠то не­внят­ное: не умею, мол, не при­вык. (8)  Тебе стыд­но было от своих ребят ухо­дить. (9)  Вме­сте с ними ты по пе­ре­до­вой лазил, вме­сте горе хле­бал, а тут ты вдруг пошёл к на­чаль­ни­ку в связ­ные. (10)  Во­е­вать я, что ли, не умею, или я хуже дру­гих?

(11)  При­вык я к тебе, чер­тов­ски при­вык... (12)  Нет, это не при­выч­ка, это что-⁠то дру­гое, боль­шее. (13)  Я ни­ко­гда не думал об этом, про­сто не было вре­ме­ни.

(14)  Ведь у меня и рань­ше были дру­зья. (15)  Много дру­зей. (16)  Вме­сте росли, учи­лись, спо­ри­ли об ис­кус­стве, о вы­со­ких ма­те­ри­ях... (17)  Но до­ста­точ­но ли этого? (18)  Так на­зы­ва­е­мых общих ин­те­ре­сов, общей куль­ту­ры?

(19)  Вадим Ка­ст­риц­кий  — умный, раз­но­сто­рон­не одарённый, тон­кий па­рень. (20)  Мне все­гда с ним было ин­те­рес­но. (21)  А вы­та­щил бы он меня, ра­не­но­го, с поля боя? (22)  Меня рань­ше это и не ин­те­ре­со­ва­ло. (23)  А Ва­ле­га вы­та­щит. (24)  Это я знаю... (25)  Или Сер­гей Ве­лед­ниц­кий. (26)  Пошёл бы я с ним в раз­вед­ку? (27)  Не знаю. (28)  А с Ва­ле­гой  — хоть на край света.

(29)  На войне узнаёшь людей по-на­сто­я­ще­му. (30)  Она как лак­му­со­вая бу­маж­ка, как про­яви­тель какой-⁠то осо­бен­ный. (31)  Ва­ле­га вот чи­та­ет по скла­дам, в де­ле­нии пу­та­ет­ся, не знает, сколь­ко семью во­семь. (32)  И спро­си его, что такое ро­ди­на, он, на­вер­ное, тол­ком не объ­яс­нит. (33)  Но за эту ро­ди­ну  — за меня, за Игоря, за то­ва­ри­щей своих по полку, за свою по­ко­сив­шу­ю­ся хи­бар­ку где-⁠то на Алтае  — он будет драть­ся до по­след­не­го па­тро­на. (34)  Сидя в око­пах, он будет боль­ше стар­ши­ну ру­гать, чем нем­цев, а дойдёт до дела  — по­ка­жет себя. (35)  А де­лить, умно­жать, чи­тать не по скла­дам на­учит­ся, когда будет время, когда придёт же­ла­ние...

(36)  Ва­ле­га что-⁠то вор­чит во сне, пе­ре­во­ра­чи­ва­ет­ся на дру­гой бок.

(37)  Спи, спи, друг... (38)  Скоро опять окопы, опять бес­сон­ные ночи. (39)  Дрых­ни пока. (40)  А когда кон­чит­ся война, если оста­нем­ся живы, при­ду­ма­ем что-⁠ни­будь.

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По его сце­на­ри­ям сняты ки­но­филь­мы.

(1)  Когда Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич уви­дел свой дом, серд­це у него силь­но за­би­лось. (2)  Каж­дая жилка дро­жа­ла у него внут­ри при встре­че с домом, ко­то­рый был для него его жиз­нью, его ко­лы­бе­лью.

(3)  Целый год до его при­ез­да дом про­сто­ял за­ко­ло­чен­ный.

(4)  По па­мя­ти дом все­гда ка­зал­ся ему боль­шим, про­стор­ным, пах­ну­щим тёплым воз­ду­хом печей и све­же­вы­мы­ты­ми по­ла­ми. (5)  И ещё, когда Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич был ма­лень­ким маль­чи­ком, он все­гда думал, что у них в доме живут не толь­ко «живые люди», а ещё и те, ко­то­рые на кар­ти­нах, раз­ве­шан­ных по сте­нам во всех пяти ком­на­тах.

(6)  Это были в ос­нов­ном его пред­ки. (7)  Бабы и му­жи­ки в до­мо­тка­ных одеж­дах, со спо­кой­ны­ми и стро­ги­ми ли­ца­ми. (8)  Дамы и гос­по­да в при­чуд­ли­вых ко­стю­мах. (9)  Жен­щи­ны в рас­ши­тых зо­ло­том пла­тьях. (10)  Муж­чи­ны в белых, го­лу­бых, зелёных мун­ди­рах, в са­по­гах с зо­ло­ты­ми и се­реб­ря­ны­ми шпо­ра­ми.

(11)  Даже когда он стал взрос­лым, то, бу­дучи в самых слож­ных пе­ре­дел­ках, он, вспо­ми­ная дом, думал не толь­ко о род­ных, ко­то­рые на­се­ля­ли его, но и о «людях с кар­тин», ко­то­рых ни­ко­гда не знал...

(12)  Дело в том, что пра­пра­дед Ни­ко­лая Ни­ко­ла­е­ви­ча был ху­дож­ни­ком, а отец отдал мно­гие годы жизни, чтобы со­брать его кар­ти­ны. (13)  И эти кар­ти­ны, ка­за­лось, все­гда за­ни­ма­ли глав­ное место в их доме...

(14)  Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич от­во­рил дверь с не­ко­то­рой опас­кой. (15)  В доме пахло сы­ро­стью и затх­ло­стью... (16)  Ужас овла­дел Ни­ко­ла­ем Ни­ко­ла­е­ви­чем: кар­ти­ны ис­чез­ли! (17)  Он по­про­бо­вал сде­лать шаг, но по­скольз­нул­ся и еле усто­ял: пол был по­крыт тон­ким слоем лёгкого инея. (18)  Тогда он за­сколь­зил даль­ше.

(19)  Ещё ком­на­та! (20)  Ещё!.. (21)  Кар­тин нигде не было!

(22)  И тут Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич вспом­нил: сест­ра пи­са­ла ему, что спря­та­ла кар­ти­ны, сло­жи­ла на ан­тре­со­ли в самой сухой ком­на­те.

(23)  Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич, сдер­жи­вая себя, вошёл в эту ком­на­ту, влез на ан­тре­со­ли и дро­жа­щи­ми ру­ка­ми стал вы­тас­ки­вать одну кар­ти­ну за дру­гой, боясь, что они по­гиб­ли: промёрзли или от­сы­ре­ли.

(24)  Но про­изо­шло чудо, и кар­ти­ны были живы. (25)  И дом ожил, за­го­во­рил, запел... (26)  Мно­же­ство людей, ко­то­рых он, ка­за­лось, хо­ро­шо знал, вошло в ком­на­ту, окру­жи­ло Ни­ко­лая Ни­ко­ла­е­ви­ча... (27)  Впер­вые за по­след­ние годы он осво­бождённо и бла­жен­но вздох­нул. (28)  Те­перь можно было брать­ся за дела.

* Же­лез­ни­ков Вла­ди­мир Кар­по­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский пи­са­тель, ки­но­дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния пе­ре­ве­де­ны на мно­гие языки мира. В ос­нов­ном пишет об от­но­ше­ни­ях между лю­дь­ми, про­бле­мах взрос­ле­ния, дет­стве, от­ро­че­стве. Самое из­вест­ное его про­из­ве­де­ние  — роман «Чу­че­ло»  — рас­ска­зы­ва­ет о ста­нов­ле­нии ха­рак­те­ра ге­ро­и­ни и её не­про­стых от­но­ше­ни­ях с од­но­класс­ни­ка­ми.

(1)  Пять лет тому назад я по­след­ний раз видел род­ной дом. (2)  Даже число за­пом­ни­лось  — 28 июля. (3)  Ещё не­дав­но наша улица была де­ре­вян­ной, а те­перь от неё оста­лось два до­ми­ка, окружённых де­вя­ти­этаж­ны­ми ко­роб­ка­ми.

(4)  Я прошёлся по ком­на­там, вышел во двор. (5)  От крыль­ца до сарая тя­нет­ся до­рож­ка, по ко­то­рой я сде­лал пер­вые в жизни шаги. (6)  Когда-⁠то эта узкая по­лос­ка между са­ра­ем и ого­ро­дом слу­жи­ла нам фут­боль­ным полем, тут мы про­во­ди­ли и нашу дво­ро­вую олим­пи­а­ду. (7)  Те­перь она за­рос­ла вы­со­ки­ми ро­маш­ка­ми, оду­ван­чи­ка­ми.

(8)  По одну сто­ро­ну до­рож­ки  — кусты ка­ли­ны, ко­то­рые были для нас тёмными за­рос­ля­ми  — оби­те­лью диких иро­ке­зов. (9)  А на дру­гом конце, у са­ра­ев, сто­я­ли ши­фер­ные виг­ва­мы мо­ги­кан. (10)  Когда-⁠то тут была боль­шая ря­би­на, но она под­гни­ла и упала. (11)  Мы обе­да­ли на кухне, как вдруг что-⁠то тяжёлое уда­ри­лось о землю и стало свет­ло. (12)  Мы ки­ну­лись к окну, а ря­би­ны нет.

