(1)  Сту­дент тре­тье­го курса Женя Лес­нев­ский не со­би­рал­ся красть мо­биль­ный те­ле­фон. (2)  Он ехал в марш­рут­ном такси, и, когда де­вуш­ка в ро­зо­вой курт­ке вышла на про­спек­те По­бе­ды, он, пе­ре­са­жи­ва­ясь на её место, уви­дел мо­биль­ный те­ле­фон на си­де­нье. (3)  Ко­неч­но, можно было крик­нуть, оста­но­вить эту рас­тя­пу, но по­че­му это вдруг он дол­жен о ней за­бо­тить­ся, нет уж, пусть таких жизнь учит. (4)  Лес­нев­ский, уви­дев чужой мо­биль­ник, не за­дох­нул­ся от ра­до­сти, как какой-⁠ни­будь стя­жа­тель, ко­то­рый в жизни стре­мит­ся урвать кусок по­тол­ще и по­сла­ще. (5)  Он рав­но­душ­но по­вер­тел те­ле­фон в руках: мо­но­хром­ный дис­плей, дешёвень­кая мо­дель. (6)  По­ку­пать такую ерун­ду он, ко­неч­но, не стал бы, но, с дру­гой сто­ро­ны, как не вос­поль­зо­вать­ся тем, что до­ста­лось даром. (7)  Лес­нев­ский ска­зал себе, что, если де­вуш­ка спо­хва­тит­ся и на­го­нит марш­рут­ку, он вернёт ей утра­чен­ную вещь, даже по­лу­чит­ся, что он сберёг для неё те­ле­фон, а если не спо­хва­тит­ся... (8)  Что ж, не вы­бра­сы­вать же его про­сто так.

(9)  Ле­ни­во бе­се­дуя со своей по­лу­сон­ной со­ве­стью, он и сам было за­дре­мал и даже забыл, что у него в кар­ма­не лежит чужой те­ле­фон. (10)  Оч­нуть­ся его за­ста­вил зво­нок  — то­нень­кий писк, ко­то­рый из­да­ва­ли тще­душ­ные ди­на­ми­ки. (11)  Лес­нев­ский по­смот­рел на те­ле­фон и до­ждал­ся, когда он смолк­нет. (12)  Раз­бу­жен­ная со­весть за­поз­да­ло за­вор­ча­ла, что не нужно брать чу­жо­го, но в эту ми­ну­ту по­слы­шал­ся новый зво­нок. (13)  Писк ещё тонь­ше, ещё жа­лоб­нее. (14)  Лес­нев­ский, по­ви­ну­ясь не то без­от­чет­но­му лю­бо­пыт­ству, не то бла­го­род­но­му по­ры­ву, решил от­ве­тить зво­нив­ше­му. (15)  Едва он нажал на кла­ви­шу, гром­кий, захлёбы­ва­ю­щий­ся жен­ский крик уда­рил ему в уши.

—  (16)  Та­неч­ка, Та­неч­ка, ско­рее при­ез­жай в об­ласт­ную боль­ни­цу.

(17)  С Валей беда. (18)  Та­неч­ка, ты слы­шишь, дочка?

(19)  Лес­нев­ский то­роп­ли­во нажал на крас­ную кла­ви­шу  — звук про­пал. (20)  Он хмык­нул и со стра­хом по­смот­рел на те­ле­фон. (21)  А что он может сде­лать? (22)  Эту рас­тя­пу в ро­зо­вом те­перь днём с огнём не сы­щешь.

(23)  Не ехать же са­мо­му в боль­ни­цу, чтобы ис­кать там какую-⁠то Валю...

(24)  Те­ле­фон вновь за­зво­нил, и, смор­щив­шись, как от боли, Лес­нев­ский нажал на кла­ви­шу, чтобы его со­всем от­клю­чить. (25)  Те­ле­фон затих, зелёный экран­чик погас, будто он взял ру­ка­ми чьё-⁠то тёплое серд­це и, сда­вив его, за­ста­вил оста­но­вить­ся. (26)  Он вспом­нил, как в дет­стве ло­ви­ли в пруду ля­гу­шек, клали их на берег и пе­ре­во­ра­чи­ва­ли на спину... (27)  Ему ка­за­лось, что те­ле­фон дро­жит в кон­вуль­си­ях, слов­но по мёрт­во­му телу про­бе­га­ет по­след­няя су­до­ро­га. (28)  Где-то не ра­бо­тал све­то­фор, где-⁠то на обо­чи­не чи­ни­ли сло­ман­ную ма­ши­ну, где-то над­рыв­но ре­ве­ла си­ре­на ско­рой по­мо­щи  — и все эти люд­ские беды, ко­то­рые плот­но окру­жи­ли его, про­изо­шли, ка­за­лось, толь­ко по­то­му, что он по­ло­жил в кар­ман чужой те­ле­фон.

(29)  На­ко­нец, не вы­дер­жав, Лес­нев­ский решил по­зво­нить жен­щи­не, про­сив­шей о по­мо­щи. (30)  Он вклю­чил те­ле­фон, но на дис­плее вы­све­ти­лось око­шеч­ко для ввода пин-⁠кода, ко­то­рый ему был, по­нят­ное дело, не­из­ве­стен. (31)  Он вздох­нул, вновь от­клю­чил те­ле­фон, по­ло­жил его в кар­ман и, чтобы от­влечь­ся от дур­ных мыс­лей, стал ме­то­дич­но скла­ды­вать цифры в но­ме­рах про­ез­жав­ших мимо машин.

* Гри­дин Алек­сей Вла­ди­ми­ро­вич (род. в 1975 г.)  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский пи­са­тель.

(1)  Шла Ве­ли­кая Оте­че­ствен­ная война. (2)  Фа­ши­сты окру­жи­ли, бло­ки­ро­ва­ли Ле­нин­град, и на­ча­лись страш­ные дни го­ро­да на Неве...

(3)  О том, что обед будет из трёх блюд и го­то­вят его по­ва­ра с осо­бым ста­ра­ни­ем, ре­бя­та дет­ско­го дома знали. (4)  Ди­рек­тор дома, Мария Дмит­ри­ев­на, так и ска­за­ла:

—  (5)  Се­год­ня, ре­бя­та, пол­ный у нас обед: пер­вое будет, вто­рое и тре­тье.

(6)  Что же будет ре­бя­там на пер­вое?

—  (7)  Бу­льон ку­ри­ный?

—  (8)  Борщ укра­ин­ский?

—  (9)  Щи зелёные?

—  (10)  Суп го­ро­хо­вый?

—  (11)  Суп мо­лоч­ный?

(12)  Нет, не знали в осаждённом Ле­нин­гра­де таких ди­ко­вин­ных супов, со­всем дру­гие супы в Ле­нин­гра­де. (13)  При­го­тов­ля­ли их из ди­ко­рас­ту­щих трав, ко­то­рые не­ред­ко бы­ва­ли горь­ки­ми, вя­жу­щи­ми. (14)  Ошпа­ри­ва­ли их ки­пят­ком, вы­па­ри­ва­ли и тоже ис­поль­зо­ва­ли для еды. (15)  На­зы­ва­лись такие супы из трав по-⁠осо­бен­но­му  — су­па­ми-⁠пюре. (16)  Вот и се­год­ня ре­бя­там  — такой же суп.

(17)  Миша Каш­кин, мест­ный все­знай­ка, всё точно про празд­нич­ный суп про­ню­хал.

—  (18)  Из су­реп­ки он будет, из су­реп­ки,  — шеп­тал ре­бя­там.

(19)  Из су­реп­ки? (20)  Так это ж от­лич­ный суп. (21)  Рады ре­бя­та та­ко­му супу, ждут не до­ждут­ся, когда по­зо­вут на обед.

(22)  Вслед за пер­вым по­лу­чат се­год­ня ре­бя­та вто­рое. (23)  Что же им на вто­рое будет?

—  (24)  Ма­ка­ро­ны по-⁠флот­ски?

—  (25)  Жар­кое?

—  (26)  Рагу или гуляш?

(27)  Нет. (28)  Не знали ле­нин­град­ские дети по­доб­ных блюд.

(29)  Миша Каш­кин и здесь про­ню­хал.

—  (30)  Кот­ле­ты из хвои! Кот­ле­ты из хвои!  — кри­чал маль­чиш­ка.

(31)  Рады ре­бя­та таким кот­ле­там. (32)  Ско­рей бы несли обед.

(33)  За­вер­шал­ся празд­нич­ный обед, как и по­ла­га­лось, тре­тьим. (34)  Что же будет се­год­ня на тре­тье?

—  (35)  Ком­пот из че­реш­ни?

—  (36)  За­пе­кан­ка из яблок?

—  (37)  Апель­си­ны?

—  (38)  Желе или суфле?

(39)  Нет. (40)  Не знали ре­бя­та по­доб­ных тре­тьих. (41)  Ки­сель им се­год­ня будет.

—  (42)  По­вез­ло нам се­год­ня, по­то­му что ки­сель из ла­ми­на­рии, из мор­ских во­до­рос­лей,  — шеп­тал Каш­кин.  —  (43)  И ещё са­ха­ри­ну туда до­ба­вят, до­ста­нет­ся по пол­грам­ма на каж­до­го.

—  (44)  Са­ха­ри­ну! (45)  Вот это да! (46)  Так это ж на объ­еде­нье ки­сель по­лу­чит­ся.

(47)  Обед был празд­нич­ный, пол­ный  — из трёх блюд. (48)  Вкус­ный обед! (49)  На славу!

(50)  Не знали бло­кад­ные дети дру­гих обе­дов.

(51)  900 дней про­дол­жа­лась бло­ка­да го­ро­да, но усто­я­ли ле­нин­град­цы, раз­би­ли фа­ши­стов. (52)  При­ш­ла в Ле­нин­град по­бе­да!

(1)  После уро­ков де­воч­ки воз­вра­ща­лись домой все вме­сте.

—  (2)  Кать, ну рас­ска­жи, по­жа­луй­ста, как там Ан­ту­ан?  — дёргала Дро­но­ву за рукав Ал­лоч­ка Лю­би­мо­ва.

—  (3)  Пока... никак,  — вы­нуж­де­на была при­знать­ся та.  —  (4)  Но ведь это толь­ко на­ча­ло!

—  (5)  Вы, дев­чон­ки, со­всем по­ме­ша­лись на Ан­ту­а­не,  — рас­сме­я­лась Оля Авла­со­вич.  —  (6)  Ан­ту­ан ска­зал, Ан­ту­ан по­смот­рел... (7)  Как не­нор­маль­ные, чест­ное слово, будто на нём свет кли­ном сошёлся!

—  (8)  Можно по­ду­мать, тебе Клю­шев не нра­вит­ся!  — на­смеш­ли­во ска­за­ла Таня.

—  (9)  Ни­ско­леч­ко! (10)  А тебе?  — лу­ка­во по­смот­ре­ла на неё Оля.

(11)  Таня внут­рен­не вздрог­ну­ла, но опять во­вре­мя со­вла­да­ла с собой и от­ве­ти­ла:

—  (12)  Да так, с ума не схожу, как не­ко­то­рые...  —  (13)  И она с лёгким пре­зре­ни­ем по­смот­ре­ла на Ал­лоч­ку.

(14)  Лю­би­мо­ва дёрнула пле­чи­ком, но оправ­ды­вать­ся не стала.

—  (15)  А мне-⁠то как «по­вез­ло»,  — рас­стро­ен­ным го­ло­сом по­жа­ло­ва­лась Лена Приж­няк.  —  (16)  От этого Рябы с ума сойти можно.

—  (17)  Скажи «спа­си­бо», что тебя с Коз­ли­ком не по­са­ди­ли,  — усмех­ну­лась Таня, и все де­воч­ки друж­но рас­сме­я­лись.

(18)  Дома Таня пер­вым делом по­до­шла к зер­ка­лу. (19)  Нет, она не из­ме­ни­лась. (20)  Почти не из­ме­ни­лась. (21)  Во вся­ком слу­чае, она не хуже, но и не лучше преж­не­го. (22)  Не­мно­го вы­рос­ла по срав­не­нию с про­шлым годом, но во всём осталь­ном осо­бен­ных пе­ре­мен в ней нет. (23)  Она всё такая же ху­дю­щая, блед­ная, с пря­мы­ми скольз­ки­ми не­по­слуш­ны­ми во­ло­са­ми, ко­то­рые не может удер­жать ни одна ре­зин­ка, ни одна за­кол­ка или за­вя­зан­ная лента. (24)  Мама без конца пред­ла­га­ет до­че­ри по­стричь­ся, чтобы ей было легче и го­ло­ва вы­гля­де­ла ак­ку­рат­ней, но Тане не хо­чет­ся. (25)  Если снять с волос ре­зин­ку, то они очень кра­си­во рас­сы­па­ют­ся по пле­чам и бле­стят.

(26)  Таня вы­та­щи­ла из ящика пись­мен­но­го стола тол­стую тет­радь с Ди Ка­прио на об­лож­ке и на пер­вом чи­стом листе вы­ве­ла кра­си­вы­ми бук­ва­ми: «Таня Осо­ки­на. 7 „А”». (27)  Потом по­ду­ма­ла не­множ­ко и на внут­рен­ней сто­ро­не об­лож­ки на­пи­са­ла то, без чего ни одна дев­чо­но­чья ан­ке­та никем ан­ке­той при­зна­на не будет:

На «О» моя фа­ми­лия,

На «Т» меня зовут,

На «Л» по­дру­га милая,

На «...» мой луч­ший друг.

(28)  После этого за­ме­ча­тель­но­го сти­хо­тво­ре­ния Таня на самом верху сле­ду­ю­ще­го чи­сто­го листа на­пи­са­ла: «На­пи­ши мне пись­мо, если тебе по­ня­тен этот адрес: Рев­ну­ю­щая об­ласть, Стра­да­ю­щий район, город Лю­бовь, улица Влюблённых, дом Тос­ку­ю­щих, квар­ти­ра Счаст­ли­вей­ших».

(29)  Ин­те­рес­но, до­га­да­ет­ся ли один че­ло­век, что Таня ждёт по­сла­ние имен­но от него? (30)  Если не до­га­да­ет­ся, то может про­явить себя на сле­ду­ю­щей стра­ни­це. (31)  На самом её верху она на­пи­са­ла сле­ду­ю­щее: «Кто счи­та­ет меня своим дру­гом, может впи­сать первую букву сво­е­го имени в сти­хо­тво­ре­ние на об­лож­ке». (32)  Таня пред­ста­ви­ла, как один че­ло­век впи­сы­ва­ет эту букву, и ей сде­ла­лось жарко.

* Лу­бе­нец Свет­ла­на Ана­то­льев­на  — со­вре­мен­ный дет­ский пи­са­тель из Пе­тер­бур­га, пишет книги о под­рост­ках, о вза­и­мо­от­но­ше­ни­ях между ними, школь­ные ис­то­рии самых обык­но­вен­ных и не со­всем обыч­ных ребят. Её серии «Толь­ко для дев­чо­нок», «Толь­ко для маль­чи­шек», «Чёрный котёнок» поль­зу­ют­ся боль­шим спро­сом у чи­та­те­лей.

(1)  Он рас­тя­па, этот Вовка. (2)  Олег же его пре­ду­пре­ждал! (3)  Де­ре­вен­ские ре­бя­та хо­ро­шие, но их надо ав­то­ри­те­том брать, после этого они ста­нут дру­зья­ми  — во!

(4)  А с ав­то­ри­те­том вот что вышло.

(5)  Олег-⁠то в Оль­шан­ке сто раз был. (6)  Он толь­ко вылез из ав­то­бу­са, и к нему сразу ки­ну­лись маль­чиш­ки: Мин­тин, Витёк и Егор­ка. (7)  Рас­хва­та­ли вещи и по­нес­ли к дому его родни.

(8)  А у са­мо­го дома на Вовку пошёл какой-⁠то си­во­бо­ро­дый козёл. (9)  Чего козёл Сивка от Вовки хотел, не­из­вест­но, и Вовка на вся­кий слу­чай по­пя­тил­ся, спо­ткнул­ся и шлёпнул­ся прямо в грязь.

(10)  Витёк и Мин­тин ка-⁠ак за­хо­хо­чут, за ними  — самый ма­лень­кий  — Егор­ка. (11)  А Вовка от стыда готов был про­ва­лить­ся сквозь землю.

(12)  После обеда Мин­тин с Вить­ком по­ве­ли ком­па­нию в лес в свой «фир­мен­ный» ма­лин­ник.

(13)  Вска­раб­кав­шись на обрыв по узень­кой тропе, они очу­ти­лись на за­бро­шен­ной вы­руб­ке. (14)  Это и был ма­лин­ник: запах ма­ли­ны, жара и шме­ли­ное жуж­жа­ние...

(15)  Когда на­елись ма­ли­ны, по­вер­ну­ли назад и по до­ро­ге ре­ши­ли зайти в ста­рый парк.

(16)  Одна из аллей шла в самый глу­хой угол парка. (17)  Там сто­я­ла быв­шая бар­ская кон­то­ра, ко­то­рая смот­ре­ла на про­хо­жих пу­га­ю­ще чёрными пу­сты­ми ок­на­ми.

(18)  Солн­це уже кло­ни­лось к за­ка­ту, и было со­всем по-ве­чер­не­му.

—  (19)  Здесь чёрт живёт,  — не­ожи­дан­но ска­зал Мин­тин,  — это все наши ста­ри­ки знают.

—  (20)  Там,  — ука­зал паль­цем в небо Олег,  — кос­мо­нав­ты круг­ло­су­точ­но вка­лы­ва­ют, а у вас  — черти!

(21)  Олег пих­нул Вовку ко­ле­ном и гу­ба­ми по­ка­зал: «Ав­то­ри­тет!..» (22)  А вслух ска­зал:

—  (23)  Вовка, сходи в раз­вед­ку и вы­ве­ди этого чёрта на чи­стую воду.

(24)  Вовка по­мор­щил­ся... (25)  А может, прав­да там кто-⁠ни­будь есть?

—  (26)  Я с тобой пойду!  — за­кри­чал Егор­ка.

—  (27)  Вдвоём и дурак схо­дит,  — от­ре­зал Олег.  —  (28)  Или ты один иди, или я один.

—  (29)  Ладно, пошёл я,  — ска­зал Вовка.

(30)  Он по­ни­мал: Олег точно уж пойдёт вме­сто него, но тогда  — хоть в дру­гую школу уходи.

(31)  Вовка мед­лен­но за­ша­гал к чёрному входу и замер. (32)  Он за­жму­рил глаза, до­счи­тал до пяти и вошёл. (33)  Его охва­ти­ла хо­лод­ная, как вода, тьма. (34)  Серд­це сту­ча­ло у са­мо­го горла... (35)  Но глаза по­не­мно­гу при­вык­ли, и тьма не­мно­го рас­се­я­лась. (36)  Он гля­нул в самый тёмный угол  — прямо на него смот­ре­ли жут­кие зо­ло­тые глаза. (37)  Ох и взвизг­нул он, а потом за­сме­ял­ся мел­ким, как дрожь, сме­хом и пошёл на эти глаза, ведь он раз­гля­дел под ними зна­ко­мую сивую бо­ро­ду.

—  (38)  Сивка,  — с об­лег­че­ни­ем про­изнёс Вовка.

—  (39)  Мо­ло­ток, ста­рик! (40)  Те­перь ты ле­ген­да, Мин­тин по всей де­рев­не раз­несёт,  — как-⁠то даже с за­ви­стью ска­зал Олег.

—  (41)  А, пу­стя­ки, глав­ное, мы Сивку домой при­ве­ли,  — от­ве­тил Вовка и не­мно­го, ко­неч­но, со­врал.

(42)  Но он рад был про­ис­ше­ствию, по­то­му что Витёк его за­ува­жал и Сивка ока­зал­ся Сив­кой, а не чем-то вроде...

