(1)  Нет ни­че­го труд­нее уго­во­рить ро­ди­те­лей ку­пить со­ба­ку: при одном упо­ми­на­нии о ней лица у них вы­тя­ги­ва­ют­ся, и они мрач­ны­ми го­ло­са­ми го­во­рят:

—  Толь­ко через мой труп!

(2)  При чём здесь труп, если речь идёт о вер­ном друге, о до­ро­гом су­ще­стве, ко­то­рое сде­ла­ет жизнь ин­те­рес­ней и ра­дост­ней. (3)  Но взрос­лые го­во­рят:

—  Даже не меч­тай!

(4)  Осо­бен­но не­тер­пи­ма к со­ба­ке была Же­ки­на мама. (5)  И она за­яв­ля­ла в пол­ный голос:

—  Толь­ко через мой труп! (6)  Даже не меч­тай!

(7)  Но кто может за­пре­тить че­ло­ве­ку меч­тать?

(8)  И Жека меч­тал. (9)  Он меч­тал, что у него будет со­ба­ка. (10)  Может быть, такса, длин­ная и чёрная, как го­ло­веш­ка, на ко­рот­ких нож­ках. (11)  Может быть, борза́я, изо­гну­тая, как во­про­си­тель­ный знак. (12)  Может быть, пу­дель с за­вит­ка­ми, как на во­рот­ни­ке.

(13)  В один из дней мама спро­си­ла Жеку:

—  Скоро твой день рож­де­ния, что тебе по­да­рить?

(14)  Жека жа­лост­ли­во по­смот­рел на маму и опу­стил глаза, на­брал по­боль­ше воз­ду­ха, слов­но со­би­рал­ся ныр­нуть, и тихо, од­ни­ми гу­ба­ми, про­изнёс:

—  Со­ба­ку.

(15)  Глаза у мамы округ­ли­лись.

—  (16)  Со­ба­ку? (17)  Ни­ко­гда!

(18)  Про­шло не­сколь­ко дней, и маль­чик пе­ре­сту­пил порог сво­е­го дома, при­жи­мая к жи­во­ту щенка. (19)  Жека молча прошёл в ком­на­ту, сел на кра­е­шек ди­ва­на и ска­зал:

—  Вот!

(20)  Он ска­зал «вот» тихо, но до­ста­точ­но твёрдо.

—  (21)  Что это?  — спро­си­ла мама, хотя пре­крас­но ви­де­ла, что это щенок.

—  (22)  Щенок,  — от­ве­тил Жека.

—  (23)  Сей­час же унеси его прочь!

—  (24)  Че­ло­век дол­жен иметь со­ба­ку,  — от­ча­ян­но про­изнёс Жека и за­мол­чал.

(25)  Мама ска­за­ла:

—  От­не­си его туда, от­ку­да принёс.

(26)  Она взяла Жеку за плечи и вы­тол­ка­ла за двери вме­сте со щен­ком.

(27)  Жека по­топ­тал­ся не­мно­го перед за­кры­той две­рью и, не зная, что ему те­перь де­лать, сел на сту­пень­ку. (28)  Он креп­ко при­жал к себе ма­лень­кое тёплое су­ще­ство.

(29)  Жека решил, что не уйдёт от­сю­да. (30)  Будет си­деть день, два, пока мама не пу­стит его домой вме­сте со щен­ком. (31)  Щенок не знал о тяжёлых со­бы­ти­ях, ко­то­рые из-⁠за него про­ис­хо­ди­ли в жизни Жеки. (32)  Он за­дре­мал.

(33)  Потом пришёл с ра­бо­ты папа. (34)  Он уви­дел сына, си­дя­ще­го на сту­пень­ке, и спро­сил:

—  Ни­ко­го нет дома?

(35)  Жека по­ка­чал го­ло­вой и по­ка­зал папе щенка. (36)  Папа сел рядом с сыном на хо­лод­ную сту­пень­ку и стал раз­гля­ды­вать щенка. (37)  А Жека на­блю­дал за папой. (38)  Он за­ме­тил, что папа до­воль­но смор­щил нос и заёрзал на сту­пень­ке. (39)  Потом папа стал гла­дить щенка и при­чмо­ки­вать гу­ба­ми. (40)  И Жека по­чув­ство­вал, что в папе по­сте­пен­но про­буж­да­ет­ся маль­чиш­ка. (41)  Тот самый маль­чиш­ка, ко­то­рый когда-⁠то сам про­сил со­ба­ку, по­то­му что у че­ло­ве­ка долж­на быть со­ба­ка. (42)  Жека взгля­дом звал его себе в со­юз­ни­ки. (43)  И этот маль­чиш­ка, как по­до­ба­ет маль­чиш­ке, пришёл на по­мощь другу.

(44)  Папа взял на руки щенка, ре­ши­тель­но встал и от­крыл дверь.

—  (45)  А что если нам в самом деле взять щенка?  — спро­сил он маму.  —  (46)Щенок-⁠то слав­ный.

(47)  Мама сразу за­ме­ти­ла, что в папе про­бу­дил­ся маль­чиш­ка, и ска­за­ла:

—  Это маль­чи­ше­ство.