(13)  Там, где раз­рос­лись кусты ка­ли­ны,  — тёмный уго­лок. (14)  Тень бро­са­ет ясень, све­сив­ший свою мо­гу­чую рас­ки­ди­стую крону на забор и сарай. (15)  Сарай мы по­че­му-⁠то на­зы­ва­ли ам­ба­ром, хотя тут хра­ни­лись ло­па­ты, граб­ли, пилы, трёхлит­ро­вые банки, за­иг­ран­ные пла­стин­ки и тут же ле­жа­ли под­шив­ки ста­рых жур­на­лов и газет. (16)  В этом тёмном угол­ке  — са­мо­дель­ные ка­че­ли.

(17)  К ам­ба­ру при­стро­ен ку­рят­ник. (18)  Кур, прав­да, тут давно нет. (19)  При игре в прят­ки это было самым укром­ным ме­стом, а ве­че­ром туда во­об­ще за­хо­дить бо­я­лись.

(20)  На­ле­во от до­рож­ки  — ого­род. (21)  Вер­нее, это был сад-⁠ого­род. (22)  Тут росли семь яб­лонь, чёрная смо­ро­ди­на, кры­жов­ник, клуб­ни­ка, огур­цы, по­ми­до­ры, кар­тош­ка, лилии, гла­дио­лу­сы, флок­сы, тюль­па­ны и, может быть, что-⁠ни­будь и ещё. (23)  В углу сада была бе­сед­ка.

(24)  Как счаст­ли­во жили мы в этом доме! (25)  Я очень мно­гое помню из той поры, самые мел­кие де­та­ли. (26)  Но с те­че­ни­ем вре­ме­ни всё силь­нее вкра­ды­ва­ет­ся мысль: было ли это в яви или когда-то при­сни­лось? (27)  Ко­неч­но, дом  — это вос­по­ми­на­ние. (28)  Это  — дет­ство.

(29)  Те­перь дом сло­ма­ли  — дет­ство кон­чи­лось…

(30)  Уез­жая из род­но­го го­ро­да, где уже не было на­ше­го ста­ро­го дома, мы с бра­том дали обе­ща­ние: когда вы­рас­тем, по­стро­им вме­сте дом, точно такой же, как тот, в ко­то­ром про­шло наше дет­ство. (31)  И чтоб сад был, и двор, и сараи такие же.

* Бахрéвский Лео­нид Вла­ди­сла­во­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель, автор очер­ков, эссе и рас­ска­зов. Наи­бо­лее из­вест­ные из них  — «Из­бран­ник», «Пелé».

(1)  Так я и не смог по­нять, по­че­му биб­лио­те­ка ино­гда полна на­ро­ду, а ино­гда в ней со­вер­шен­но ни­ко­го нет. (2)  Во вся­ком слу­чае, когда мы при­шли туда с мамой, биб­лио­те­кар­ша Та­тья­на Львов­на была одна, под­ме­та­ла ве­ни­ком пол.

(3)  За­бав­ное зна­ком­ство по­лу­чи­лось у них  — у по­клон­ни­цы ба­ле­та с быв­шей ба­ле­ри­ной. (4)  Мама вы­хва­ти­ла у ста­руш­ки веник и при­ня­лась им ору­до­вать, от­чи­ты­вая Та­тья­ну Львов­ну:

—  (5)  Ну, что же это вы, а? (6)  Или де­воч­ки сюда не ходят?

(7)  Она взгля­ну­ла на биб­лио­те­кар­шу, толь­ко когда разо­гну­лась.

—  (8)  А хо­ло­ди­на-⁠то! (9)  Как вы здесь ра­бо­та­е­те?

—  (10)  А вот так,  — ска­за­ла ве­се­ло Та­тья­на Львов­на и дви­же­ни­ем, ко­неч­но же, ар­ти­сти­че­ским, цар­ствен­ным рас­пах­ну­ла своё на­ряд­ное паль­то, как плащ или какую-⁠ни­будь на­кид­ку. (11)  Мы рас­хо­хо­та­лись, когда под бар­ха­том ока­за­лась обык­но­вен­ная те­ло­грей­ка, под­по­я­сан­ная бле­стя­щим ре­меш­ком.

—  (12)  А вы что,  — за­ди­ри­сто спро­си­ла ста­руш­ка маму,  — из ис­пол­ко­ма?

(13)  Мама не на шутку сму­ти­лась.

—  (14)  Да нет... (15)  Я ро­ди­тель­ни­ца... (16)  Вот этого маль­чи­ка.

—  (17)  Або­не­мент одна ты­ся­ча три­на­дцать. (18)  Коля…

(19)  Я под­ска­зал фа­ми­лию. (20)  Пока Та­тья­на Львов­на ис­ка­ла мою кар­точ­ку, мама вол­но­ва­лась.

—  (21)  Так же нель­зя. (22)  Мы с Колей при­везём вам не­множ­ко дров, уж не оби­жай­тесь.

—  (23)  Ой!  — об­ра­до­ва­лась Та­тья­на Львов­на.  —  (24)  Как я бла­го­дар­на. (25)  А то чер­ни­ла за­мер­за­ют.

—  (26)  Что  — чер­ни­ла! (27)  Вы же тут целый день. (28)  Про­сты­не­те!

—  (29)  А дети? (30)  А книги?

(31)  Мама улыб­ну­лась.

—  (32)  Дети при­дут и уйдут, а книги не замёрзнут.

—  (33)  Да вы что!  — вскри­ча­ла Та­тья­на Львов­на.  —  (34)  Книги стра­да­ют не мень­ше людей, толь­ко ска­зать не могут. (35)  Клей в ко­реш­ках рас­сы­па­ет­ся, бу­ма­га пух­нет, со­всем как че­ло­век от го­ло­да. (36)  Ведь осе­нью здесь было сыро. (37)  И во­об­ще! (38)  Как че­ло­век ви­но­ват перед ними! (39)  Мы в Ле­нин­гра­де, пред­став­ля­е­те, то­пи­ли кни­га­ми печки. (40)  Серд­це кро­вью об­ли­ва­ет­ся, а что де­лать? (41)  Ни еду сва­рить, ни со­греть­ся. (42)  Вот я и ре­ши­ла тут: пойду ра­бо­тать в биб­лио­те­ку, и не­пре­мен­но в дет­скую, по­ни­ма­е­те?

—  (43)  А как же балет?  — не вы­дер­жа­ла мама.

—  (44)  Ах, как всё это да­ле­ко!  — рас­сме­я­лась Та­тья­на Львов­на.  —  (45)  А мы с вами в дру­гой жизни. (46)  Война, холод, дет­ские книги. (47)  Да, здесь не сцена, а прав­да.

—  (48)  Зачем нам,  — про­го­во­ри­ла мама, опу­стив го­ло­ву,  — такая прав­да?

—  (49)  Её не вы­би­ра­ют,  — от­ве­ти­ла ста­руш­ка и при­ба­ви­ла:  —  (50)  Не уны­вай­те, всё ещё будет: и театр, и за­на­вес, и му­зы­ка.

* Аль­берт Ана­то­лье­вич Ли­ха­нов  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» был снят од­но­имённый фильм.

(1)  В нашем ста­ром доме жило много ста­рых вещей. (2)  Когда-⁠то давно эти вещи были нужны, а сей­час они пы­ли­лись на чер­да­ке и в них ко­по­ши­лись мыши.

(3)  Из­ред­ка мы устра­и­ва­ли на чер­да­ке рас­коп­ки, и среди раз­би­тых окон­ных рам и за­на­ве­сей из мох­на­той па­у­ти­ны об­на­ру­жи­вал­ся то ящик от мас­ля­ных кра­сок, то сло­ман­ный пер­ла­мут­ро­вый веер, то мед­ная ко­фей­ная мель­ни­ца времён се­ва­сто­поль­ской обо­ро­ны.

(4)  Как-⁠то на чер­да­ке мы нашли де­ре­вян­ную чёрную шка­тул­ку. (5)  На крыш­ке её была вы­ло­же­на ан­глий­ская над­пись: «(6)  Эдин­бург, Шот­лан­дия, делал ма­стер Галь­ве­стон».

(7)  Шка­тул­ку при­нес­ли в ком­на­ты, осто­рож­но вы­тер­ли с неё пыль и от­кры­ли крыш­ку. (8)  Внут­ри были мед­ные ва­ли­ки с тон­ки­ми сталь­ны­ми ши­па­ми. (9)  Около каж­до­го ва­ли­ка си­де­ла мед­ная стре­ко­за, ба­боч­ка или жук.

(10)  Это была му­зы­каль­ная шка­тул­ка! (11)  Мы за­ве­ли её, но она не иг­ра­ла.

(12)  За ве­чер­ним чаем мы за­го­во­ри­ли о та­ин­ствен­ном ма­сте­ре Галь­ве­сто­не. (13)  Все со­шлись на том, что это был весёлый по­жи­лой шот­лан­дец в клет­ча­том жи­ле­те и ко­жа­ном фар­ту­ке. (14)  Об­та­чи­вая в тис­ках мед­ные ва­ли­ки, он, на­вер­ное, на­сви­сты­вал пе­сен­ку о де­вуш­ке, со­би­ра­ю­щей хво­рост в горах. (15)  Как все хо­ро­шие ма­сте­ра, он раз­го­ва­ри­вал с ве­ща­ми, ко­то­рые делал, и пред­ска­зы­вал их бу­ду­щее. (16)  Но, ко­неч­но, он никак не мог до­га­дать­ся, что эта чёрная му­зы­каль­ная шка­тул­ка попадёт в пу­стын­ные леса за Окой, в де­рев­ню, где толь­ко одни пе­ту­хи поют, как в Шот­лан­дии.