* Од­но­ра­лов Вла­ди­мир Ива­но­вич (род. в 1946 г.)  — орен­бург­ский поэт, про­за­ик, пуб­ли­цист и дет­ский пи­са­тель.

(1)  В это утро Динка просну­лась с тре­во­гой на душе и, как толь­ко от­кры­ла глаза, вспом­ни­ла про Ан­дрея, вспом­ни­ла, что се­год­ня, как обыч­но, при­е­дет он, Хо­хо­лок. (2)  Надо было хо­ро­шень­ко об­ду­мать, как ска­зать ему, что она, Динка, по­взрос­ле­ла и ни­ко­гда боль­ше не сядет на раму его ве­ло­си­пе­да, не по­едет с ним ка­тать­ся. (3)  Ни в лес, ни в поле, ни по длин­ной троп­ке среди моря ко­ло­сьев ржи. (4)  Ни­че­го этого боль­ше не будет! (5)  Не будет и тайн, рас­ска­зан­ных вер­но­му другу дет­ства Хо­хол­ку.

(6)  Тре­вож­но на душе у Динки. (7)  Она уже не ду­ма­ет о себе, она ду­ма­ет, как смяг­чить не­за­слу­жен­ную обиду, чтобы об­лег­чить удар. (8)  Ей вспо­ми­на­ет­ся, как труд­но было Хо­хол­ку при­об­ре­сти ве­ло­си­пед и с каким тор­же­ством он при­мчал­ся на нём в пер­вый раз. (9)  «Те­перь я буду ка­тать тебя каж­дое вос­кре­се­нье!»  — ска­зал он тогда. (10)  И с тех пор, уже вто­рое лето, каж­дое вос­кре­се­нье он обя­за­тель­но мчал её куда-⁠ни­будь.

(11)  Одно толь­ко вос­по­ми­на­ние об этом не­стер­пи­мо му­чи­ло Динку, она ви­де­ла перед собой зна­ко­мые глаза и хо­ро­шо знала: эти умные глаза чи­та­ют в её душе... (12)  И об­ма­ны­вать их бес­по­лез­но. (13)  Да и как можно об­ма­ны­вать друга?

(14)  Ко­неч­но, много мел­ких вы­кру­чи­ва­ний, много дет­ско­го вра­нья лежит на со­ве­сти преж­ней Динки. (15)  Но ведь всё это было дру­гое.

(16)  А Динка росла, и жизнь ста­ви­ла за­да­чи всё труд­нее, серьёзнее. (17)  Эти за­да­чи тре­бо­ва­ли сме­лых ре­ше­ний, но ещё ни разу они не тре­бо­ва­ли от Динки такой жерт­вы  — от­ка­зать­ся от од­но­го ради дру­го­го.

(18)  Динка молча си­де­ла за сто­лом, рас­се­ян­но улы­ба­лась Лёне, не за­ме­чая, что он давно сле­дит за ней бес­по­кой­ным взгля­дом. (19)  «Как я скажу Ан­дрею?»  — му­чи­тель­но ду­ма­ла Динка. (20)  А в глу­би­не тер­ра­сы стоял Лёня, и серд­це его сдав­ли­ва­ла боль.

(21)  Про­сле­див оста­но­вив­ший­ся взгляд Динки, Лёня уви­дел въез­жа­ю­щий с до­ро­ги ве­ло­си­пед.

—  (22)  Не го­во­ри ему ни­че­го,  — сжи­мая хо­лод­ную руку по­дру­ги, быст­ро ска­зал Лёня.  —  (23)  Слы­шишь меня?..

—  (24)  Слышу,  — про­шеп­та­ла Динка, и губы её дрог­ну­ли.  — (25)  Я, ко­неч­но, всё по­ни­маю, Лёня... (26)  Нас было трое дру­зей. (27)  А те­перь долж­но быть двое! (28)  И из нас троих нель­зя об­ма­нуть ни­ко­го!

* Осе­е­ва-Хмелёва Ва­лен­ти­на Алек­сан­дров­на (1902–1969 гг.)  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца. Са­мы­ми из­вест­ны­ми её про­из­ве­де­ни­я­ми стали по­ве­сти «Динка», «Динка про­ща­ет­ся с дет­ством».

(1)  В пе­ре­пис­ке с Коль­кой Оля часто упо­ми­на­ла о какой-то важ­ной прось­бе, но Коль­ка ни­ко­гда не при­да­вал её сло­вам зна­че­ния. (2)  Он обе­щал дво­ро­вым ре­бя­там вести пе­ре­пис­ку с уехав­шей де­воч­кой, но вы­пол­нять её по­ру­че­ния не был обя­зан. (3)  Вся эта дев­ча­чья ерун­да на­сто­я­ще­го муж­чи­ну ин­те­ре­со­вать не долж­на. (4)  Что у неё там в го­ло­ве может быть важ­но­го? (5)  Одна че­пу­ха!

(6)  Но од­на­ж­ды Коль­ке при­шло пись­мо. (7)  Оля всё же рас­ска­за­ла о том, что так долго её вол­но­ва­ло:

«(8)  Коля! (9)  Скоро мама окон­ча­тель­но за­кон­чит все во­про­сы с ра­бо­той (ты сам зна­ешь), и мы пе­ре­берёмся в дру­гой город.

(10)  Две наши ком­на­ты на пер­вом этаже в доме стро­и­те­лей, где мы жили с папой и ба­буш­кой, от­да­дут дру­гим людям. (11)  Ты дол­жен сде­лать так, чтобы туда въе­ха­ла наша школь­ная гар­де­роб­щи­ца Анна Ильи­нич­на.

(12)  Я давно уже за­ме­ти­ла, что она как придёт с ра­бо­ты, так со сво­и­ми доч­ка­ми-двой­няш­ка­ми, дев­чон­ка­ми лет по пяти, до тем­но­ты во дворе гу­ля­ет. (13)  Будто они в дет­ском саду не на­гу­ля­лись! (14)  Ока­за­лось, семья гар­де­роб­щи­цы на де­ся­ти мет­рах уме­ща­ет­ся  — в кро­хот­ной ком­на­туш­ке, при кухне. (15)  А ведь их пя­те­ро! (16)  Это про­сто дикая не­спра­вед­ли­вость. (17)  У Анны Ильи­нич­ны взрос­лая дочь, муж её какие-то эк­за­ме­ны за­оч­но сдаёт, и, чтобы двой­няш­ки не ме­ша­ли, она, даже не от­дох­нув после ра­бо­ты, с де­воч­ка­ми по двору сло­ня­ет­ся. (18)  И зимой в лютый мороз с ними до тем­но­ты гу­ля­ет. (19)  Они-⁠то бе­га­ют, им тепло, а она ру­ка­ми по бокам ко­ло­тит, на одном месте пры­га­ет, а домой не идёт: пусть те двое в ти­ши­не за­ни­ма­ют­ся!

(20)  Я много раз её дев­чо­нок к себе за­би­ра­ла, чтобы она от­дох­ну­ла хоть не­мно­го. (21)  А когда мы ре­ши­ли уез­жать, так сразу ре­ши­ла, что в наши ком­на­ты долж­на пе­ре­ехать Анна Ильи­нич­на со всей своей семьёй.

(22)  Они сами такие люди, ко­то­рые за себя не по­про­сят и ни­ка­ких бу­ма­жек со­би­рать не ста­нут.

(23)  Я все справ­ки за них со­бра­ла и в жи­лищ­но-ком­му­наль­ный отдел раз пять бе­га­ла. (24)  Там со­гла­си­лись вы­пи­сать ордер. (25)  Но тут Ерёмкины на дыбы вста­ли.

(26)  Это наши быв­шие со­се­ди  — муж и жена. (27)  Они такие люди: им о чужой беде го­во­ришь, а они в этот мо­мент толь­ко о себе ду­ма­ют. (28)  И даже рады, что не­сча­стье с кем-то дру­гим слу­чи­лось, а их сто­ро­ной обо­шло.

(29)  Я Ерёмки­ным про Анну Ильи­нич­ну рас­ска­зы­ва­ла, а они в этот мо­мент (по лицам их ви­де­ла!) ду­ма­ли толь­ко об одном: как хо­ро­шо, что у них боль­шая ком­на­та, на сол­неч­ной сто­ро­не и не при кухне! (30)  И потом сразу же о спра­вед­ли­во­сти за­го­во­ри­ли. (31)  Не по за­ко­ну, мол, и не­спра­вед­ли­во, чтобы в хо­ро­шую квар­ти­ру дома стро­и­те­лей въез­жа­ли люди, ко­то­рые на строй­ке не ра­бо­та­ют. (32)  Ерёмкины  — те люди, ко­то­рые все за­ко­ны на­и­зусть знают, и все­гда так вы­хо­дит, что за­ко­ны обя­за­ны сра­ба­ты­вать в их поль­зу, и спра­вед­ли­вость они как-⁠то все­гда к своим ин­те­ре­сам умуд­ря­ют­ся при­спо­саб­ли­вать. (33)  И обя­за­тель­но на­чи­на­ют вос­кли­цать: «(34)  Мы будем бо­роть­ся за прав­ду!» (35)  Они о себе ду­ма­ют, не о прав­де.

(36)  Они стали всюду за­яв­ле­ния стро­чить, будто они о пра­вах стро­и­те­лей бес­по­ко­ят­ся. (37)  А на самом деле они про­сто не хотят, чтобы сразу трое детей в квар­ти­ру въез­жа­ли.

(38)  Я слы­ша­ла, как Ерёмкина го­во­ри­ла сво­е­му су­пру­гу: «(39)  Крик вечно будет под самым ухом!»

(40)  Я перед самым своим отъ­ез­дом пись­мо в строй­у­прав­ле­ние на­пи­са­ла: мол, в доме про­жи­ва­ют дети стро­и­те­лей, а Анна Ильи­нич­на ра­бо­та­ет в школе, где эти самые дети учат­ся,  — зна­чит, и она имеет к стро­и­тель­ству от­но­ше­ние. (41)  Самое не­по­сред­ствен­ное! (42)  Со мной со­гла­си­лись. (43)  И Ерёмкины при­умолк­ли.

(44)  Но вдруг после моего отъ­ез­да они снова раз­вер­нут на­ступ­ле­ние на Анну Ильи­нич­ну? (45)  Это было бы очень не­спра­вед­ли­во!

(46)  В общем, по­мо­ги Анне Ильи­нич­не. (47)  Серд­це у меня за неё болит».

(48)  В ко­рот­ком от­вет­ном пись­ме Коля на­пи­сал:

«(49)  Здрав­ствуй, Оля!

(50)  Я се­год­ня почти всю ночь не спал. (51)  Мне ка­за­лось, что кто-то уже все­ля­ет­ся в вашу квар­ти­ру. (52)  Я те­перь ни о чём дру­гом не думаю!

(53)  Я думал, ты мне чушь какую-ни­будь, ме­лочь не­су­свет­ную по­ру­чишь... (54)  Всё сде­лаю. (55)  За на­сто­я­щую прав­ду буду бо­роть­ся».

* Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич Алек­син (1924–2017)  — рус­ский со­вет­ский и из­ра­иль­ский пи­са­тель, сце­на­рист и дра­ма­тург.

(1)  В пе­ре­пис­ке с Коль­кой Оля часто упо­ми­на­ла о какой-то важ­ной прось­бе, но Коль­ка ни­ко­гда не при­да­вал её сло­вам зна­че­ния. (2)  Он обе­щал дво­ро­вым ре­бя­там вести пе­ре­пис­ку с уехав­шей де­воч­кой, но вы­пол­нять её по­ру­че­ния не был обя­зан. (3)  Вся эта дев­ча­чья ерун­да на­сто­я­ще­го муж­чи­ну ин­те­ре­со­вать не долж­на. (4)  Что у неё там в го­ло­ве может быть важ­но­го? (5)  Одна че­пу­ха!

(6)  Но од­на­ж­ды Коль­ке при­шло пись­мо. (7)  Оля всё же рас­ска­за­ла о том, что так долго её вол­но­ва­ло:

«(8)  Коля! (9)  Скоро мама окон­ча­тель­но за­кон­чит все во­про­сы с ра­бо­той (ты сам зна­ешь), и мы пе­ре­берёмся в дру­гой город.

(10)  Две наши ком­на­ты на пер­вом этаже в доме стро­и­те­лей, где мы жили с папой и ба­буш­кой, от­да­дут дру­гим людям. (11)  Ты дол­жен сде­лать так, чтобы туда въе­ха­ла наша школь­ная гар­де­роб­щи­ца Анна Ильи­нич­на.

(12)  Я давно уже за­ме­ти­ла, что она как придёт с ра­бо­ты, так со сво­и­ми доч­ка­ми-⁠двой­няш­ка­ми, дев­чон­ка­ми лет по пяти, до тем­но­ты во дворе гу­ля­ет. (13)  Будто они в дет­ском саду не на­гу­ля­лись! (14)  Ока­за­лось, семья гар­де­роб­щи­цы на де­ся­ти мет­рах уме­ща­ет­ся  — в кро­хот­ной ком­на­туш­ке, при кухне. (15)  А ведь их пя­те­ро! (16)  Как же это не­спра­вед­ли­во. (17)  У Анны Ильи­нич­ны взрос­лая дочь, муж её какие-то эк­за­ме­ны за­оч­но сдаёт, и, чтобы двой­няш­ки не ме­ша­ли, она, даже не от­дох­нув после ра­бо­ты, с де­воч­ка­ми по двору сло­ня­ет­ся. (18)  И зимой в лютый мороз с ними до тем­но­ты гу­ля­ет. (19)  Они-⁠то бе­га­ют, им тепло, а она ру­ка­ми по бокам ко­ло­тит, на одном месте пры­га­ет, как на­хох­лив­ший­ся во­ро­бу­шек, а домой не идёт: пусть те двое в ти­ши­не за­ни­ма­ют­ся!

(20)  Я много раз её дев­чо­нок к себе за­би­ра­ла, чтобы она от­дох­ну­ла хоть не­мно­го. (21)  А когда мы ре­ши­ли уез­жать, так сразу ре­ши­ла, что в наши ком­на­ты долж­на пе­ре­ехать Анна Ильи­нич­на со всей своей семьёй.

(22)  Они сами такие люди, ко­то­рые за себя не по­про­сят и ни­ка­ких бу­ма­жек со­би­рать не ста­нут.

(23)  Я все справ­ки за них со­бра­ла и в жи­лищ­но-ком­му­наль­ный отдел раз пять бе­га­ла. (24)  Там со­гла­си­лись вы­пи­сать ордер. (25)  Но тут Ерёмкины на дыбы вста­ли.

(26)  Это наши быв­шие со­се­ди  — муж и жена. (27)  Они такие люди: им о чужой беде го­во­ришь, а они в этот мо­мент толь­ко о себе ду­ма­ют. (28)  И даже рады, что не­сча­стье с кем-то дру­гим слу­чи­лось, а их сто­ро­ной обо­шло.

(29)  Я Ерёмки­ным про Анну Ильи­нич­ну рас­ска­зы­ва­ла, а они в этот мо­мент (по лицам их ви­де­ла!) ду­ма­ли толь­ко об одном: как хо­ро­шо, что у них боль­шая ком­на­та, на сол­неч­ной сто­ро­не и не при кухне! (30)  И потом сразу же о спра­вед­ли­во­сти за­го­во­ри­ли. (31)  Не по за­ко­ну, мол, и не­спра­вед­ли­во, чтобы в хо­ро­шую квар­ти­ру дома стро­и­те­лей въез­жа­ли люди, ко­то­рые на строй­ке не ра­бо­та­ют. (32)  Ерёмкины  — те люди, ко­то­рые все за­ко­ны на­и­зусть знают, и все­гда так вы­хо­дит, что за­ко­ны обя­за­ны сра­ба­ты­вать в их поль­зу, и спра­вед­ли­вость они как-⁠то все­гда к своим ин­те­ре­сам умуд­ря­ют­ся при­спо­саб­ли­вать. (33)  И обя­за­тель­но на­чи­на­ют по­вто­рять одно и то же, как по­пу­гаи. (34)  Вос­кли­ца­ют с ге­ро­и­че­ским видом: «Мы будем бо­роть­ся за прав­ду!» (35)  Это ложь: они о себе ду­ма­ют, не о прав­де.

(36)  Они стали всюду за­яв­ле­ния стро­чить, будто они о пра­вах стро­и­те­лей бес­по­ко­ят­ся. (37)  А на самом деле все их бу­ма­ги  — сплош­ное на­ду­ва­тель­ство: про­сто не хотят, чтобы сразу трое детей в квар­ти­ру въез­жа­ли.

(38)  Я слы­ша­ла, как Ерёмкина го­во­ри­ла сво­е­му су­пру­гу: «(39)  Крик вечно будет под самым ухом!»

(40)  Я перед самым моим отъ­ез­дом пись­мо в строй­у­прав­ле­ние на­пи­са­ла: мол, в доме про­жи­ва­ют дети стро­и­те­лей, а Анна Ильи­нич­на ра­бо­та­ет в школе, где эти самые дети учат­ся,  — зна­чит, и она имеет к стро­и­тель­ству от­но­ше­ние. (41)  Самое не­по­сред­ствен­ное! (42)  Со мной со­гла­си­лись. (43)  И Ерёмкины при­умолк­ли.

(44)  Но вдруг после моего отъ­ез­да они снова раз­вер­нут на­ступ­ле­ние на Анну Ильи­нич­ну? (45)  Вдруг им удаст­ся их обман? (46)  Это было бы очень не­спра­вед­ли­во!

(47)  В общем, по­мо­ги Анне Ильи­нич­не. (48)  Серд­це у меня за неё болит».

(49)  В ко­рот­ком от­вет­ном пись­ме Коля на­пи­сал:

«(50)  Здрав­ствуй, Оля!

(51)  Я се­год­ня почти всю ночь не спал. (52)  Мне ка­за­лось, что кто-⁠то уже все­ля­ет­ся в вашу квар­ти­ру. (53)  Я те­перь ни о чём дру­гом не думаю!

(54)  Я думал, ты мне чушь какую-ни­будь по­ру­чишь... (55)  Думал: что может дев­чон­ка по­ру­чить? (56)  А ты мо­ло­дец! (57)  Тебе не всё равно! (58)  Всё сде­лаю, что смогу. (59)  Если можно дру­го­му по­мочь  — зна­чит, нужно это сде­лать. (60)  За на­сто­я­щую прав­ду буду бо­роть­ся».

* Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич Алек­син (1924–2017)  — рус­ский со­вет­ский и из­ра­иль­ский пи­са­тель, сце­на­рист и дра­ма­тург.

(1)  В тот па­мят­ный день, когда Коль­ка вер­нул­ся из пи­о­нер­ско­го ла­ге­ря, в цен­тре стола, как на­сто­я­щий ку­хон­ный ко­роль, кра­со­вал­ся пирог, куп­лен­ный Еле­ной Ста­ни­сла­вов­ной. (2)  Мама когда-⁠то сама пекла пи­ро­ги к празд­нич­ным дням и во­об­ще даже в будни лю­би­ла по­во­зить­ся на кухне. (3)  Елена Ста­ни­сла­вов­на пред­по­чи­та­ла по­лу­фаб­ри­ка­ты и го­то­вые обеды.

(4)  Коль­кин отец же­нил­ся на Елене Ста­ни­сла­вовне через три года после смер­ти мамы.

(5)  В дом она при­ш­ла не одна: с нею вме­сте яви­лась и её дочка Неля.

