(1)  Шапка Мо­но­ма­ха  — одна из древ­ней­ших рус­ских корон, ко­то­рая в на­сто­я­щее время хра­нит­ся в Ору­жей­ной па­ла­те Мос­ков­ско­го Крем­ля. (2)  Её в 1116 году по­да­рил ки­ев­ско­му князю Вла­ди­ми­ру Мо­но­ма­ху в знак друж­бы и ува­же­ния им­пе­ра­тор Кон­стан­ти­но­по­ля. (3)  Шапка Мо­но­ма­ха стала ко­ро­ной не сразу. (4)  Сна­ча­ла её пе­ре­да­ва­ли из рода в род как па­мять о муд­ром князе Вла­ди­ми­ре, и вы­гля­де­ла она иначе, чем те­перь. (5)  Когда же ре­ши­ли вен­чать Мо­но­ма­хо­вой шап­кой на цар­ство, её пре­вра­ти­ли в ко­ро­ну.

(1)  Шапка Мо­но­ма­ха  — одна из древ­ней­ших рус­ских корон, ко­то­рая в на­сто­я­щее время хра­нит­ся в Ору­жей­ной па­ла­те Мос­ков­ско­го Крем­ля. (2)  Её в 1116 году по­да­рил ки­ев­ско­му князю Вла­ди­ми­ру Мо­но­ма­ху в знак друж­бы и ува­же­ния им­пе­ра­тор Кон­стан­ти­но­по­ля. (3)  Шапка Мо­но­ма­ха стала ко­ро­ной не сразу. (4)  Сна­ча­ла её пе­ре­да­ва­ли из рода в род как па­мять о муд­ром князе Вла­ди­ми­ре, и вы­гля­де­ла она иначе, чем те­перь. (5)  Когда же ре­ши­ли вен­чать Мо­но­ма­хо­вой шап­кой на цар­ство, её пре­вра­ти­ли в ко­ро­ну.

(1)  С Ма­рин­кой мы по­зна­ко­ми­лись не­за­дол­го до войны в подъ­ез­де на­ше­го дома в Ле­нин­гра­де. (2)  Она была очень кра­си­вая: чер­но­во­ло­сая, кур­ча­вая, боль­шегла­зая, ещё не­множ­ко, и можно было бы ска­зать про неё: вы­ли­тая кукла. (3)  Но от пол­но­го сход­ства с фар­фо­ро­вой кук­лой её спа­са­ли живые глаза и живой, не­под­дель­ный, иг­ра­ю­щий на щеках ру­мя­нец. (4)  Про такие лица обыч­но го­во­рят «кровь с мо­ло­ком».

(5)  Война по­мог­ла нам по­зна­ко­мить­ся ближе. (6)  Осе­нью, когда на­ча­лись бомбёжки, в моей квар­ти­ре от­кры­лось что⁠-⁠то вроде фи­ли­а­ла бом­бо­убе­жи­ща. (7)  Я жил на пер­вом этаже, и по ве­че­рам у меня стали со­би­рать­ся дети с ро­ди­те­ля­ми.

(8)  Тут мы и за­кре­пи­ли наше зна­ком­ство с Ма­рин­кой. (9)  Я узнал, что ей шесть лет, что живёт она с мамой и ба­буш­кой, что папа её на войне, что у неё шесть кукол и один мишка, что шо­ко­лад она пред­по­чи­та­ет дру­гим ла­ком­ствам...

(10)  Прав­да, всё это я узнал не сразу и не всё от самой Ма­рин­ки, а боль­ше от её ба­буш­ки, ко­то­рая души не чаяла в един­ствен­ной внуч­ке. (11)  Между про­чим, от ба­буш­ки я узнал, что Ма­рин­ка ещё и ар­тист­ка: поёт и тан­цу­ет.

(12)  Я по­про­сил де­воч­ку спеть. (13)  Она от­вер­ну­лась и за­мо­та­ла го­ло­вой.

—  (14)  Ну, если не хо­чешь петь, может быть, спля­шешь?

(15)  Нет, и пля­сать не хочет.

—  (16)  Ну, по­жа­луй­ста,  — ска­зал я.  —  (17)  Ну, чего ты бо­ишь­ся?

—  (18)  Я не боюсь, я стес­ня­юсь,  — ска­за­ла она.

(19)  Было это в ав­гу­сте или сен­тяб­ре 1941 года.

(20)  Потом об­сто­я­тель­ства нас раз­лу­чи­ли, и сле­ду­ю­щая наша встре­ча с Ма­рин­кой про­изо­шла уже в ян­ва­ре 1942 года.