—  (48)  По­че­му же?  — не сда­вал­ся папа.

—  (49)  Со­ба­ка  — это шерсть, грязь, вонь. (50)  Это раз­гры­зен­ные бо­тин­ки и лужи на пар­ке­те.

(51)  Кто будет уби­рать?  — спро­си­ла мама.

(52)  Папин маль­чиш­ка под­миг­нул Жеке:

—  Мы!

(53)  Их было двое, и они по­бе­ди­ли. (54)  В квар­ти­ре на вось­мом этаже по­се­лил­ся новый жилец. (55)  Он дей­стви­тель­но грызёт бо­тин­ки и остав­ля­ет на пар­ке­те лужи. (56)  И уби­ра­ют за ним не папа и не Жека, а мама. (57)  Но если вы по­сту­чи­те в дверь и по­про­си­те: «От­дай­те щенка», то мама пер­вая ска­жет вам: «Толь­ко через мой труп. (58)  И не меч­тай­те».

(59)  По­то­му что это ма­лень­кое, лас­ко­вое, пре­дан­ное су­ще­ство су­ме­ло до­ка­зать маме, что у че­ло­ве­ка долж­на быть со­ба­ка.

*Юрий Яко­вле­вич Яко­влев (1922‒1995)  — со­вет­ский пи­са­тель, сце­на­рист, автор книг для детей и юно­ше­ства.

(1)  Трид­цать два года учи­тель­ство­ва­ла в селе Ксе­ния Ан­дре­ев­на. (2)  Много людей про­шло за трид­цать два года через её класс. (3)  Стро­гим, но спра­вед­ли­вым че­ло­ве­ком про­слы­ла она.

(4)  Никто ни­ко­гда не видел, чтобы учи­тель­ни­ца за­то­ро­пи­лась, по­спе­ши­ла. (5)  Не за­спе­ши­ла Ксе­ния Ан­дре­ев­на и в этот раз. (6)  Как толь­ко по­слы­ша­лась трес­кот­ня мо­то­цик­лет­ных мо­то­ров, учи­тель­ни­ца стро­го ска­за­ла ре­бя­там, чтобы все шли к тран­шее, вы­ры­той в школь­ном дворе. (7)  Фронт про­хо­дил со­всем не­да­ле­ко от села. (8)  Где-⁠то рядом гро­мы­ха­ли бои. (9)  Части Крас­ной армии укре­пи­лись за рекой, а кол­хоз­ни­ки со­бра­ли пар­ти­зан­ский отряд и ушли в лес. (10)  Школь­ни­ки но­си­ли им туда еду, рас­ска­зы­ва­ли, где и когда были за­ме­че­ны немцы.

(11)  Ре­бя­та ещё не успе­ли спря­тать­ся, как на школь­ный двор за­бе­жа­ли три запылённых немца. (12)  Они бро­си­лись к школь­ни­кам и на­це­ли­ли на них свои ав­то­ма­ты.

(13)  Ксе­ния Ан­дре­ев­на шаг­ну­ла вперёд и при­кры­ла собой ребят.

—  (14)  Что вы хо­ти­те?  — спро­си­ла учи­тель­ни­ца и стро­го по­смот­ре­ла

в глаза немцу. (15)  Её спо­кой­ный взгляд сму­тил фа­ши­ста.

—  (16)  Кто такое ви? (17)  От­ве­чать сию ми­ну­ту! (18)  Я го­во­рить по-⁠рус­ски.

—  (19)  Я по­ни­маю и по-не­мец­ки,  —  тихо от­ве­ча­ла учи­тель­ни­ца,  —  но го­во­рить мне с вами не о чем. (20)  Это мои уче­ни­ки. (21)  Вы мо­же­те опу­стить ваш ав­то­мат.

(22)  Ребят вме­сте с Ксе­ни­ей Ан­дре­ев­ной втолк­ну­ли в класс.

—  (23)  Си­деть на место!  —  крик­нул на­чаль­ник.

(24)  Но блед­ные ре­бя­та сто­я­ли и смот­ре­ли на учи­тель­ни­цу.

—  (25)  Са­ди­тесь, ре­бя­та,—  не­гром­ким го­ло­сом ска­за­ла Ксе­ния Ан­дре­ев­на, как будто на­чи­нал­ся оче­ред­ной урок.

—  (26)  Те­перь каж­дый меня будет слу­шать!  —  рявк­нул на­чаль­ник.

(27)  И, ко­вер­кая слова, фа­шист стал го­во­рить ре­бя­там о том, что в лесу скры­ва­ют­ся пар­ти­за­ны, и он это пре­крас­но знает, и ре­бя­та тоже это пре­крас­но знают. (28)  И те­перь ре­бя­та долж­ны ска­зать на­чаль­ни­ку, где они спря­та­лись. (29)  Если ре­бя­та ска­жут, всё будет хо­ро­шо. (30)  Если ре­бя­та не ска­жут, всё будет очень плохо.

—  (31)  Те­перь я буду слу­шать каж­дый!  —  за­кон­чил свою речь немец.