(6)  Неля была млад­ше Коль­ки, но в доме она сразу сде­ла­лась стар­ше, как бы важ­нее, по­то­му что учи­лась в му­зы­каль­ной школе. (7)  В боль­шой ком­на­те, на самом вид­ном месте, было уста­нов­ле­но чёрное бле­стя­щее пи­а­ни­но, и оно сразу за­пол­ни­ло собой всю квар­ти­ру…

(8)  Елена Ста­ни­сла­вов­на зорко сле­ди­ла за тем, чтобы у Коль­ки и Нели всего было по­ров­ну, но Не­ли­но пи­а­ни­но, её му­зы­каль­ное бу­ду­щее не остав­ля­ли в доме даже кро­хот­но­го ме­стеч­ка для Коль­ки­ных увле­че­ний. (9)  Впро­чем, по мне­нию Елены Ста­ни­сла­вов­ны, увле­че­ния эти пока и не об­на­ру­жи­ва­лись, но, может быть, могли ещё по­явить­ся... (10)  Ле­че­ние птиц в семье серьёзным увле­че­ни­ем не счи­та­лось.

(11)  Когда Коль­ка по­явил­ся на по­ро­ге, Неля бро­си­лась к сво­е­му пи­а­ни­но  — и гря­нул марш. (12)  Но она не су­ме­ла до­иг­рать до конца…

—  (13)  Где моя Чёрная Спин­ка?  — крик­нул Коль­ка.

(14)  Чёрной Спин­кой он на­зы­вал лю­би­мую ра­не­ную чайку, ко­то­рую нашёл про­шлым летом и всю зиму лечил.

—  (15)  Она… была на кухне,  — от­ве­тил отец.

(16)  Коль­ка увер­нул­ся от объ­я­тий отца и вы­ско­чил из ком­на­ты. (17)  Все трое  — отец, Елена Ста­ни­сла­вов­на и Неля,  — пе­ре­гля­нув­шись, не­уве­рен­но дви­ну­лись за ним.

(18)  В кухне на столе сто­я­ла пу­стая клет­ка... (19)  Эту клет­ку Коль­ка по­стро­ил очень давно, с ма­ми­ной по­мо­щью. (20)  Внут­ри клет­ки, в гор­шоч­ке с землёй, рос куст, ко­то­рый все­гда ра­дост­но при­вет­ство­вал новых оби­та­те­лей клет­ки лёгким по­ка­чи­ва­ни­ем ли­стов и на­по­ми­нал пти­цам их род­ной лес. (21)  Сей­час ли­сти­ки на кусте свер­ну­лись в сухие тру­боч­ки: его, на­вер­ное, давно уже никто не по­ли­вал. (22)  В пу­стой банке из-под кон­сер­вов ва­ля­лось не­сколь­ко жёлтых зёрен. (23)  Двер­ца клет­ки была от­кры­та и при­гла­ша­ла всех же­ла­ю­щих по­смот­реть на хаос, ца­рив­ший внут­ри.

—  (24)  Вы да­ва­ли ей рыбу?  — тихо спро­сил Коль­ка.

—  (25)  Нет... (26)  У нас не было вре­ме­ни во­зить­ся с рыбой,  — от­ве­тил отец.  —  (27)  А вот зёрна...

(28)  Коль­ка жаж­дал за­дать глав­ный во­прос, но от­тя­ги­вал его.

—  (29)  А ногу ей пе­ре­вя­зы­ва­ли?

—  (30)  Да...

—  (31)  Но ведь тут, на кухне, темно, жарко... и пах­нет газом. (32)  Зачем же вы её... сюда?

—  (33)  Ты зна­ешь, Ни­ко­лай...  — отец в от­вет­ствен­ные ми­ну­ты все­гда на­зы­вал его так.  —  (34)  Ты зна­ешь, что Неля нигде летом не от­ды­ха­ла, что она много за­ни­ма­лась, а птица кри­ча­ла, хло­па­ла кры­лья­ми, чем-⁠то там шур­ша­ла. (35)  Ме­ша­ла ей...

(36)  Неля и прав­да всё лето была в го­ро­де, по­то­му что хо­те­ла за­ни­мать­ся с из­вест­ным про­фес­со­ром.

—  (37)  Чёрная Спин­ка, зна­чит, тебе очень ме­ша­ла?  — из­бе­гая глав­но­го во­про­са, спро­сил Коль­ка у Нели.

—  (38)  Да, ме­ша­ла!  — звон­ко, дре­без­жа­щим от на­дви­га­ю­ще­го­ся плача го­ло­сом от­ве­ти­ла де­воч­ка.

—  (39)  Не­да­ром тебя в школе зовут Писклёй!

—  (40)  Ещё бы... (41)  Ведь я сест­ра Сви­сту­на!  —  (42)  Глу­пое про­зви­ще Коль­ка по­лу­чил имен­но из-за своей любви к пти­цам.

—  (43)  А ты мне не сест­ра...  — вы­па­лил Коль­ка.

—  (44)  Вот ви­дишь, мама? (45)  Ты ви­дишь!..  — голос Нели ста­но­вил­ся всё тонь­ше, слов­но на­тя­ну­тая стру­на. (46)  На­ко­нец стру­на лоп­ну­ла. (47)  Неля за­ры­да­ла.

(48)  До сих пор Елена Ста­ни­сла­вов­на мол­ча­ла. (49)  В глу­би­не души она счи­та­ла, что долж­на была более чутко от­не­стись к Ко­ли­ной прось­бе, вни­ма­тель­ней по­сле­дить за боль­ной пти­цей. (50)  Она даже хо­те­ла при­знать свою вину, ведь жить одной семьёй  — зна­чит раз­де­лять или хотя бы при­ни­мать ин­те­ре­сы чле­нов семьи, бе­реж­но от­но­сить­ся к чув­ствам дру­гих и к тому, что так го­ря­чо лю­би­мо ими. (51)  Но по­след­няя Коль­ки­на фраза мигом из­ме­ни­ла все её на­ме­ре­ния.

—  (52)  Как ты мо­жешь так, Коля! (53)  Неля видит в тебе сво­е­го брата... (54)  И эта Чёрная Спин­ка дей­стви­тель­но ме­ша­ла ей за­ни­мать­ся!

—  (55)  Где же она сей­час?  — спро­сил Коль­ка, не слыша ни­че­го, кроме того, что ка­са­лось его обо­жа­е­мой птицы.

(56)  Елена Ста­ни­сла­вов­на опу­сти­ла го­ло­ву.

—  (57)  Она сдох­ла,  — на­брав­шись му­же­ства, от­ве­тил отец.

(58)  Коль­ка кач­нул­ся... (59)  Его по­ра­зи­ло и то, что не стало лю­би­мой птицы, для ко­то­рой он привёз из ла­ге­ря целую банку маль­ков, и то, что отец ска­зал о её смер­ти вот так прямо и грубо.

—  (60)  Она умер­ла, а не сдох­ла. (61)  Умер­ла из-⁠за вас!  — крик­нул Коль­ка. (62)  Он схва­тил огром­ную клет­ку и, спо­ты­ка­ясь, побрёл во двор, как сле­пой.

* Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич Алек­син (1924–2017)  — рус­ский со­вет­ский и из­ра­иль­ский пи­са­тель, сце­на­рист и дра­ма­тург.

(1)  В тот па­мят­ный день, когда Коль­ка вер­нул­ся из пи­о­нер­ско­го ла­ге­ря, в цен­тре стола, как на­сто­я­щий ку­хон­ный ко­роль, кра­со­вал­ся пирог, куп­лен­ный Еле­ной Ста­ни­сла­вов­ной. (2)  Мама когда-⁠то сама пекла пи­ро­ги к празд­нич­ным дням и во­об­ще даже в будни лю­би­ла по­во­зить­ся на кухне. (3)  Елена Ста­ни­сла­вов­на пред­по­чи­та­ла по­лу­фаб­ри­ка­ты и го­то­вые обеды.

(4)  Коль­кин отец же­нил­ся на Елене Ста­ни­сла­вовне через три года после смер­ти мамы.

(5)  В дом она при­ш­ла не одна: с нею вме­сте яви­лась и её дочка Неля.

(6)  Неля была млад­ше Коль­ки, но в доме она сразу сде­ла­лась стар­ше, как бы важ­нее, по­то­му что учи­лась в му­зы­каль­ной школе. (7)  В боль­шой ком­на­те, на самом вид­ном месте, было уста­нов­ле­но чёрное бле­стя­щее пи­а­ни­но, и оно сразу за­пол­ни­ло собой всю квар­ти­ру…

(8)  Елена Ста­ни­сла­вов­на зорко сле­ди­ла за тем, чтобы у Коль­ки и Нели всего было по­ров­ну, но Не­ли­но пи­а­ни­но, её му­зы­каль­ное бу­ду­щее не остав­ля­ли в доме даже кро­хот­но­го ме­стеч­ка для Коль­ки­ных увле­че­ний. (9)  Впро­чем, по мне­нию Елены Ста­ни­сла­вов­ны, увле­че­ния эти пока и не об­на­ру­жи­ва­лись, но, может быть, могли ещё по­явить­ся... (10)  Ле­че­ние птиц в семье серьёзным увле­че­ни­ем не счи­та­лось.

(11)  Когда Коль­ка по­явил­ся на по­ро­ге, Неля бро­си­лась к сво­е­му пи­а­ни­но  — и гря­нул марш. (12)  Но она не су­ме­ла до­иг­рать до конца…

—  (13)  Где моя Чёрная Спин­ка?  — крик­нул Коль­ка.

(14)  Чёрной Спин­кой он на­зы­вал лю­би­мую ра­не­ную чайку, ко­то­рую нашёл про­шлым летом и всю зиму лечил.

—  (15)  Она… была на кухне,  — от­ве­тил отец.

(16)  Коль­ка увер­нул­ся от объ­я­тий отца и вы­ско­чил из ком­на­ты. (17)  Все трое  — отец, Елена Ста­ни­сла­вов­на и Неля,  — пе­ре­гля­нув­шись, не­уве­рен­но дви­ну­лись за ним.

(18)  В кухне на столе сто­я­ла пу­стая клет­ка... (19)  Эту клет­ку Коль­ка по­стро­ил очень давно, с ма­ми­ной по­мо­щью. (20)  Внут­ри клет­ки, в гор­шоч­ке с землёй, рос куст, ко­то­рый все­гда ра­дост­но при­вет­ство­вал новых оби­та­те­лей клет­ки лёгким по­ка­чи­ва­ни­ем ли­стов и на­по­ми­нал пти­цам их род­ной лес. (21)  Сей­час ли­сти­ки на кусте свер­ну­лись в сухие тру­боч­ки: его, на­вер­ное, давно уже никто не по­ли­вал. (22)  В пу­стой банке из-под кон­сер­вов ва­ля­лось не­сколь­ко жёлтых зёрен. (23)  Двер­ца клет­ки была от­кры­та и при­гла­ша­ла всех же­ла­ю­щих по­смот­реть на хаос, ца­рив­ший внут­ри.

—  (24)  Вы да­ва­ли ей рыбу?  — тихо спро­сил Коль­ка.

—  (25)  Нет... (26)  У нас не было вре­ме­ни во­зить­ся с рыбой,  — от­ве­тил отец.  —  (27)  А вот зёрна...

(28)  Коль­ка жаж­дал за­дать глав­ный во­прос, но от­тя­ги­вал его.

—  (29)  А ногу ей пе­ре­вя­зы­ва­ли?

—  (30)  Да...

—  (31)  Но ведь тут, на кухне, темно, жарко... и пах­нет газом. (32)  Зачем же вы её... сюда?

—  (33)  Ты зна­ешь, Ни­ко­лай...  — отец в от­вет­ствен­ные ми­ну­ты все­гда на­зы­вал его так.  —  (34)  Ты зна­ешь, что Неля нигде летом не от­ды­ха­ла, что она много за­ни­ма­лась, а птица кри­ча­ла, хло­па­ла кры­лья­ми, чем-⁠то там шур­ша­ла. (35)  Ме­ша­ла ей...

(36)  Неля и прав­да всё лето была в го­ро­де, по­то­му что хо­те­ла за­ни­мать­ся с из­вест­ным про­фес­со­ром.

—  (37)  Чёрная Спин­ка, зна­чит, тебе очень ме­ша­ла?  — из­бе­гая глав­но­го во­про­са, спро­сил Коль­ка у Нели.

—  (38)  Да, ме­ша­ла!  — звон­ко, дре­без­жа­щим от на­дви­га­ю­ще­го­ся плача го­ло­сом от­ве­ти­ла де­воч­ка.

—  (39)  Не­да­ром тебя в школе зовут Писклёй!

—  (40)  Ещё бы... (41)  Ведь я сест­ра Сви­сту­на!  —  (42)  Глу­пое про­зви­ще Коль­ка по­лу­чил имен­но из-за своей любви к пти­цам.

—  (43)  А ты мне не сест­ра...  — вы­па­лил Коль­ка.

—  (44)  Вот ви­дишь, мама? (45)  Ты ви­дишь!..  — голос Нели ста­но­вил­ся всё тонь­ше, слов­но на­тя­ну­тая стру­на. (46)  На­ко­нец стру­на лоп­ну­ла. (47)  Неля за­ры­да­ла.

(48)  До сих пор Елена Ста­ни­сла­вов­на мол­ча­ла. (49)  В глу­би­не души она счи­та­ла, что долж­на была более чутко от­не­стись к Ко­ли­ной прось­бе, вни­ма­тель­ней по­сле­дить за боль­ной пти­цей. (50)  Она даже хо­те­ла при­знать свою вину, ведь жить одной семьёй  — зна­чит раз­де­лять или хотя бы при­ни­мать ин­те­ре­сы чле­нов семьи, бе­реж­но от­но­сить­ся к чув­ствам дру­гих и к тому, что так го­ря­чо лю­би­мо ими. (51)  Но по­след­няя Коль­ки­на фраза мигом из­ме­ни­ла все её на­ме­ре­ния.

—  (52)  Как ты мо­жешь так, Коля! (53)  Неля видит в тебе сво­е­го брата... (54)  И эта Чёрная Спин­ка дей­стви­тель­но ме­ша­ла ей за­ни­мать­ся!

—  (55)  Где же она сей­час?  — спро­сил Коль­ка, не слыша ни­че­го, кроме того, что ка­са­лось его обо­жа­е­мой птицы.

(56)  Елена Ста­ни­сла­вов­на опу­сти­ла го­ло­ву.

—  (57)  Она сдох­ла,  — на­брав­шись му­же­ства, от­ве­тил отец.

(58)  Коль­ка кач­нул­ся... (59)  Его по­ра­зи­ло и то, что не стало лю­би­мой птицы, для ко­то­рой он привёз из ла­ге­ря целую банку маль­ков, и то, что отец ска­зал о её смер­ти вот так прямо и грубо.

—  (60)  Она умер­ла, а не сдох­ла. (61)  Умер­ла из-⁠за вас!  — крик­нул Коль­ка. (62)  Он схва­тил огром­ную клет­ку и, спо­ты­ка­ясь, побрёл во двор, как сле­пой.

* Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич Алек­син (1924–2017)  — рус­ский со­вет­ский и из­ра­иль­ский пи­са­тель, сце­на­рист и дра­ма­тург.

(1)  На ма­лень­кой при­ста­ни уже на­бил­ся народ.

—  (2)  Мат­вей Ка­пи­то­ныч, по­то­ро­пись!  — за­кри­чал кто-⁠то из ожи­да­ю­щих. (3)  Гре­бец ни­че­го не от­ве­тил. (4)  Под­во­дя лодку к мост­кам, он чуть-⁠чуть по­вер­нул го­ло­ву, и тут я уви­дел его лицо. (5)  Это был маль­чик лет один­на­дца­ти-⁠две­на­дца­ти, а может быть, и мо­ло­же. (6)  Лицо у него было ху­день­кое, серьёзное, стро­гое, тёмное от за­га­ра, толь­ко бров­ки были смеш­ные, дет­ские, со­вер­шен­но вы­цвет­шие, белые, да из-⁠под ши­ро­ко­го ко­зырь­ка огром­ной боц­ман­ской фу­раж­ки па­да­ли на за­по­тев­ший лоб такие же со­ло­мен­ные, давно не стри­жен­ные во­ло­сы.

—  (7)  Мат­вей Ка­пи­то­ныч, здрав­ствуй!

—  (8)  Отой­ди­те, не ме­шай­те!  — вме­сто от­ве­та за­кри­чал он каким-то хрип­лым про­сту­жен­ным бас­ком, и в эту ми­ну­ту лодка уда­ри­лась о стен­ку при­ча­ла. (9)  На­ча­лась вы­груз­ка пас­са­жи­ров и по­сад­ка новых. (10)  Ма­лень­кий пе­ре­воз­чик вы­гля­дел очень уста­лым, с лица его катил пот, но он очень спо­кой­но, без вся­ко­го раз­дра­же­ния, су­ро­во и по­ве­ли­тель­но рас­по­ря­жал­ся по­сад­кой.

—  (11)  Эй!  — по­кри­ки­вал он.  —  (12)  Са­дись с ле­во­го борта. (13)  А ты, с ко­тел­ком,  — туда... (14)  Тихо... (15)  Без па­ни­ки.

(16)  Не успел наш ялик отой­ти и на сотню мет­ров от бе­ре­га, слу­чи­лось то, чего, ка­за­лось бы, уж никак нель­зя было ожи­дать в этот сол­неч­ный, без­мя­теж­но спо­кой­ный лет­ний день. (17)  По­слы­шал­ся звук, по­хо­жий на отдалённый гром. (18)  Лёгким гулом он прошёл по реке. (19)  И тот­час же в каж­дом из нас что-⁠то ёкнуло и при­выч­но на­сто­ро­жи­лось. (20)  В эту ми­ну­ту вто­рой, более силь­ный удар раз­ма­ши­стым от­зву­ком про­ка­тил­ся по реке.

—  (21)  Мо­тень­ка, что это?

—  (22)  Ну что!  — ска­зал он, не по­во­ра­чи­вая го­ло­вы.  — (23)  Ни­че­го осо­бен­но­го. (24)  Зе­нит­ки.

(25)  Тут будто ку­вал­дой уда­ри­ло меня по ба­ра­бан­ным пе­ре­пон­кам, я не­воль­но за­жму­рил­ся, услы­шал, как за­кри­ча­ли жен­щи­ны, и изо всех сил вце­пил­ся в хо­лод­ный влаж­ный борт лодки, чтобы не по­ле­теть в воду. (26)  Ни­че­го не скажу  — было страш­но. (27)  Осо­бен­но, когда в воду спе­ре­ди и сзади, спра­ва и слева от шлюп­ки на­ча­ли па­дать оскол­ки. (28)  Пе­ре­до мной сидел маль­чик. (29)  Ни на один миг он не оста­вил вёсел. (30)  Так же уве­рен­но и легко вёл он своё ма­лень­кое судно, и на лице его я не мог про­честь ни стра­ха, ни вол­не­ния. «(31)  Не­уже­ли он не бо­ит­ся?  — по­ду­мал я.  —  (32)  Не­ужто не хо­чет­ся ему бро­сить вёсла, за­жму­рить­ся, спря­тать­ся под ска­мей­ку?.. (33)  А впро­чем, он ещё ма­лень­кий,  — по­ду­ма­лось мне.  —  (34)  Не по­ни­ма­ет, что такое смерть».

(35)  Дела, ко­то­рые при­ве­ли меня на Ка­мен­ный ост­ров, от­ня­ли у меня часа пол­то­ра-⁠два. (36)  В ожи­да­нии ма­ши­ны я бе­се­до­вал с ко­ман­ди­ром ба­та­реи и между про­чим рас­ска­зал о том, как наш ялик попал в оско­лоч­ный дождь. (37)  Ко­ман­дир ба­та­реи по­че­му-⁠то вдруг очень сму­тил­ся и даже по­крас­нел.

—  (38)  Да, да...  — ска­зал он, вы­ти­рая плат­ком лицо.  —  (39)  К со­жа­ле­нию, наши сна­ря­ды ле­та­ют не толь­ко вверх, но и вниз. (40)  Но что же по­де­ла­ешь! (41)  Ведь бы­ва­ют жерт­вы, свои люди гиб­нут. (42)  Вот как раз не­де­ли три тому назад тут пе­ре­воз­чи­ка оскол­ком убило.