(17)  С тех пор ма­стер Галь­ве­стон стал одним из не­ви­ди­мых оби­та­те­лей ста­ро­го де­ре­вен­ско­го дома. (18)  Порой нам ка­за­лось, что мы слы­шим его хрип­лый ка­шель, когда он не­взна­чай по­перхнётся дымом из труб­ки.

(19)  Шка­тул­ку по­ста­ви­ли на стол и в конце кон­цов за­бы­ли о ней. (20)  Но как-⁠то позд­ней осе­нью в ста­ром гул­ком доме раз­дал­ся стек­лян­ный пе­ре­ли­ва­ю­щий­ся звон, будто кто-⁠то уда­рял ма­лень­ки­ми мо­ло­точ­ка­ми по ко­ло­коль­чи­кам, и из этого чу­дес­но­го звона воз­ник­ла и по­ли­лась неж­ная ме­ло­дия. (21)  Это не­ожи­дан­но просну­лась после мно­го­лет­не­го сна и за­иг­ра­ла шка­тул­ка, на­пол­няя дом та­ин­ствен­ным зво­ном,  — даже хо­ди­ки при­тих­ли от изум­ле­ния.

(22)  Шка­тул­ка про­иг­ра­ла свои песни, за­мол­ча­ла, и как мы ни би­лись, но за­ста­вить её снова иг­рать не смог­ли. (23)Долго потом мы на­сви­сты­ва­ли ме­ло­дии ма­сте­ра Галь­ве­сто­на, а в ста­ром доме с тех пор на­все­гда по­се­ли­лась му­зы­ка...

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист. Со­здал много очер­ков, рас­ска­зов, по­ве­стей о при­ро­де, о внут­рен­нем мире че­ло­ве­ка. На­пи­сал серию книг о твор­че­стве и о людях ис­кус­ства: «Орест Ки­прен­ский», «Исаак Ле­ви­тан», «Тарас Шев­чен­ко» и др.

(1)  В нашем ста­ром доме жило много ста­рых вещей. (2)  Когда-⁠то давно эти вещи были нужны, а сей­час они пы­ли­лись на чер­да­ке и в них ко­по­ши­лись мыши.

(3)  Из­ред­ка мы устра­и­ва­ли на чер­да­ке рас­коп­ки, и среди раз­би­тых окон­ных рам и за­на­ве­сей из мох­на­той па­у­ти­ны об­на­ру­жи­вал­ся то ящик от мас­ля­ных кра­сок, то сло­ман­ный пер­ла­мут­ро­вый веер, то мед­ная ко­фей­ная мель­ни­ца времён се­ва­сто­поль­ской обо­ро­ны.

(4)  Как-⁠то на чер­да­ке мы нашли де­ре­вян­ную чёрную шка­тул­ку. (5)  На крыш­ке её была вы­ло­же­на ан­глий­ская над­пись: «(6)  Эдин­бург, Шот­лан­дия, делал ма­стер Галь­ве­стон».

(7)  Шка­тул­ку при­нес­ли в ком­на­ты, осто­рож­но вы­тер­ли с неё пыль и от­кры­ли крыш­ку. (8)  Внут­ри были мед­ные ва­ли­ки с тон­ки­ми сталь­ны­ми ши­па­ми. (9)  Около каж­до­го ва­ли­ка си­де­ла мед­ная стре­ко­за, ба­боч­ка или жук.

(10)  Это была му­зы­каль­ная шка­тул­ка! (11)  Мы за­ве­ли её, но она не иг­ра­ла.

(12)  За ве­чер­ним чаем мы за­го­во­ри­ли о та­ин­ствен­ном ма­сте­ре Галь­ве­сто­не. (13)  Все со­шлись на том, что это был весёлый по­жи­лой шот­лан­дец в клет­ча­том жи­ле­те и ко­жа­ном фар­ту­ке. (14)  Об­та­чи­вая в тис­ках мед­ные ва­ли­ки, он, на­вер­ное, на­сви­сты­вал пе­сен­ку о де­вуш­ке, со­би­ра­ю­щей хво­рост в горах. (15)  Как все хо­ро­шие ма­сте­ра, он раз­го­ва­ри­вал с ве­ща­ми, ко­то­рые делал, и пред­ска­зы­вал их бу­ду­щее. (16)  Но, ко­неч­но, он никак не мог до­га­дать­ся, что эта чёрная му­зы­каль­ная шка­тул­ка попадёт в пу­стын­ные леса за Окой, в де­рев­ню, где толь­ко одни пе­ту­хи поют, как в Шот­лан­дии.

(17)  С тех пор ма­стер Галь­ве­стон стал одним из не­ви­ди­мых оби­та­те­лей ста­ро­го де­ре­вен­ско­го дома. (18)  Порой нам ка­за­лось, что мы слы­шим его хрип­лый ка­шель, когда он не­взна­чай по­перхнётся дымом из труб­ки.

(19)  Шка­тул­ку по­ста­ви­ли на стол и в конце кон­цов за­бы­ли о ней. (20)  Но как-⁠то позд­ней осе­нью в ста­ром гул­ком доме раз­дал­ся стек­лян­ный пе­ре­ли­ва­ю­щий­ся звон, будто кто-⁠то уда­рял ма­лень­ки­ми мо­ло­точ­ка­ми по ко­ло­коль­чи­кам, и из этого чу­дес­но­го звона воз­ник­ла и по­ли­лась неж­ная ме­ло­дия. (21)  Это не­ожи­дан­но просну­лась после мно­го­лет­не­го сна и за­иг­ра­ла шка­тул­ка, на­пол­няя дом та­ин­ствен­ным зво­ном,  — даже хо­ди­ки при­тих­ли от изум­ле­ния.

(22)  Шка­тул­ка про­иг­ра­ла свои песни, за­мол­ча­ла, и как мы ни би­лись, но за­ста­вить её снова иг­рать не смог­ли. (23)Долго потом мы на­сви­сты­ва­ли ме­ло­дии ма­сте­ра Галь­ве­сто­на, а в ста­ром доме с тех пор на­все­гда по­се­ли­лась му­зы­ка...

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист. Со­здал много очер­ков, рас­ска­зов, по­ве­стей о при­ро­де, о внут­рен­нем мире че­ло­ве­ка. На­пи­сал серию книг о твор­че­стве и о людях ис­кус­ства: «Орест Ки­прен­ский», «Исаак Ле­ви­тан», «Тарас Шев­чен­ко» и др.

(1)  Ночью ми­ни­ру­ем берег. (2)  Темно, ино­гда на­кра­пы­ва­ет дож­дик, тёплый и при­ят­ный. (3)  Взле­та­ют ра­ке­ты, одна за дру­гой, ле­ни­во стро­чат пулемёты. (4)  Я лежу в ло­пу­хах. (5)  При­ят­но пах­нет ноч­ной вла­гой, рас­те­ни­я­ми, сырой землёй.

(6)  Я смот­рю на про­ти­во­по­лож­ный берег, на груп­пы скло­нив­ших­ся ив, осве­ща­е­мых дро­жа­щим све­том ракет.

(7)  Вспо­ми­на­ет­ся наша улица  — буль­вар с мо­гу­чи­ми каш­та­на­ми, ко­то­рые раз­рос­лись, об­ра­зо­вав свод. (8)  Вес­ной они по­кры­ва­ют­ся бе­лы­ми и ро­зо­вы­ми цве­та­ми, точно свеч­ка­ми. (9)  Осе­нью двор­ни­ки жгут ли­стья, а дети на­би­ва­ют кар­ма­ны каш­та­на­ми. (10)  Я тоже когда-⁠то со­би­рал, мы при­но­си­ли их домой це­лы­ми сот­ня­ми. (11)  Ак­ку­рат­нень­кие, ла­ки­ро­ван­ные, они за­гро­мож­да­ли ящики, всем ме­ша­ли, и долго ещё вы­ме­та­ли их из-⁠под шка­фов и кро­ва­тей. (12)  Осо­бен­но много их все­гда было под боль­шим ди­ва­ном. (13)  Хо­ро­ший был диван  — мяг­кий, про­стор­ный, какой-⁠то уди­ви­тель­но удоб­ный. (14)  После обеда на нём все­гда от­ды­ха­ла ба­буш­ка. (15)  Я укры­вал её ста­рым паль­то, ко­то­рое толь­ко для этого и слу­жи­ло, и давал в руки чьи-⁠ни­будь ме­му­а­ры...

(16)  На­пра­во  — боль­шой гар­де­роб. (17)  А на гар­де­робе  — ко­роб­ки, кар­тон­ки со шля­па­ми. (18)  На них много пыли, её сме­та­ют толь­ко перед Новым годом, Пер­вым мая и ма­ми­ны­ми име­ни­на­ми два­дцать четвёртого ок­тяб­ря...

(19)  По­след­нюю от­крыт­ку от ма­те­ри я по­лу­чил через три дня после со­об­ще­ния о па­де­нии Киева, а да­ти­ро­ва­на она была ещё ав­гу­стом. (20)  Мать пи­са­ла, что нем­цев ото­гна­ли, ка­но­на­ды почти не слыш­но, от­крыл­ся цирк...

(21)  С тех пор про­шло де­сять ме­ся­цев. (22)  Ино­гда я вы­ни­маю из бо­ко­во­го кар­ма­на от­крыт­ку, смот­рю на тон­кие не­раз­бор­чи­вые буквы. (23)  Они рас­плы­лись от до­ждей и пота. (24)  В одном месте, в самом низу, нель­зя уже разо­брать слов. (25)  Но я их знаю на­и­зусть. (26)  Я всю от­крыт­ку знаю на­и­зусть... (27)  На ад­рес­ной сто­ро­не, слева, ре­кла­ма, а спра­ва  — марка: стан­ция метро «Ма­я­ков­ская».

