(1)  Из­вест­но, что се­год­ня в ис­сле­до­ва­ни­ях учёных по-⁠раз­но­му опре­де­ля­ет­ся место грам­ма­ти­ки в обу­че­нии языку. (2)  В одних ей от­во­дит­ся глав­ное место, тре­бу­ет­ся за­учи­ва­ние пра­вил и по­сто­ян­ная тре­ни­ров­ка в об­ра­зо­ва­нии форм; в дру­гих боль­ше вни­ма­ния уде­ля­ет­ся упо­треб­ле­нию ре­че­вых об­раз­цов, а грам­ма­ти­че­ским яв­ле­ни­ям от­во­дит­ся вто­рое место: пра­ви­ла не надо учить, до­ста­точ­но прак­ти­ко­вать­ся в ана­ли­зе об­раз­цо­вых тек­стов. (3)  Как же со­вре­мен­ная школа от­но­сит­ся к дан­ной про­бле­ме? (4)  Во-⁠пер­вых, роль грам­ма­ти­ки не за­ни­жа­ет­ся, но и не пре­уве­ли­чи­ва­ет­ся; во-⁠вто­рых, к грам­ма­ти­че­ским яв­ле­ни­ям под­хо­дят с по­зи­ции по­ни­ма­ния сущ­но­сти языка: язык  — речь  — ком­му­ни­ка­ция. (5)  Из этого вы­те­ка­ет не­об­хо­ди­мость ана­ли­за не толь­ко струк­ту­ры грам­ма­ти­че­ских еди­ниц, но и функ­ци­о­ни­ро­ва­ния их в речи.

(1)  Из­вест­но, что се­год­ня в ис­сле­до­ва­ни­ях учёных по-⁠раз­но­му опре­де­ля­ет­ся место грам­ма­ти­ки в обу­че­нии языку. (2)  В одних ей от­во­дит­ся глав­ное место, тре­бу­ет­ся за­учи­ва­ние пра­вил и по­сто­ян­ная тре­ни­ров­ка в об­ра­зо­ва­нии форм; в дру­гих боль­ше вни­ма­ния уде­ля­ет­ся упо­треб­ле­нию ре­че­вых об­раз­цов, а грам­ма­ти­че­ским яв­ле­ни­ям от­во­дит­ся вто­рое место: пра­ви­ла не надо учить, до­ста­точ­но прак­ти­ко­вать­ся в ана­ли­зе об­раз­цо­вых тек­стов. (3)  Как же со­вре­мен­ная школа от­но­сит­ся к дан­ной про­бле­ме? (4)  Во-⁠пер­вых, роль грам­ма­ти­ки не за­ни­жа­ет­ся, но и не пре­уве­ли­чи­ва­ет­ся; во-⁠вто­рых, к грам­ма­ти­че­ским яв­ле­ни­ям под­хо­дят с по­зи­ции по­ни­ма­ния сущ­но­сти языка: язык  — речь  — ком­му­ни­ка­ция. (5)  Из этого вы­те­ка­ет не­об­хо­ди­мость ана­ли­за не толь­ко струк­ту­ры грам­ма­ти­че­ских еди­ниц, но и функ­ци­о­ни­ро­ва­ния их в речи.

(1)  Это была обык­но­вен­ная школь­ная тет­рад­ка для ри­со­ва­ния, най­ден­ная мною в куче му­со­ра. (2)  Все её стра­ни­цы были раз­ри­со­ва­ны крас­ка­ми, при­леж­но, тща­тель­но и тру­до­лю­би­во. (3)  Я перевёрты­вал хруп­кую на мо­ро­зе бу­ма­гу, за­ин­де­ве­лые яркие и хо­лод­ные на­ив­ные листы.

(4)  И я ри­со­вал когда-⁠то  — давно это было,  — при­мо­стясь у ке­ро­си­но­вой лампы на обе­ден­ном столе. (5)  От при­кос­но­ве­ния вол­шеб­ных ки­сто­чек ожи­вал мёртвый бо­га­тырь сказ­ки, как бы спрыс­ну­тый живой водой. (6)  Ак­ва­рель­ные крас­ки, по­хо­жие на жен­ские пу­го­ви­цы, ле­жа­ли в белой же­стя­ной ко­роб­ке. (7)  Иван Ца­ре­вич на Сером Волке ска­кал по ело­во­му лесу. (8)  Ёлки были мень­ше Се­ро­го Волка. (9)  Иван Ца­ре­вич сидел вер­хом на Волке так, как эвен­ки ездят на оле­нях, почти ка­са­ясь пят­ка­ми мха. (10)  Дым пру­жи­ной под­ни­мал­ся к небу, и птич­ки, как отчёрк­ну­тые га­лоч­ки, вид­не­лись в синем звёздном небе.