—  (43)  Как пе­ре­воз­чи­ка?  — ска­зал я.  —  (44)  Где? (45)  Ка­ко­го?

—  (46)  Да вот тут как раз, на Неве, где вы пе­ре­ез­жа­ли. (47)  Хо­ро­ший че­ло­век был. (48)  Сорок два года ра­бо­тал на пе­ре­во­зе.

—  (49)  А сей­час там какой-⁠то маль­чик,  — ска­зал я.

—  (50)  Мат­вей Ка­пи­то­ныч! (51)  Это сы­ниш­ка пе­ре­воз­чи­ка, ко­то­рый погиб.

(52)  Я отчётливо пред­ста­вил во всех по­дроб­но­стях, как это слу­чи­лось. (53)  И вот не про­шло и ме­ся­ца, а этот маль­чик сидит на этой лодке и ра­бо­та­ет теми же вёслами, ко­то­рые вы­па­ли тогда из рук его отца. «(54)  Как же он может?  — по­ду­мал я.  —  (55)  Как может этот ма­лень­кий че­ло­век дер­жать в руках эти страш­ные вёсла? (56)  Как может он спо­кой­но си­деть на ска­мей­ке, на ко­то­рой ещё, не­бось, не вы­сох­ла кровь его отца? (57)  Ведь, ка­за­лось бы, он на всю жизнь дол­жен был про­ник­нуть­ся смер­тель­ным ужа­сом и к этой за­кля­той ра­бо­те, и к этой лодке, и к вёслам, и к чёрной нев­ской воде. (58)  Даже отдалённый ору­дий­ный вы­стрел дол­жен был пу­гать его и хо­ло­дить же­сто­кой тос­кой его ма­лень­кое серд­це. (59)  А ведь он улы­бал­ся. (60)  Вы по­ду­май­те толь­ко  — он улы­бал­ся да­ве­ча, когда земля и небо дро­жа­ли от зал­пов зе­нит­ных ору­дий».

* Лео­нид Пан­те­ле­ев (1908–1987)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, жур­на­лист.

(1)  Наши вой­ска от­сту­па­ли перед силь­ным на­по­ром врага. (2)  Полк дол­жен был раз­ру­шить мост на пути на­ступ­ле­ния не­при­я­те­ля.

(3)  Во время сапёрной ра­бо­ты пра­пор­щик до­ло­жил ко­ман­ди­ру полка:

—  (4)  Гос­по­дин пол­ков­ник, унтер-офи­цер Фёдоров пред­ла­га­ет...

—  (5)  Какой Фёдоров? (6)  Ко­то­рый спас меня?

—  (7)  Так точно. (8)  Он пред­ла­га­ет ин­те­рес­ную вещь, а имен­но: взо­рвать ми­ни­ро­ван­ный мост тогда, когда через него пойдёт не­при­я­тель­ская ар­тил­ле­рия. (9)  У него очень сме­лый план. (10)  Бла­го­во­ли­те его вы­слу­шать.

(11)  При­зва­ли Фёдо­ро­ва.

—  (12)  Из­во­ли­те ви­деть, ваше вы­со­ко­бла­го­ро­дие, вот этот гли­ня­ный обрыв бе­ре­га, вот на нём все дыры  — это гнёзда стри­жей. (13)  С об­ры­ва весь мост как на ла­до­ни... (14)  Я бы думал так: мост за­ми­ни­ро­вать, а взо­рвать его, когда по нему пойдёт вой­ско и, глав­ное, ору­дия. (15)  Для этого про­во­да от мин про­ве­сти под землёй к об­ры­ву, а от­ту­да я взо­рву врага.

—  (16)  Каким об­ра­зом?

—  (17)  Свер­ху этого об­ры­ва вы­ко­пай­те зем­лян­ку, чтобы од­но­му че­ло­ве­ку за­лечь в ней, про­ве­ди­те к ней  — ведь всего сто шагов от моста  — концы про­во­дов, за­рой­те меня в эту зем­лян­ку, свер­ху за­ров­няй­те землю, чтобы и сле­дов не было, а между стри­жи­ны­ми гнёздами сде­лай­те из зем­лян­ки такую же дырку, в ко­то­рую я и ды­шать буду, и на­блю­дать за мо­стом. (18)  Как он с ар­тил­ле­ри­ей пойдёт, так я и взо­рву, и конец ему.

—  (19)  Но и тебе тоже. (20)  Взорвёшься ведь вме­сте с мо­стом. (21)  А если и уце­ле­ешь, то сам из зем­лян­ки без входа не вы­бе­решь­ся. (22)  Ведь это зна­чит тебя за­жи­во по­хо­ро­нить.

—  (23)  Точно так. (24)  Меня за­ко­па­е­те од­но­го, а я уж, долж­но быть, после взры­ва по­боль­ше за собой в мо­ги­лу по­та­щу... (25)  Ведь тогда не зря по­гиб­ну хоть, а за наших, за землю род­ную...

(26)  Пол­ков­ник за­ду­мал­ся.

(27)  Не­сколь­ко ме­ся­цев спу­стя Ста­но­вой справ­лял свои име­ни­ны.

(28)  В числе го­стей были во­ин­ский на­чаль­ник, свя­щен­ник и пра­пор­щик с двумя Ге­ор­ги­я­ми, ко­то­рые кра­со­ва­лись у него на груди.

(29)  За чаем пра­пор­щик Фёдоров рас­ска­зы­вал от­кро­вен­но и про­сто о том, за что ему дали офи­цер­ские по­го­ны и зо­ло­той кре­стик.

—  (30)  Мо­ги­лу сапёры вы­ры­ли хоть куда... (31)  Про­ве­ли че­ты­ре тол­стых га­зо­вых трубы  — в две ды­шать, в две гля­деть. (32)  Весь мост на виду мне, а им толь­ко видны стри­жи­ные гнёзда и ни­че­го боль­ше. (33)  Ба­тюш­ка пришёл, ис­по­ве­дал и при­об­щил... (34)  Ну, про­сто как по­кой­ни­ка хо­ро­ни­ли... (35)  Да ведь и не было у меня шанса вы­жить  — все по­ни­ма­ли. (36)  При­шло время лезть. (37)  Полез, потом ле­сен­ку убра­ли, бо­яз­но стало, а я толь­ко крик­нул: «За­кры­вай ско­рей!» (38)  Страш­но стало. (39)  Свер­ху всё смолк­ло: толь­ко камыш на бе­ре­гу шеп­чет. (40)  Ушли, зна­чит... (41)  Смот­рю я на мост  — ни­ко­го. (42)  Ды­шать не­мно­го тя­же­ло  — сырой землёй пах­нет... (43)  Видно, не про­хо­дил через трубу воз­дух. (44)  И ко сну кло­нит... (45)  Думаю, впро­чем: засну  — не проснусь, за­дох­нусь тут. (46)  Смот­рю: из-⁠за моста ска­чет взвод ка­за­ков... (47)  Зна­чит, враг близ­ко. (48)  Про­ска­ка­ли ка­за­ки, а так минут через де­сять не­при­я­тель­ская ка­ва­ле­рия. (49)  С коней по­сле­за­ли и чет­ве­рых от­пра­ви­ли к мосту. (50)  А про­во­да у меня и спра­ва, и слева. (51)  Толь­ко со­еди­ни  — и мост взо­рван. (52)  Му­чи­ло меня толь­ко одно: вдруг не­при­я­тель раз­ду­ма­ет идти по мосту, про­пал я, малый, зря... (53)  Раз­вед­чи­ки сели на коней и по­еха­ли шагом по мосту, а трое от­де­ли­лись и по­ска­ка­ли назад. (54)  Потом вижу пыль за мо­стом... (55)  Ка­ва­ле­рий­ский полк идёт, а за ним полк пе­хо­ты и там ар­тил­ле­рия... (56)  Жутко... (57)  Меня и тянет про­во­да со­еди­нить, но жду. (58)  Дви­ну­лись ору­дия, а руки у меня дро­жат, зубы сту­чат, серд­це за­ми­ра­ет, за­ды­ха­юсь. (59)  Ну, думаю, пора, а то ещё за­дох­нусь, зря заряд про­падёт. (60)  Со­еди­нил про­во­да... (61)  Как шан­да­рах­нет! (62)  Будто вся земля взо­рва­лась...

(63)  Он смолк.

—  (64)  Ну а как же вы спас­лись?  — спро­сил кто-⁠то.

—  (65)  Оч­нул­ся я в гос­пи­та­ле. (66)  Я от­крыл глаза и ни­че­го не го­во­рю и ни­че­го не по­ни­маю. (67)  Ищу трубу, чтобы по­ды­шать... (68)  На дру­гой день сам ко­ман­ду­ю­щий ар­ми­ей пришёл и о на­гра­де ска­зал...

—  (69)  А как же всё-⁠таки вы спас­лись?

—  (70)  Ни­че­го не знаю. (71)  Ви­дать, наши, когда пошли вра­же­ский урон под­счи­ты­вать, меня за­ме­ти­ли. (72)  Видно, взры­вом вы­бро­си­ло меня из земли... (73)  Стало быть, вся земля во­круг меня взо­рва­лась, а са­мо­го убе­рег­ло... (74)  Толь­ко вверх, к воз­ду­ху вы­бро­си­ло. (75)  Жи­во­го...

* Вла­ди­мир Алек­се­е­вич Ги­ля­ров­ский(1855–1935)  — рус­ский и со­вет­ский пи­са­тель, жур­на­лист, кра­е­вед.

(1)  Наши вой­ска от­сту­па­ли перед силь­ным на­по­ром врага. (2)  Полк дол­жен был раз­ру­шить мост на пути на­ступ­ле­ния не­при­я­те­ля.

(3)  Во время сапёрной ра­бо­ты пра­пор­щик до­ло­жил ко­ман­ди­ру полка:

—  (4)  Гос­по­дин пол­ков­ник, унтер-офи­цер Фёдоров пред­ла­га­ет…

—  (5)  Какой Фёдоров? (6)  Ко­то­рый спас меня?

—  (7)  Так точно. (8)  Он пред­ла­га­ет ин­те­рес­ную вещь, а имен­но: взо­рвать ми­ни­ро­ван­ный мост тогда, когда через него пойдёт не­при­я­тель­ская ар­тил­ле­рия. (9)  У него очень сме­лый план. (10)  Бла­го­во­ли­те его вы­слу­шать.

(11)  При­зва­ли Фёдо­ро­ва.

—  (12)  Из­во­ли­те ви­деть, ваше вы­со­ко­бла­го­ро­дие, вот этот гли­ня­ный обрыв бе­ре­га, вот на нём все дыры  — это гнёзда стри­жей. (13)  С об­ры­ва весь мост как на ла­до­ни... (14)  Я бы думал так: мост за­ми­ни­ро­вать, а взо­рвать его, когда по нему пойдёт вой­ско и, глав­ное, ору­дия. (15)  Для этого про­во­да от мин про­ве­сти под землёй к об­ры­ву, а от­ту­да я взо­рву врага.

—  (16)  Каким об­ра­зом?

—  (17)  Свер­ху этого об­ры­ва вы­ко­пай­те зем­лян­ку, чтобы од­но­му че­ло­ве­ку за­лечь в ней, про­ве­ди­те к ней  — ведь всего сто шагов от моста  — концы про­во­дов, за­рой­те меня в эту зем­лян­ку, свер­ху за­ров­няй­те землю, чтобы и сле­дов не было, а между стри­жи­ны­ми гнёздами сде­лай­те из зем­лян­ки такую же дырку, в ко­то­рую я и ды­шать буду, и на­блю­дать за мо­стом. (18)  Как он с ар­тил­ле­ри­ей пойдёт, так я и взо­рву, и конец ему.

—  (19)  Но и тебе тоже. (20)  Взрыв мощ­ный: взле­тишь на воз­дух вме­сте с мо­стом. (21)  А если и уце­ле­ешь, то сам из зем­лян­ки без входа не вы­бе­решь­ся. (22)  Ведь это зна­чит тебя за­жи­во на вер­ную, бес­по­щад­ную смерть от­пра­вить.

—  (23)  Точно так. (24)  Меня за­ко­па­е­те од­но­го, а я уж, долж­но быть, после взры­ва по­боль­ше за собой в мо­ги­лу по­та­щу... (25)  Ведь тогда не зря по­гиб­ну хоть, а за наших, за землю род­ную...

(26)  Пол­ков­ник за­ду­мал­ся.

(27)  Не­сколь­ко ме­ся­цев спу­стя Ста­но­вой справ­лял свои име­ни­ны. (28)  В числе го­стей были во­ин­ский на­чаль­ник, свя­щен­ник и пра­пор­щик с двумя Ге­ор­ги­я­ми, ко­то­рые кра­со­ва­лись у него на груди.

(29)  За чаем пра­пор­щик Фёдоров рас­ска­зы­вал от­кро­вен­но и про­сто о том, за что ему дали офи­цер­ские по­го­ны и зо­ло­той кре­стик.

—  (30)  Мо­ги­лу сапёры вы­ры­ли хоть куда... (31)  Про­ве­ли че­ты­ре тол­стых га­зо­вых трубы  — в две ды­шать, в две гля­деть. (32)  Весь мост на виду мне, а им толь­ко видны стри­жи­ные гнёзда и ни­че­го боль­ше. (33)  Ба­тюш­ка пришёл, ис­по­ве­дал и при­об­щил... (34)  Ну, про­сто как по­кой­ни­ка хо­ро­ни­ли... (35)  Да ведь и не было у меня шанса вы­жить  — все по­ни­ма­ли.

(36)  При­шло время лезть. (37)  Полез, потом ле­сен­ку убра­ли, бо­яз­но стало, а я толь­ко крик­нул: «За­кры­вай ско­рей!»

(38)  Страш­но стало. (39)  Свер­ху всё смолк­ло: толь­ко камыш на бе­ре­гу шеп­чет. (40)  Ушли, зна­чит... (41)  Смот­рю я на мост  — ни­ко­го. (42)  Ды­шать не­мно­го тя­же­ло  — сырой землёй пах­нет... (43)  Видно, не про­хо­дил через трубу воз­дух. (44)  И ко сну кло­нит... (45)  Думаю, впро­чем: засну  — не проснусь, за­дох­нусь тут. (46)  Смот­рю: из-⁠за моста ска­чет взвод ка­за­ков... (47)  Зна­чит, враг близ­ко. (48)  Про­ска­ка­ли ка­за­ки, а так минут через де­сять

не­при­я­тель­ская ка­ва­ле­рия. (49)  С коней по­сле­за­ли и чет­ве­рых от­пра­ви­ли к мосту. (50)  А про­во­да у меня и спра­ва, и слева. (51)  Толь­ко со­еди­ни  — и мост взо­рван. (52)  Му­чи­ло меня толь­ко одно: вдруг не­при­я­тель раз­ду­ма­ет идти по мосту, про­пал я, малый, зря... (53)  Раз­вед­чи­ки сели на коней и по­еха­ли шагом по мосту, а трое от­де­ли­лись и по­ска­ка­ли назад. (54)  Потом вижу пыль за мо­стом... (55)  Ка­ва­ле­рий­ский полк идёт, а за ним полк пе­хо­ты и там ар­тил­ле­рия... (56)  Чув­ствую уже безум­ный испуг...(57)  Меня и тянет про­во­да со­еди­нить, но жду. (58)  Дви­ну­лись ору­дия, а руки у меня дро­жат, зубы сту­чат, серд­це за­ми­ра­ет, за­ды­ха­юсь. (59)  Ну, думаю, пора, а то ещё за­дох­нусь, зря заряд про­падёт. (60)  Со­еди­нил про­во­да... (61)  Как шан­да­рах­нет! (62)  Будто вся земля взо­рва­лась  — такой силь­ный был взрыв.

(63)  Он смолк.

—  (64)  Ну а как же вы спас­лись?  — спро­сил кто-то.

—  (65)  Оч­нул­ся я в гос­пи­та­ле. (66)  Я от­крыл глаза и ни­че­го не го­во­рю и ни­че­го не по­ни­маю. (67)  Ищу трубу, чтобы по­ды­шать... (68)  На дру­гой день сам ко­ман­ду­ю­щий ар­ми­ей пришёл и о на­гра­де ска­зал...

—  (69)  А как же всё-⁠таки вы спас­лись?

—  (70)  Ни­че­го не знаю. (71)  Ви­дать, наши, когда пошли вра­же­ский урон под­счи­ты­вать, меня за­ме­ти­ли. (72)  Видно, взры­вом вы­бро­си­ло меня из земли... (73)  Стало быть, вся земля во­круг меня взо­рва­лась, а са­мо­го убе­рег­ло... (74)  Толь­ко вверх, к воз­ду­ху вы­бро­си­ло. (75)  Жи­во­го...

* Вла­ди­мир Алек­се­е­вич Ги­ля­ров­ский (1855–1935)  — рус­ский и со­вет­ский пи­са­тель, жур­на­лист, кра­е­вед.

(1)  Де­мен­тьев был рад слу­чай­ной встре­че со своей быв­шей учи­тель­ни­цей Еле­ной Сер­ге­ев­ной. (2)  На её рас­спро­сы ра­дост­но по­ве­дал, что ра­бо­та­ет в те­ат­ре актёром. (3)  И тут же начал вы­ве­ды­вать про жизнь самой Елены Сер­ге­ев­ны.

—  (4)  Я хо­ро­шо... (5)  Ком­на­ту новую дали... (6)  В двух­ком­нат­ной квар­ти­ре... (7)  Про­сто рай,  — про­из­нес­ла учи­тель­ни­ца упав­шим под конец го­ло­сом.

—  (8)  Так что не так? (9)  Ведь что-⁠то есть, я чув­ствую. (10)  Лифта нет или кто-⁠ни­будь хамит? (11)  Управ­дом? (12)  Со­се­ди?

—  (13)  Со­се­ди,  — при­зна­лась Елена Сер­ге­ев­на,  — по­ни­ма­ешь, они как-⁠то сразу по­ста­ви­ли себя хо­зя­е­ва­ми новой квар­ти­ры. (14)  Вы­ки­ну­ли из кухни мой сто­лик. (15)  В ван­ной за­ня­ли все ве­шал­ки и крюч­ки, мне негде по­ве­сить по­ло­тен­це. (16)  Га­зо­вые го­рел­ки все­гда за­ня­ты, и бы­ва­ет, что жду по часу, чтобы вски­пя­тить чай... (17)  Я не умею с ними спра­вить­ся... (18)  Ну не в ми­ли­цию же идти?

—  (19)  Хам­ство в чи­стом виде,  — ска­зал Де­мен­тьев, и глаза у него стали не­доб­ры­ми,  — да­вай­те адрес! (20)  Я се­год­ня ве­че­ром к вам зайду. (21)  Толь­ко ни­че­му не удив­ляй­тесь и подыг­рай­те. (22)  По­про­бу­ем на ваших тро­гло­ди­тах вол­шеб­ную силу ис­кус­ства!

(23)  Ве­че­ром в дверь по­зво­ни­ли.

(24)  Мадам Мор­да­тен­ко­ва не­спеш­но от­во­ри­ла. (25)  Перед ней, за­су­нув ручки в брюч­ки, стоял не­вы­со­кий че­ло­век в ке­поч­ке. (26)  На ниж­ней, влаж­ной и от­вис­шей его губе сидел оку­рок.

—  (27)  Ты Сер­ге­е­ва?  — хрип­ло спро­сил он.

—  (28)  Нет,  — ска­за­ла шо­ки­ро­ван­ная всем его видом Мор­да­тен­ко­ва,  — Сер­ге­е­ва  — это со­сед­ка.

—  (29)  На­пле­вать. (30)  Давай про­во­ди!  — от­ве­ти­ла ке­поч­ка.

(31)  Оскорблённое до­сто­ин­ство Мор­да­тен­ко­вой дви­ну­лось в глубь квар­ти­ры и ука­за­ло на дверь в ком­на­ту.