(28)  В дет­стве я увле­кал­ся мар­ка­ми и про­сил всех дру­зей и зна­ко­мых на­кле­и­вать на кон­вер­ты кра­си­вые новые марки. (29)  Вот и сей­час мать на­кле­и­ла кра­си­вую марку, как в дет­стве... (30)  Они у нас ле­жа­ли в ма­лень­кой длин­ной ко­ро­боч­ке, слева на столе. (31)  И мать, ве­ро­ят­но, долго вы­би­ра­ла, пока не оста­но­ви­лась на этой  — зелёной и кра­си­вой. (32)  Сто­я­ла, скло­нив­шись над сто­лом, и, сняв очки, рас­смат­ри­ва­ла их бли­зо­ру­ки­ми, со­щу­рен­ны­ми гла­за­ми и...

(33)  Как всё это сей­час да­ле­ко! (34)  Как давно всё это было, как давно!..

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич (1911–1987)  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По его сце­на­ри­ям сняты ки­но­филь­мы.

(1)  Динка огля­де­лась. (2)  Уютно бе­ле­ю­щая в зе­ле­ни хата вб­ли­зи ока­за­лась ста­рой, врос­шей в землю, об­луп­лен­ной до­ждя­ми и вет­ра­ми. (3)  Одной сто­ро­ной хата сто­я­ла на краю об­ры­ва, и кри­вая тро­пин­ка, сбе­гая вниз, при­во­ди­ла к за­бро­шен­но­му ко­лод­цу.

(4)  Яков сидел у рас­кры­то­го окна на ни­зень­кой ска­ме­еч­ке перед из­ре­зан­ным са­пож­ным ножом сто­ли­ком и, скло­нив­шись, тачал са­по­ги. (5)  Иось­ка, раз­ма­хи­вая ру­ка­ми, что-⁠то ве­се­ло рас­ска­зы­вал отцу, на щеке его вспры­ги­ва­ла лу­ка­вая ямоч­ка. (6)  Отец и сын си­де­ли в един­ствен­ной, но очень про­стор­ной ком­на­те с огром­ной рус­ской печ­кой.

(7)  Осто­рож­но войдя в сени и за­гля­нув в ком­на­ту, Динка оста­но­ви­лась от не­ожи­дан­но­сти. (8)  Прямо перед ней, в про­стен­ке между двумя ок­на­ми, где стоял са­пож­ный сто­лик и было свет­лее, воз­вы­шал­ся порт­рет мо­ло­дой жен­щи­ны со стро­гой улыб­кой, в го­род­ском пла­тье, с чёрным кру­жев­ным шар­фом. (9)  Она была изоб­ра­же­на во весь рост и так, как будто то­ро­пи­лась куда-⁠то, на­ки­нув свой лёгкий шарф.

(10)  Но боль­ше всего по­ра­зи­ли Динку её глаза. (11)  Огром­ные, пол­ные какой-⁠то внут­рен­ней тре­во­ги, умо­ля­ю­щие и тре­бо­ва­тель­ные. (12)  Оста­но­вив­шись на по­ро­ге, Динка не могла ото­рвать глаз от этого порт­ре­та. (13)  Ка­за­лось, она где-то уже ви­де­ла эти глаза, улыб­ку и ямоч­ку на щеке.

(14)  3абыв­шись, она молча пе­ре­во­ди­ла глаза с порт­ре­та ма­те­ри на сына...

(15)  Иось­ка смолк и на­сто­рожённо смот­рел на не­про­ше­ную го­стью. (16)  Яков тоже под­нял глаза, и на лице его по­яви­лось уже зна­ко­мое Динке вы­ра­же­ние со­сре­до­то­чен­ной стро­го­сти.

—  (17)  3драв­ствуй­те, ба­рыш­ня!  — ска­зал он, под­ни­ма­ясь нав­стре­чу.

—  (18)  3драв­ствуй­те, Яков Ильич!  — низко кла­ня­ясь, про­шеп­та­ла оро­бев­шая Динка.

(19)  Порт­рет Катри, её живые, го­ря­щие глаза, при­тих­ший двой­ник порт­ре­та, Иось­ка, и сам не­счаст­ный, уеди­нив­ший­ся здесь после смер­ти жены скри­пач  — всё это вну­ша­ло ей ужас. (20)  Ноги её, ка­за­лось, при­рос­ли к по­ро­гу, и, не зная, что ей де­лать, она жа­лост­но по­про­си­ла:

—  (21)  Сыг­рай­те, Яков Ильич.

(22)  Иось­ка с го­тов­но­стью подал отцу скрип­ку. (23)  Яков кив­нул сыну и, по­вер­нув­шись к порт­ре­ту, под­нял смы­чок, при­кос­нул­ся к стру­нам...

(24)  Как толь­ко по­ли­лись звуки скрип­ки, страх Динки прошёл. (25)  Играя, Яков смот­рел на порт­рет и, дви­гая в такт му­зы­ке бро­вя­ми, улы­бал­ся. (26)  И Катря от­ве­ча­ла ему неж­ной, стро­гой улыб­кой. (27)  А Иось­ка сидел на са­пож­ной та­бу­рет­ке и, сло­жив на ко­ле­нях ла­до­шки, смот­рел то на отца, то на мать.

* Осе­е­ва-Хмелёва Ва­лен­ти­на Алек­сан­дров­на (1902–1969 гг.)  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца. Са­мы­ми из­вест­ны­ми её про­из­ве­де­ни­я­ми стали по­ве­сти «Динка», «Динка про­ща­ет­ся с дет­ством».

—  (1)  Мне ка­жет­ся, что сей­час все люди на одно лицо...  — ска­зал Роман.  —  (2)  Зна­ешь, как я это за­ме­тил? (3)  Пе­ре­стал раз­ли­чать дик­торш те­ле­ви­де­ния. (4)  Все с глаз­ка­ми, все с но­си­ка­ми, и ни­ка­кой раз­ни­цы. (5)  А потом огля­дел­ся: ба­тюш­ки, все люди, окру­жа­ю­щие нас, не про­сто бра­тья, а од­но­яй­це­вые близ­не­цы.

(6)  Сашка по­до­зри­тель­но по­смот­рел на Ро­ма­на. (7)  Такое за­яв­ле­ние об оди­на­ко­во­сти не­со­вер­шен­но­го че­ло­ве­че­ства впол­не может быть за­ду­ман­ной про­во­ка­ци­ей: вы­звать его, Сашку, на раз­го­вор, в ко­то­ром он ни бе ни ме, а Роман-⁠то всю про­блем­ку уже об­ду­мал до зёрныш­ка.

—  (8)  Есть ин­ди­ви­ду­аль­но­сти,  — про­бур­чал Сашка.

—  (9)  Их всё мень­ше,  — ска­зал Роман.  —  (10)  Очень долго не было си­ту­а­ции, при ко­то­рой лич­ность про­яв­ля­ет свой мак­си­мум. (11)  Войны, на­при­мер, го­ло­да, оле­де­не­ния... (12)  Все живут оди­на­ко­во, и все ста­но­вят­ся по­хо­жи­ми друг на друга.

—  (13)  Ну, ты даёшь!  — разо­злил­ся Сашка.  — (14)  Все живут оди­на­ко­во? (15)  Где ты это видел? (16)  У одних ма­ши­ны, у дру­гих  — от по­луч­ки до по­луч­ки, одни ничем не гну­ша­ют­ся, дру­гие всю жизнь в трам­вае стоят, по­то­му что стес­ня­ют­ся си­деть. (17)  Одни верят во что-⁠то, дру­гие ни во что не верят...

(18)  Роман скри­вил­ся.

—  (19)  Нель­зя же по­ни­мать всё бук­валь­но... (20)  Во все­об­щей оди­на­ко­во­сти тоже есть за­ко­ны роста от нуля до ста, к при­ме­ру. (21)  Всё, что ты го­во­ришь, сюда укла­ды­ва­ет­ся. (22)  Про­сто для того, чтобы стать лич­но­стью, надо выйти за эти за­ко­ны.

—  (23)  И что сде­лать?

—  (24)  В том-⁠то и дело, что, когда ищешь, что сде­лать, это тоже по­ис­ки себя. (25)  Что, по-⁠тво­е­му, может при­ду­мать ор­ди­нар­ный че­ло­век?

—  (26)  Ну, зна­ешь, войны я не хочу,  — ска­зал Сашка.

—  (27)  А я хочу? (28)  Но ма­ши­на  — это во­площённая пош­лость.

(29)  Сашка пожал пле­ча­ми. (30)  Да, он мог ска­зать, что когда у че­ло­ве­ка за­бот­ли­вая мать, когда у него нет про­блем с бра­тья­ми и сёстра­ми, когда рубль в кар­ма­не все­гда, то, ко­неч­но, при­ста­ло время по­ду­мать и о ми­ро­вых про­бле­мах. (31)  Но он этого не ска­зал, по­то­му что по­лу­ча­лось, будто он ци­ти­ру­ет соб­ствен­ную мать. (32)  Мать же так стре­ми­лась, чтоб всё у них было, как у всех, как у людей. (33)  А ин­ди­ви­ду­аль­ность  — это с жиру. (34)  Это чтоб себя по­ка­зать. (35)  Вот, ока­зы­ва­ет­ся, в чём был гвоздь.

(36)  И Сашка мол­чал, хотя что-то в сло­вах Ро­ма­на вы­зы­ва­ло его не­воль­ный про­тест.