(21)  Много пе­ре­мен про­изо­шло за это время. (22)  Город пре­вра­тил­ся в пе­ре­до­вую линию фрон­та, смерть стала здесь яв­ле­ни­ем обыч­ным. (23)  По­ляр­ная ночь и по­ляр­ная стужа сто­я­ли в ле­нин­град­ских квар­ти­рах. (24)  Сквозь за­ко­ло­чен­ные фа­не­рой окна не про­ни­кал днев­ной свет, но ветер и мороз ока­за­лись лов­чее, они все­гда на­хо­ди­ли для себя ла­зей­ки. (25)  На под­окон­ни­ках лежал снег, он не таял даже в те часы, когда в ком­на­те уда­ва­лось за­то­пить «бур­жуй­ку».

(26)  Ма­рин­ка уже два ме­ся­ца ле­жа­ла в по­сте­ли.

(27)  Сгорб­лен­ная ста­руш­ка, в ко­то­рой я с тру­дом узнал Ма­рин­ки­ну ба­буш­ку, тря­су­щи­ми­ся ру­ка­ми схва­ти­ла меня за руку, за­пла­ка­ла, по­та­щи­ла в угол, где на огром­ной кро­ва­ти, под гру­дой одеял теп­ли­лась ма­лень­кая Ма­рин­ки­на жизнь.

—  (28)  Ма­ри­ноч­ка, ты по­смот­ри, кто пришёл к нам. (29)  Де­точ­ка, ты от­крой глаз­ки, по­смот­ри...

(30)  Ма­рин­ка от­кры­ла глаза, узна­ла меня, хо­те­ла улыб­нуть­ся, но не вышло: не хва­ти­ло силёнок.

(31)  Я сел у её из­го­ло­вья. (32)  Го­во­рить я не мог. (33)  Я смот­рел на её смер­тель­но блед­ное ли­чи­ко, на то­нень­кие, как ветки, ручки, ле­жав­шие по­верх оде­я­ла, на за­ост­рив­ший­ся носик, на огром­ные вва­лив­ши­е­ся глаза  — и не мог по­ве­рить, что это всё, что оста­лось от Ма­рин­ки, от де­воч­ки, про ко­то­рую го­во­ри­ли «кровь с мо­ло­ком», от этой жиз­не­ра­дост­ной, пы­шу­щей здо­ро­вьем рез­вуш­ки.

(34)  Ка­за­лось, ни­че­го дет­ско­го не оста­лось в чер­тах её лица.

(35)  Я принёс ей жал­кий и убо­гий го­сти­нец  — кусок ко­ноп­ля­ной лепёшки. (36)  Боль­но было смот­реть, как про­си­я­ла она, с каким жад­ным хру­стом впи­лись её зубки в ка­мен­ную твердь этого ло­ша­ди­но­го ла­ком­ства.

(37)  По­до­брав по­след­ние крош­ки и об­ли­зав бу­ма­гу, она вспом­ни­ла и обо мне:

—  Ба­буш­ка,  — ска­за­ла она. (38)  Голос у неё был хрип­лый, про­сту­жен­ный.  —  (39)  Прав­да, жалко, что, когда мы не­множ­ко боль­ше ку­ша­ли, я не спля­са­ла дяде?

(40)  Ба­буш­ка не от­ве­ти­ла.

—  (41)  А те­перь что, не мо­жешь?  — спро­сил я.

(42)  Она по­ка­ча­ла го­ло­вой:

—  Нет.

(43)  Ба­буш­ка опу­сти­лась на стул, за­пла­ка­ла.

(44)  Много могил мы вы­ру­би­ли за эту зиму в промёрзшей ле­нин­град­ской земле. (45)  Мно­гих не­до­счи­та­лись по весне. (46)  А Ма­рин­ка вы­жи­ла. (47)  Я видел её вес­ной сорок вто­ро­го года. (48)  Во дворе на сол­ныш­ке иг­ра­ла она с по­дру­га­ми... (49)  Это была очень тихая игра. (50)  И это были ещё не дети, а дет­ские тени. (51)  Но уже чуть-⁠чуть ру­мя­ни­лись их блед­ные ли­чи­ки...

(52)  Уви­дев меня, Ма­рин­ка бро­си­лась мне нав­стре­чу.