(32)  Не­зна­ко­мец, не по­сту­чав­шись, вошёл. (33)  Дверь оста­лась не­при­кры­той. (34)  Мор­да­тен­ко­ва слы­ша­ла каж­дое слово раз­вяз­но­го при­шель­ца.

—  (35)  Зна­чит, это вы по­ве­си­ли бу­маж­ку насчёт об­ме­на?

—  (36)  Да,  — по­слы­шал­ся сдер­жан­ный голос Елены Сер­ге­ев­ны.

—  (37)  А мою-⁠то конурёнку ви­де­ла? (38)  Я те чест­но: я бы сам ни в жисть не по­ме­нял­ся. (39)  Сама по­су­ди: у мине там два ко­реш­ка. (40)  Когда ни на­ду­ма­ешь, все­гда на троих можно со­об­ра­зить. (41)  Но, по­ни­ма­ешь, мне метры нужны. (42)  Метры!

—  (43)  Ко­неч­но.

—  (44)  Вот то-то и оно!  — хри­пел голос в ке­поч­ке.  — (45)  Те­перь при­чи­на номер два: Вить­ка. (46)  Млад­ший. (47)  Ему седь­мой пошёл. (48)  Но­сит­ся по всей квар­ти­ре, слов­но ра­ке­та. (49)  Ему место надо! (50)  Он вот на про­шлой не­де­ле за­те­ял за­пуск спут­ни­ка на Марс, чуть всю квар­ти­ру не спа­лил! (51)  Ему про­стор нужен. (52)  А здесь? (53)  Сту­пай в ко­ри­дор и жги чего хошь! (54)  Зачем ему в ком­на­те под­жи­гать? (55)  Ваши ко­ри­до­ры про­стор­ные, это для меня плюс!

—  (56)  Плюс, ко­неч­но.

—  (57)  Так что я со­гла­сен. (58)  По­ка­зы­вай­те квар­ти­ру!

(59)  Не­по­ко­ле­би­мый, как танк, он дви­нул­ся в ко­ри­дор. (60)  По­доб­но лани мет­ну­лась Мор­да­тен­ко­ва в свою ком­на­ту, где за сто­лом сидел её су­пруг перед ка­стрю­лей пель­ме­ней.

—  (61)  Ха­ри­тон,  — про­сви­сте­ла мадам,  — там бан­дит какой-⁠то пришёл, насчёт об­ме­на с со­сед­кой  — надо вос­пре­пят­ство­вать!..

(62)  Мор­да­тен­ков пулей вы­ско­чил в ко­ри­дор. (63)  Там, слов­но толь­ко его и до­жи­да­ясь, уже стоял муж­чи­на с окур­ком. (64)  Он рас­суж­дал:

—  (65)  Здесь сун­дук по­став­лю, здесь сво­е­го бра­тель­ни­ка на пол пья­но­го ежели чего по­ло­жу на тряп­ку, чтоб про­спал­ся... (66)  Ведь это он толь­ко пья­ный скан­да­лит. (67)  Мол, пе­ре­ре­жет всех.

(68)  Мор­да­тен­ко­вы в ужасе пе­ре­гля­ну­лись.

—  (69)  А вот тут в ван­ной огур­цов на­со­лим на зиму. (70)  Умы­вать­ся и на кухне можно. (71)  И где тут ку­хон­ный сто­лик-⁠то?

—  (72)  У меня нет сво­е­го стола,  — внят­но ска­за­ла Елена Сер­ге­ев­на,  — со­се­ди его вы­ста­ви­ли.

—  (73)  Эти, что ли?!  — он не­бреж­но ткнул в сто­ро­ну Мор­да­тен­ко­вых.  —  (74)  Ах, бур­жуи не­до­ре­зан­ные! (75)  Жена моя вам глаза-⁠то живо вы­ца­ра­па­ет, толь­ко слово поперёк пикни!

—  (76)  Ну, вы тут не очень,  — про­си­пел Мор­да­тен­ков.

—  (77)  Молчи, ста­рый та­ра­кан,  — пре­рвал его че­ло­век в ке­поч­ке,  — в лоб за­хо­тел, да? (78)  А я с тобой раз­бе­русь! (79)  А я-⁠то ещё со­мне­вал­ся, ме­нять­ся или нет. (80)  Да я за твоё на­халь­ство из прын­цыпа пе­ре­ме­нюсь! (81)  Баушк!  — он по­вер­нул­ся к Елене Сер­ге­ев­не.  —  (82)  Пиши ско­рее за­яв­ле­ние на обмен! (83)  У меня душа горит на этих под­ле­цов! (84)  Хлоп­ну­ла дверь. (85)  На­сту­пи­ла мерт­вая ти­ши­на. (86)  А через час...

(87)  Тол­стый Мор­да­тен­ков при­гла­сил Елену Сер­ге­ев­ну на кухню. (88)  Там стоял но­вень­кий ку­хон­ный сто­лик. (89)  Ска­зал, что это по­да­рок. (90)  По­звал к ним смот­реть те­ле­ви­зор ве­че­ром.

—  (91)  Зина,  — крик­нул он в ко­ри­дор,  — зав­тра пойдёшь в мо­лоч­ную, так не за­будь Елене Сер­ге­ев­не ке­фи­ру да хлеба за­хва­тить.  —  (92)  Ну, что вы,  — ска­за­ла Елена Сер­ге­ев­на,  — я сама!..

—  (93)  Ни­че­го,  — стро­го ска­зал Мор­да­тен­ков и снова крик­нул в ко­ри­дор:

—  (94)  Зи­ну­лик! (95)  И когда придёшь  — по­сти­ра­ешь ей, что нужно...

(96)  Не в силах сдер­жать смех, Елена Сер­ге­ев­на бро­си­лась к себе в ком­на­ту.

—  (97)  О, вол­шеб­ная сила ис­кус­ства!..  — шеп­та­ла Елена Сер­ге­ев­на, за­ды­ха­ясь от хо­хо­та.

*Вик­тор Юзе­фо­вич Дра­гун­ский (1913–1972)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, сце­на­рист и дра­ма­тург.

(1)  Де­мен­тьев был рад слу­чай­ной встре­че со своей быв­шей учи­тель­ни­цей Еле­ной Сер­ге­ев­ной. (2)  На её рас­спро­сы ра­дост­но по­ве­дал, что ра­бо­та­ет в те­ат­ре актёром. (3)  И тут же начал вы­ве­ды­вать про жизнь самой Елены Сер­ге­ев­ны.

—  (4)  Я хо­ро­шо... (5)  Ком­на­ту новую дали... (6)  В двух­ком­нат­ной квар­ти­ре... (7)  Про­сто рай,  — про­из­нес­ла учи­тель­ни­ца упав­шим под конец го­ло­сом.

—  (8)  Так что не так? (9)  Ведь что-⁠то есть, я чув­ствую. (10)  Лифта нет или кто-⁠ни­будь хамит? (11)  Управ­дом? (12)  Со­се­ди?

—  (13)  Со­се­ди,  — при­зна­лась Елена Сер­ге­ев­на,  — по­ни­ма­ешь, они как-⁠то сразу по­ста­ви­ли себя хо­зя­е­ва­ми новой квар­ти­ры. (14)  Вы­ки­ну­ли из кухни мой сто­лик. (15)  В ван­ной за­ня­ли все ве­шал­ки и крюч­ки, мне негде по­ве­сить по­ло­тен­це. (16)  Га­зо­вые го­рел­ки все­гда за­ня­ты, и бы­ва­ет, что жду по часу, чтобы вски­пя­тить чай... (17)  Я не умею с ними спра­вить­ся... (18)  Ну не в ми­ли­цию же идти?

—  (19)  Хам­ство в чи­стом виде,  — ска­зал Де­мен­тьев, и глаза у него стали не­доб­ры­ми,  — да­вай­те адрес! (20)  Я се­год­ня ве­че­ром к вам зайду. (21)  Толь­ко ни­че­му не удив­ляй­тесь и подыг­рай­те. (22)  По­про­бу­ем на ваших тро­гло­ди­тах вол­шеб­ную силу ис­кус­ства!

(23)  Ве­че­ром в дверь по­зво­ни­ли.

(24)  Мадам Мор­да­тен­ко­ва не­спеш­но от­во­ри­ла. (25)  Перед ней, за­су­нув ручки в брюч­ки, стоял не­вы­со­кий че­ло­век в ке­поч­ке. (26)  На ниж­ней, влаж­ной и от­вис­шей его губе сидел оку­рок.

—  (27)  Ты Сер­ге­е­ва?  — хрип­ло спро­сил он.

—  (28)  Нет,  — ска­за­ла шо­ки­ро­ван­ная всем его видом Мор­да­тен­ко­ва,  — Сер­ге­е­ва  — это со­сед­ка.

—  (29)  На­пле­вать. (30)  Давай про­во­ди!  — от­ве­ти­ла ке­поч­ка.

(31)  Оскорблённое до­сто­ин­ство Мор­да­тен­ко­вой дви­ну­лось в глубь квар­ти­ры и ука­за­ло на дверь в ком­на­ту.

(32)  Не­зна­ко­мец, не по­сту­чав­шись, вошёл. (33)  Дверь оста­лась не­при­кры­той. (34)  Мор­да­тен­ко­ва слы­ша­ла каж­дое слово раз­вяз­но­го при­шель­ца.

—  (35)  Зна­чит, это вы по­ве­си­ли бу­маж­ку насчёт об­ме­на?

—  (36)  Да,  — по­слы­шал­ся сдер­жан­ный голос Елены Сер­ге­ев­ны.

—  (37)  А мою-⁠то конурёнку ви­де­ла? (38)  Я те чест­но: я бы сам ни в жисть не по­ме­нял­ся. (39)  Сама по­су­ди: у мине там два ко­реш­ка. (40)  Когда ни на­ду­ма­ешь, все­гда на троих можно со­об­ра­зить. (41)  Но, по­ни­ма­ешь, мне метры нужны. (42)  Метры!

—  (43)  Ко­неч­но.

—  (44)Вот то-⁠то и оно!  — хри­пел голос в ке­поч­ке.  —  (45)  Те­перь при­чи­на номер два: Вить­ка. (46)  Млад­ший. (47)  Ему седь­мой пошёл. (48)  Но­сит­ся по всей квар­ти­ре, слов­но ра­ке­та. (49)  Ему место надо! (50)  Он вот на про­шлой не­де­ле за­те­ял за­пуск спут­ни­ка на Марс, чуть всю квар­ти­ру не спа­лил!

(51)  Ему про­стор нужен. (52)  А здесь? (53)  Сту­пай в ко­ри­дор и жги чего хошь! (54)  Зачем ему в ком­на­те под­жи­гать? (55)  Ваши ко­ри­до­ры про­стор­ные, это для меня плюс!

—  (56)  Плюс, ко­неч­но.

—  (57)  Так что я со­гла­сен. (58)  По­ка­зы­вай­те квар­ти­ру!

(59)  Не­по­ко­ле­би­мый, как танк, он дви­нул­ся в ко­ри­дор. (60)  По­доб­но лани мет­ну­лась Мор­да­тен­ко­ва в свою ком­на­ту, где за сто­лом сидел её су­пруг перед ка­стрю­лей пель­ме­ней.

—  (61)  Ха­ри­тон,  — про­сви­сте­ла мадам,  — там бан­дит какой-⁠то пришёл, насчёт об­ме­на с со­сед­кой  — надо вос­пре­пят­ство­вать!..

(62)  Мор­да­тен­ков пулей вы­ско­чил в ко­ри­дор. (63)  Там, слов­но толь­ко его и до­жи­да­ясь, уже стоял муж­чи­на с окур­ком. (64)  Он рас­суж­дал:

—  (65)  Здесь сун­дук по­став­лю, здесь сво­е­го бра­тель­ни­ка на пол пья­но­го ежели чего по­ло­жу на тряп­ку, чтоб про­спал­ся... (66)  Ведь это он толь­ко пья­ный скан­да­лит. (67)  Мол, пе­ре­ре­жет всех.

(68)  Мор­да­тен­ко­вы в ужасе пе­ре­гля­ну­лись.

—  (69)  А вот тут в ван­ной огур­цов на­со­лим на зиму. (70)  Умы­вать­ся и на кухне можно. (71)  И где тут ку­хон­ный сто­лик-⁠то?

—  (72)  У меня нет сво­е­го стола,  — внят­но ска­за­ла Елена Сер­ге­ев­на,  — со­се­ди его вы­ста­ви­ли.

—  (73)  Эти, что ли?!  — он не­бреж­но ткнул в сто­ро­ну Мор­да­тен­ко­вых.  —  (74)  Ах, бур­жуи не­до­ре­зан­ные! (75)  Жена моя вам глаза-⁠то живо вы­ца­ра­па­ет, толь­ко слово поперёк пикни!

—  (76)  Ну, вы тут не очень,  — про­си­пел Мор­да­тен­ков.

—  (77)  Молчи, ста­рый та­ра­кан,  — пре­рвал его че­ло­век в ке­поч­ке,  — в лоб за­хо­тел, да? (78)  А я с тобой раз­бе­русь! (79)  А я-⁠то ещё со­мне­вал­ся, ме­нять­ся или нет. (80)  Да я за твоё на­халь­ство из прын­цыпа пе­ре­ме­нюсь! (81)  Баушк!  — он по­вер­нул­ся к Елене Сер­ге­ев­не.  —  (82)  Пиши ско­рее за­яв­ле­ние на обмен! (83)  У меня душа горит на этих под­ле­цов!

(84)  Хлоп­ну­ла дверь. (85)  На­сту­пи­ла мерт­вая ти­ши­на. (86)  А через час...

(87)  Тол­стый Мор­да­тен­ков при­гла­сил Елену Сер­ге­ев­ну на кухню. (88)  Там стоял но­вень­кий ку­хон­ный сто­лик. (89)  Ска­зал, что это по­да­рок. (90)  По­звал к ним смот­реть те­ле­ви­зор ве­че­ром.

—  (91)  Зина,  — крик­нул он в ко­ри­дор,  — зав­тра пойдёшь в мо­лоч­ную, так не за­будь Елене Сер­ге­ев­не ке­фи­ру да хлеба за­хва­тить.

—  (92)  Ну, что вы,  — ска­за­ла Елена Сер­ге­ев­на,  — я сама!..

—  (93)  Ни­че­го,  — стро­го ска­зал Мор­да­тен­ков и снова крик­нул в ко­ри­дор:  —  (94)  Зи­ну­лик! (95)  И когда придёшь  — по­сти­ра­ешь ей, что нужно...

(96)  Не в силах сдер­жать смех, Елена Сер­ге­ев­на бро­си­лась к себе в ком­на­ту.

—  (97)  О, вол­шеб­ная сила ис­кус­ства!.. (98)  Ну надо же было до­га­дать­ся!  — при­го­ва­ри­ва­ла счаст­ли­вая Елена Сер­ге­ев­на.

* Вик­тор Юзе­фо­вич Дра­гун­ский (1913–1972)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, сце­на­рист и дра­ма­тург.

(1)  На столе в ком­на­туш­ке ле­жа­ли дра­ные-⁠пе­ре­дра­ные книги, и мне над­ле­жа­ло, поль­зу­ясь клеем, пач­кой па­пи­рос­ной бу­ма­ги, га­зе­та­ми и цвет­ны­ми ка­ран­да­ша­ми, скле­и­вать рва­ные стра­ни­цы, при­креп­лять к се­ре­дин­ке ото­рван­ные, укреп­лять ко­ре­шок и об­лож­ку, а потом обёрты­вать книгу га­зе­той, на ко­то­рую сле­до­ва­ло при­кле­ить кусок чи­стой бу­ма­ги с кра­си­во, пе­чат­ны­ми бук­ва­ми, на­пи­сан­ны­ми на­зва­ни­ем и фа­ми­ли­ей ав­то­ра.

(2)  «Оде­тую» мной книгу Жит­ко­ва «Что я видел» Та­тья­на Львов­на при­зна­ла об­раз­цо­вой, и я, уеди­нив­шись в биб­лио­теч­ных ку­ли­сах, мно­жил, вдох­новлённый по­хва­лой, свои об­раз­цы.

(3)  Бла­го­го­вей­ная ти­ши­на, за­па­хи книг ока­зы­ва­ли на меня ма­ги­че­ское дей­ствие. (4)  На моём счету чис­ли­лось пока что ни­чтож­но мало про­чи­тан­но­го, зато вся­кий раз имен­но в этой ти­ши­не книж­ные герои ожи­ва­ли в моём во­об­ра­же­нии! (5)  Не дома, где мне никто не мешал, не в школе, где все­гда в изоби­лии при­хо­дят по­сто­рон­ние мысли, не по до­ро­ге домой или из дома, когда у вся­ко­го че­ло­ве­ка есть мно­же­ство спо­со­бов по­ду­мать о раз­ных раз­но­стях, а вот имен­но здесь, в ти­ши­не за­кут­ка, ярко и зримо пред­ста­ва­ли пе­ре­до мной рас­цве­чен­ные, ожив­шие сцены, и я пре­вра­щал­ся в самых не­ожи­дан­ных ге­ро­ев.

(6)  Кем я толь­ко не был!

(7)  И Фи­лип­ком из рас­ска­за графа Льва Тол­сто­го, прав­да, я при этом за­ме­ча­тель­но и с вы­ра­же­ни­ем умел чи­тать, и, когда учи­тель в рас­ска­зе пред­ла­гал мне от­крыть бук­варь, я шпа­рил все слова под­ряд, без оши­бок, при­во­дя в не­до­уме­ние и ребят в клас­се, и учи­те­ля, и, на­вер­ное, са­мо­го графа, по­то­му что весь его рас­сказ по моей воле по­ра­зи­тель­но ме­нял­ся. (8)  А я улы­бал­ся и въявь, и в своём во­об­ра­же­нии и, как ма­лень­кий Фи­ли­пок, ути­рал мок­рый от вол­не­ния лоб боль­шой шап­кой, на­ри­со­ван­ной на кар­тин­ке.

(9)  Я пред­став­лял себя и ца­ре­ви­чем, сыном Гви­до­на, и менял дей­ствие сказ­ки Пуш­ки­на, по­то­му как по­сту­пал, на мой взгляд, ра­зум­нее: тяп­нув в нос или щёку сва­тью и бабу Ба­ба­ри­ху, я при­ле­тал к отцу, обо­ра­чи­вал­ся самим собой и объ­яс­нял не­ра­зум­но­му, хоть и доб­ро­му, Гви­до­ну, что к чему в этой за­тя­нув­шей­ся ис­то­рии.

(10)  Или я пред­став­лял себя Гав­ро­шем и сви­стел, из­де­ва­ясь над сол­да­та­ми, на самом верху бар­ри­ка­ды. (11)  Я от­би­вал чечётку на каком-⁠то ста­ром та­бу­ре­те, по­ка­зы­вал нос вра­гам, а пули жуж­жа­ли рядом, и ни одна из них не за­де­ва­ла меня, и меня не уби­ва­ли, как Гав­ро­ша, я от­сту­пал вме­сте с по­след­ни­ми ком­му­на­ра­ми, пря­тал­ся в про­ход­ных дво­рах. (12)  Потом я ехал в род­ной город и ока­зы­вал­ся здесь, в биб­лио­теч­ном за­кут­ке, и от меня ещё пахло по­ро­хом па­риж­ских сра­же­ний.

(13)  Со­чи­няя ис­прав­лен­ные сю­же­ты, я за­ми­рал, глаза мои, на­вер­ное, оста­нав­ли­ва­лись, по­то­му что, если фан­та­зия на­ка­ты­ва­ла на меня при сви­де­те­лях, я пе­ре­хва­ты­вал их удивлённые взгля­ды,  — одним сло­вом, во­об­ра­жая, я не толь­ко ока­зы­вал­ся в дру­гой жизни, но ещё и ухо­дил из этой.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич (род. в 1935 г.)  — пи­са­тель, жур­на­лист, пред­се­да­тель Рос­сий­ско­го дет­ско­го фонда. Осо­бое вни­ма­ние в своих про­из­ве­де­ни­ях пи­са­тель уде­ля­ет роли семьи и школы в вос­пи­та­нии ребёнка, в фор­ми­ро­ва­нии его ха­рак­те­ра.