(32)  Ре­бя­та си­де­ли не ше­лох­нув­шись.

—  (33)  Может быть, вы всё-⁠таки по­ду­ма­е­те и сами ска­же­те мне всё, что надо?  — тихо спро­сил на­чаль­ник по-не­мец­ки у учи­тель­ни­цы, вплот­ную по­дой­дя к ней.  —  (34)  Дети не пой­мут, го­во­ри­те по-⁠не­мец­ки.

—  (35)  Я ни­ко­гда не была там и не знаю, где это.

(36)  Фа­шист, схва­тив Ксе­нию Ан­дре­ев­ну за плечи, грубо по­тряс её:

—  Кто такое!  — за­кри­чал немец.  —  (37)  Если никто мне не ска­зать, что я про­сил, я буду стре­лять спер­ва вашу упря­мую учи­тель­ни­цу. (38)  А потом  —  вся­кий, кто не ска­жет. (39)  Я на­чи­нал счи­тать! (40)  Раз!..

(41)  Он схва­тил Ксе­нию Ан­дре­ев­ну за руку и рва­нул её к стене клас­са. (42)  Класс за­гу­дел. (43)  Вдруг на зад­ней парте под­нял­ся Костя Рож­ков и под­нял руку:

—  Она прав­да не знает!

—  (44)  А кто знай?

—  (45)  Я знаю...  —  гром­ко и отчётливо ска­зал Костя.

—  (46)  Рож­ков, зачем ты го­во­ришь не­прав­ду?  — про­го­во­ри­ла Ксе­ния Ан­дре­ев­на.

—  (47)  Я прав­ду го­во­рю,  — ска­зал Костя и по­смот­рел в глаза учи­тель­ни­це.

—  (48)  Костя...  — на­ча­ла Ксе­ния Ан­дре­ев­на. (49)  Но Рож­ков пе­ре­бил её:

—  Ксе­ния Ан­дре­ев­на, я сам знаю...

(50)  Учи­тель­ни­ца сто­я­ла, от­вер­нув­шись от него, уро­нив белую го­ло­ву на грудь. (51)  Костя вышел к доске, под­нял руку с мел­ком.

—  (52)  Вот, гля­ди­те сюда,  — за­шеп­тал он,  — я по­ка­жу.

(53)  Немец подошёл к нему и на­кло­нил­ся, чтобы лучше рас­смот­реть, что по­ка­зы­ва­ет маль­чик. (54)  И вдруг Костя обе­и­ми ру­ка­ми изо всех сил уда­рил чёрную гладь доски. (55)  Доска резко по­вер­ну­лась в своей раме, взвизг­ну­ла и с раз­ма­ху уда­ри­ла фа­ши­ста по лицу. (56)  Он от­ле­тел в сто­ро­ну, а Костя, прыг­нув через раму, мигом скрыл­ся за до­с­кой, как за щитом. (57)  Фа­шист, схва­тив­шись за раз­би­тое лицо, без толку палил в доску.

(58)  На­прас­но... (59)  За класс­ной до­с­кой было окно, вы­хо­див­шее

к об­ры­ву над рекой. (60)  Костя, не за­ду­мы­ва­ясь, прыг­нул в от­кры­тое окно, бро­сил­ся с об­ры­ва в реку и по­плыл к дру­го­му бе­ре­гу.

(61)  В это время, за­слы­шав паль­бу на селе, из леса вы­ско­чи­ли пар­ти­за­ны.

(62)  Про­шло не более пят­на­дца­ти минут, и в класс, куда снова вва­ли­лись взвол­но­ван­ные ре­бя­та, пар­ти­за­ны при­ве­ли троих обез­ору­жен­ных нем­цев.

(63)  В класс вошла учи­тель­ни­ца. (64)  Она хо­ди­ла на берег узнать, бла­го­по­луч­но ли до­плыл Костя Рож­ков. (65)  Немцы, си­дев­шие за пе­ред­ней пар­той, с удив­ле­ни­ем по­смот­ре­ли на вско­чив­ше­го ко­ман­ди­ра.

—  (66)  Встать!  — за­кри­чал на них ко­ман­дир.  —  (67)  У нас в клас­се по­ла­га­ет­ся вста­вать, когда учи­тель­ни­ца вхо­дит. (68)  Не тому вас, видно, учили!

(69)  И два фа­ши­ста по­слуш­но под­ня­лись.

(70)  Ксе­ния Ан­дре­ев­на за­ня­ла своё место за сто­лом, у ко­то­ро­го она вы­учи­ла за трид­цать два года много хо­ро­ших людей. (71)  А сей­час перед сто­лом Ксе­нии Ан­дре­ев­ны, рядом с класс­ной до­с­кой, про­би­той пу­ля­ми, мялся длин­но­ру­кий ры­же­усый вер­зи­ла, нерв­но оправ­лял курт­ку, мычал что-⁠то и пря­тал глаза от стро­го­го взгля­да ста­рой учи­тель­ни­цы.

—  (72)  Стой­те как сле­ду­ет,  — ска­за­ла Ксе­ния Ан­дре­ев­на,  — что вы ёрза­е­те? (73)  Те­перь по­тру­ди­тесь от­ве­чать на мои во­про­сы.