* Щер­ба­ко­ва Га­ли­на Ни­ко­ла­ев­на  — со­вре­мен­ный про­за­ик, автор более 20 по­ве­стей и ро­ма­нов для юных и взрос­лых чи­та­те­лей: «Вам и не сни­лось», «Дверь в чужую жизнь», «Ак­три­са и ми­ли­ци­о­нер», «Ко­сточ­ка аво­ка­до» и др. По по­ве­сти «Вам и не сни­лось» был снят од­но­имённый фильм.

(1)  Кин­тель уви­дел ма­лень­кую скри­пач­ку в по­след­ний день ав­гу­ста, когда шагал на рынок за кар­тош­кой. (2)  Спер­ва он услы­шал му­зы­ку. (3)  У за­бо­ра за­бро­шен­ной строй­ки по­лу­коль­цом сто­я­ли ре­бя­та и взрос­лые, че­ло­век пят­на­дцать. (4)  А на фоне тёмных и рва­ных афиш иг­ра­ла на скрип­ке де­воч­ка. (5)  Од­но­го с Кин­те­лем воз­рас­та.

(6)  Она была то­нень­кая, кур­но­сая, с ко­рот­ки­ми и растрёпан­ны­ми, как у маль­чиш­ки, во­ло­са­ми. (7)  Она по­ка­чи­ва­лась на за­го­ре­лых ногах, как на сте­бель­ках, за­дум­чи­во смот­ре­ла мимо людей и во­ди­ла смыч­ком.

(8)  У ног де­воч­ки, в пыль­ных по­до­рож­ни­ках, лежал скри­пич­ный фу­тляр, в от­ки­ну­той крыш­ке его белел бу­маж­ный лист. (9)  На нем круп­но было на­пи­са­но: (10)  «За­ра­ба­ты­ваю на скрип­ку».

(11)  На­вер­но, ны­неш­няя скрип­ка у де­воч­ки была чужая. (12)  Или не очень хо­ро­шая. (13)  Но даже на ней де­воч­ка иг­ра­ла вос­хи­ти­тель­но. (14)  По край­ней мере, Кин­те­ля пе­чаль­ная и свет­лая му­зы­ка взяла в плен сразу же, и сама де­воч­ка  — тоже. (15)  Кин­тель смот­рел на юную скри­пач­ку, и серд­це у него за­хо­ди­лось в слад­кой тоске. (16)  Было что-⁠то уди­ви­тель­но милое в этой скри­пич­ной ме­ло­дии и в том, кто её играл,  — в быст­рых тон­ких паль­цах, в дро­жа­нии волос, в за­дум­чи­вых гла­зах и стро­гих бро­вях. (17)  И ещё была в де­воч­ке до­вер­чи­вая без­за­щит­ность и оди­но­че­ство. (18)  А во­круг сто­я­ли люди.

(19)  Люди слу­ша­ли вни­ма­тель­но, и в скри­пич­ном фу­тля­ре ле­жа­ло уже не­ма­ло мятых бу­ма­жек.

(20)  У Кин­те­ля в кар­ма­не были лишь день­ги, ко­то­рые дал дед и ко­то­рые можно было тра­тить толь­ко на кар­тош­ку. (21)  А будь у него свои день­ги  — хоть сто руб­лей!  — он тут же вы­ло­жил бы их в фу­тляр, к ногам де­воч­ки. (22)  Хотя... по­смел бы он? (23)  Все сразу на­ча­ли бы гля­деть на него. (24)  И она по­смот­ре­ла бы  — на не­лов­ко­го, стри­жен­но­го аре­стант­ским ёжиком, в мятой, узлом на пузе за­вя­зан­ной ру­баш­ке... (25)  Он и так уже стоит здесь, на­вер­но, пол­ча­са, по­это­му все, ко­неч­но, до­га­да­лись о его за­во­рожённо­сти...

(26)  Кин­тель по­пя­тил­ся, чув­ствуя, как на­ли­ва­ют­ся теп­ло­той уши и щёки.

(27)  И пошёл, пошёл, не ре­ша­ясь огля­нуть­ся. (28)  И долго ещё слы­шал скрип­ку...

(1)  Кин­тель уви­дел ма­лень­кую скри­пач­ку в по­след­ний день ав­гу­ста, когда шагал на рынок за кар­тош­кой. (2)  Спер­ва он услы­шал му­зы­ку. (3)  У за­бо­ра за­бро­шен­ной строй­ки по­лу­коль­цом сто­я­ли ре­бя­та и взрос­лые, че­ло­век пят­на­дцать. (4)  А на фоне тёмных и рва­ных афиш иг­ра­ла на скрип­ке де­воч­ка. (5)  Од­но­го с Кин­те­лем воз­рас­та.

(6)  Она была то­нень­кая, кур­но­сая, с ко­рот­ки­ми и растрёпан­ны­ми, как у маль­чиш­ки, во­ло­са­ми. (7)  Она по­ка­чи­ва­лась на за­го­ре­лых ногах, как на сте­бель­ках, за­дум­чи­во смот­ре­ла мимо людей и во­ди­ла смыч­ком.

(8)  У ног де­воч­ки, в пыль­ных по­до­рож­ни­ках, лежал скри­пич­ный фу­тляр, в от­ки­ну­той крыш­ке его белел бу­маж­ный лист. (9)  На нем круп­но было на­пи­са­но: (10)  «За­ра­ба­ты­ваю на скрип­ку».

(11)  На­вер­но, ны­неш­няя скрип­ка у де­воч­ки была чужая. (12)  Или не очень хо­ро­шая. (13)  Но даже на ней де­воч­ка иг­ра­ла вос­хи­ти­тель­но. (14)  По край­ней мере, Кин­те­ля пе­чаль­ная и свет­лая му­зы­ка взяла в плен сразу же, и сама де­воч­ка  — тоже. (15)  Кин­тель смот­рел на юную скри­пач­ку, и серд­це у него за­хо­ди­лось в слад­кой тоске. (16)  Было что-⁠то уди­ви­тель­но милое в этой скри­пич­ной ме­ло­дии и в том, кто её играл,  — в быст­рых тон­ких паль­цах, в дро­жа­нии волос, в за­дум­чи­вых гла­зах и стро­гих бро­вях. (17)  И ещё была в де­воч­ке до­вер­чи­вая без­за­щит­ность и оди­но­че­ство. (18)  А во­круг сто­я­ли люди.

(19)  Люди слу­ша­ли вни­ма­тель­но, и в скри­пич­ном фу­тля­ре ле­жа­ло уже не­ма­ло мятых бу­ма­жек.

(20)  У Кин­те­ля в кар­ма­не были лишь день­ги, ко­то­рые дал дед и ко­то­рые можно было тра­тить толь­ко на кар­тош­ку. (21)  А будь у него свои день­ги  — хоть сто руб­лей!  — он тут же вы­ло­жил бы их в фу­тляр, к ногам де­воч­ки. (22)  Хотя... по­смел бы он? (23)  Все сразу на­ча­ли бы гля­деть на него. (24)  И она по­смот­ре­ла бы  — на не­лов­ко­го, стри­жен­но­го аре­стант­ским ёжиком, в мятой, узлом на пузе за­вя­зан­ной ру­баш­ке... (25)  Он и так уже стоит здесь, на­вер­но, пол­ча­са, по­это­му все, ко­неч­но, до­га­да­лись о его за­во­рожённо­сти...

(26)  Кин­тель по­пя­тил­ся, чув­ствуя, как на­ли­ва­ют­ся теп­ло­той уши и щёки.

(27)  И пошёл, пошёл, не ре­ша­ясь огля­нуть­ся. (28)  И долго ещё слы­шал скрип­ку...

(1)  В че­тыр­на­дцать лет я прочёл «Порт­рет До­ри­а­на Грея» и во­об­ра­зил себя лор­дом Генри. (2)  Я стал при­да­вать огром­ное зна­че­ние внеш­но­сти. (3)  Счи­тал себя очень не­кра­си­вым, и это было му­чи­тель­но. (4)  Мне хо­те­лось быть ярким, вы­ра­зи­тель­ным, не­по­хо­жим на дру­гих.

(5)  В те дни я был влюблён в хо­ро­шень­кую гим­на­зист­ку Таню, а у неё, как у мно­гих де­во­чек тогда, был за­вет­ный аль­бом. (6)  В нём по­дру­ги и по­клон­ни­ки от­ве­ча­ли, на­при­мер, на во­про­сы: «(7)  Какой ваш лю­би­мый цве­ток, де­ре­во? (8)  Какое лю­би­мое блюдо? (9)  Какой лю­би­мый пи­са­тель?»

(10)  Гим­на­зист­ки пи­са­ли: цве­ток  — роза; де­ре­во  — берёза или липа. (11)  Блюдо  — мо­ро­же­ное или ряб­чик. (12)  Пи­са­тель  — Чар­ская.

(13)  Гим­на­зи­сты пред­по­чи­та­ли из де­ре­вьев дуб или ель, из блюд  — гуся и борщ, из пи­са­те­лей  — Валь­те­ра Скот­та и Жюля Верна.

(14)  Когда оче­редь дошла до меня, я на­пи­сал не за­ду­мы­ва­ясь: «(15)  Цве­ток  — ор­хи­дея. (16)  Де­ре­во  — бао­баб. (17)  Пи­са­тель  — Оскар Уайльд. (18)  Блюдо  — ка­нан­дер».