(1)  В конце тре­тье­го клас­са, как раз по весне, когда вскры­лась река и с шо­ро­хом и гулом уплы­ли вниз по воде рых­лые серые льди­ны, наша учи­тель­ни­ца Анна Ни­ко­ла­ев­на при­ве­ла в класс но­во­го уче­ни­ка в ки­те­ле с мор­ски­ми пу­го­ви­ца­ми. (2)  Эти пу­го­ви­цы бро­си­лись мне в глаза пре­жде всего: у всех были же­лез­ные пу­го­ви­цы со звёздоч­кой, а у Вить­ки Бо­рец­ко­го  — с яко­ря­ми.

(3)  Вить­ка Бо­рец­кий сидел в клас­се тихо на пред­по­след­ней парте, по­свер­ки­вал за­вид­ны­ми пу­го­ви­ца­ми, был тих и ак­ку­ра­тен, тянул руку, если хотел ска­зать или спро­сить, в общем, был об­раз­цо­вым пай-маль­чи­ком, со­вер­шен­но не­по­хо­жим на нашу шум­ли­вую бра­тию.

(4)  Вовка Меш­ков с пер­во­го дня не­взлю­бил Бо­рец­ко­го. (5)  У Меш­ко­ва от роду не было внут­рен­них тор­мо­зов. (6)  Был он раз­вяз­ный, не­вос­пи­тан­ный, и у него даже, ка­за­лось, глаз­ки хищно щу­ри­лись, когда он смот­рел на Вить­ку. (7)  Вот и при­ду­мал он Бо­рец­ко­му не­при­лич­ную клич­ку и так за­тер­ро­ри­зи­ро­вал бед­но­го Вить­ку, что тот решил пе­рей­ти в дру­гую школу.

(8)  И вот од­на­ж­ды Анна Ни­ко­ла­ев­на ска­за­ла, что школе дали много денег для обо­ру­до­ва­ния, и мы от­пра­ви­лись в ма­га­зин на­гляд­ных по­со­бий.

—  (9)  Ре­бя­та, вы­би­рай­те, что вам нра­вит­ся!  — ско­ман­до­ва­ла Анна Ни­ко­ла­ев­на.

(10)  Мы, как дрова, тас­ка­ли на те­ле­гу стек­лян­ные пи­ра­ми­ды, цир­ку­ли, банки со зме­я­ми и ля­гуш­ка­ми.

(11)  Когда мы зашли в ма­га­зин за но­вы­ми охап­ка­ми по­со­бий, Анна Ни­ко­ла­ев­на вдруг за­дум­чи­во про­го­во­ри­ла:

—  (12)  День­ги-⁠то ещё оста­лись. (13)  Чего бы ещё ку­пить?

(14)  Я не успел по­ду­мать о самом страш­ном для меня во всём ма­га­зи­не, как Анна Ни­ко­ла­ев­на вос­клик­ну­ла, сме­ясь:

—  (15)  Ске­лет продаётся?

(16)  В ту же се­кун­ду меня оза­ри­ло: а ведь этот ске­лет спасёт Вить­ку! (17)  Я был аб­со­лют­но уве­рен, что самое страш­ное по­со­бие по­мо­жет Вить­ке остать­ся в нашей школе, по­ми­рить­ся с Во­вкой и за­быть свою по­зор­ную клич­ку.

(18)  А план уже от­че­ка­нил­ся в моей го­ло­ве, и я как бы не­взна­чай пред­ло­жил Вить­ке:

—  (19)  Хо­чешь сфо­то­гра­фи­ро­вать­ся с ним?

(20)  Ре­ши­тель­ным шагом я подошёл к Бо­рец­ко­му, при­дви­нул его к ске­ле­ту, взял кост­ля­вую кисть и по­ло­жил Вить­ке на плечо. (21)  Щёлкнул за­твор  — го­то­во!

(22)  Ве­че­ром я пред­ло­жил Бо­рец­ко­му про­гу­лять­ся в по­ис­ках же­лан­ной встре­чи с Во­вкой.

(23)  Вовку мы встре­ти­ли на на­бе­реж­ной, где он ка­тал­ся на ве­ло­си­пе­де.

(24)  Не­то­роп­ли­вым дви­же­ни­ем я до­стал фо­то­гра­фию и про­тя­нул Вовке:

—  (25)  По­смот­ри!

(26)  Он не­хо­тя взял кар­точ­ку, и глаза у него по­еха­ли на лоб.

—  (27)  Ну ты даё-ёшь!  — про­шеп­тал он и уста­вил­ся на Вить­ку.

(28)  Я ли­ко­вал. (29)  Пусть по­про­бу­ет те­перь Вовка по­вто­рить по­зор­ную клич­ку, вы­ду­ман­ную для Вить­ки! (30)  Язык у него боль­ше не по­вернётся!

(31)  Меш­ков гля­дел на Бо­рец­ко­го с ярко вы­ра­жен­ным ува­же­ни­ем, и Вить­ка по­ти­хонь­ку вы­прям­лял спину, при­под­ни­мал под­бо­ро­док. (32)  А Вовка всё смот­рел на Вить­ку, и взгляд его по­сте­пен­но ста­но­вил­ся вос­тор­жен­ным.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич (род. в 1935 г.)  — пи­са­тель, жур­на­лист, пред­се­да­тель Рос­сий­ско­го дет­ско­го фонда. Осо­бое вни­ма­ние в своих про­из­ве­де­ни­ях пи­са­тель уде­ля­ет роли семьи и школы в вос­пи­та­нии ребёнка, в фор­ми­ро­ва­нии его ха­рак­те­ра.

(1)  Шла Ве­ли­кая Оте­че­ствен­ная война. (2)  Фа­ши­сты окру­жи­ли, бло­ки­ро­ва­ли Ле­нин­град, и на­ча­лись страш­ные дни го­ро­да на Неве...

(3)  О том, что обед будет из трёх блюд и го­то­вят его по­ва­ра с осо­бым ста­ра­ни­ем, ре­бя­та дет­ско­го дома знали. (4)  Ди­рек­тор дома, Мария Дмит­ри­ев­на, так и ска­за­ла:

—  (5)  Се­год­ня, ре­бя­та, пол­ный у нас обед: пер­вое будет, вто­рое и тре­тье.

(6)  Что же будет ре­бя­там на пер­вое?

—  (7)  Бу­льон ку­ри­ный?

—  (8)  Борщ укра­ин­ский?

—  (9)  Щи зелёные?

—  (10)  Суп го­ро­хо­вый?

—  (11)  Суп мо­лоч­ный?

(12)  Нет, не знали в осаждённом Ле­нин­гра­де таких ди­ко­вин­ных супов, со­всем дру­гие супы в Ле­нин­гра­де. (13)  При­го­тов­ля­ли их из ди­ко­рас­ту­щих трав, ко­то­рые не­ред­ко бы­ва­ли горь­ки­ми, вя­жу­щи­ми. (14)  Ошпа­ри­ва­ли их ки­пят­ком, вы­па­ри­ва­ли и тоже ис­поль­зо­ва­ли для еды. (15)  На­зы­ва­лись такие супы из трав по-⁠осо­бен­но­му  — су­па­ми-⁠пюре. (16)  Вот и се­год­ня ре­бя­там  — такой же суп.

(17)  Миша Каш­кин, мест­ный все­знай­ка, всё точно про празд­нич­ный суп про­ню­хал.

—  (18)  Из су­реп­ки он будет, из су­реп­ки,  — шеп­тал ре­бя­там.

(19)  Из су­реп­ки? (20)  Так это ж от­лич­ный суп. (21)  Рады ре­бя­та та­ко­му супу, ждут не до­ждут­ся, когда по­зо­вут на обед.

(22)  Вслед за пер­вым по­лу­чат се­год­ня ре­бя­та вто­рое. (23)  Что же им на вто­рое будет?

—  (24)  Ма­ка­ро­ны по-⁠флот­ски?

—  (25)  Жар­кое?

—  (26)  Рагу или гуляш?

(27)  Нет. (28)  Не знали ле­нин­град­ские дети по­доб­ных блюд.

(29)  Миша Каш­кин и здесь про­ню­хал.

—  (30)  Кот­ле­ты из хвои! Кот­ле­ты из хвои!  — кри­чал маль­чиш­ка.

(31)  Рады ре­бя­та таким кот­ле­там. (32)  Ско­рей бы несли обед.

(33)  За­вер­шал­ся празд­нич­ный обед, как и по­ла­га­лось, тре­тьим. (34)  Что же будет се­год­ня на тре­тье?

—  (35)  Ком­пот из че­реш­ни?

—  (36)  За­пе­кан­ка из яблок?

—  (37)  Апель­си­ны?

—  (38)  Желе или суфле?

(39)  Нет. (40)  Не знали ре­бя­та по­доб­ных тре­тьих. (41)  Ки­сель им се­год­ня будет.

—  (42)  По­вез­ло нам се­год­ня, по­то­му что ки­сель из ла­ми­на­рии, из мор­ских во­до­рос­лей,  — шеп­тал Каш­кин.  —  (43)  И ещё са­ха­ри­ну туда до­ба­вят, до­ста­нет­ся по пол­грам­ма на каж­до­го.

—  (44)  Са­ха­ри­ну! (45)  Вот это да! (46)  Так это ж на объ­еде­нье ки­сель по­лу­чит­ся.

(47)  Обед был празд­нич­ный, пол­ный  — из трёх блюд. (48)  Вкус­ный обед! (49)  На славу!

(50)  Не знали бло­кад­ные дети дру­гих обе­дов.

(51)  900 дней про­дол­жа­лась бло­ка­да го­ро­да, но усто­я­ли ле­нин­град­цы, раз­би­ли фа­ши­стов. (52)  При­ш­ла в Ле­нин­град по­бе­да!

(1)  Мама, когда я ещё не учил­ся в школе, ра­бо­та­ла ин­же­не­ром и много чер­ти­ла. (2)  Чер­те­жи были такие кра­си­вые, а её го­то­валь­ня с бле­стя­щи­ми шту­ка­ми была такая не­обык­но­вен­но при­тя­га­тель­ная, что я не мог прой­ти мимо. (3)  Ко­неч­но, меня от­лав­ли­ва­ли, не пус­ка­ли, но не­сколь­ко чер­те­жей я всё же ис­пор­тил, какие-то цир­ку­ли сло­мал.

—  (4)  Его явно тянет к точ­ным на­у­кам,  — серьёзно го­во­ри­ла мама отцу.

(5)  В школе сразу стало ясно, что меня к точ­ным на­у­кам не тянет. (6)  Я учил­ся очень сред­не. (7)  Мама го­во­ри­ла, что если я так про­дол­жу, то стану груз­чи­ком. (8)  Вы­ра­же­ние же лица отца в это время было таким, что я до­га­ды­вал­ся: он со­мне­ва­ет­ся, что мама го­во­рит прав­ду.

(9)  Ко­ро­че, про­фес­сия груз­чи­ка как пер­спек­тив­ная мною ни­ко­гда не рас­смат­ри­ва­лась.

(10)  Когда я учил­ся в стар­ших клас­сах, ро­ди­те­ли пре­по­да­ва­ли в уни­вер­си­те­те. (11)  Мама вела тер­мо­ди­на­ми­ку, а отец ра­бо­тал за­ве­ду­ю­щим ка­фед­рой на эко­но­ми­че­ском фа­куль­те­те.

(12)  Но ал­геб­ра, гео­мет­рия и фи­зи­ка по-⁠преж­не­му были са­мы­ми тёмными для меня пред­ме­та­ми. (13)  Ро­ди­те­ли сами по­ни­ма­ли, что по их сто­пам я не пойду, и даже не на­ме­ка­ли на это.

(14)  Какие воз­мож­но­сти у меня име­лись? (15)  Уни­вер­си­тет, ин­сти­тут куль­ту­ры и, ко­неч­но же, ме­ди­цин­ский.

(16)  Ме­ди­цин­ский мне все­гда нра­вил­ся. (17)  Во-⁠пер­вых, там пре­по­да­вал мой лю­би­мый дядя. (18)  Во-⁠вто­рых, там учил­ся мой тро­ю­род­ный брат, ко­то­рый мне тоже нра­вил­ся. (19)  Но как-⁠то пу­га­ла так на­зы­ва­е­мая ана­то­мич­ка. (20)  Я по­ни­мал: даже про­сто войти в зда­ние, где она на­хо­дит­ся, я не смогу.

(21)  Тогда я стал хо­дить в ин­сти­тут куль­ту­ры. (22)  Слу­шал и смот­рел вы­ступ­ле­ния сту­ден­че­ско­го хора, кон­цер­ты сту­ден­тов эст­рад­но­го от­де­ле­ния, спек­так­ли, по­став­лен­ные и сыг­ран­ные сту­ден­та­ми. (23)  Ко­неч­но, я тогда плохо раз­би­рал­ся в этом, но мерт­вен­ную скуку и ужа­са­ю­щую без­ра­дост­ность уви­ден­но­го чув­ство­вал. (24)  3апах «ана­то­мич­ки», ка­за­лось, пре­сле­до­вал меня, он ис­хо­дил там от всего: во всех вы­ступ­ле­ни­ях была видна не­нуж­ность про­ис­хо­дя­ще­го. (25)  Не­нуж­ность ни­ко­му! (26)  Ни вы­сту­па­ю­щим, ни зри­те­лям. (27)  Это от­сут­ствие на­деж­ды на ра­дость за­ста­ви­ло меня твёрдо от­ка­зать­ся от мысли по­сту­пить в ин­сти­тут куль­ту­ры.

(28)  Но я хотел... (29)  Не знаю, чего я хотел. (30)  Ни­че­го опре­делённого. (31)  Мне хо­те­лось быть сту­ден­том. (32)  Хо­те­лось учить­ся не очень труд­но и не очень скуч­но... (33)  Хо­те­лось весёлой, ин­те­рес­ной, на­сто­я­щей жизни. (34)  Глав­ное  — на­сто­я­щей, всем су­ще­ством  — жизни.

* Гриш­ко­вец Ев­ге­ний Ва­ле­рье­вич (род. в 1967 г.)  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, ре­жиссёр, актёр, му­зы­кант. Стал из­ве­стен после того, как в 1999 г. был удо­сто­ен на­ци­о­наль­ной те­ат­раль­ной пре­мии «Зо­ло­тая маска». Яв­ля­ет­ся ав­то­ром книг «Ру­баш­ка», «Реки», «Следы на мне», «Ас­фальт».

(1)  Де­воч­ку звали Алиса. (2)  Ей было шесть лет, у неё был друг  — те­ат­раль­ный ху­дож­ник. (3)  Алиса могла сво­бод­но войти в те­ат­раль­ный двор, ко­то­рый охра­нял стро­гий сто­рож, а дру­гие дети не могли по­пасть в этот ин­те­рес­ный мир. (4)  Но она была не про­сто де­воч­ка, она  — по­мощ­ник ху­дож­ни­ка.

(5)  Од­на­ж­ды в те­ат­раль­ном дворе Алиса уви­де­ла парня и сразу по­ня­ла, что он не ар­тист.

—  (6)  Ты кто?  — спро­си­ла она парня.

—  (7)  Шофёр,  — от­ве­тил па­рень.

—  (8)  А что ты здесь де­ла­ешь?

—  (9)  Жду.

—  (10)  Кого?

—  (11)  Вик­то­рию Сер­ге­е­ву.

(12)  Сер­ге­е­ва  — ар­тист­ка те­ат­ра, мо­ло­дая и кра­си­вая жен­щи­на. (13)  И Алиса за­да­ла парню «взрос­лый» во­прос:

—  (14)  Ты её лю­бишь?

—  (15)  Нет,  — улыб­нул­ся па­рень.  —  (16)  Я од­на­ж­ды спас её. (17)  В нашем го­ро­де, театр был тогда у нас на га­стро­лях. (18)  Это было вес­ной, в конце марта. (19)  Ре­бя­та ка­та­лись на сан­ках у реки. (20)  Сер­ге­е­ва тоже за­хо­те­ла по­ка­тать­ся. (21)  Ре­бя­та дали ей санки. (22)  Она села и по­еха­ла, сани слу­чай­но вы­еха­ли на лёд, ко­то­рый был тон­ким и хруп­ким, и через ми­ну­ту Сер­ге­е­ва ока­за­лась в ле­дя­ной воде. (23)  Ре­бя­та за­кри­ча­ли, а я был не­да­ле­ко и услы­шал.

—  (24)  И ты прыг­нул в ле­дя­ную воду?

—  (25)  Прыг­нул,  — под­твер­дил па­рень.

—  (26)  Не ис­пу­гал­ся?

—  (27)  Не успел ис­пу­гать­ся.

—  (28)  И не за­бо­лел?

—  (29)  За­бо­лел не­множ­ко.

(30)  Алиса и не­зна­ко­мый па­рень раз­го­ва­ри­ва­ли и не за­ме­ти­ли, как во двор вошли Сер­ге­е­ва и зна­ко­мый ху­дож­ник. (31)  Па­рень пер­вым уви­дел её и ска­зал:

—  (32)  Здрав­ствуй­те, Вик­то­рия! (33)  Вы, на­вер­ное, не пом­ни­те меня? (34)  Я На­за­ров.

(35)  Сер­ге­е­ва вни­ма­тель­но по­смот­ре­ла на парня: она не могла вспом­нить его.

—  (36)  Ну пом­ни­те, как Вы ка­та­лись на сан­ках, а я... (37)  Вы ещё при­гла­си­ли меня в Моск­ву.

—  (38)  Ах, да,  — вспом­ни­ла Сер­ге­е­ва.  —  (39)  Сей­час я ор­га­ни­зую Вам би­ле­ты.

—  (40)  Спа­си­бо,  — ска­зал На­за­ров,  — но я не за этим при­е­хал. (41)  У меня болен отец. (42)  Мы при­е­ха­ли в Моск­ву, но в Москве я знаю толь­ко Вас, и я хотел спро­сить, можем ли мы оста­но­вить­ся у Вас на не­де­лю?

—  (43)  Нет, нет,  — по­спеш­но ска­за­ла Сер­ге­е­ва.  —  (44)  Это не­удоб­но, по­то­му что у меня со­всем ма­лень­кая квар­ти­ра.

—  (45)  Что же де­лать?  — спро­сил па­рень.

—  (46)  Не знаю.

(47)  И тут Алиса взяла парня за руку. (48)  «Пойдём»,  — ска­за­ла она.  —  (49)  «Куда?»  — уди­вил­ся па­рень.  —  (50)  «К нам»,  — ска­за­ла Алиса.

(51)  Она не ду­ма­ла, что ска­жут дома. (52)  Она спа­са­ла парня, спа­са­ла его от по­зо­ра и не­бла­го­дар­но­сти. (53)  А когда спа­са­ют, то долго не ду­ма­ют, а раз  — и в хо­лод­ную воду!

—  (54)  Не­хо­ро­шо как,  — ска­зал ху­дож­ник, когда Алиса и шофёр вышли вме­сте со двора.  —  (55)  Ведь он вам жизнь спас.

—  (56)  Что же, я те­перь па­мят­ник ему долж­на по­ста­вить?  — от­ве­ти­ла Сер­ге­е­ва.

(57)  И тут ста­рый сто­рож вдруг за­кри­чал: (58)  «Вон! (59)  Вон от­сю­да!» (60)  Он делал вид, что кри­чит на маль­чи­шек, ко­то­рые ти­хонь­ко про­бра­лись в те­ат­раль­ный двор. (61)  Но кри­чал-⁠то он на Сер­ге­е­ву.

* Яко­влев Юрий Яко­вле­вич (1923–1996)  — пи­са­тель и сце­на­рист, автор книг для детей и юно­ше­ства.