(11)  И чем силь­нее я вспо­ми­нал своё дет­ство, тем яснее по­ни­мал, что дет­ство моё не по­вто­рит­ся, что я не встре­чу и тени его в чужой ре­бя­че­ской тет­ра­ди.

(12)  Это была гроз­ная тет­радь  — она по­ра­зи­ла меня.

(13)  Се­вер­ный город был де­ре­вян­ным, за­бо­ры и стены домов кра­си­лись свет­лой охрой, и ки­сточ­ка юного ху­дож­ни­ка чест­но по­вто­ри­ла этот жёлтый цвет везде, где маль­чик хотел го­во­рить об улич­ных зда­ни­ях, об из­де­лии рук че­ло­ве­че­ских.

(14)  В тет­рад­ке было много, очень много за­бо­ров. (15)  Люди и дома почти на каж­дом ри­сун­ке были ого­ро­же­ны жёлтыми ров­ны­ми за­бо­ра­ми, об­ви­ты­ми чёрными ли­ни­я­ми ко­лю­чей про­во­ло­ки. (16)  Же­лез­ные нити казённого об­раз­ца по­кры­ва­ли все за­бо­ры в дет­ской тет­рад­ке.

(17)  Около за­бо­ра сто­я­ли люди. (18)  Они не были ни кре­стья­на­ми, ни ра­бо­чи­ми, ни охот­ни­ка­ми  — это были кон­вой­ные и ча­со­вые с вин­тов­ка­ми. (19)  Дож­де­вые будки-⁠грибы, около ко­то­рых юный ху­дож­ник раз­ме­стил кон­вой­ных и ча­со­вых, сто­я­ли у под­но­жья огром­ных ка­ра­уль­ных вышек, и на выш­ках хо­ди­ли сол­да­ты, бле­сте­ли вин­то­воч­ные ство­лы.

(20)  Тет­рад­ка была не­ве­ли­ка, но маль­чик успел на­ри­со­вать в ней все вре­ме­на года сво­е­го род­но­го го­ро­да.

(21)  Яркая земля, од­но­тон­но-зелёная, и синее-⁠синее небо, све­жее, чи­стое и ясное. (22)  За­ка­ты и вос­хо­ды были доб­рот­но алыми, и это, ко­неч­но, не было дет­ским не­уме­ньем найти по­лу­то­на, цве­то­вые пе­ре­хо­ды, рас­крыть сек­ре­ты све­то­те­ни.

(23)  Со­че­та­ния кра­сок в школь­ной тет­ра­ди были прав­ди­вым изоб­ра­же­ни­ем неба Даль­не­го Се­ве­ра, крас­ки ко­то­ро­го не­обы­чай­но чисты и ясны и не имеют по­лу­то­нов.

(24)  И в зим­них ри­сун­ках ребёнок не отошёл от ис­ти­ны. (25)  Зе­лень ис­чез­ла. (26)  Де­ре­вья были чёрными и го­лы­ми. (27)  Это были лист­вен­ни­цы, а не сосны и ёлки моего дет­ства.

(28)  Шла се­вер­ная охота; зу­ба­стая не­мец­кая ов­чар­ка на­тя­ги­ва­ла по­во­док, ко­то­рый дер­жал в руке Иван Ца­ре­вич. (29)  Он был в шапке-⁠ушан­ке во­ен­но­го об­раз­ца, в белом ов­чин­ном по­лу­шуб­ке, в ва­лен­ках и в глу­бо­ких ру­ка­ви­цах  — кра­гах, как их на­зы­ва­ют на Даль­нем Се­ве­ре. (30)  За пле­ча­ми Ивана Ца­ре­ви­ча висел ав­то­мат. (31)  Голые тре­уголь­ные де­ре­вья были за­ты­ка­ны в снег.

(32)  Ребёнок ни­че­го не уви­дел, ни­че­го не за­пом­нил, кроме жёлтых домов, ко­лю­чей про­во­ло­ки, вышек, ов­ча­рок, кон­во­и­ров с ав­то­ма­та­ми и си­не­го-⁠си­не­го неба. (33)  Эта тет­радь для ри­со­ва­ния от­ра­жа­ла су­ро­вый внут­рен­ний мир юного ху­дож­ни­ка.