(74)  И дол­го­вя­зый фа­шист, оро­бев, вы­тя­нул­ся перед учи­тель­ни­цей.

*Лев Аб­ра­мо­вич Кас­силь (1905‒1970)  — со­вет­ский пи­са­тель и сце­на­рист.

(1)  С Ма­рин­кой мы по­зна­ко­ми­лись не­за­дол­го до войны в подъ­ез­де на­ше­го дома в Ле­нин­гра­де. (2)  Она была очень кра­си­вая: чер­но­во­ло­сая, кур­ча­вая, боль­шегла­зая, ещё не­множ­ко, и можно было бы ска­зать про неё: вы­ли­тая кукла. (3)  Но от пол­но­го сход­ства с фар­фо­ро­вой кук­лой её спа­са­ли живые глаза и живой, не­под­дель­ный, иг­ра­ю­щий на щеках ру­мя­нец. (4)  Про такие лица обыч­но го­во­рят «кровь с мо­ло­ком».

(5)  Война по­мог­ла нам по­зна­ко­мить­ся ближе. (6)  Осе­нью, когда на­ча­лись бомбёжки, в моей квар­ти­ре от­кры­лось что⁠-⁠то вроде фи­ли­а­ла бом­бо­убе­жи­ща. (7)  Я жил на пер­вом этаже, и по ве­че­рам у меня стали со­би­рать­ся дети с ро­ди­те­ля­ми.

(8)  Тут мы и за­кре­пи­ли наше зна­ком­ство с Ма­рин­кой. (9)  Я узнал, что ей шесть лет, что живёт она с мамой и ба­буш­кой, что папа её на войне, что у неё шесть кукол и один мишка, что шо­ко­лад она пред­по­чи­та­ет дру­гим ла­ком­ствам...

(10)  Прав­да, всё это я узнал не сразу и не всё от самой Ма­рин­ки, а боль­ше от её ба­буш­ки, ко­то­рая души не чаяла в един­ствен­ной внуч­ке. (11)  Между про­чим, от ба­буш­ки я узнал, что Ма­рин­ка ещё и ар­тист­ка: поёт и тан­цу­ет.

(12)  Я по­про­сил де­воч­ку спеть. (13)  Она от­вер­ну­лась и за­мо­та­ла го­ло­вой.

—  (14)  Ну, если не хо­чешь петь, может быть, спля­шешь?

(15)  Нет, и пля­сать не хочет.

—  (16)  Ну, по­жа­луй­ста,  — ска­зал я.  —  (17)  Ну, чего ты бо­ишь­ся?

—  (18)  Я не боюсь, я стес­ня­юсь,  — ска­за­ла она.

(19)  Было это в ав­гу­сте или сен­тяб­ре 1941 года.

(20)  Потом об­сто­я­тель­ства нас раз­лу­чи­ли, и сле­ду­ю­щая наша встре­ча с Ма­рин­кой про­изо­шла уже в ян­ва­ре 1942 года.

(21)  Много пе­ре­мен про­изо­шло за это время. (22)  Город пре­вра­тил­ся в пе­ре­до­вую линию фрон­та, смерть стала здесь яв­ле­ни­ем обыч­ным. (23)  По­ляр­ная ночь и по­ляр­ная стужа сто­я­ли в ле­нин­град­ских квар­ти­рах. (24)  Сквозь за­ко­ло­чен­ные фа­не­рой окна не про­ни­кал днев­ной свет, но ветер и мороз ока­за­лись лов­чее, они все­гда на­хо­ди­ли для себя ла­зей­ки. (25)  На под­окон­ни­ках лежал снег, он не таял даже в те часы, когда в ком­на­те уда­ва­лось за­то­пить «бур­жуй­ку».

(26)  Ма­рин­ка уже два ме­ся­ца ле­жа­ла в по­сте­ли.

(27)  Сгорб­лен­ная ста­руш­ка, в ко­то­рой я с тру­дом узнал Ма­рин­ки­ну ба­буш­ку, тря­су­щи­ми­ся ру­ка­ми схва­ти­ла меня за руку, за­пла­ка­ла, по­та­щи­ла в угол, где на огром­ной кро­ва­ти, под гру­дой одеял теп­ли­лась ма­лень­кая Ма­рин­ки­на жизнь.

—  (28)  Ма­ри­ноч­ка, ты по­смот­ри, кто пришёл к нам. (29)  Де­точ­ка, ты от­крой глаз­ки, по­смот­ри...

(30)  Ма­рин­ка от­кры­ла глаза, узна­ла меня, хо­те­ла улыб­нуть­ся, но не вышло: не хва­ти­ло силёнок.

(31)  Я сел у её из­го­ло­вья. (32)  Го­во­рить я не мог. (33)  Я смот­рел на её смер­тель­но блед­ное ли­чи­ко, на то­нень­кие, как ветки, ручки, ле­жав­шие по­верх оде­я­ла, на за­ост­рив­ший­ся носик, на огром­ные вва­лив­ши­е­ся глаза  — и не мог по­ве­рить, что это всё, что оста­лось от Ма­рин­ки, от де­воч­ки, про ко­то­рую го­во­ри­ли «кровь с мо­ло­ком», от этой жиз­не­ра­дост­ной, пы­шу­щей здо­ро­вьем рез­вуш­ки.