(53)  Мы по­го­во­ри­ли с ней, по­де­ли­лись по­след­ни­ми но­во­стя­ми. (54)  Оба мы по-⁠на­сто­я­ще­му ра­до­ва­лись, что видим друг друга, хотя ху­ды­ми и блед­ны­ми, но жи­вы­ми. (55)  Ведь не вся­ко­му вы­па­ла эта ра­дость.

(56)  Когда мы уже про­сти­лись, Ма­рин­ка снова оклик­ну­ла меня.

—  (57)  Дядя,  —  ска­за­ла она, смущённо улы­ба­ясь, хо­ти­те, я вам спля­шу?

—  (58)  Ты уже мо­жешь пля­сать?  — спро­сил я.

—  (59)  Да, не­множ­ко могу.

—  (60)  Нет, Ма­ри­ноч­ка, не надо,  — ска­зал я.  —  (61)  По­бе­ре­ги силёнки, они тебе ещё при­го­дят­ся. (62)  А спля­шешь ты мне зна­ешь когда? (63)  Когда мы доживём до по­бе­ды, когда разобьём фа­ши­стов.

—  (64)  А это скоро?

(65)  Я ска­зал:

—  Да, скоро.

(66)  И, ска­зав это, я по­чув­ство­вал, что беру на себя очень боль­шое обя­за­тель­ство. (67)  Это была уже не игра, это была при­ся­га.

*Лео­нид Пан­те­ле­ев (на­сто­я­щее имя  — Алек­сей Ива­но­вич Ере­ме­ев; 1908‒1987)  — из­вест­ный со­вет­ский пи­са­тель.

(1)  С Ма­рин­кой мы по­зна­ко­ми­лись не­за­дол­го до войны в подъ­ез­де на­ше­го дома в Ле­нин­гра­де. (2)  Она была очень кра­си­вая: чер­но­во­ло­сая, кур­ча­вая, боль­шегла­зая, ещё не­множ­ко, и можно было бы ска­зать про неё: вы­ли­тая кукла. (3)  Но от пол­но­го сход­ства с фар­фо­ро­вой кук­лой её спа­са­ли живые глаза и живой, не­под­дель­ный, иг­ра­ю­щий на щеках ру­мя­нец. (4)  Про такие лица обыч­но го­во­рят «кровь с мо­ло­ком».

(5)  Война по­мог­ла нам по­зна­ко­мить­ся ближе. (6)  Осе­нью, когда на­ча­лись бомбёжки, в моей квар­ти­ре от­кры­лось что⁠-⁠то вроде фи­ли­а­ла бом­бо­убе­жи­ща. (7)  Я жил на пер­вом этаже, и по ве­че­рам у меня стали со­би­рать­ся дети с ро­ди­те­ля­ми.

(8)  Тут мы и за­кре­пи­ли наше зна­ком­ство с Ма­рин­кой. (9)  Я узнал, что ей шесть лет, что живёт она с мамой и ба­буш­кой, что папа её на войне, что у неё шесть кукол и один мишка, что шо­ко­лад она пред­по­чи­та­ет дру­гим ла­ком­ствам...

(10)  Прав­да, всё это я узнал не сразу и не всё от самой Ма­рин­ки, а боль­ше от её ба­буш­ки, ко­то­рая души не чаяла в един­ствен­ной внуч­ке. (11)  Между про­чим, от ба­буш­ки я узнал, что Ма­рин­ка ещё и ар­тист­ка: поёт и тан­цу­ет.

(12)  Я по­про­сил де­воч­ку спеть. (13)  Она от­вер­ну­лась и за­мо­та­ла го­ло­вой.

—  (14)  Ну, если не хо­чешь петь, может быть, спля­шешь?

(15)  Нет, и пля­сать не хочет.

—  (16)  Ну, по­жа­луй­ста,  — ска­зал я.  —  (17)  Ну, чего ты бо­ишь­ся?

—  (18)  Я не боюсь, я стес­ня­юсь,  — ска­за­ла она.

(19)  Было это в ав­гу­сте или сен­тяб­ре 1941 года.

(20)  Потом об­сто­я­тель­ства нас раз­лу­чи­ли, и сле­ду­ю­щая наша встре­ча с Ма­рин­кой про­изо­шла уже в ян­ва­ре 1942 года.

(21)  Много пе­ре­мен про­изо­шло за это время. (22)  Город пре­вра­тил­ся в пе­ре­до­вую линию фрон­та, смерть стала здесь яв­ле­ни­ем обыч­ным. (23)  По­ляр­ная ночь и по­ляр­ная стужа сто­я­ли в ле­нин­град­ских квар­ти­рах. (24)  Сквозь за­ко­ло­чен­ные фа­не­рой окна не про­ни­кал днев­ной свет, но ветер и мороз ока­за­лись лов­чее, они все­гда на­хо­ди­ли для себя ла­зей­ки. (25)  На под­окон­ни­ках лежал снег, он не таял даже в те часы, когда в ком­на­те уда­ва­лось за­то­пить «бур­жуй­ку».