* * Ша­ла­мов Вар­лам Ти­хо­но­вич (1907–1982)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, про­за­ик, поэт.

(1)  Это была обык­но­вен­ная школь­ная тет­рад­ка для ри­со­ва­ния, най­ден­ная мною в куче му­со­ра. (2)  Все её стра­ни­цы были раз­ри­со­ва­ны крас­ка­ми, при­леж­но, тща­тель­но и тру­до­лю­би­во. (3)  Я перевёрты­вал хруп­кую на мо­ро­зе бу­ма­гу, за­ин­де­ве­лые яркие и хо­лод­ные на­ив­ные листы.

(4)  И я ри­со­вал когда-⁠то  — давно это было,  — при­мо­стясь у ке­ро­си­но­вой лампы на обе­ден­ном столе. (5)  От при­кос­но­ве­ния вол­шеб­ных ки­сто­чек ожи­вал мёртвый бо­га­тырь сказ­ки, как бы спрыс­ну­тый живой водой. (6)  Ак­ва­рель­ные крас­ки, по­хо­жие на жен­ские пу­го­ви­цы, ле­жа­ли в белой же­стя­ной ко­роб­ке. (7)  Иван Ца­ре­вич на Сером Волке ска­кал по ело­во­му лесу. (8)  Ёлки были мень­ше Се­ро­го Волка. (9)  Иван Ца­ре­вич сидел вер­хом на Волке так, как эвен­ки ездят на оле­нях, почти ка­са­ясь пят­ка­ми мха. (10)  Дым пру­жи­ной под­ни­мал­ся к небу, и птич­ки, как отчёрк­ну­тые га­лоч­ки, вид­не­лись в синем звёздном небе.

(11)  И чем силь­нее я вспо­ми­нал своё дет­ство, тем яснее по­ни­мал, что дет­ство моё не по­вто­рит­ся, что я не встре­чу и тени его в чужой ре­бя­че­ской тет­ра­ди.

(12)  Это была гроз­ная тет­радь  — она по­ра­зи­ла меня.

(13)  Се­вер­ный город был де­ре­вян­ным, за­бо­ры и стены домов кра­си­лись свет­лой охрой, и ки­сточ­ка юного ху­дож­ни­ка чест­но по­вто­ри­ла этот жёлтый цвет везде, где маль­чик хотел го­во­рить об улич­ных зда­ни­ях, об из­де­лии рук че­ло­ве­че­ских.

(14)  В тет­рад­ке было много, очень много за­бо­ров. (15)  Люди и дома почти на каж­дом ри­сун­ке были ого­ро­же­ны жёлтыми ров­ны­ми за­бо­ра­ми, об­ви­ты­ми чёрными ли­ни­я­ми ко­лю­чей про­во­ло­ки. (16)  Же­лез­ные нити казённого об­раз­ца по­кры­ва­ли все за­бо­ры в дет­ской тет­рад­ке.

(17)  Около за­бо­ра сто­я­ли люди. (18)  Они не были ни кре­стья­на­ми, ни ра­бо­чи­ми, ни охот­ни­ка­ми  — это были кон­вой­ные и ча­со­вые с вин­тов­ка­ми. (19)  Дож­де­вые будки-⁠грибы, около ко­то­рых юный ху­дож­ник раз­ме­стил кон­вой­ных и ча­со­вых, сто­я­ли у под­но­жья огром­ных ка­ра­уль­ных вышек, и на выш­ках хо­ди­ли сол­да­ты, бле­сте­ли вин­то­воч­ные ство­лы.

(20)  Тет­рад­ка была не­ве­ли­ка, но маль­чик успел на­ри­со­вать в ней все вре­ме­на года сво­е­го род­но­го го­ро­да.

(21)  Яркая земля, од­но­тон­но-зелёная, и синее-⁠синее небо, све­жее, чи­стое и ясное. (22)  За­ка­ты и вос­хо­ды были доб­рот­но алыми, и это, ко­неч­но, не было дет­ским не­уме­ньем найти по­лу­то­на, цве­то­вые пе­ре­хо­ды, рас­крыть сек­ре­ты све­то­те­ни.

(23)  Со­че­та­ния кра­сок в школь­ной тет­ра­ди были прав­ди­вым изоб­ра­же­ни­ем неба Даль­не­го Се­ве­ра, крас­ки ко­то­ро­го не­обы­чай­но чисты и ясны и не имеют по­лу­то­нов.