—  (1)  Го­во­рят, что самые не­при­ми­ри­мые не­дру­ги  — это быв­шие дру­зья,  — ска­за­ла нам од­на­ж­ды наша дочь Оля.  —  (2)  Я убе­ди­лась, что это так.

(3)  Люсю Ка­ту­ни­ну она на­зы­ва­ла на фран­цуз­ский манер: Люси́. (4)  «Как в доме Ро­сто­вых!  — по­яс­ня­ла Олень­ка.  —  (5)  Или Бол­кон­ских».

(6)  Люся упор­но пред­ре­ка­ла нашей до­че­ри судь­бу Лео­нар­до да Винчи.

(7)  Не­смот­ря на со­про­тив­ле­ние Олень­ки, она тас­ка­ла за ней огром­ную папку с ри­сун­ка­ми, даже го­то­ви­ла крас­ки и мыла ки­сточ­ки. (8)  Какая жен­щи­на усто­ит перед таким обо­жа­ни­ем? (9)  Олень­ка стала дру­жить с Люси́, хотя вре­ме­ни на друж­бу у неё было мало.

(10)  Да и у Люси, при­знать­ся, его было не очень много. (11)  Лю­си­на мама в те­че­ние дол­гих лет не под­ни­ма­лась с по­сте­ли.

(12)  Стре­мясь до­ста­вить ма­те­ри ра­дость, дочка вос­кли­ца­ла:

—  (13)  Если б ты ви­де­ла фи­гу­ру спя­ще­го льва, ко­то­рую вы­ле­пи­ла Оля! (14)  Я весь вечер го­во­рю шёпотом: вдруг он проснётся?

(15)  Часто она за­би­ра­ла Олины ра­бо­ты, чтобы по­ка­зать маме, и взяла слово, что, когда мама на­ко­нец под­ни­мет­ся, Оля на­ри­су­ет её порт­рет.

(16)  Люся и сама по­ти­хонь­ку ри­со­ва­ла, но мы ви­де­ли толь­ко её за­го­лов­ки в школь­ном юмо­ри­сти­че­ском жур­на­ле, ко­то­рый, по пред­ло­же­нию Оли, носил на­зва­ние «Дет­ский лепет».

(17)  Не­ожи­дан­но всё из­ме­ни­лось.

(18)  В ху­до­же­ствен­ной школе ор­га­ни­зо­ва­ли встре­чу с про­слав­лен­ным ма­сте­ром жи­во­пи­си. (19)  Люся вы­со­ко чтила этого ма­сте­ра. (20)  Но чтили его и все осталь­ные, по­это­му школь­ный зал ока­зал­ся пе­ре­пол­нен­ным. (21)  И Олень­ка не смог­ла про­ве­сти туда по­дру­гу.

—  (22)  Я не нашла для Люси́ места в зале,  — рас­ска­зы­ва­ла в тот вечер Оля.  —  (23)  А она оби­де­лась... (24)  И на что?! (25)  Ака­де­мик жи­во­пи­си ри­су­ет го­раз­до лучше, чем го­во­рит. (26)  Я ска­за­ла ей: «Ты зна­ешь его ра­бо­ты. (27)  Зна­чит, ты с ним зна­ко­ма. (28)  Ху­дож­ник  — это его твор­че­ство». (29)  А она вер­ну­ла мою папку с ри­сун­ка­ми. (30)  Как го­во­рят, «за­бе­ри­те ваши иг­руш­ки».

—  (31)  И что же даль­ше?  — спро­си­ла я дочь.

—  (32)  Ну и мерси, до­ро­гая Люси́!  — в рифму по­шу­ти­ла Олень­ка.

—  (33)  Дру­зей труд­нее найти, чем по­те­рять.

—  (34)  Раз можно по­те­рять, зна­чит, это не такой уж и друг!

—  (35)  Не нашла места в зале?  — за­дум­чи­во про­из­нес­ла я.  —  (36)  Если бы ты нашла его у себя в серд­це...

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и др., по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  Отца сво­е­го, ко­то­рый погиб на фрон­те, Авалбёк не пом­нил. (2)  Пер­вый раз он уви­дел его в кино, когда маль­чи­ку было лет пять.

(3)  Фильм был про войну, Авалбёк сидел с ма­те­рью и чув­ство­вал, как она вздра­ги­ва­ла, когда на экра­не стре­ля­ли. (4)  Ему было не очень страш­но,

а ино­гда даже, на­о­бо­рот, ве­се­ло, когда па­да­ли фа­ши­сты. (5)  А когда па­да­ли наши, ему ка­за­лось, что они потом вста­нут.

(6)  Вот на экра­не по­яви­лись ар­тил­ле­ри­сты. (7)  Их было семь че­ло­век. (8)  Один из них был смуг­лым, чер­но­во­ло­сым, не­боль­шо­го роста.

(9)  И вдруг мать тихо ска­за­ла:

—  Смот­ри, это твой отец...

(10)  По­че­му она так ска­за­ла? (11)  Зачем? (12)  Может быть, слу­чай­но или по­то­му, что вспом­ни­ла мужа. (13)  И дей­стви­тель­но, сол­дат на экра­не был очень похож на отца на той ста­рой во­ен­ной фо­то­гра­фии, ко­то­рая ви­се­ла у них дома.

(14)  И маль­чик по­ве­рил. (15)  Он уже думал о сол­да­те как о своём отце, и в его дет­ской душе ро­ди­лось новое для него чув­ство сы­нов­ней любви и неж­но­сти. (16)  Как он гор­дил­ся своим отцом! (17)  И война с этой ми­ну­ты уже не ка­за­лась маль­чи­ку за­бав­ной, ни­че­го весёлого не было в том, как па­да­ли люди. (18)  Война стала серьёзной и страш­ной, и он впер­вые ис­пы­тал чув­ство стра­ха за близ­ко­го че­ло­ве­ка, за того че­ло­ве­ка, ко­то­ро­го ему все­гда не хва­та­ло.

(19)  А на экра­не шла война. (20)  По­яви­лись не­мец­кие танки. (21)  Маль­чик ис­пу­гал­ся. (22)  «Папа, танки идут, танки!»  — кри­чал он отцу. (23)  Тан­ков было много, они дви­га­лись вперёд и стре­ля­ли из пушек. (24)  Вот упал один ар­тил­ле­рист, потом дру­гой, тре­тий... (25)  И вот остал­ся толь­ко отец, он мед­лен­но шёл нав­стре­чу танку с гра­на­той в руках.

—  (26)  Стой, не пройдёшь!  — крик­нул отец и бро­сил гра­на­ту.

(27)  В этот мо­мент в него на­ча­ли стре­лять, и отец упал.

—  (28)  Это мой отец! (29)  Вы ви­де­ли? (30)  Это моего отца убили...  — за­кри­чал Авалбёк, желая, чтобы люди гор­ди­лись его отцом так же, как он.

(31)  И тогда со­сед­ский маль­чиш­ка, школь­ник, пер­вым решил ска­зать ему прав­ду.

—  (32)  Да это не твой отец. (33)  Что ты го­ло­сишь? (34)  Это ар­тист. (35)  Не ве­ришь  — спро­си у ки­но­ме­ха­ни­ка.

(36)  Но ки­но­ме­ха­ник мол­чал: взрос­лые не хо­те­ли ли­шать маль­чи­ка его горь­кой и пре­крас­ной ил­лю­зии.

(37)  Мать на­кло­ни­лась к сыну, скорб­ная и стро­гая, в гла­зах её сто­я­ли слёзы.

—  (38)  Пойдём, сынок, пойдём. (39)  Это был твой отец,  — тихо ска­за­ла она и по­ве­ла его из зала.

(40)  Серд­це маль­чи­ка было на­пол­не­но горем. (41)  Толь­ко сей­час он понял, что зна­чит  — по­те­рять отца. (42)  Ему хо­те­лось пла­кать. (43)  Он по­смот­рел на мать, но она мол­ча­ла. (44)  Мол­чал и он. (45)  Он был рад, что мать не видит его слёз.

(46)  Он не знал, что с этого часа в нём начал жить отец, ко­то­рый давно погиб на войне.

* Айтма́тов Чинги́з То­ре­ку́лович (1928–2008)  — кир­гиз­ский пи­са­тель, ма­стер пси­хо­ло­ги­че­ско­го порт­ре­та.

(1)  В это утро Динка просну­лась с тре­во­гой на душе и, как толь­ко от­кры­ла глаза, вспом­ни­ла про Ан­дрея, вспом­ни­ла, что се­год­ня, как обыч­но, при­е­дет он, Хо­хо­лок. (2)  Надо было хо­ро­шень­ко об­ду­мать, как ска­зать ему, что она, Динка, по­взрос­ле­ла и ни­ко­гда боль­ше не сядет на раму его ве­ло­си­пе­да, не по­едет с ним ка­тать­ся. (3)  Ни в лес, ни в поле, ни по длин­ной троп­ке среди моря ко­ло­сьев ржи. (4)  Ни­че­го этого боль­ше не будет! (5)  Не будет и тайн, рас­ска­зан­ных вер­но­му другу дет­ства Хо­хол­ку.

(6)  Тре­вож­но на душе у Динки. (7)  Она уже не ду­ма­ет о себе, она ду­ма­ет, как смяг­чить не­за­слу­жен­ную обиду, чтобы об­лег­чить удар. (8)  Ей вспо­ми­на­ет­ся, как труд­но было Хо­хол­ку при­об­ре­сти ве­ло­си­пед и с каким тор­же­ством он при­мчал­ся на нём в пер­вый раз. (9)  «Те­перь я буду ка­тать тебя каж­дое вос­кре­се­нье!»  — ска­зал он тогда. (10)  И с тех пор, уже вто­рое лето, каж­дое вос­кре­се­нье он обя­за­тель­но мчал её куда-⁠ни­будь.

(11)  Одно толь­ко вос­по­ми­на­ние об этом не­стер­пи­мо му­чи­ло Динку, она ви­де­ла перед собой зна­ко­мые глаза и хо­ро­шо знала: эти умные глаза чи­та­ют в её душе... (12)  И об­ма­ны­вать их бес­по­лез­но. (13)  Да и как можно об­ма­ны­вать друга?

(14)  Ко­неч­но, много мел­ких вы­кру­чи­ва­ний, много дет­ско­го вра­нья лежит на со­ве­сти преж­ней Динки. (15)  Но ведь всё это было дру­гое.

(16)  А Динка росла, и жизнь ста­ви­ла за­да­чи всё труд­нее, серьёзнее. (17)  Эти за­да­чи тре­бо­ва­ли сме­лых ре­ше­ний, но ещё ни разу они не тре­бо­ва­ли от Динки такой жерт­вы  — от­ка­зать­ся от од­но­го ради дру­го­го.

(18)  Динка молча си­де­ла за сто­лом, рас­се­ян­но улы­ба­лась Лёне, не за­ме­чая, что он давно сле­дит за ней бес­по­кой­ным взгля­дом. (19)  «Как я скажу Ан­дрею?»  — му­чи­тель­но ду­ма­ла Динка. (20)  А в глу­би­не тер­ра­сы стоял Лёня, и серд­це его сдав­ли­ва­ла боль.

(21)  Про­сле­див оста­но­вив­ший­ся взгляд Динки, Лёня уви­дел въез­жа­ю­щий с до­ро­ги ве­ло­си­пед.

—  (22)  Не го­во­ри ему ни­че­го,  — сжи­мая хо­лод­ную руку по­дру­ги, быст­ро ска­зал Лёня.  —  (23)  Слы­шишь меня?..

—  (24)  Слышу,  — про­шеп­та­ла Динка, и губы её дрог­ну­ли.  — (25)  Я, ко­неч­но, всё по­ни­маю, Лёня... (26)  Нас было трое дру­зей. (27)  А те­перь долж­но быть двое! (28)  И из нас троих нель­зя об­ма­нуть ни­ко­го!

* Осе­е­ва-Хмелёва Ва­лен­ти­на Алек­сан­дров­на (1902–1969 гг.)  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца. Са­мы­ми из­вест­ны­ми её про­из­ве­де­ни­я­ми стали по­ве­сти «Динка», «Динка про­ща­ет­ся с дет­ством».

(1)  Я даже не помню, как на­зы­ва­лась та книга. (2)  Помню толь­ко, что на ко­рич­не­вой об­лож­ке длин­ным зиг­за­гом алел вым­пел ка­ко­го-то па­рус­ни­ка. (3)  Я не осо­бен­но любил чи­тать, но с удо­воль­стви­ем давал книги из нашей до­маш­ней биб­лио­те­ки своим од­но­класс­ни­кам. (4)  Петь­ка Со­лод­ков вы­та­щил её из порт­фе­ля и по­ло­жил на стол. (5)  Мы сто­я­ли у окна и смот­ре­ли на хму­рое ок­тябрь­ское небо, с ко­то­ро­го, слов­но пух, падал ред­кий снег.

—  (6)  Санёк, спа­си­бо за книгу! (7)  Я всю ночь се­год­ня читал: не мог ото­рвать­ся!  — вос­хищённо улы­ба­ясь, про­изнёс Петь­ка и пожал мне руку.

(8)  В это время в класс вошёл Коль­ка Ба­буш­кин  — мой сосед по парте. (9)  Но­са­тый, дол­го­вя­зый, не­склад­ный... (10)  У него не было отца. (11)  Его и ма­лень­кую сестрёнку вос­пи­ты­ва­ла мать, ис­те­рич­ная, крик­ли­вая жен­щи­на, ко­то­рая то и дело при­хо­ди­ла в школу, чтобы разо­брать­ся с обид­чи­ка­ми её детей. (12)  Но такое за­ступ­ни­че­ство, ко­неч­но, толь­ко уси­ли­ва­ло наше пре­зри­тель­но-⁠вы­со­ко­мер­ное от­но­ше­ние к её жал­ко­му от­прыс­ку.

(13)  Уви­дев Ба­буш­ки­на, все су­ро­во умолк­ли, и, когда он кив­ком го­ло­вы, улы­ба­ясь, по­здо­ро­вал­ся с нами, никто даже не взгля­нул на него. (14)  Он по­ста­вил изжёван­ный дер­ма­ти­но­вый порт­фель на стол и вдруг уви­дел книгу. (15)  Она ле­жа­ла на его по­ло­ви­не парты. (16)  Ба­буш­кин замер и бла­го­го­вей­но, слов­но свя­ты­ню, взял её в руки, про­ли­стал стра­ни­цы, и стран­ная вос­тор­жен­ная улыб­ка по­яви­лась на его лице. (17)  Он по­смот­рел на нас и вдруг ска­зал:

—  (18)  Спа­си­бо за по­да­рок!

—  (19)  По­ло­жи книгу на место и не тро­гай чу­жо­го!  — выйдя из оце­пе­не­ния, про­ры­чал я.

(20)  Коль­ка ис­пу­ган­но дрог­нул и вы­ро­нил книгу. (21)  Все за­сме­я­лись. (22)  А он, го­то­вый от стыда про­ва­лить­ся сквозь землю, густо по­крас­нел, то­роп­ли­во под­нял её и, по­гла­див об­лож­ку, ото­дви­нул от себя, слов­но из­ви­ня­ясь за то, что по­смел к ней при­кос­нуть­ся.

—  (23)  Про­сто у меня се­год­ня день рож­де­ния, и я по­ду­мал, что...

(24)  Трид­цать лет про­шло с тех пор, но я до сих пор помню тот слу­чай с кни­гой, когда я не­ча­ян­но раз­ру­шил огром­ный дом че­ло­ве­че­ской веры, когда я сде­лал боль­но дру­го­му и не нашёл в себе му­же­ства ис­пра­вить ошиб­ку. (25)  И наша жизнь пошла по дру­гой до­ро­ге, где всем боль­но и оди­но­ко, где нет тех, кто может под­нять упав­ших.

(26)  А эта книга... (27)  Коль­ка, да я отдал бы тебе всю биб­лио­те­ку! (28)  Да мы бы всё тебе от­да­ли... (29)  Но толь­ко ты сго­рел в танке под Кан­да­га­ром, когда я учил­ся на вто­ром курсе уни­вер­си­те­та. (30)  Боль стала моей не­раз­луч­ной спут­ни­цей, она смот­рит на меня гла­за­ми дол­го­вя­зо­го вось­ми­класс­ни­ка и тер­пе­ли­во на­по­ми­на­ет: че­ло­ве­че­ская жизнь ко­рот­ка, по­это­му ни­ко­гда не жалей того, что мо­жешь дать, ни­ко­гда не от­ни­май того, что у тебя про­сят.

* В. Дро­га­нов  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский пи­са­тель.

(1)  В пер­вый год моей жизни, в день ка­ко­го-то празд­ни­ка, по ста­ро­му по­ве­рью, ро­ди­те­ли мои устро­и­ли га­да­ние: они раз­ло­жи­ли крест, дет­скую саблю, рюмку и книж­ку. (2)  К чему пер­во­му при­тро­нусь, то и пред­опре­де­лит мою судь­бу. (3)  При­нес­ли меня. (4)  Я тот­час по­тя­нул­ся к сабле, потом по­иг­рал рюм­кой, а до про­че­го не хо­те­лось до­тра­ги­вать­ся.

(5)  Рас­ска­зы­вая мне впо­след­ствии об этой сцен­ке, отец сме­ял­ся: «Ну, думаю, дело плохо! (6)  Будет мой сын ру­ба­кой и пья­ни­цей!»

(7)  Ста­рин­ное это га­да­нье, од­на­ко, и сбы­лось, и не сбы­лось. (8)  Сабля, дей­стви­тель­но, пред­ре­ши­ла мою жиз­нен­ную до­ро­гу, но и от книж­ной пре­муд­ро­сти я не отрёкся. (9)  В че­тыр­на­дцать лет увлечённо читал и писал стихи, в пят­на­дцать перешёл на «Анну Ка­ре­ни­ну», а в шест­на­дцать про­чи­ты­вал и раз­би­рал с то­ва­ри­ща­ми всё под­ряд. (10)  А пья­ни­цей, к сча­стью, не стал.

(11)  Рас­ска­зы отца, про­шед­ше­го тер­ни­стый путь от сол­да­та до ка­пи­та­на, дет­ские игры  — всё это на­стра­и­ва­ло на опре­делённый лад. (12)  Маль­чиш­кой я по целым часам про­па­дал в гим­на­сти­че­ском го­род­ке 1-⁠го Стрел­ко­во­го ба­та­льо­на, стре­лял в тире по­гра­нич­ни­ков. (13)  Ходил вер­сты за три на стрель­би­ще стрел­ко­вых рот, про­би­рал­ся с сол­да­та­ми, счи­тав­ши­ми про­бо­и­ны, в укры­тие перед ми­ше­ня­ми. (14)  Пули сви­сте­ли над го­ло­ва­ми; было страш­но, но очень за­нят­но. (15)  На об­рат­ном пути вме­сте со стрел­ка­ми под­тя­ги­вал сол­дат­скую песню:

(16)  Греми, слава, тру­бой

За Ду­на­ем за рекой.

(17)  Моё страст­ное увле­че­ние при­да­ва­ло мне вес в гла­зах маль­чи­шек и вы­зы­ва­ло их за­висть...

(18)  Сло­вом, при­жил­ся в во­ен­ной среде, при­об­ре­тя при­я­те­лей среди офи­цер­ства, а ещё более  — среди сол­дат.

(19)  Бу­ду­щая офи­цер­ская жизнь пред­став­ля­лась мне тогда в орео­ле сплош­но­го ве­се­лья и ли­хо­сти, а не в бре­ме­ни тру­дов и забот, как это бы­ва­ет в дей­стви­тель­но­сти.

(20)  По мере пе­ре­хо­да в выс­шие клас­сы сво­бод­но­го вре­ме­ни, ко­неч­но, ста­но­ви­лось мень­ше, по­яви­лись дру­гие ин­те­ре­сы, и во­ин­ские упраж­не­ния мои почти пре­кра­ти­лись. (21)  Не бро­сил я толь­ко гим­на­сти­ки и пре­успе­вал в «во­ен­ном строе», ко­то­рый был введён в про­грам­му ре­аль­но­го учи­ли­ща в 1889 году.