(26)  Ма­рин­ка уже два ме­ся­ца ле­жа­ла в по­сте­ли.

(27)  Сгорб­лен­ная ста­руш­ка, в ко­то­рой я с тру­дом узнал Ма­рин­ки­ну ба­буш­ку, тря­су­щи­ми­ся ру­ка­ми схва­ти­ла меня за руку, за­пла­ка­ла, по­та­щи­ла в угол, где на огром­ной кро­ва­ти, под гру­дой одеял теп­ли­лась ма­лень­кая Ма­рин­ки­на жизнь.

—  (28)  Ма­ри­ноч­ка, ты по­смот­ри, кто пришёл к нам. (29)  Де­точ­ка, ты от­крой глаз­ки, по­смот­ри...

(30)  Ма­рин­ка от­кры­ла глаза, узна­ла меня, хо­те­ла улыб­нуть­ся, но не вышло: не хва­ти­ло силёнок.

(31)  Я сел у её из­го­ло­вья. (32)  Го­во­рить я не мог. (33)  Я смот­рел на её смер­тель­но блед­ное ли­чи­ко, на то­нень­кие, как ветки, ручки, ле­жав­шие по­верх оде­я­ла, на за­ост­рив­ший­ся носик, на огром­ные вва­лив­ши­е­ся глаза  — и не мог по­ве­рить, что это всё, что оста­лось от Ма­рин­ки, от де­воч­ки, про ко­то­рую го­во­ри­ли «кровь с мо­ло­ком», от этой жиз­не­ра­дост­ной, пы­шу­щей здо­ро­вьем рез­вуш­ки.

(34)  Ка­за­лось, ни­че­го дет­ско­го не оста­лось в чер­тах её лица.

(35)  Я принёс ей жал­кий и убо­гий го­сти­нец  — кусок ко­ноп­ля­ной лепёшки. (36)  Боль­но было смот­реть, как про­си­я­ла она, с каким жад­ным хру­стом впи­лись её зубки в ка­мен­ную твердь этого ло­ша­ди­но­го ла­ком­ства.

(37)  По­до­брав по­след­ние крош­ки и об­ли­зав бу­ма­гу, она вспом­ни­ла и обо мне:

—  Ба­буш­ка,  — ска­за­ла она. (38)  Голос у неё был хрип­лый, про­сту­жен­ный.  —  (39)  Прав­да, жалко, что, когда мы не­множ­ко боль­ше ку­ша­ли, я не спля­са­ла дяде?

(40)  Ба­буш­ка не от­ве­ти­ла.

—  (41)  А те­перь что, не мо­жешь?  — спро­сил я.

(42)  Она по­ка­ча­ла го­ло­вой:

—  Нет.

(43)  Ба­буш­ка опу­сти­лась на стул, за­пла­ка­ла.

(44)  Много могил мы вы­ру­би­ли за эту зиму в промёрзшей ле­нин­град­ской земле. (45)  Мно­гих не­до­счи­та­лись по весне. (46)  А Ма­рин­ка вы­жи­ла. (47)  Я видел её вес­ной сорок вто­ро­го года. (48)  Во дворе на сол­ныш­ке иг­ра­ла она с по­дру­га­ми... (49)  Это была очень тихая игра. (50)  И это были ещё не дети, а дет­ские тени. (51)  Но уже чуть-⁠чуть ру­мя­ни­лись их блед­ные ли­чи­ки...

(52)  Уви­дев меня, Ма­рин­ка бро­си­лась мне нав­стре­чу.

(53)  Мы по­го­во­ри­ли с ней, по­де­ли­лись по­след­ни­ми но­во­стя­ми. (54)  Оба мы по-⁠на­сто­я­ще­му ра­до­ва­лись, что видим друг друга, хотя ху­ды­ми и блед­ны­ми, но жи­вы­ми. (55)  Ведь не вся­ко­му вы­па­ла эта ра­дость.

(56)  Когда мы уже про­сти­лись, Ма­рин­ка снова оклик­ну­ла меня.

—  (57)  Дядя,  —  ска­за­ла она, смущённо улы­ба­ясь, хо­ти­те, я вам спля­шу?