(24)  И в зим­них ри­сун­ках ребёнок не отошёл от ис­ти­ны. (25)  Зе­лень ис­чез­ла. (26)  Де­ре­вья были чёрными и го­лы­ми. (27)  Это были лист­вен­ни­цы, а не сосны и ёлки моего дет­ства.

(28)  Шла се­вер­ная охота; зу­ба­стая не­мец­кая ов­чар­ка на­тя­ги­ва­ла по­во­док, ко­то­рый дер­жал в руке Иван Ца­ре­вич. (29)  Он был в шапке-⁠ушан­ке во­ен­но­го об­раз­ца, в белом ов­чин­ном по­лу­шуб­ке, в ва­лен­ках и в глу­бо­ких ру­ка­ви­цах  — кра­гах, как их на­зы­ва­ют на Даль­нем Се­ве­ре. (30)  За пле­ча­ми Ивана Ца­ре­ви­ча висел ав­то­мат. (31)  Голые тре­уголь­ные де­ре­вья были за­ты­ка­ны в снег.

(32)  Ребёнок ни­че­го не уви­дел, ни­че­го не за­пом­нил, кроме жёлтых домов, ко­лю­чей про­во­ло­ки, вышек, ов­ча­рок, кон­во­и­ров с ав­то­ма­та­ми и си­не­го-⁠си­не­го неба. (33)  Эта тет­радь для ри­со­ва­ния от­ра­жа­ла су­ро­вый внут­рен­ний мир юного ху­дож­ни­ка.

* * Ша­ла­мов Вар­лам Ти­хо­но­вич (1907–1982)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, про­за­ик, поэт.

(1)  Это была обык­но­вен­ная школь­ная тет­рад­ка для ри­со­ва­ния, най­ден­ная мною в куче му­со­ра. (2)  Все её стра­ни­цы были раз­ри­со­ва­ны крас­ка­ми, при­леж­но, тща­тель­но и тру­до­лю­би­во. (3)  Я перевёрты­вал хруп­кую на мо­ро­зе бу­ма­гу, за­ин­де­ве­лые яркие и хо­лод­ные на­ив­ные листы.

(4)  И я ри­со­вал когда-⁠то  — давно это было,  — при­мо­стясь у ке­ро­си­но­вой лампы на обе­ден­ном столе. (5)  От при­кос­но­ве­ния вол­шеб­ных ки­сто­чек ожи­вал мёртвый бо­га­тырь сказ­ки, как бы спрыс­ну­тый живой водой. (6)  Ак­ва­рель­ные крас­ки, по­хо­жие на жен­ские пу­го­ви­цы, ле­жа­ли в белой же­стя­ной ко­роб­ке. (7)  Иван Ца­ре­вич на Сером Волке ска­кал по ело­во­му лесу. (8)  Ёлки были мень­ше Се­ро­го Волка. (9)  Иван Ца­ре­вич сидел вер­хом на Волке так, как эвен­ки ездят на оле­нях, почти ка­са­ясь пят­ка­ми мха. (10)  Дым пру­жи­ной под­ни­мал­ся к небу, и птич­ки, как отчёрк­ну­тые га­лоч­ки, вид­не­лись в синем звёздном небе.

(11)  И чем силь­нее я вспо­ми­нал своё дет­ство, тем яснее по­ни­мал, что дет­ство моё не по­вто­рит­ся, что я не встре­чу и тени его в чужой ре­бя­че­ской тет­ра­ди.

(12)  Это была гроз­ная тет­радь  — она по­ра­зи­ла меня.

(13)  Се­вер­ный город был де­ре­вян­ным, за­бо­ры и стены домов кра­си­лись свет­лой охрой, и ки­сточ­ка юного ху­дож­ни­ка чест­но по­вто­ри­ла этот жёлтый цвет везде, где маль­чик хотел го­во­рить об улич­ных зда­ни­ях, об из­де­лии рук че­ло­ве­че­ских.

(14)  В тет­рад­ке было много, очень много за­бо­ров. (15)  Люди и дома почти на каж­дом ри­сун­ке были ого­ро­же­ны жёлтыми ров­ны­ми за­бо­ра­ми, об­ви­ты­ми чёрными ли­ни­я­ми ко­лю­чей про­во­ло­ки. (16)  Же­лез­ные нити казённого об­раз­ца по­кры­ва­ли все за­бо­ры в дет­ской тет­рад­ке.