(34)  Ка­за­лось, ни­че­го дет­ско­го не оста­лось в чер­тах её лица.

(35)  Я принёс ей жал­кий и убо­гий го­сти­нец  — кусок ко­ноп­ля­ной лепёшки. (36)  Боль­но было смот­реть, как про­си­я­ла она, с каким жад­ным хру­стом впи­лись её зубки в ка­мен­ную твердь этого ло­ша­ди­но­го ла­ком­ства.

(37)  По­до­брав по­след­ние крош­ки и об­ли­зав бу­ма­гу, она вспом­ни­ла и обо мне:

—  Ба­буш­ка,  — ска­за­ла она. (38)  Голос у неё был хрип­лый, про­сту­жен­ный.  —  (39)  Прав­да, жалко, что, когда мы не­множ­ко боль­ше ку­ша­ли, я не спля­са­ла дяде?

(40)  Ба­буш­ка не от­ве­ти­ла.

—  (41)  А те­перь что, не мо­жешь?  — спро­сил я.

(42)  Она по­ка­ча­ла го­ло­вой:

—  Нет.

(43)  Ба­буш­ка опу­сти­лась на стул, за­пла­ка­ла.

(44)  Много могил мы вы­ру­би­ли за эту зиму в промёрзшей ле­нин­град­ской земле. (45)  Мно­гих не­до­счи­та­лись по весне. (46)  А Ма­рин­ка вы­жи­ла. (47)  Я видел её вес­ной сорок вто­ро­го года. (48)  Во дворе на сол­ныш­ке иг­ра­ла она с по­дру­га­ми... (49)  Это была очень тихая игра. (50)  И это были ещё не дети, а дет­ские тени. (51)  Но уже чуть-⁠чуть ру­мя­ни­лись их блед­ные ли­чи­ки...

(52)  Уви­дев меня, Ма­рин­ка бро­си­лась мне нав­стре­чу.

(53)  Мы по­го­во­ри­ли с ней, по­де­ли­лись по­след­ни­ми но­во­стя­ми. (54)  Оба мы по-⁠на­сто­я­ще­му ра­до­ва­лись, что видим друг друга, хотя ху­ды­ми и блед­ны­ми, но жи­вы­ми. (55)  Ведь не вся­ко­му вы­па­ла эта ра­дость.

(56)  Когда мы уже про­сти­лись, Ма­рин­ка снова оклик­ну­ла меня.

—  (57)  Дядя,  —  ска­за­ла она, смущённо улы­ба­ясь, хо­ти­те, я вам спля­шу?

—  (58)  Ты уже мо­жешь пля­сать?  — спро­сил я.

—  (59)  Да, не­множ­ко могу.

—  (60)  Нет, Ма­ри­ноч­ка, не надо,  — ска­зал я.  —  (61)  По­бе­ре­ги силёнки, они тебе ещё при­го­дят­ся. (62)  А спля­шешь ты мне зна­ешь когда? (63)  Когда мы доживём до по­бе­ды, когда разобьём фа­ши­стов.

—  (64)  А это скоро?

(65)  Я ска­зал:

—  Да, скоро.

(66)  И, ска­зав это, я по­чув­ство­вал, что беру на себя очень боль­шое обя­за­тель­ство. (67)  Это была уже не игра, это была при­ся­га.

*Лео­нид Пан­те­ле­ев (на­сто­я­щее имя  — Алек­сей Ива­но­вич Ере­ме­ев; 1908‒1987)  — из­вест­ный со­вет­ский пи­са­тель.

(1)  Алька учи­лась в нашем клас­се и ни с кем из клас­са не дру­жи­ла. (2)  Она была со­всем не­кра­си­вая: ма­лень­кая, тощая, во­ло­сы висят, как бело-рыжие пря­мые нитки, за­кры­ва­ют уши, лоб, глаза. (3)  Ино­гда Алька уберёт чёлку, но не­на­дол­го: нагнёт го­ло­ву  — во­ло­сы опять висят, и через них вид­нее всего вес­нуш­ки  — много, и все яркие, рыжие. (4)  Губы у Альки почти все­гда сжаты, а носик не­боль­шой, крас­ный, и Алька почти все­гда им шмы­га­ет, по­то­му что одеж­да у неё ста­ро­ва­та, как почти у всех в клас­се. (5)  Из той одеж­ды, что была до войны, вы­рос­ла, а новую шить не из чего. (6)  Дру­гие ре­бя­та до­на­ши­ва­ют вещи стар­ших сестёр и бра­тьев, ба­буш­ки пе­ре­ши­ва­ют что-⁠то своё. (7)  А у Альки ни сестёр, ни бра­тьев, ни де­душ­ки, ни ба­буш­ки.

