Всё даль­ше ухо­дит Ве­ли­кая Оте­че­ствен­ная война в про­шлое, но па­мять о ней жива в серд­цах и душах людей. В самом деле, как можно за­быть наш бес­при­мер­ный по­двиг, наши не­вос­пол­ни­мые жерт­вы, при­несённые во имя по­бе­ды над самым ко­вар­ным и же­сто­ким вра­гом — фа­шиз­мом. Че­ты­ре во­ен­ных года по тя­же­сти пе­ре­жи­то­го не могут срав­нить­ся ни с ка­ки­ми дру­ги­ми го­да­ми нашей ис­то­рии.

Важ­ней­шей чер­той ми­нув­шей войны был её все­на­род­ный ха­рак­тер, когда за общее дело на фрон­те, в тылу, в пар­ти­зан­ских от­ря­дах бо­ро­лись все: от мала до ве­ли­ка. Пусть не все рис­ко­ва­ли в оди­на­ко­вой сте­пе­ни, но от­да­ва­ли себя без остат­ка, свой опыт и труд во имя гря­ду­щей по­бе­ды, ко­то­рая до­ста­лась нам очень до­ро­гой ценой. Но па­мять че­ло­ве­ка со вре­ме­нем осла­бе­ва­ет, из нее по кру­пи­цам ухо­дит сна­ча­ла вто­ро­сте­пен­ное, менее зна­чи­мое и яркое, а затем и су­ще­ствен­ное. К тому же все мень­ше ста­но­вит­ся ве­те­ра­нов, тех, кто про­шел войну и мог бы рас­ска­зать о ней. Если в до­ку­мен­тах и про­из­ве­де­ни­ях ис­кус­ства не будут от­ра­же­ны са­мо­по­жерт­во­ва­ние и стой­кость на­ро­да, то горь­кий опыт про­шлых лет за­бу­дет­ся. А этого нель­зя до­пу­стить.

Тема Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны на про­тя­же­нии де­ся­ти­ле­тий пи­та­ет ли­те­ра­ту­ру и ис­кус­ство. О жизни че­ло­ве­ка на войне снято не­ма­ло пре­крас­ных филь­мов, со­зда­ны за­ме­ча­тель­ные про­из­ве­де­ния ли­те­ра­ту­ры. И тут нет какой-либо пред­на­ме­рен­но­сти, есть боль, не по­ки­да­ю­щая душу на­ро­да, ко­то­рый по­те­рял за годы войны мил­ли­о­ны че­ло­ве­че­ских жиз­ней. Но самым глав­ным в раз­го­во­ре на эту тему яв­ля­ет­ся со­хра­не­ние меры и такта в от­но­ше­нии к прав­де войны, к ее участ­ни­кам.

(по В. Бы­ко­ву)

Самая боль­шая цен­ность на­ро­да — язык, на ко­то­ром он пишет, го­во­рит и ду­ма­ет. Это зна­чит, что вся со­зна­тель­ная жизнь людей про­хо­дит через род­ной для них язык. Все мысли че­ло­ве­ка фор­му­ли­ру­ют­ся язы­ком, а эмо­ции, ощу­ще­ния окра­ши­ва­ют то, о чём он ду­ма­ет.

Есть язык на­ро­да как по­ка­за­тель его куль­ту­ры, а есть язык че­ло­ве­ка как по­ка­за­тель его лич­ных ка­честв. Язык че­ло­ве­ка–это его ми­ро­воз­зре­ние и по­ве­де­ние. Как го­во­рит, так, сле­до­ва­тель­но, и ду­ма­ет. По­это­му самый вер­ный спо­соб узнать че­ло­ве­ка — при­слу­шать­ся к тому, что и как он го­во­рит.

Мы об­ра­ща­ем вни­ма­ние на ма­не­ру че­ло­ве­ка себя дер­жать, на его по­ход­ку и лицо, но су­дить о че­ло­ве­ке толь­ко по этим при­зна­кам — зна­чит оши­бать­ся. А вот язык че­ло­ве­ка — го­раз­до более точ­ный по­ка­за­тель его нрав­ствен­ных ка­честв, его куль­ту­ры. Язык – самое вы­ра­зи­тель­ное, чем че­ло­век об­ла­да­ет, по­это­му за своей речью — уст­ной или пись­мен­ной — надо сле­дить по­сто­ян­но.