—  (58)  Ты уже мо­жешь пля­сать?  — спро­сил я.

—  (59)  Да, не­множ­ко могу.

—  (60)  Нет, Ма­ри­ноч­ка, не надо,  — ска­зал я.  —  (61)  По­бе­ре­ги силёнки, они тебе ещё при­го­дят­ся. (62)  А спля­шешь ты мне зна­ешь когда? (63)  Когда мы доживём до по­бе­ды, когда разобьём фа­ши­стов.

—  (64)  А это скоро?

(65)  Я ска­зал:

—  Да, скоро.

(66)  И, ска­зав это, я по­чув­ство­вал, что беру на себя очень боль­шое обя­за­тель­ство. (67)  Это была уже не игра, это была при­ся­га.

*Лео­нид Пан­те­ле­ев (на­сто­я­щее имя  — Алек­сей Ива­но­вич Ере­ме­ев; 1908‒1987)  — из­вест­ный со­вет­ский пи­са­тель.

(1)  С Ма­рин­кой мы по­зна­ко­ми­лись не­за­дол­го до войны в подъ­ез­де на­ше­го дома в Ле­нин­гра­де. (2)  Она была очень кра­си­вая: чер­но­во­ло­сая, кур­ча­вая, боль­шегла­зая, ещё не­множ­ко, и можно было бы ска­зать про неё: вы­ли­тая кукла. (3)  Но от пол­но­го сход­ства с фар­фо­ро­вой кук­лой её спа­са­ли живые глаза и живой, не­под­дель­ный, иг­ра­ю­щий на щеках ру­мя­нец. (4)  Про такие лица обыч­но го­во­рят «кровь с мо­ло­ком».

(5)  Война по­мог­ла нам по­зна­ко­мить­ся ближе. (6)  Осе­нью, когда на­ча­лись бомбёжки, в моей квар­ти­ре от­кры­лось что⁠-⁠то вроде фи­ли­а­ла бом­бо­убе­жи­ща. (7)  Я жил на пер­вом этаже, и по ве­че­рам у меня стали со­би­рать­ся дети с ро­ди­те­ля­ми.

(8)  Тут мы и за­кре­пи­ли наше зна­ком­ство с Ма­рин­кой. (9)  Я узнал, что ей шесть лет, что живёт она с мамой и ба­буш­кой, что папа её на войне, что у неё шесть кукол и один мишка, что шо­ко­лад она пред­по­чи­та­ет дру­гим ла­ком­ствам...

(10)  Прав­да, всё это я узнал не сразу и не всё от самой Ма­рин­ки, а боль­ше от её ба­буш­ки, ко­то­рая души не чаяла в един­ствен­ной внуч­ке. (11)  Между про­чим, от ба­буш­ки я узнал, что Ма­рин­ка ещё и ар­тист­ка: поёт и тан­цу­ет.

(12)  Я по­про­сил де­воч­ку спеть. (13)  Она от­вер­ну­лась и за­мо­та­ла го­ло­вой.

—  (14)  Ну, если не хо­чешь петь, может быть, спля­шешь?

(15)  Нет, и пля­сать не хочет.

—  (16)  Ну, по­жа­луй­ста,  — ска­зал я.  —  (17)  Ну, чего ты бо­ишь­ся?

—  (18)  Я не боюсь, я стес­ня­юсь,  — ска­за­ла она.

(19)  Было это в ав­гу­сте или сен­тяб­ре 1941 года.

(20)  Потом об­сто­я­тель­ства нас раз­лу­чи­ли, и сле­ду­ю­щая наша встре­ча с Ма­рин­кой про­изо­шла уже в ян­ва­ре 1942 года.

(21)  Много пе­ре­мен про­изо­шло за это время. (22)  Город пре­вра­тил­ся в пе­ре­до­вую линию фрон­та, смерть стала здесь яв­ле­ни­ем обыч­ным. (23)  По­ляр­ная ночь и по­ляр­ная стужа сто­я­ли в ле­нин­град­ских квар­ти­рах. (24)  Сквозь за­ко­ло­чен­ные фа­не­рой окна не про­ни­кал днев­ной свет, но ветер и мороз ока­за­лись лов­чее, они все­гда на­хо­ди­ли для себя ла­зей­ки. (25)  На под­окон­ни­ках лежал снег, он не таял даже в те часы, когда в ком­на­те уда­ва­лось за­то­пить «бур­жуй­ку».

(26)  Ма­рин­ка уже два ме­ся­ца ле­жа­ла в по­сте­ли.