(19)  Эф­фект по­лу­чил­ся пол­ный, даже боль­ший, чем я ожи­дал. (20)  Все поблёкли, сту­ше­ва­лись пе­ре­до мною. (21)  Я об­легчённо вздох­нул и по­чув­ство­вал, что у меня боль­ше нет со­пер­ни­ков и что Таня от­да­ла мне своё серд­це.

(22)  Дома я не мог сдер­жать­ся и по­де­лил­ся с ма­те­рью впе­чат­ле­ни­ем, про­из­ведённым моими от­ве­та­ми. (23)  Она вы­слу­ша­ла меня с ин­те­ре­сом, как, впро­чем, и все­гда вы­слу­ши­ва­ла всё, что ка­са­лось меня.

—  (24)  По­вто­ри, Ко­лень­ка, какое твоё лю­би­мое блюдо, а то я не рас­слы­ша­ла.

—  (25)  Ка­нан­дер,  — важно от­ве­тил я.

—  (26)  Ка­нан­дер?  — не­до­уме­вая, пе­ре­спро­си­ла она.

—  (27)  Это, мама, фран­цуз­ский очень до­ро­гой и вкус­ный сыр, разве ты не зна­ешь?

(28)  Она всплес­ну­ла ру­ка­ми и за­сме­я­лась:

—  (29)  Ка­мам­бер, Ко­лень­ка, ка­мам­бер, а не ка­нан­дер!

(30)  Я был по­трясён: из героя ве­че­ра я сразу пре­вра­тил­ся в по­сме­ши­ще. (31)  Ведь Таня и все её при­я­те­ли могут спро­сить, узнать о «ка­нан­де­ре». (32)  И, боже мой, как они ста­нут надо мной из­де­вать­ся!..

(33)  Я всю ночь думал, как мне быть. (34)  К утру я решил от­ка­зать­ся от толь­ко что раз­делённой любви и боль­ше не встре­чать­ся ни с Таней, ни с её при­я­те­ля­ми.

(35)  Таня на­прас­но при­сы­ла­ла мне за­пис­ки с при­гла­ше­ни­я­ми то на име­нин­ный пирог, то на пик­ник, то на ёлку. (36)  Я бо­ял­ся на них от­ве­чать. (37)  А на гим­на­зи­че­ском балу она про­шла мимо, не от­ве­тив на мой по­клон.

* Одо­ев­це­ва Ирина  — рус­ская по­этес­са и пи­са­тель­ни­ца. В на­ча­ле 20 века была уче­ни­цей зна­ме­ни­то­го поэта Н. Гу­ми­ле­ва. В 1922 году эми­гри­ро­ва­ла в Париж. На­пи­са­ла имев­шие боль­шой успех ро­ма­ны «Изоль­да», «Зер­ка­ло», «Оставь на­деж­ду на­все­гда», не­сколь­ко сбор­ни­ков сти­хов. В конце 80-⁠х годов вер­ну­лась в Рос­сию, жила в Ле­нин­гра­де (Пе­тер­бур­ге), вы­пу­сти­ла ме­му­а­ры о жизни рус­ской ху­до­же­ствен­ной ин­тел­ли­ген­ции на­ча­ла 20 века.

(1)  Я даже во­об­ра­зить не мог, какое про­из­ве­ду впе­чат­ле­ние на ба­буш­ку и маму со­об­ще­ни­ем о том, что наша биб­лио­те­кар­ша ни­ка­кая не биб­лио­те­кар­ша. (2)  Она за­слу­жен­ная ар­тист­ка рес­пуб­ли­ки, ле­нин­град­ская ба­ле­ри­на, по­пав­шая к нам в эва­ку­а­цию. (3)  Всю жизнь тан­це­ва­ла в Ма­ри­ин­ке.

(4)  Осо­бен­но ли­ко­ва­ла мама. (5)  Ба­буш­ка про­сто ахала, а мама от вос­тор­га места себе не на­хо­ди­ла. (6)  Я её такой за всю войну не видел. (7)  Рас­ха­жи­ва­ла по ком­на­те, раз­во­ди­ла ру­ка­ми, на­пе­ва­ла какие-то ме­ло­дии и рас­ска­зы­ва­ла, как давно, в мо­ло­до­сти, на ка­ни­ку­лы их по­вез­ли в Ле­нин­град и там по­ве­ли в театр, на балет. (8)  Это была сказ­ка «Щел­кун­чик». (9)  Какие изу­ми­тель­ные были ко­стю­мы, а му­зы­ку ис­пол­нял огром­ный ор­кестр, на­вер­ное, че­ло­век сто му­зы­кан­тов. (10)  А сам театр! (11)  Мра­мор­ные ко­лон­ны, пол, по ко­то­ро­му страш­но хо­дить, по­то­му что он похож на стек­лян­ный... (12)  Этого не за­бу­дешь вовек. (13)  И всё-⁠таки глав­ное  — ар­ти­сты: ба­ле­ри­ны в юбоч­ках из про­зрач­ной ткани, тан­цо­ры, вы­ска­ки­вав­шие, когда надо было под­нять ба­ле­ри­ну.

—  (14)  Как,  — удив­лял­ся я,  — прямо в воз­ду­хе?

—  (15)  Ко­неч­но!  — ра­дост­но сме­я­лась мама.

(16)  И ещё вы­яс­ни­лось, что ба­ле­ри­ны тан­цу­ют на паль­чи­ках, редко стоят на всей ступ­не, да и то очень изящ­но. (17)  И мама по­ка­за­ла, как стоят ба­ле­ри­ны: под­тя­ну­лась, даже, ка­жет­ся, выше стала, и одну ступ­ню вплот­ную при­ста­ви­ла к дру­гой, ровно по­сре­ди­не. (18)  Тут мама одну руку вски­ну­ла, что-то ти­хонь­ко за­мур­лы­ка­ла, какую-⁠то ме­ло­дию, и давай ру­ка­ми раз­ма­хи­вать.

—  (19)  Ладно, ладно!  — рас­сме­ял­ся я.  — (20)  Рас­ска­жи лучше, как же они на паль­цах тан­цу­ют.

—  (21)  У них спе­ци­аль­ные та­поч­ки,  — успо­ко­и­лась мама,  — белые или ро­зо­вые, пред­став­ля­ешь?

(22)  Она по­до­шла к столу, раз­ли­ла по та­рел­кам за­ва­ри­ху, села, взя­лась за ложку, за­черп­ну­ла ею еду. (23)  Мама под­нес­ла было ложку ко рту, но вдруг по­ло­жи­ла её об­рат­но и за­пла­ка­ла.

—  (24)  Что те­перь с те­ат­ром-⁠то? (25)  Вдруг раз­бом­би­ли? (26)  Что же они тво­рят?

—  (27)  Фу, как ты меня на­пу­га­ла,  — ска­за­ла ба­буш­ка.

(28)  Мама ни­че­го не от­ве­ти­ла. (29)  Ела за­ва­ри­ху, вовсе не за­ме­чая еды. (30)  На­вер­ное, ушла об­рат­но в свой чу­дес­ный театр. (31)  Пусть, если ей так там нра­вит­ся. (32)  Она уста­ла, моя мама, она раз­ве­се­ли­лась пер­вый раз за всю войну. (33)  Пусть по­бу­дет ещё не­мно­го в своей отдалённой па­мя­ти, в золочёном двор­це, где по­ка­зы­ва­ют балет.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

(1)  В ин­сти­тут­ский буфет вошёл па­рень  — ху­день­кий, не­вы­со­кий, свет­лые во­ло­сы стри­же­ны ёжиком. (2)  Он волок всего две кар­ти­ны  — не­за­чехлённые, без рамок. (3)  По­ста­вил и подошёл к бу­фет­ной стой­ке.

(4)  Я гля­нул на его хол­сты, гля­нул не­бреж­но, даже предубеждённо, ни во что не веря. (5)  Гля­нул и уди­вил­ся.

(6)  Два порт­ре­та сто­я­ли, будто взяв­шись за руки, хотя каж­дый из них был от­дель­ным. (7)  На одном было на­кле­е­но: «Отец», на дру­гом  — «Мать».

(8)  Отец был мо­ло­дой, чуть ли не мо­ло­же этого парня, в форме же­лез­но­до­рож­но­го ма­ши­ни­ста, в фу­раж­ке. (9)  Го­лу­бые глаза мер­ца­ли мо­ло­дым вос­тор­гом жизни, но в лёгком их блес­ке как бы скво­зи­ла чуть-⁠чуть тре­вож­ная тень  — тень ожи­да­ния чего-⁠то.

(10)  А мать си­де­ла прямо, на­пряжённо. (11)  Кре­стьян­ское лицо, го­род­ское пла­тье. (12)  Но чув­ство­ва­лось, что живут не в де­рев­не, а где-⁠то в при­го­ро­де, может быть, на разъ­ез­де. (13)  И, видно, из де­рев­ни не­дав­но. (14)  Руки её вы­ра­жа­ли не­лов­кость, будто не ху­дож­ник-⁠сын ри­со­вал её, а си­де­ла она перед фо­то­гра­фом, и это было ей не­при­выч­но. (15)  Да и во­об­ще было видно, что ей не­при­выч­но си­деть, а при­вык­ла она дви­гать­ся, спе­шить, кор­мить детей, вы­во­дить ско­ти­ну.

(16)  Руки были сло­же­ны ак­ку­рат­но, паль­чик к паль­чи­ку, на одном се­реб­ря­ное ко­леч­ко по­свер­ки­ва­ло. (17)  Улы­ба­лась она смущённо и с лю­бо­пыт­ством, будто это не вы раз­гля­ды­ва­ли её, а она, чуть робея, гля­де­ла на вас.