(8)  Папа у неё  — на фрон­те, мать  — день и ночь на шин­ном за­во­де. (9)  Сколь­ко про­дук­ции надо вы­пу­стить, а му­жи­ки  — на войне! (10)  Алька тоже хо­те­ла идти ра­бо­тать, но мать уго­во­ри­ла учить­ся, ска­за­ла:

—  Долю твою от­ра­бо­таю, не бес­по­кой­ся.

(11)  Мне нра­ви­лось смот­реть на Альку. (12)  На­вер­ное, по­то­му что сразу видно: она ни­ко­гда не врала. (13)  Про­сто что ду­ма­ла, то и де­ла­ла сразу. (14)  Даже глу­по­сти.

(15)  Ещё у нас в клас­се была Эля Глад­ких, очень кра­си­вая, как фар­фо­ро­вая кукла. (16)  У неё были косы длин­ные, ров­ные, бле­стя­щие. (17)  Мама ей сама их расчёсы­ва­ла, за­пле­та­ла, очень сле­ди­ла за Элей.

(18)  На фронт, ко­неч­но, нас не взяли бы. (19)  Но мы и сами по­ни­ма­ли, что де­лать нам на войне пока не­че­го. (20)  По­мо­гать фрон­ту надо было. (21)  Но как? (22)  Учить­ся! (23)  Так го­во­ри­ли все: и радио, и род­ствен­ни­ки, и учи­те­ля. (24)  Мы и учи­лись, кто как мог. (25)  В общем, не­пло­хо.

(26)  Маль­чиш­ки бе­га­ли по­мо­гать при раз­груз­ке на вок­зал, на скла­ды. (27)  Мо­раль­ная сто­ро­на здесь ино­гда под­дер­жи­ва­лась ма­те­ри­аль­ной. (28)  Маль­чиш­ки и нам при­но­си­ли за­ра­бо­тан­ное, прав­да, не­ча­сто. (29)  Го­во­ри­ли, что маль­чиш­ки были более го­лод­ны­ми, чем мы, по­то­му что боль­ше дви­га­лись. (30)  И всё-⁠таки был слу­чай, когда они уго­сти­ли нас солёными огур­ца­ми. (31)  А од­на­ж­ды насы́пали в кар­ма­ны пше­нич­ное зерно. (32)  Дома нам из него сва­ри­ли кашу.

(33)  Де­воч­ки из клас­са пошли в гос­пи­таль. (34)  Робея, под­тал­ки­вая друг друга, за­дер­жа­лись перед решёткой с узор­ным литьём. (35)  Эля про­шла пер­вой, так по­лу­чи­лось.

(36)  Из две­рей гос­пи­та­ля нав­стре­чу нам вышла груп­па мед­сестёр. (37)  Пу­та­ясь и сби­ва­ясь, мы рас­ска­за­ли, зачем при­шли. (38)  Сёстры пе­ре­ста­ли сме­ять­ся и раз­го­ва­ри­вать, по­смот­ре­ли на одну  — самую упи­тан­ную и ру­мя­ную. (39)  Потом ока­за­лось, что это стар­шая мед­сест­ра.

—  (40)  Это хо­ро­шо,  — ска­за­ла она, по­ду­мав.  —  (41)  У нас много ле­жа­чих тяжёлых ра­не­ных, бу­де­те кор­мить их, по­мо­гать са­ни­тар­кам. (42)  Кому по­чи­та­е­те, кому пись­мо напи́шете  — всё ра­не­ным поль­за... (43)  А этой за­ма­раш­ке сна­ча­ла вы­мыть­ся надо,  —  кив­ну­ла она на Альку.  —  (44)  Вон бери при­мер с по­дру­ги!  —  (45)  И она по­ка­за­ла на Элю.

(46)  Алька по­вер­ну­лась, ре­ши­тель­но вы­смор­ка­лась и пошла прочь к ка­лит­ке. (47)  Я хо­те­ла до­гнать, но все уже вхо­ди­ли в двери гос­пи­та­ля.

(48)  Через не­сколь­ко дней Эля пе­ре­ста­ла хо­дить к ра­не­ным.

—  (49)  У меня болит го­ло­ва. (50)  Мама ска­за­ла, это от­то­го, что в па­ла­тах душно.

(51)  Дей­стви­тель­но, в па­ла­тах было душно.

(52)  Я уго­ва­ри­ва­ла ра­не­ных, что ле­жа­ли возле окна, укрыть их как сле­ду­ет. (53)  И как при­хо­ди­ла, сразу от­кры­ва­ла окно. (54)  Они скоро при­вык­ли.

—  (55)  Ну, сестрёнки при­шли! (56)  Сей­час будут воз­душ­ные про­це­ду­ры!

(57)  Альке (она, ко­неч­но, при­ш­ла на дру­гой день) дали самый дра­ный, за­сти­ран­ный халат, весь в лох­мо­тьях. (58)  И ка­ко­во же было наше удив­ле­ние, когда на сле­ду­ю­щее утро Алька, ру­мя­ная, причёсан­ная, даже вес­нуш­ки у неё сияли как но­вень­кие, вошла в па­ла­ту в ак­ку­рат­ном, от­гла­жен­ном, даже на­ряд­ном белом ха­ла­те. (59)  Они с мамой всю ночь при­во­ди­ли его в по­ря­док, што­па­ли, гла­ди­ли, пе­ре­ши­ва­ли Альке по росту.