(27)  Сгорб­лен­ная ста­руш­ка, в ко­то­рой я с тру­дом узнал Ма­рин­ки­ну ба­буш­ку, тря­су­щи­ми­ся ру­ка­ми схва­ти­ла меня за руку, за­пла­ка­ла, по­та­щи­ла в угол, где на огром­ной кро­ва­ти, под гру­дой одеял теп­ли­лась ма­лень­кая Ма­рин­ки­на жизнь.

—  (28)  Ма­ри­ноч­ка, ты по­смот­ри, кто пришёл к нам. (29)  Де­точ­ка, ты от­крой глаз­ки, по­смот­ри...

(30)  Ма­рин­ка от­кры­ла глаза, узна­ла меня, хо­те­ла улыб­нуть­ся, но не вышло: не хва­ти­ло силёнок.

(31)  Я сел у её из­го­ло­вья. (32)  Го­во­рить я не мог. (33)  Я смот­рел на её смер­тель­но блед­ное ли­чи­ко, на то­нень­кие, как ветки, ручки, ле­жав­шие по­верх оде­я­ла, на за­ост­рив­ший­ся носик, на огром­ные вва­лив­ши­е­ся глаза  — и не мог по­ве­рить, что это всё, что оста­лось от Ма­рин­ки, от де­воч­ки, про ко­то­рую го­во­ри­ли «кровь с мо­ло­ком», от этой жиз­не­ра­дост­ной, пы­шу­щей здо­ро­вьем рез­вуш­ки.

(34)  Ка­за­лось, ни­че­го дет­ско­го не оста­лось в чер­тах её лица.

(35)  Я принёс ей жал­кий и убо­гий го­сти­нец  — кусок ко­ноп­ля­ной лепёшки. (36)  Боль­но было смот­реть, как про­си­я­ла она, с каким жад­ным хру­стом впи­лись её зубки в ка­мен­ную твердь этого ло­ша­ди­но­го ла­ком­ства.

(37)  По­до­брав по­след­ние крош­ки и об­ли­зав бу­ма­гу, она вспом­ни­ла и обо мне:

—  Ба­буш­ка,  — ска­за­ла она. (38)  Голос у неё был хрип­лый, про­сту­жен­ный.  —  (39)  Прав­да, жалко, что, когда мы не­множ­ко боль­ше ку­ша­ли, я не спля­са­ла дяде?

(40)  Ба­буш­ка не от­ве­ти­ла.

—  (41)  А те­перь что, не мо­жешь?  — спро­сил я.

(42)  Она по­ка­ча­ла го­ло­вой:

—  Нет.

(43)  Ба­буш­ка опу­сти­лась на стул, за­пла­ка­ла.

(44)  Много могил мы вы­ру­би­ли за эту зиму в промёрзшей ле­нин­град­ской земле. (45)  Мно­гих не­до­счи­та­лись по весне. (46)  А Ма­рин­ка вы­жи­ла. (47)  Я видел её вес­ной сорок вто­ро­го года. (48)  Во дворе на сол­ныш­ке иг­ра­ла она с по­дру­га­ми... (49)  Это была очень тихая игра. (50)  И это были ещё не дети, а дет­ские тени. (51)  Но уже чуть-⁠чуть ру­мя­ни­лись их блед­ные ли­чи­ки...

(52)  Уви­дев меня, Ма­рин­ка бро­си­лась мне нав­стре­чу.

(53)  Мы по­го­во­ри­ли с ней, по­де­ли­лись по­след­ни­ми но­во­стя­ми. (54)  Оба мы по-⁠на­сто­я­ще­му ра­до­ва­лись, что видим друг друга, хотя ху­ды­ми и блед­ны­ми, но жи­вы­ми. (55)  Ведь не вся­ко­му вы­па­ла эта ра­дость.

(56)  Когда мы уже про­сти­лись, Ма­рин­ка снова оклик­ну­ла меня.

—  (57)  Дядя,  —  ска­за­ла она, смущённо улы­ба­ясь, хо­ти­те, я вам спля­шу?

—  (58)  Ты уже мо­жешь пля­сать?  — спро­сил я.

—  (59)  Да, не­множ­ко могу.

—  (60)  Нет, Ма­ри­ноч­ка, не надо,  — ска­зал я.  —  (61)  По­бе­ре­ги силёнки, они тебе ещё при­го­дят­ся. (62)  А спля­шешь ты мне зна­ешь когда? (63)  Когда мы доживём до по­бе­ды, когда разобьём фа­ши­стов.