(18)  Вы­пол­не­но всё это было пре­дель­но безыс­кус­но, но как-⁠то уди­ви­тель­но... (19)  Я даже не мог по­нять, в чём тут сек­рет. (20)  Но я не­слыш­но, про себя, ахнул от ощу­ще­ния зре­лой силы этой кисти. (21)  Осо­бен­но на фоне пронёсшей­ся пе­ре­до мной гро­мад­ной вы­став­ки бес­цвет­ных зна­ков псев­до­жиз­ни  — не­про­жи­той, не­вы­стра­дан­ной, усреднённой, но ис­кус­но упо­ря­до­чен­ной и оправ­лен­ной в рамы. (22)  Эти два порт­ре­та не то чтобы вы­де­ля­лись ма­стер­ством  — они про­сто были жи­вы­ми...

(23)  А автор уже воз­вра­щал­ся с под­но­сом, где оди­но­ко вы­сил­ся ста­кан чая и лежал бу­тер­брод с сыром.

—  (24)  А по­че­му у тебя отец такой мо­ло­дой?  — спро­сил я.

—  (25)  Я батю толь­ко так и за­пом­нил... (26)  Не вер­нул­ся с войны, а где полёг, не узна­ли  — без вести... (27)  Ждём вот уже де­сять лет. (28)  Всё уж ясно как будто, а мать и сей­час к поч­та­льо­ну бе­га­ет.

(29)  И он пошёл, под­хва­тив свои порт­ре­ты.

* Вла­ди­мир Ильич Ам­лин­ский  — рос­сий­ский пи­са­тель вто­рой по­ло­ви­ны XX века, автор рас­ска­зов и по­ве­стей о молодёжи: «Стан­ция пер­вой любви», «Пер­вая бес­сон­ни­ца», «На рас­све­те, в на­ча­ле до­ро­ги» и дру­гих.

(1)  В пер­вый год моей жизни, в день ка­ко­го-то празд­ни­ка, по ста­ро­му по­ве­рью, ро­ди­те­ли мои устро­и­ли га­да­ние: они раз­ло­жи­ли крест, дет­скую саблю, рюмку и книж­ку. (2)  К чему пер­во­му при­тро­нусь, то и пред­опре­де­лит мою судь­бу. (3)  При­нес­ли меня. (4)  Я тот­час по­тя­нул­ся к сабле, потом по­иг­рал рюм­кой, а до про­че­го не хо­те­лось до­тра­ги­вать­ся.

(5)  Рас­ска­зы­вая мне впо­след­ствии об этой сцен­ке, отец сме­ял­ся: «Ну, думаю, дело плохо! (6)  Будет мой сын ру­ба­кой и пья­ни­цей!»

(7)  Ста­рин­ное это га­да­нье, од­на­ко, и сбы­лось, и не сбы­лось. (8)  Сабля, дей­стви­тель­но, пред­ре­ши­ла мою жиз­нен­ную до­ро­гу, но и от книж­ной пре­муд­ро­сти я не отрёкся. (9)  В че­тыр­на­дцать лет увлечённо читал и писал стихи, в пят­на­дцать перешёл на «Анну Ка­ре­ни­ну», а в шест­на­дцать про­чи­ты­вал и раз­би­рал с то­ва­ри­ща­ми всё под­ряд. (10)  А пья­ни­цей, к сча­стью, не стал.

(11)  Рас­ска­зы отца, про­шед­ше­го тер­ни­стый путь от сол­да­та до ка­пи­та­на, дет­ские игры  — всё это на­стра­и­ва­ло на опре­делённый лад. (12)  Маль­чиш­кой я по целым часам про­па­дал в гим­на­сти­че­ском го­род­ке 1-⁠го Стрел­ко­во­го ба­та­льо­на, стре­лял в тире по­гра­нич­ни­ков. (13)  Ходил вер­сты за три на стрель­би­ще стрел­ко­вых рот, про­би­рал­ся с сол­да­та­ми, счи­тав­ши­ми про­бо­и­ны, в укры­тие перед ми­ше­ня­ми. (14)  Пули сви­сте­ли над го­ло­ва­ми; было страш­но, но очень за­нят­но. (15)  На об­рат­ном пути вме­сте со стрел­ка­ми под­тя­ги­вал сол­дат­скую песню:

(16)  Греми, слава, тру­бой

За Ду­на­ем за рекой.

(17)  Моё страст­ное увле­че­ние при­да­ва­ло мне вес в гла­зах маль­чи­шек и вы­зы­ва­ло их за­висть...

(18)  Сло­вом, при­жил­ся в во­ен­ной среде, при­об­ре­тя при­я­те­лей среди офи­цер­ства, а ещё более  — среди сол­дат.

(19)  Бу­ду­щая офи­цер­ская жизнь пред­став­ля­лась мне тогда в орео­ле сплош­но­го ве­се­лья и ли­хо­сти, а не в бре­ме­ни тру­дов и забот, как это бы­ва­ет в дей­стви­тель­но­сти.

(20)  По мере пе­ре­хо­да в выс­шие клас­сы сво­бод­но­го вре­ме­ни, ко­неч­но, ста­но­ви­лось мень­ше, по­яви­лись дру­гие ин­те­ре­сы, и во­ин­ские упраж­не­ния мои почти пре­кра­ти­лись. (21)  Не бро­сил я толь­ко гим­на­сти­ки и пре­успе­вал в «во­ен­ном строе», ко­то­рый был введён в про­грам­му ре­аль­но­го учи­ли­ща в 1889 году.

(22)  Во вся­ком слу­чае, когда я окон­чил учи­ли­ще, хотя вы­со­кие баллы по ма­те­ма­ти­че­ским пред­ме­там су­ли­ли лёгкую воз­мож­ность по­ступ­ле­ния в любое выс­шее тех­ни­че­ское за­ве­де­ние, об этом и речи не было. (23)  Я из­брал во­ен­ную ка­рье­ру.

(24)  Было ли это след­стви­ем га­да­ния? (25)  Не знаю...

* Де­ни­кин Антон Ива­но­вич (1872–1947 гг.)  — рус­ский во­е­на­чаль­ник, по­ли­ти­че­ский и об­ще­ствен­ный де­я­тель, пи­са­тель, ме­му­а­рист, пуб­ли­цист и во­ен­ный до­ку­мен­та­лист.

(1)  Среди жиль­цов на­ше­го ста­ро­го де­ре­вен­ско­го дома, кроме кри­во­но­гой таксы Фун­ти­ка, кота Сте­па­на, пе­ту­ха, хо­ди­ков, му­зы­каль­но­го ящика и сквор­ца, были ещё при­ручённая дикая утка, ёж, стра­дав­ший бес­сон­ни­цей, и ба­ро­метр, все­гда по­ка­зы­вав­ший «ве­ли­кую сушь». (2)  Но самым не­обык­но­вен­ным оби­та­те­лем в доме была ля­гуш­ка! (3)  Мы долго при­вы­ка­ли к ней, а потом при­ня­ли в нашу друж­ную семью.

(4)  В длин­ные пас­мур­ные дни, когда мирно шумел по кры­шам и в саду тёплый дождь, мы чи­та­ли ро­ма­ны Валь­те­ра Скот­та. (5)  От уда­ров ма­лень­ких дож­де­вых ка­пель вздра­ги­ва­ли мок­рые ли­стья на де­ре­вьях, вода ли­лась тон­кой и про­зрач­ной струёй из во­до­сточ­ной трубы, а под тру­бой си­де­ла в луже ма­лень­кая зелёная ля­гуш­ка. (6)  Вода ли­лась ей прямо на го­ло­ву, но ля­гуш­ка не дви­га­лась и толь­ко мор­га­ла.

(7)  Когда не было дождя, ля­гуш­ка си­де­ла в лу­жи­це под ру­ко­мой­ни­ком. (8)  Раз в ми­ну­ту ей ка­па­ла на го­ло­ву из ру­ко­мой­ни­ка хо­лод­ная вода. (9)  Из тех же ро­ма­нов Валь­те­ра Скот­та мы знали, что в сред­ние века самой страш­ной пыт­кой было вот такое мед­лен­ное ка­па­нье на го­ло­ву ле­дя­ной воды, и удив­ля­лись ля­гуш­ке.

(10)  А потом ля­гуш­ка стала при­хо­дить по ве­че­рам в дом. (11)  Она пры­га­ла через порог и ча­са­ми могла си­деть и смот­реть на огонь ке­ро­си­но­вой лампы.

(12)  Труд­но было по­нять, чем этот огонь так при­вле­кал нашу ля­гуш­ку. (13)  Но потом мы до­га­да­лись: она при­хо­ди­ла смот­реть на яркий огонь так же, как дети со­би­ра­ют­ся во­круг не­уб­ран­но­го чай­но­го стола по­слу­шать перед сном сказ­ку. (14)  Огонь то вспы­хи­вал, то осла­бе­вал от сго­рав­ших в лам­по­вом стек­ле зелёных мошек. (15)  Долж­но быть, он ка­зал­ся ля­гуш­ке боль­шим ал­ма­зом, где, если долго всмат­ри­вать­ся, можно уви­деть в каж­дой грани целые стра­ны с зо­ло­ты­ми во­до­па­да­ми и ра­дуж­ны­ми звёздами.