—  (60)  А мы-⁠то со­би­ра­лись его спи­сать,  — ска­за­ла стар­шая мед­сест­ра.

—  (61)  Ну и ду­роч­ка, что себе не оста­ви­ла,  — ска­за­ла Эля, узнав об этом слу­чае.  —  (62)  Сшила бы из него пла­тье. (63)  Смот­ри, туфли у тебя ды­ря­вые, прямо на босых ногах. (64)  Да и пла­тье  — я давно хо­те­ла ска­зать  — тебе в нём не стыд­но? (65)  Хо­дить в лох­мо­тьях  — ува­жать не будут.

—  (66)  Хоть ува­жа­ют, хоть не ува­жа­ют,  — от­ве­ти­ла Алька,  — нам пле­вать. (67)  Тебя-⁠то ува­жать не за что. (68)  Ясно?

*Та­тья­на Ива­но­ва Алек­сан­дро­ва (1929–1983)  — со­вет­ская дет­ская пи­са­тель­ни­ца, ху­дож­ни­ца, автор ска­зок о домовёнке Кузе.

(1)  На Ку­ба­ни сто­я­ли дожд­ли­вые осен­ние дни. (2)  Доро́ги стали почти не­про­хо­ди­мы­ми. (3)  Армия от­сту­па­ла, шли бои, но немцы каж­дый день про­ры­ва­лись в тыл, и гос­пи­та­ли каж­дый день ме­ня­ли свои места, откочёвывая всё глуб­же на юг.

(4)  В пять часов ве­че­ра у раз­би­то­го сна­ря­дом сарая оста­но­ви­лась ста­рень­кая са­ни­тар­ная ле­туч­ка  — дре­без­жа­щая, рас­ша­тан­ная ма­ши­на с ды­ря­вым бре­зен­то­вым вер­хом. (5)  Из ле­туч­ки вы­лез­ла её хо­зяй­ка  — во­ен­фельд­шер Ма­ру­ся, ко­то­рую, впро­чем, никто в ди­ви­зии по имени не на­зы­вал, а все на­зы­ва­ли Ма­лыш­кой. (6)  Она и в самом деле была на­сто­я­щая ма­лыш­ка  — сем­на­дца­ти­лет­няя кур­но­сая дев­чон­ка с тон­ким дет­ским го­ло­сом и та­ки­ми ма­лень­ки­ми ру­ка­ми и но­га­ми, что, ка­за­лось, на них во всей армии не под­берёшь ни одной пары пер­ча­ток и сапог.

(7)  Ма­лыш­ка со­ско­чи­ла с ма­ши­ны и, ста­ра­ясь при­дать сво­е­му хо­ро­шень­ко­му лицу стро­гое вы­ра­же­ние, спро­си­ла:

—  Где ра­не­ные?

(8)  Са­ни­тар повёл Ма­лыш­ку внутрь сарая. (9)  Там на гряз­ной со­ло­ме ле­жа­ли семь тя­же­ло­ра­не­ных. (10)  Ма­лыш­ка вошла, по­смот­ре­ла, ска­за­ла:

—  Ну вот, сей­час я вас от­ве­зу,  — и потом ещё что-⁠то лас­ко­вое, что она все­гда го­во­ри­ла ра­не­ным.

(11)  Лица у всех были блед­ные, со­ло­ма ме­ста­ми про­мок­ла от крови. (12)  Ма­лыш­ка фи­зи­че­ски, всем телом, вспом­ни­ла ту до­ро­гу, ко­то­рую она толь­ко сей­час про­де­ла­ла из мед­сан­ба­та  — два­дцать ки­ло­мет­ров страш­ных рыт­вин и уха­бов  — и пред­ста­ви­ла себе опять эти толч­ки и па­де­ния уже не на своём теле, а вот на этих кро­во­то­ча­щих, из­ра­нен­ных телах, ле­жа­щих на земле. (13)  Она даже по­мор­щи­лась, слов­но от боли, но сей­час же на её лицо вер­ну­лась обыч­ная доб­рая улыб­ка.

(14)  Она с са­ни­та­ром пе­ре­нес­ла тех, кто был ранен в ноги, потом пе­ре­та­щи­ли ещё троих. (15)  Те­перь в ле­туч­ке уже не оста­ва­лось места, и седь­мо­го не­ку­да было по­ло­жить. (16)  Ра­не­ный по­лу­си­дел у стен­ки сарая, то и дело впа­дая в за­бытьё. (17)  Ма­лыш­ка в по­след­ний раз вошла в сарай. (18)  Этого седь­мо­го при­хо­ди­лось оста­вить до сле­ду­ю­щей ле­туч­ки. (19)  Но когда она вошла, он по­тя­нул­ся нав­стре­чу. (20)  Ма­лыш­ка встре­ти­ла его взгляд, такой ожи­да­ю­щий, что ока­за­лось не­воз­мож­ным оста­вить его здесь.