Что хра­нит че­ло­ве­че­ская па­мять? Во­об­ще, зачем мы пом­ним о том, чего уже нет? Не­уже­ли может быть важно, что кто-то пом­нит, как он учил­ся пи­сать пер­вые буквы, или в каком пла­тье при­хо­ди­ла на урок его лю­би­мая учи­тель­ни­ца, или какой дом когда-то стоял на месте ны­неш­не­го тор­го­во­го цен­тра? Наша па­мять бе­реж­но хра­нит мно­же­ство вещей, де­та­лей, лиц, кар­тин, ко­то­рые, ка­за­лось бы, ли­ше­ны смыс­ла, по­сколь­ку их боль­ше нет и вер­нуть их не­воз­мож­но. И всё-таки они упор­но живут в наших вос­по­ми­на­ни­ях. Живут и не­за­мет­но для нас самих на­пол­ня­ют нашу жизнь, делая ее объ­ем­ной, глу­бо­кой, осмыс­лен­ной.

Я помню то, что было когда-то, а зна­чит, про­шлое для меня не без­жиз­нен­но, оно на­пол­не­но моими ощу­ще­ни­я­ми и пе­ре­жи­ва­ни­я­ми. Про­шлое это уже не уны­лый пе­ре­чень све­де­ний и дат, а че­ре­да зри­мых об­ра­зов и живых си­ту­а­ций. Сле­до­ва­тель­но, я живу не толь­ко сей­час, но и в про­шлом. Моя жизнь не мгно­ве­ние, огра­ни­чен­ное сло­вом «сей­час», она об­ре­та­ет про­тя­жен­ность.

А еще через вос­по­ми­на­ния моя жизнь свя­за­на с жиз­нью дру­гих людей: дру­зей, род­ных, зна­ко­мых. Я помню их лица, жесты, храню в па­мя­ти наши раз­го­во­ры и встре­чи. И про­тя­жен­ность моей жизни как будто до­пол­ня­ет­ся объ­е­мом: я не один в моем про­шлом.

Но мои лич­ные вос­по­ми­на­ния не­из­беж­но несут на себе от­пе­ча­ток ка­ко­го-то про­шед­ше­го для стра­ны вре­ме­ни, ухо­дя­щей эпохи. А это зна­чит, что через них я ста­нов­люсь при­част­ным к ис­то­рии, чув­ствую себя ее ча­стью. Бла­го­да­ря моей спо­соб­но­сти пом­нить моя жизнь на­пол­ня­ет­ся смыс­лом. Я не Иван, род­ства не пом­ня­щий, а че­ло­век, ощу­ща­ю­щий свою род­ствен­ность те­че­нию общей жизни.

Ма­те­ри­ал му­зы­ки — это звуки. Ма­те­ри­ал, из ко­то­ро­го пи­са­тель сла­га­ет про­из­ве­де­ния, — слово. Крас­ки — ма­те­ри­ал жи­во­пи­си, ма­те­ри­ал ху­дож­ни­ка.

Как и звуки, крас­ки могут быть и ра­дост­ны­ми, и пе­чаль­ны­ми. Ху­дож­ник вы­дав­ли­ва­ет их из тю­би­ков на па­лит­ру, и па­лит­ра вспы­хи­ва­ет всеми цве­та­ми ра­ду­ги. Тут и ла­зур­ные тона ве­сен­ней лист­вы, и нежно-ро­зо­вый тон за­ка­та и глу­бо­кие крас­ки ве­чер­них су­ме­рек, крас­ки ог­нен­ные, как само солн­це, и спо­кой­ные, ис­си­ня-чёрные, как ноч­ное море.

Па­лит­ра ху­дож­ни­ка — вот на­сто­я­щий празд­ник кра­сок. «При одном виде своей па­лит­ры, — го­во­рил фран­цуз­ский жи­во­пи­сец Де­ла­круа, — как воин при виде сво­е­го ору­жия, ху­дож­ник сразу об­ре­та­ет уве­рен­ность и му­же­ство».