(16)  Ля­гуш­ка так увле­ка­лась этой сказ­кой, что за­ми­ра­ла и её при­хо­ди­лось ще­ко­тать пал­кой, чтобы она оч­ну­лась и ушла к себе, под сгнив­шее крыль­цо на­ше­го ста­ро­го дома, на сту­пень­ках ко­то­ро­го ухит­ря­лись рас­цве­тать оду­ван­чи­ки.

(17)  Так мы и жили. (18)  Как в сред­не­ве­ко­вой хар­чев­не из ро­ма­на Валь­те­ра Скот­та, дома нас встре­ча­ли бре­вен­ча­тые тёмные стены, за­ко­но­па­чен­ные жёлтым мхом, пы­ла­ю­щие по­ле­нья в печке и запах тмина. (19)  А из-⁠под крыль­ца при­вет­ствен­но ур­ча­ла наша ма­лень­кая зелёная лю­би­тель­ни­ца ска­зок...

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист. Со­здал много очер­ков, рас­ска­зов, по­ве­стей о при­ро­де, о внут­рен­нем мире че­ло­ве­ка. На­пи­сал серию книг о твор­че­стве и о людях ис­кус­ства: «Орест Ки­прен­ский», «Исаак Ле­ви­тан», «Тарас Шев­чен­ко» и др.

(1)  Где-⁠то да­ле­ко стре­ля­ют зе­нит­ки, бро­дят про­жек­то­ра по небу, взды­ха­ет во сне Ва­ле­га. (2)  Он лежит в двух шагах от меня, свер­нув­шись ко­моч­ком.

(3)  Ма­лень­кий круг­ло­го­ло­вый мой Ва­ле­га! (4)  Сколь­ко ис­хо­ди­ли мы с тобой за эти ме­ся­цы, сколь­ко каши съели из од­но­го ко­тел­ка...

(5)  А как ты не хотел идти в ор­ди­нар­цы ко мне. (6)  Три дня при­ш­лось ула­мы­вать. (7)  Стоял по­ту­пясь и мычал что-⁠то не­внят­ное: не умею, мол, не при­вык. (8)  Тебе стыд­но было от своих ребят ухо­дить. (9)  Вме­сте с ними ты по пе­ре­до­вой лазил, вме­сте горе хле­бал, а тут ты вдруг пошёл к на­чаль­ни­ку в связ­ные. (10)  Во­е­вать я, что ли, не умею, или я хуже дру­гих?

(11)  При­вык я к тебе, чер­тов­ски при­вык... (12)  Нет, это не при­выч­ка, это что-⁠то дру­гое, боль­шее. (13)  Я ни­ко­гда не думал об этом, про­сто не было вре­ме­ни.

(14)  Ведь у меня и рань­ше были дру­зья. (15)  Много дру­зей. (16)  Вме­сте росли, учи­лись, спо­ри­ли об ис­кус­стве, о вы­со­ких ма­те­ри­ях... (17)  Но до­ста­точ­но ли этого? (18)  Так на­зы­ва­е­мых общих ин­те­ре­сов, общей куль­ту­ры?

(19)  Вадим Ка­ст­риц­кий  — умный, раз­но­сто­рон­не одарённый, тон­кий па­рень. (20)  Мне все­гда с ним было ин­те­рес­но. (21)  А вы­та­щил бы он меня, ра­не­но­го, с поля боя? (22)  Меня рань­ше это и не ин­те­ре­со­ва­ло. (23)  А Ва­ле­га вы­та­щит. (24)  Это я знаю... (25)  Или Сер­гей Ве­лед­ниц­кий. (26)  Пошёл бы я с ним в раз­вед­ку? (27)  Не знаю. (28)  А с Ва­ле­гой  — хоть на край света.

(29)  На войне узнаёшь людей по-на­сто­я­ще­му. (30)  Она как лак­му­со­вая бу­маж­ка, как про­яви­тель какой-⁠то осо­бен­ный. (31)  Ва­ле­га вот чи­та­ет по скла­дам, в де­ле­нии пу­та­ет­ся, не знает, сколь­ко семью во­семь. (32)  И спро­си его, что такое ро­ди­на, он, на­вер­ное, тол­ком не объ­яс­нит. (33)  Но за эту ро­ди­ну  — за меня, за Игоря, за то­ва­ри­щей своих по полку, за свою по­ко­сив­шу­ю­ся хи­бар­ку где-⁠то на Алтае  — он будет драть­ся до по­след­не­го па­тро­на. (34)  Сидя в око­пах, он будет боль­ше стар­ши­ну ру­гать, чем нем­цев, а дойдёт до дела  — по­ка­жет себя. (35)  А де­лить, умно­жать, чи­тать не по скла­дам на­учит­ся, когда будет время, когда придёт же­ла­ние...

(36)  Ва­ле­га что-⁠то вор­чит во сне, пе­ре­во­ра­чи­ва­ет­ся на дру­гой бок.

(37)  Спи, спи, друг... (38)  Скоро опять окопы, опять бес­сон­ные ночи. (39)  Дрых­ни пока. (40)  А когда кон­чит­ся война, если оста­нем­ся живы, при­ду­ма­ем что-⁠ни­будь.

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По его сце­на­ри­ям сняты ки­но­филь­мы.

(1)  Шта­бов так много, что найти нуж­ный нам отдел со­всем не про­сто. (2)  Везде ча­со­вые, на­тя­ну­та ко­лю­чая про­во­ло­ка.

(3)  К ве­че­ру всё-таки на­хо­дим.

(4)  Се­год­ня ночью, ока­зы­ва­ет­ся, долж­на пе­ре­прав­лять­ся на пе­ре­до­вую 184-⁠я ди­ви­зия, а утром, во время бомбёжки, вышли из строя ди­ви­зи­он­ный ин­же­нер и ко­ман­дир взво­да.

(5)  Майор про­тя­ги­ва­ет мне кон­верт, скле­ен­ный из потрёпан­ной то­по­гра­фи­че­ской карты.

—  (6)  Со­ве­тую пой­мать 184-⁠ю здесь.

(7)  Мы молча до­хо­дим до ре­гу­ли­ров­щи­ка.

—  (8)  Сто во­семь­де­сят четвёртая ещё не про­хо­ди­ла,  — го­во­рит ре­гу­ли­ров­щик, не­мо­ло­дой уже, с ры­жи­ми усами.

(9)  Мы са­дим­ся в кузов раз­би­той ма­ши­ны. (10)  Солн­це зашло, но ещё свет­ло. (11)  На за­па­де, над Ста­лин­гра­дом, небо со­всем крас­ное, и труд­но ска­зать, от­че­го это  — от за­хо­дя­ще­го солн­ца или от по­жа­ра. (12)  Три чёрных ды­мо­вых стол­ба мед­лен­но рас­плы­ва­ют­ся в воз­ду­хе. (13)  Внизу они тон­кие, гу­стые и чёрные, как сажа. (14)  Чем выше, тем они всё боль­ше рас­плы­ва­ют­ся, а со­всем вы­со­ко сли­ва­ют­ся в сплош­ную длин­ную тучу. (15)  Она плос­кая и не­по­движ­ная, и, хотя в неё по­сту­па­ют всё новые и новые пор­ции дыма, она не удли­ня­ет­ся и не утол­ща­ет­ся. (16)  Вот уже более двух не­дель стоит она такая, спо­кой­ная и не­по­движ­ная, над го­ря­щим го­ро­дом.

(17)  А кру­гом нас зо­ло­тые осин­ки на чёрном фоне, тон­кие, неж­ные. (18)  По до­ро­ге про­ез­жа­ют ма­ши­ны. (19)  Оста­нав­ли­ва­ют­ся, спра­ши­ва­ют, как про­ехать на пе­ре­пра­ву, и едут даль­ше. (20)  До­ро­га ши­ро­кая, разъ­ез­жен­ная, вся в ром­би­ках от шин. (21)  Труд­но по­нять, где её края и куда она за­во­ра­чи­ва­ет. (22)  Още­ти­нив­ший­ся ука­за­тель­ный столб когда-то, долж­но быть, стоял на обо­чи­не. (23)  Сей­час он на самом фар­ва­те­ре, и кто-⁠то на него уже на­е­хал. (24)  Он на­кре­нил­ся, и таб­лич­ка с над­пи­сью «Ста­лин­град  — 6 км» ука­зы­ва­ет прямо в небо.

—  (25)  До­ро­га в рай,  — мрач­но из­ре­ка­ет Ва­ле­га.

(26)  Ока­зы­ва­ет­ся, он тоже не лишён юмора.

(27)  Под­хо­дит ре­гу­ли­ров­щик:

—  (28)  Во-он жу­рав­ли по­ле­те­ли,  — и тычет гряз­ным, гру­бым паль­цем в небо.  —  (29)  Ни­ка­кой войны для них нет.

(30)  Мы долго сле­дим за би­сер­ным, точно вы­ши­тым в небе, тре­уголь­ни­ком, плы­ву­щим на юг. (31)  Слыш­но даже, как кур­лы­чут жу­рав­ли.

—  (32)  Со­всем как самолёты,  — го­во­рит ре­гу­ли­ров­щик.

(33)  Эта ас­со­ци­а­ция про­мельк­ну­ла, по-⁠ви­ди­мо­му, у всех нас, и мы смеёмся.

—  (34)  Что, туда или от­ту­да?  — спра­ши­ва­ет ре­гу­ли­ров­щик.

—  (35)  Туда.

(36)  Он ка­ча­ет го­ло­вой.

—  (37)  Да... (38)  Не­ве­се­ло там, что и го­во­рить...  — и от­хо­дит.

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По его сце­на­ри­ям сняты ки­но­филь­мы.