(17)  Около за­бо­ра сто­я­ли люди. (18)  Они не были ни кре­стья­на­ми, ни ра­бо­чи­ми, ни охот­ни­ка­ми  — это были кон­вой­ные и ча­со­вые с вин­тов­ка­ми. (19)  Дож­де­вые будки-⁠грибы, около ко­то­рых юный ху­дож­ник раз­ме­стил кон­вой­ных и ча­со­вых, сто­я­ли у под­но­жья огром­ных ка­ра­уль­ных вышек, и на выш­ках хо­ди­ли сол­да­ты, бле­сте­ли вин­то­воч­ные ство­лы.

(20)  Тет­рад­ка была не­ве­ли­ка, но маль­чик успел на­ри­со­вать в ней все вре­ме­на года сво­е­го род­но­го го­ро­да.

(21)  Яркая земля, од­но­тон­но-зелёная, и синее-⁠синее небо, све­жее, чи­стое и ясное. (22)  За­ка­ты и вос­хо­ды были доб­рот­но алыми, и это, ко­неч­но, не было дет­ским не­уме­ньем найти по­лу­то­на, цве­то­вые пе­ре­хо­ды, рас­крыть сек­ре­ты све­то­те­ни.

(23)  Со­че­та­ния кра­сок в школь­ной тет­ра­ди были прав­ди­вым изоб­ра­же­ни­ем неба Даль­не­го Се­ве­ра, крас­ки ко­то­ро­го не­обы­чай­но чисты и ясны и не имеют по­лу­то­нов.

(24)  И в зим­них ри­сун­ках ребёнок не отошёл от ис­ти­ны. (25)  Зе­лень ис­чез­ла. (26)  Де­ре­вья были чёрными и го­лы­ми. (27)  Это были лист­вен­ни­цы, а не сосны и ёлки моего дет­ства.

(28)  Шла се­вер­ная охота; зу­ба­стая не­мец­кая ов­чар­ка на­тя­ги­ва­ла по­во­док, ко­то­рый дер­жал в руке Иван Ца­ре­вич. (29)  Он был в шапке-⁠ушан­ке во­ен­но­го об­раз­ца, в белом ов­чин­ном по­лу­шуб­ке, в ва­лен­ках и в глу­бо­ких ру­ка­ви­цах  — кра­гах, как их на­зы­ва­ют на Даль­нем Се­ве­ре. (30)  За пле­ча­ми Ивана Ца­ре­ви­ча висел ав­то­мат. (31)  Голые тре­уголь­ные де­ре­вья были за­ты­ка­ны в снег.

(32)  Ребёнок ни­че­го не уви­дел, ни­че­го не за­пом­нил, кроме жёлтых домов, ко­лю­чей про­во­ло­ки, вышек, ов­ча­рок, кон­во­и­ров с ав­то­ма­та­ми и си­не­го-⁠си­не­го неба. (33)  Эта тет­радь для ри­со­ва­ния от­ра­жа­ла су­ро­вый внут­рен­ний мир юного ху­дож­ни­ка.

* * Ша­ла­мов Вар­лам Ти­хо­но­вич (1907–1982)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, про­за­ик, поэт.

(1)  Это была обык­но­вен­ная школь­ная тет­рад­ка для ри­со­ва­ния, най­ден­ная мною в куче му­со­ра. (2)  Все её стра­ни­цы были раз­ри­со­ва­ны крас­ка­ми, при­леж­но, тща­тель­но и тру­до­лю­би­во. (3)  Я перевёрты­вал хруп­кую на мо­ро­зе бу­ма­гу, за­ин­де­ве­лые яркие и хо­лод­ные на­ив­ные листы.

(4)  И я ри­со­вал когда-⁠то  — давно это было,  — при­мо­стясь у ке­ро­си­но­вой лампы на обе­ден­ном столе. (5)  От при­кос­но­ве­ния вол­шеб­ных ки­сто­чек ожи­вал мёртвый бо­га­тырь сказ­ки, как бы спрыс­ну­тый живой водой. (6)  Ак­ва­рель­ные крас­ки, по­хо­жие на жен­ские пу­го­ви­цы, ле­жа­ли в белой же­стя­ной ко­роб­ке. (7)  Иван Ца­ре­вич на Сером Волке ска­кал по ело­во­му лесу. (8)  Ёлки были мень­ше Се­ро­го Волка. (9)  Иван Ца­ре­вич сидел вер­хом на Волке так, как эвен­ки ездят на оле­нях, почти ка­са­ясь пят­ка­ми мха. (10)  Дым пру­жи­ной под­ни­мал­ся к небу, и птич­ки, как отчёрк­ну­тые га­лоч­ки, вид­не­лись в синем звёздном небе.