Как и пи­са­тель, ху­дож­ник рас­ска­зы­ва­ет нам о жизни, со­зда­ет об­ра­зы ге­ро­ев, изоб­ра­жа­ет дей­ствия, пишет кар­ти­ны при­ро­ды. Ведь ху­дож­ник не бро­са­ет крас­ки на холст бес­по­ря­доч­ны­ми пят­на­ми. Он кладёт тёмный мазок, рядом дру­гой, по­свет­лее. По­сте­пен­но из де­сят­ков маз­ков на хол­сте вы­ри­со­вы­ва­ет­ся че­ло­ве­че­ское лицо, по­яв­ля­ют­ся пред­ме­ты, об­ста­нов­ка дей­ствия, пей­заж. Кар­ти­на на­пол­ня­ет­ся со­дер­жа­ни­ем. Нас вол­ну­ет на­стро­е­ние, ко­то­рое вло­жил в свою ра­бо­ту ху­дож­ник, и мы пе­ре­жи­ва­ем со­бы­тия, изоб­ражённые на кар­ти­не. В этом ис­кус­ство жи­во­пис­ца срод­ни ра­бо­те пи­са­те­ля.

В одном толь­ко жи­во­пись не по­хо­жа ни на му­зы­ку, ни на книгу. Ме­ло­дия в му­зы­ке течет и из­ме­ня­ет­ся не­пре­рыв­но, со­бы­тие в книге сле­ду­ет одно за дру­гим. А кар­ти­на изоб­ра­жа­ет толь­ко одно мгно­ве­ние. Слов­но зор­ким гла­зом на­блю­дал ху­дож­ник со­бы­тия жизни, на­блю­дал долго, на­стой­чи­во и вдруг при­ка­зал вре­ме­ни: «Мгно­ве­ние, оста­но­вись!» И крас­ка­ми на хол­сте за­пе­чат­лел всё, что уви­дел в этом не­по­вто­ри­мом мгно­ве­нии.

Язык – это сво­е­го рода зер­ка­ло, ко­то­рое стоит между нами и миром. Язык от­ра­жа­ет общие пред­став­ле­ния всех го­во­ря­щих на нём о том, как устро­ен мир. Причём зер­ка­ло языка от­ра­жа­ет не все свой­ства окру­жа­ю­щей дей­стви­тель­но­сти, а толь­ко те, ко­то­рые ка­за­лись осо­бен­но важ­ны­ми пред­кам – но­си­те­лям этого языка.

Так, в язы­ках не­ко­то­рых се­вер­ных на­ро­дов су­ще­ству­ет мно­же­ство на­зва­ний для снега. Это легко объ­яс­нить: снег за­ни­ма­ет в их жизни важ­ное место, его ко­ли­че­ство и со­сто­я­ние очень важны. На­при­мер, по плот­но­му снегу удоб­нее пе­ре­дви­гать­ся, чем по пу­ши­сто­му; в сле­жав­шем­ся снегу можно де­лать укры­тия, такой снег ис­поль­зу­ют ка­над­ские эс­ки­мо­сы при стро­и­тель­стве снеж­ных жилищ – иглу.

Каж­дый язык от­ра­жа­ет свою кар­ти­ну мира и через грам­ма­ти­ку. Есть языки, име­ю­щие более трид­ца­ти па­де­жей, ко­то­рые слу­жат спо­со­бом ука­зать точ­ное по­ло­же­ние пред­ме­та в про­стран­стве. Не­ко­то­рые линг­ви­сты свя­зы­ва­ют это с усло­ви­я­ми жизни че­ло­ве­ка в горах. Имен­но в гор­ной мест­но­сти такие ха­рак­те­ри­сти­ки пред­ме­та, как по­ло­же­ние его даль­ше или ближе, выше или ниже, вплот­ную или вдали, ста­но­вят­ся весь­ма су­ще­ствен­ны­ми для со­бе­сед­ни­ков.