—  (21)  Вы мо­же­те си­деть в ка­би­не?  —  спро­си­ла она.

—  (22)  Могу,  —  ска­зал ра­не­ный и снова за­крыл глаза.

(23)  Ма­лыш­ка вдвоём с са­ни­та­ром до­та­щи­ла его до ма­ши­ны и уса­ди­ла в ка­би­не на своё место.

—  (24)  А вы, то­ва­рищ во­ен­фельд­шер?  —  спро­сил шофёр.

—  (25)  А я на под­нож­ке,  —  ска­за­ла Ма­лыш­ка ве­се­ло.

(26)  Ле­туч­ка тро­ну­лась. (27)  На рыт­ви­нах она, как утка, пе­ре­ва­ли­ва­ясь с боку на бок, вы­ле­та­ла из колеи и под­пры­ги­ва­ла с трес­ком, ко­то­рый боль­но от­да­вал­ся в ушах Ма­лыш­ки. (28)  Она чув­ство­ва­ла, как в этот мо­мент в ку­зо­ве ра­не­ных при­под­ни­ма­ло в воз­дух и уда­ря­ло о дно ма­ши­ны.

(29)  К ху­тор­ку, где рас­по­ла­гал­ся сан­бат, подъ­е­ха­ли уже перед самой тем­но­той. (30)  Ма­лыш­ка под­бе­жа­ла к зна­ко­мой хате, но там было пусто.

(31)  Она снова стала на под­нож­ку, и ма­ши­на дви­ну­лась. (32)  До гос­пи­та­ля оста­лось ещё два­дцать ки­ло­мет­ров. (33)  До­ро­га ста­но­ви­лась всё хуже и хуже. (34)  Где⁠-⁠то да­ле­ко слева вид­не­лись вспыш­ки ору­дий­ных вы­стре­лов. (35)  Мотор два раза глох, шофёр вы­ле­зал и, чер­ты­ха­ясь, во­зил­ся с кар­бю­ра­то­ром. (36)  Ма­лыш­ка не сле­за­ла. (37)  Ветер дул нав­стре­чу, и косой дождь за­ли­вал лицо и глаза. (38)  Ей много раз ка­за­лось, что вот-⁠вот она сва­лит­ся.

(39)  На­ко­нец они до­бра­лись до места. (40)  Ма­лыш­ке по­чу­ди­лось что-⁠то не­доб­рое в той ти­ши­не, ко­то­рая сто­я­ла в селе. (41)  Она со­ско­чи­ла с ма­ши­ны и по­бе­жа­ла к дому, где по­ме­щал­ся гос­пи­таль. (42)  У ма­ши­ны во­зи­лись двое крас­но­ар­мей­цев.

—  (43)  Здесь гос­пи­таль?  —  спро­си­ла Ма­лыш­ка.

—  (44)  Уехал два часа назад. (45)  Вот по­след­ние ме­ди­ка­мен­ты гру­зим.

(46)  Крас­но­ар­ме­ец на­звал село за сорок ки­ло­мет­ров от­сю­да.

(47)  Ма­лыш­ка по­до­шла к ле­туч­ке и про­из­нес­ла:

—  То­ва­ри­щи... (48)  Уехал гос­пи­таль,  — ска­за­ла Ма­лыш­ка упав­шим го­ло­сом.  —  (49)  Ещё сорок ки­ло­мет­ров до него ехать. (50)  Поте́рпите?

—  (51)  До­тер­пим,  — ска­зал ста­рый казак,  — ты вези нас, а мы петь будем.

(52)  Ма­лыш­ка стала на под­нож­ку, ма­ши­на тро­ну­лась, и сквозь всплес­ки воды и грязи и гу­де­ние мо­то­ра она услы­ша­ла, как в ку­зо­ве сна­ча­ла один, потом два, потом три го­ло­са за­тя­ну­ли песню. (53)  Де­вуш­ка по­чув­ство­ва­ла, что, на­вер­ное, им в самом деле легче от­то­го, что они поют, и если кто-⁠ни­будь из них сто­нет, то дру­гие не слы­шат.

(54)  Про­пев до конца песню, ра­не­ные на­чи­на­ли петь её сна­ча­ла.

(55)  Глу­бо­кой ночью, когда на окра­и­не ста­ни­цы са­ни­та­ры вме­сте с Ма­лыш­кой по­до­шли к ле­туч­ке, чтобы на­ко­нец вы­гру­зить ра­не­ных, из ку­зо­ва всё ещё ли­лась песня...

(56)  Ма­лыш­ка за­сну­ла, не раз­де­ва­ясь, в приёмном покое. (57)  А шофёр сидел в хате с дру­ги­ми шофёрами и го­во­рил:

—  Во­семь­де­сят ки­ло­мет­ров про­еха­ли. (58)  Ну, Ма­лыш­ка! (59)  Одним сло­вом, сест­ра ми­ло­сер­дия.

*Кон­стан­тин Ми­хай­ло­вич Си­мо­нов (1915–1979)  — со­вет­ский пи­са­тель, поэт, ре­дак­тор, жур­на­лист, во­ен­ный кор­ре­спон­дент.