(11)  И чем силь­нее я вспо­ми­нал своё дет­ство, тем яснее по­ни­мал, что дет­ство моё не по­вто­рит­ся, что я не встре­чу и тени его в чужой ре­бя­че­ской тет­ра­ди.

(12)  Это была гроз­ная тет­радь  — она по­ра­зи­ла меня.

(13)  Се­вер­ный город был де­ре­вян­ным, за­бо­ры и стены домов кра­си­лись свет­лой охрой, и ки­сточ­ка юного ху­дож­ни­ка чест­но по­вто­ри­ла этот жёлтый цвет везде, где маль­чик хотел го­во­рить об улич­ных зда­ни­ях, об из­де­лии рук че­ло­ве­че­ских.

(14)  В тет­рад­ке было много, очень много за­бо­ров. (15)  Люди и дома почти на каж­дом ри­сун­ке были ого­ро­же­ны жёлтыми ров­ны­ми за­бо­ра­ми, об­ви­ты­ми чёрными ли­ни­я­ми ко­лю­чей про­во­ло­ки. (16)  Же­лез­ные нити казённого об­раз­ца по­кры­ва­ли все за­бо­ры в дет­ской тет­рад­ке.

(17)  Около за­бо­ра сто­я­ли люди. (18)  Они не были ни кре­стья­на­ми, ни ра­бо­чи­ми, ни охот­ни­ка­ми  — это были кон­вой­ные и ча­со­вые с вин­тов­ка­ми. (19)  Дож­де­вые будки-⁠грибы, около ко­то­рых юный ху­дож­ник раз­ме­стил кон­вой­ных и ча­со­вых, сто­я­ли у под­но­жья огром­ных ка­ра­уль­ных вышек, и на выш­ках хо­ди­ли сол­да­ты, бле­сте­ли вин­то­воч­ные ство­лы.

(20)  Тет­рад­ка была не­ве­ли­ка, но маль­чик успел на­ри­со­вать в ней все вре­ме­на года сво­е­го род­но­го го­ро­да.

(21)  Яркая земля, од­но­тон­но-зелёная, и синее-⁠синее небо, све­жее, чи­стое и ясное. (22)  За­ка­ты и вос­хо­ды были доб­рот­но алыми, и это, ко­неч­но, не было дет­ским не­уме­ньем найти по­лу­то­на, цве­то­вые пе­ре­хо­ды, рас­крыть сек­ре­ты све­то­те­ни.

(23)  Со­че­та­ния кра­сок в школь­ной тет­ра­ди были прав­ди­вым изоб­ра­же­ни­ем неба Даль­не­го Се­ве­ра, крас­ки ко­то­ро­го не­обы­чай­но чисты и ясны и не имеют по­лу­то­нов.

(24)  И в зим­них ри­сун­ках ребёнок не отошёл от ис­ти­ны. (25)  Зе­лень ис­чез­ла. (26)  Де­ре­вья были чёрными и го­лы­ми. (27)  Это были лист­вен­ни­цы, а не сосны и ёлки моего дет­ства.

(28)  Шла се­вер­ная охота; зу­ба­стая не­мец­кая ов­чар­ка на­тя­ги­ва­ла по­во­док, ко­то­рый дер­жал в руке Иван Ца­ре­вич. (29)  Он был в шапке-⁠ушан­ке во­ен­но­го об­раз­ца, в белом ов­чин­ном по­лу­шуб­ке, в ва­лен­ках и в глу­бо­ких ру­ка­ви­цах  — кра­гах, как их на­зы­ва­ют на Даль­нем Се­ве­ре. (30)  За пле­ча­ми Ивана Ца­ре­ви­ча висел ав­то­мат. (31)  Голые тре­уголь­ные де­ре­вья были за­ты­ка­ны в снег.

(32)  Ребёнок ни­че­го не уви­дел, ни­че­го не за­пом­нил, кроме жёлтых домов, ко­лю­чей про­во­ло­ки, вышек, ов­ча­рок, кон­во­и­ров с ав­то­ма­та­ми и си­не­го-⁠си­не­го неба. (33)  Эта тет­радь для ри­со­ва­ния от­ра­жа­ла су­ро­вый внут­рен­ний мир юного ху­дож­ни­ка.

* * Ша­ла­мов Вар­лам Ти­хо­но­вич (1907–1982)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, про­за­ик, поэт.