—  (64)  А это скоро?

(65)  Я ска­зал:

—  Да, скоро.

(66)  И, ска­зав это, я по­чув­ство­вал, что беру на себя очень боль­шое обя­за­тель­ство. (67)  Это была уже не игра, это была при­ся­га.

*Лео­нид Пан­те­ле­ев (на­сто­я­щее имя  — Алек­сей Ива­но­вич Ере­ме­ев; 1908‒1987)  — из­вест­ный со­вет­ский пи­са­тель.

(1)  С Ма­рин­кой мы по­зна­ко­ми­лись не­за­дол­го до войны в подъ­ез­де на­ше­го дома в Ле­нин­гра­де. (2)  Она была очень кра­си­вая: чер­но­во­ло­сая, кур­ча­вая, боль­шегла­зая, ещё не­множ­ко, и можно было бы ска­зать про неё: вы­ли­тая кукла. (3)  Но от пол­но­го сход­ства с фар­фо­ро­вой кук­лой её спа­са­ли живые глаза и живой, не­под­дель­ный, иг­ра­ю­щий на щеках ру­мя­нец. (4)  Про такие лица обыч­но го­во­рят «кровь с мо­ло­ком».

(5)  Война по­мог­ла нам по­зна­ко­мить­ся ближе. (6)  Осе­нью, когда на­ча­лись бомбёжки, в моей квар­ти­ре от­кры­лось что⁠-⁠то вроде фи­ли­а­ла бом­бо­убе­жи­ща. (7)  Я жил на пер­вом этаже, и по ве­че­рам у меня стали со­би­рать­ся дети с ро­ди­те­ля­ми.

(8)  Тут мы и за­кре­пи­ли наше зна­ком­ство с Ма­рин­кой. (9)  Я узнал, что ей шесть лет, что живёт она с мамой и ба­буш­кой, что папа её на войне, что у неё шесть кукол и один мишка, что шо­ко­лад она пред­по­чи­та­ет дру­гим ла­ком­ствам...

(10)  Прав­да, всё это я узнал не сразу и не всё от самой Ма­рин­ки, а боль­ше от её ба­буш­ки, ко­то­рая души не чаяла в един­ствен­ной внуч­ке. (11)  Между про­чим, от ба­буш­ки я узнал, что Ма­рин­ка ещё и ар­тист­ка: поёт и тан­цу­ет.

(12)  Я по­про­сил де­воч­ку спеть. (13)  Она от­вер­ну­лась и за­мо­та­ла го­ло­вой.

—  (14)  Ну, если не хо­чешь петь, может быть, спля­шешь?

(15)  Нет, и пля­сать не хочет.

—  (16)  Ну, по­жа­луй­ста,  — ска­зал я.  —  (17)  Ну, чего ты бо­ишь­ся?

—  (18)  Я не боюсь, я стес­ня­юсь,  — ска­за­ла она.

(19)  Было это в ав­гу­сте или сен­тяб­ре 1941 года.

(20)  Потом об­сто­я­тель­ства нас раз­лу­чи­ли, и сле­ду­ю­щая наша встре­ча с Ма­рин­кой про­изо­шла уже в ян­ва­ре 1942 года.

(21)  Много пе­ре­мен про­изо­шло за это время. (22)  Город пре­вра­тил­ся в пе­ре­до­вую линию фрон­та, смерть стала здесь яв­ле­ни­ем обыч­ным. (23)  По­ляр­ная ночь и по­ляр­ная стужа сто­я­ли в ле­нин­град­ских квар­ти­рах. (24)  Сквозь за­ко­ло­чен­ные фа­не­рой окна не про­ни­кал днев­ной свет, но ветер и мороз ока­за­лись лов­чее, они все­гда на­хо­ди­ли для себя ла­зей­ки. (25)  На под­окон­ни­ках лежал снег, он не таял даже в те часы, когда в ком­на­те уда­ва­лось за­то­пить «бур­жуй­ку».

(26)  Ма­рин­ка уже два ме­ся­ца ле­жа­ла в по­сте­ли.

(27)  Сгорб­лен­ная ста­руш­ка, в ко­то­рой я с тру­дом узнал Ма­рин­ки­ну ба­буш­ку, тря­су­щи­ми­ся ру­ка­ми схва­ти­ла меня за руку, за­пла­ка­ла, по­та­щи­ла в угол, где на огром­ной кро­ва­ти, под гру­дой одеял теп­ли­лась ма­лень­кая Ма­рин­ки­на жизнь.

—  (28)  Ма­ри­ноч­ка, ты по­смот­ри, кто пришёл к нам. (29)  Де­точ­ка, ты от­крой глаз­ки, по­смот­ри...

(30)  Ма­рин­ка от­кры­ла глаза, узна­ла меня, хо­те­ла улыб­нуть­ся, но не вышло: не хва­ти­ло силёнок.

(31)  Я сел у её из­го­ло­вья. (32)  Го­во­рить я не мог. (33)  Я смот­рел на её смер­тель­но блед­ное ли­чи­ко, на то­нень­кие, как ветки, ручки, ле­жав­шие по­верх оде­я­ла, на за­ост­рив­ший­ся носик, на огром­ные вва­лив­ши­е­ся глаза  — и не мог по­ве­рить, что это всё, что оста­лось от Ма­рин­ки, от де­воч­ки, про ко­то­рую го­во­ри­ли «кровь с мо­ло­ком», от этой жиз­не­ра­дост­ной, пы­шу­щей здо­ро­вьем рез­вуш­ки.

(34)  Ка­за­лось, ни­че­го дет­ско­го не оста­лось в чер­тах её лица.

(35)  Я принёс ей жал­кий и убо­гий го­сти­нец  — кусок ко­ноп­ля­ной лепёшки. (36)  Боль­но было смот­реть, как про­си­я­ла она, с каким жад­ным хру­стом впи­лись её зубки в ка­мен­ную твердь этого ло­ша­ди­но­го ла­ком­ства.

(37)  По­до­брав по­след­ние крош­ки и об­ли­зав бу­ма­гу, она вспом­ни­ла и обо мне:

—  Ба­буш­ка,  — ска­за­ла она. (38)  Голос у неё был хрип­лый, про­сту­жен­ный.  —  (39)  Прав­да, жалко, что, когда мы не­множ­ко боль­ше ку­ша­ли, я не спля­са­ла дяде?

(40)  Ба­буш­ка не от­ве­ти­ла.

—  (41)  А те­перь что, не мо­жешь?  — спро­сил я.

(42)  Она по­ка­ча­ла го­ло­вой:

—  Нет.

(43)  Ба­буш­ка опу­сти­лась на стул, за­пла­ка­ла.

(44)  Много могил мы вы­ру­би­ли за эту зиму в промёрзшей ле­нин­град­ской земле. (45)  Мно­гих не­до­счи­та­лись по весне. (46)  А Ма­рин­ка вы­жи­ла. (47)  Я видел её вес­ной сорок вто­ро­го года. (48)  Во дворе на сол­ныш­ке иг­ра­ла она с по­дру­га­ми... (49)  Это была очень тихая игра. (50)  И это были ещё не дети, а дет­ские тени. (51)  Но уже чуть-⁠чуть ру­мя­ни­лись их блед­ные ли­чи­ки...

(52)  Уви­дев меня, Ма­рин­ка бро­си­лась мне нав­стре­чу.

(53)  Мы по­го­во­ри­ли с ней, по­де­ли­лись по­след­ни­ми но­во­стя­ми. (54)  Оба мы по-⁠на­сто­я­ще­му ра­до­ва­лись, что видим друг друга, хотя ху­ды­ми и блед­ны­ми, но жи­вы­ми. (55)  Ведь не вся­ко­му вы­па­ла эта ра­дость.

(56)  Когда мы уже про­сти­лись, Ма­рин­ка снова оклик­ну­ла меня.

—  (57)  Дядя,  —  ска­за­ла она, смущённо улы­ба­ясь, хо­ти­те, я вам спля­шу?

—  (58)  Ты уже мо­жешь пля­сать?  — спро­сил я.

—  (59)  Да, не­множ­ко могу.

—  (60)  Нет, Ма­ри­ноч­ка, не надо,  — ска­зал я.  —  (61)  По­бе­ре­ги силёнки, они тебе ещё при­го­дят­ся. (62)  А спля­шешь ты мне зна­ешь когда? (63)  Когда мы доживём до по­бе­ды, когда разобьём фа­ши­стов.

—  (64)  А это скоро?

(65)  Я ска­зал:

—  Да, скоро.

(66)  И, ска­зав это, я по­чув­ство­вал, что беру на себя очень боль­шое обя­за­тель­ство. (67)  Это была уже не игра, это была при­ся­га.

*Лео­нид Пан­те­ле­ев (на­сто­я­щее имя  — Алек­сей Ива­но­вич Ере­ме­ев; 1908‒1987)  — из­вест­ный со­вет­ский пи­са­тель.