(22)  Во вся­ком слу­чае, когда я окон­чил учи­ли­ще, хотя вы­со­кие баллы по ма­те­ма­ти­че­ским пред­ме­там су­ли­ли лёгкую воз­мож­ность по­ступ­ле­ния в любое выс­шее тех­ни­че­ское за­ве­де­ние, об этом и речи не было. (23)  Я из­брал во­ен­ную ка­рье­ру.

(24)  Было ли это след­стви­ем га­да­ния? (25)  Не знаю...

* Де­ни­кин Антон Ива­но­вич (1872–1947 гг.)  — рус­ский во­е­на­чаль­ник, по­ли­ти­че­ский и об­ще­ствен­ный де­я­тель, пи­са­тель, ме­му­а­рист, пуб­ли­цист и во­ен­ный до­ку­мен­та­лист.

(1)  Есть люди, ко­то­рые бо­лез­нен­но пе­ре­жи­ва­ют чужие успе­хи. (2)  Таким был Сеня Го­луб­кин. (3)  Ему всюду чу­ди­лись вы­го­ды и при­ви­ле­гии, ко­то­ры­ми об­ла­да­ют дру­гие. (4)  Если кто-⁠то за­бо­ле­вал, Сень­ка го­во­рил: (5)  «Ясно... (6)  Решил от­дох­нуть!» (7)  Если кто-⁠то по­лу­чал пятёрку за до­маш­нее со­чи­не­ние, он спра­ши­вал: (8)  «Что, ма­моч­ка с па­поч­кой по­тру­ди­лись?»

(9)  Ему ка­за­лось, что любые удачи при­хо­дят к людям как бы за его счёт. (10)  За­висть, в ко­то­рой кро­ет­ся исток мно­гих че­ло­ве­че­ских сла­бо­стей и по­ро­ков, не остав­ля­ла Сень­ку в покое...

(11)  Труд­но было отыс­кать людей, более не по­хо­жих друг на друга, чем Ваня и Сень­ка. (12)  В ту пору Ваня ещё очень ему со­чув­ство­вал. (13)  Когда Сеня, пу­та­ясь и на­пря­га­ясь, блуж­дал по ла­би­рин­там зна­ме­ни­тых чет­ве­ро­сти­ший, Ваня стра­дал. (14)  А после урока, на ко­то­ром Го­луб­кин по­лу­чал оче­ред­ную двой­ку, этот вер­зи­ла тес­нил не­вы­со­ко­го Ваню: тот, ока­зы­ва­ет­ся, под­ска­зы­вал не­до­ста­точ­но чётко и ясно.

(15)  Од­на­ж­ды был на­зна­чен «рай­он­ный» дик­тант, и Сеня Го­луб­кин был в па­ни­ке: двой­ка за тот дик­тант гро­зи­ла ему вто­ро­год­ни­че­ством.

(16)  После дик­тан­та Сень­ка бегал по ко­ри­до­ру и вы­спра­ши­вал у своих од­но­класс­ни­ков:

—  (17)  Как пи­шет­ся «в те­че­ние»?  —  (18)  Ему от­ве­ча­ли.

—  (19)  Одна оши­боч­ка есть!  — го­во­рил он и за­ги­бал палец.  —  (20)  А ты сам-⁠то как на­пи­сал? (21)  Пра­виль­но?

(22)  Если ока­зы­ва­лось, что пра­виль­но, Сень­ка ску­лил:

—  (23)  Ну, коне-⁠е-⁠чно, сам на­пи­са-⁠ал!

(24)  После «рай­он­но­го» дик­тан­та у Сень­ки не хва­ти­ло паль­цев на обеих руках: он на­счи­тал две­на­дцать оши­бок. (25)  Кроме за­пя­тых и тире...

(26)  На пе­ре­мен­ке ко мне подошёл Ваня Белов и спро­сил:

—  (27)  Что ж, Вера Мат­ве­ев­на, Го­луб­ки­ну те­перь на вто­рой год оста­вать­ся?

—  (28)  Не знаю. (29)  Ещё не про­ве­ри­ла.

(30)  Когда я усе­лась в учи­тель­ской за тет­ра­ди, ока­за­лось, что шесть работ из пачки ис­чез­ли. (31)  Среди них были дик­тан­ты Сени Го­луб­ки­на и Вани.

(32)  На боль­шой пе­ре­ме­не мы с ди­рек­то­ром в опу­стев­шем клас­се стали про­би­вать­ся к го­луб­кин­ской со­ве­сти. (33)  Имен­но тогда, в раз­гар нашей бе­се­ды, по­явил­ся Ваня Белов и ска­зал:

—  (34)  Я пришёл, чтобы от­дать себя в руки пра­во­су­дия!

(35)  Я не ве­ри­ла, что дик­тан­ты вы­та­щил он, но ди­рек­тор со­гла­сил­ся с вер­си­ей Вани. (36)  После уро­ков ше­сте­ро уче­ни­ков, ра­бо­ты ко­то­рых ис­чез­ли, пе­ре­пи­са­ли дик­тант. (37)  Сеня Го­луб­кин по­лу­чил трой­ку, по­сколь­ку уже успел об­на­ру­жить на пе­ре­ме­не свои ошиб­ки, и перешёл в седь­мой класс.

(38)  Он не про­ник­ся бла­го­дар­но­стью к Ване Бе­ло­ву, на­про­тив, имен­но с тех пор и не­взлю­бил его. (39)  Го­луб­кин не про­стил бла­го­род­ства, как не про­щал он гра­мот­но­сти тем, кто ему же по­мо­гал на­хо­дить ошиб­ки. (40)  Ваня Белов это понял. (41)  После того как Сень­ка оче­ред­ной раз на­со­лил в чём-то сво­е­му спа­си­те­лю, я как бы ми­мо­хо­дом ска­за­ла Ване:

—  (42)  Ну что... ни одно доб­рое дело не оста­ет­ся без­на­ка­зан­ным?

—  (43)  Мало ли что бы­ва­ет!  — от­ве­тил он.  —  (44)  Из-⁠за этого всем не ве­рить?

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и др., по­вест­ву­ют о мире юно­сти.

(1)  Никто, как мать, не умеет так глу­бо­ко скры­вать свои стра­да­ния и муки. (2)  И никто, как дети, не умеет так хлад­но­кров­но не за­ме­чать того, что про­ис­хо­дит с ма­те­рью. (3)  Она не жа­лу­ет­ся, зна­чит, ей хо­ро­шо.

(4)  Я ни­ко­гда не видел слёз своей ма­те­ри. (5)  Ни разу в моём при­сут­ствии её глаза не увлаж­ня­лись, ни разу она не по­жа­ло­ва­лась мне на жизнь, на боль. (6)  Я не знал, что это было ми­ло­сер­ди­ем, ко­то­рое она ока­зы­ва­ла мне.

(7)  В дет­стве мы легко при­ни­ма­ем от ма­те­ри жерт­вы, всё время тре­бу­ем жертв. (8)  А то, что это же­сто­ко, узнаём позже  — от своих детей.

(9)  «Зо­ло­тые дни» не вечны, на смену им при­хо­дят «су­ро­вые дни», когда мы на­чи­на­ем чув­ство­вать себя са­мо­сто­я­тель­ны­ми и по­сте­пен­но уда­ля­ем­ся от мамы. (10)  И вот уже нет пре­крас­ной дамы и ма­лень­ко­го ры­ца­ря, а если он и есть, то у него дру­гая пре­крас­ная дама  — с ко­сич­ка­ми, с ка­приз­но на­ду­ты­ми гу­ба­ми, с кляк­сой на пла­тье...

(11)  В один из «су­ро­вых дней» я пришёл из школы го­лод­ный и уста­лый. (12)  Швыр­нул порт­фель. (13)  Раз­дел­ся. (14)  И сразу за стол. (15)  На та­рел­ке лежал ро­зо­вый кру­жок кол­ба­сы. (16)  Я съел его мгно­вен­но. (17)  Он рас­та­ял во рту. (18)  Его как бы и не было. (19)  Я ска­зал:

—  (20)  Мало. (21)  Хочу ещё.

(22)  Мама про­мол­ча­ла. (23)  Я по­вто­рил свою прось­бу. (24)  Она по­до­шла к окну и, не огля­ды­ва­ясь, тихо ска­за­ла:

—  (25)  Боль­ше нет... кол­ба­сы.

(26)  Я встал из-⁠за стола, не ска­зав «спа­си­бо». (27)  Мало! (28)  Я шумно ходил по ком­на­те, гро­хо­тал сту­лья­ми, а мама всё сто­я­ла у окна. (29)  Я по­ду­мал, что она, на­вер­ное, раз­гля­ды­ва­ет что-⁠то, и тоже подошёл к окну. (30)  Но ни­че­го не уви­дел. (31)  Я хлоп­нул две­рью  — мало!  — и ушёл.

(32)  Нет ни­че­го более же­сто­ко­го, чем про­сить у ма­те­ри хлеба, когда его у неё нет. (33)  И негде взять. (34)  И она уже от­да­ла тебе свой кусок... (35)  Тогда можно рас­сер­дить­ся и хлоп­нуть две­рью. (36)  Но прой­дут годы, и стыд на­стиг­нет тебя. (37)  И тебе ста­нет му­чи­тель­но боль­но от своей же­сто­кой не­спра­вед­ли­во­сти.

(38)  Ты бу­дешь ду­мать о дне сво­е­го по­зо­ра даже после смер­ти ма­те­ри, и эта мысль, как не­за­жи­ва­ю­щая рана, будет то за­ти­хать, то про­буж­дать­ся. (39)  Ты бу­дешь на­хо­дить­ся под её тяжёлой вла­стью и, огля­ды­ва­ясь, ска­жешь: «Про­сти!» (40)  Нет от­ве­та.

(41)  Не­ко­му про­шеп­тать ми­ло­серд­ное слово «про­щаю».

(42)  Когда мама сто­я­ла у окна, её плечи слег­ка вздра­ги­ва­ли от без­звуч­ных слёз. (43)  Но я этого не за­ме­тил. (44)  Я не за­ме­тил гряз­ных своих ап­рель­ских сле­дов на полу, не рас­слы­шал хлоп­нув­шей двери.

(45)  Те­перь я всё вижу и слышу. (46)  Время всё от­да­ля­ет, но оно при­бли­зи­ло ко мне и этот день, и мно­гие дру­гие дни. (47)  Во мне на­ко­пи­лось много слов. (48)  Они рас­пи­ра­ют мне грудь, сту­чат в висок. (49)  Они рвут­ся на­ру­жу, на свет, на бу­ма­гу.

(50)  Про­сти меня, род­ная!

* Яко­влев Юрий Яко­вле­вич (1923–1996)  — пи­са­тель и сце­на­рист, автор книг для детей и юно­ше­ства.

(1)  Сту­дент тре­тье­го курса Женя Лес­нев­ский не со­би­рал­ся красть мо­биль­ный те­ле­фон. (2)  Он ехал в марш­рут­ном такси, и, когда де­вуш­ка в ро­зо­вой курт­ке вышла на про­спек­те По­бе­ды, он, пе­ре­са­жи­ва­ясь на её место, уви­дел мо­биль­ный те­ле­фон на си­де­нье. (3)  Ко­неч­но, можно было крик­нуть, оста­но­вить эту рас­тя­пу, но по­че­му это вдруг он дол­жен о ней за­бо­тить­ся, нет уж, пусть таких жизнь учит. (4)  Лес­нев­ский, уви­дев чужой мо­биль­ник, не за­дох­нул­ся от ра­до­сти, как какой-⁠ни­будь стя­жа­тель, ко­то­рый в жизни стре­мит­ся урвать кусок по­тол­ще и по­сла­ще. (5)  Он рав­но­душ­но по­вер­тел те­ле­фон в руках: мо­но­хром­ный дис­плей, дешёвень­кая мо­дель. (6)  По­ку­пать такую ерун­ду он, ко­неч­но, не стал бы, но, с дру­гой сто­ро­ны, как не вос­поль­зо­вать­ся тем, что до­ста­лось даром. (7)  Лес­нев­ский ска­зал себе, что, если де­вуш­ка спо­хва­тит­ся и на­го­нит марш­рут­ку, он вернёт ей утра­чен­ную вещь, даже по­лу­чит­ся, что он сберёг для неё те­ле­фон, а если не спо­хва­тит­ся... (8)  Что ж, не вы­бра­сы­вать же его про­сто так.

(9)  Ле­ни­во бе­се­дуя со своей по­лу­сон­ной со­ве­стью, он и сам было за­дре­мал и даже забыл, что у него в кар­ма­не лежит чужой те­ле­фон. (10)  Оч­нуть­ся его за­ста­вил зво­нок  — то­нень­кий писк, ко­то­рый из­да­ва­ли тще­душ­ные ди­на­ми­ки. (11)  Лес­нев­ский по­смот­рел на те­ле­фон и до­ждал­ся, когда он смолк­нет. (12)  Раз­бу­жен­ная со­весть за­поз­да­ло за­вор­ча­ла, что не нужно брать чу­жо­го, но в эту ми­ну­ту по­слы­шал­ся новый зво­нок. (13)  Писк ещё тонь­ше, ещё жа­лоб­нее. (14)  Лес­нев­ский, по­ви­ну­ясь не то без­от­чет­но­му лю­бо­пыт­ству, не то бла­го­род­но­му по­ры­ву, решил от­ве­тить зво­нив­ше­му. (15)  Едва он нажал на кла­ви­шу, гром­кий, захлёбы­ва­ю­щий­ся жен­ский крик уда­рил ему в уши.

—  (16)  Та­неч­ка, Та­неч­ка, ско­рее при­ез­жай в об­ласт­ную боль­ни­цу.

(17)  С Валей беда. (18)  Та­неч­ка, ты слы­шишь, дочка?

(19)  Лес­нев­ский то­роп­ли­во нажал на крас­ную кла­ви­шу  — звук про­пал. (20)  Он хмык­нул и со стра­хом по­смот­рел на те­ле­фон. (21)  А что он может сде­лать? (22)  Эту рас­тя­пу в ро­зо­вом те­перь днём с огнём не сы­щешь.

(23)  Не ехать же са­мо­му в боль­ни­цу, чтобы ис­кать там какую-⁠то Валю...

(24)  Те­ле­фон вновь за­зво­нил, и, смор­щив­шись, как от боли, Лес­нев­ский нажал на кла­ви­шу, чтобы его со­всем от­клю­чить. (25)  Те­ле­фон затих, зелёный экран­чик погас, будто он взял ру­ка­ми чьё-⁠то тёплое серд­це и, сда­вив его, за­ста­вил оста­но­вить­ся. (26)  Он вспом­нил, как в дет­стве ло­ви­ли в пруду ля­гу­шек, клали их на берег и пе­ре­во­ра­чи­ва­ли на спину... (27)  Ему ка­за­лось, что те­ле­фон дро­жит в кон­вуль­си­ях, слов­но по мёрт­во­му телу про­бе­га­ет по­след­няя су­до­ро­га. (28)  Где-то не ра­бо­тал све­то­фор, где-⁠то на обо­чи­не чи­ни­ли сло­ман­ную ма­ши­ну, где-то над­рыв­но ре­ве­ла си­ре­на ско­рой по­мо­щи  — и все эти люд­ские беды, ко­то­рые плот­но окру­жи­ли его, про­изо­шли, ка­за­лось, толь­ко по­то­му, что он по­ло­жил в кар­ман чужой те­ле­фон.

(29)  На­ко­нец, не вы­дер­жав, Лес­нев­ский решил по­зво­нить жен­щи­не, про­сив­шей о по­мо­щи. (30)  Он вклю­чил те­ле­фон, но на дис­плее вы­све­ти­лось око­шеч­ко для ввода пин-⁠кода, ко­то­рый ему был, по­нят­ное дело, не­из­ве­стен. (31)  Он вздох­нул, вновь от­клю­чил те­ле­фон, по­ло­жил его в кар­ман и, чтобы от­влечь­ся от дур­ных мыс­лей, стал ме­то­дич­но скла­ды­вать цифры в но­ме­рах про­ез­жав­ших мимо машин.

* Гри­дин Алек­сей Вла­ди­ми­ро­вич (род. в 1975 г.)  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский пи­са­тель.

(1)  Это была обык­но­вен­ная школь­ная тет­рад­ка для ри­со­ва­ния, най­ден­ная мною в куче му­со­ра. (2)  Все её стра­ни­цы были раз­ри­со­ва­ны крас­ка­ми, при­леж­но, тща­тель­но и тру­до­лю­би­во. (3)  Я перевёрты­вал хруп­кую на мо­ро­зе бу­ма­гу, за­ин­де­ве­лые яркие и хо­лод­ные на­ив­ные листы.

(4)  И я ри­со­вал когда-⁠то  — давно это было,  — при­мо­стясь у ке­ро­си­но­вой лампы на обе­ден­ном столе. (5)  От при­кос­но­ве­ния вол­шеб­ных ки­сто­чек ожи­вал мёртвый бо­га­тырь сказ­ки, как бы спрыс­ну­тый живой водой. (6)  Ак­ва­рель­ные крас­ки, по­хо­жие на жен­ские пу­го­ви­цы, ле­жа­ли в белой же­стя­ной ко­роб­ке. (7)  Иван Ца­ре­вич на Сером Волке ска­кал по ело­во­му лесу. (8)  Ёлки были мень­ше Се­ро­го Волка. (9)  Иван Ца­ре­вич сидел вер­хом на Волке так, как эвен­ки ездят на оле­нях, почти ка­са­ясь пят­ка­ми мха. (10)  Дым пру­жи­ной под­ни­мал­ся к небу, и птич­ки, как отчёрк­ну­тые га­лоч­ки, вид­не­лись в синем звёздном небе.

(11)  И чем силь­нее я вспо­ми­нал своё дет­ство, тем яснее по­ни­мал, что дет­ство моё не по­вто­рит­ся, что я не встре­чу и тени его в чужой ре­бя­че­ской тет­ра­ди.

(12)  Это была гроз­ная тет­радь  — она по­ра­зи­ла меня.

(13)  Се­вер­ный город был де­ре­вян­ным, за­бо­ры и стены домов кра­си­лись свет­лой охрой, и ки­сточ­ка юного ху­дож­ни­ка чест­но по­вто­ри­ла этот жёлтый цвет везде, где маль­чик хотел го­во­рить об улич­ных зда­ни­ях, об из­де­лии рук че­ло­ве­че­ских.

(14)  В тет­рад­ке было много, очень много за­бо­ров. (15)  Люди и дома почти на каж­дом ри­сун­ке были ого­ро­же­ны жёлтыми ров­ны­ми за­бо­ра­ми, об­ви­ты­ми чёрными ли­ни­я­ми ко­лю­чей про­во­ло­ки. (16)  Же­лез­ные нити казённого об­раз­ца по­кры­ва­ли все за­бо­ры в дет­ской тет­рад­ке.

(17)  Около за­бо­ра сто­я­ли люди. (18)  Они не были ни кре­стья­на­ми, ни ра­бо­чи­ми, ни охот­ни­ка­ми  — это были кон­вой­ные и ча­со­вые с вин­тов­ка­ми. (19)  Дож­де­вые будки-⁠грибы, около ко­то­рых юный ху­дож­ник раз­ме­стил кон­вой­ных и ча­со­вых, сто­я­ли у под­но­жья огром­ных ка­ра­уль­ных вышек, и на выш­ках хо­ди­ли сол­да­ты, бле­сте­ли вин­то­воч­ные ство­лы.

(20)  Тет­рад­ка была не­ве­ли­ка, но маль­чик успел на­ри­со­вать в ней все вре­ме­на года сво­е­го род­но­го го­ро­да.

(21)  Яркая земля, од­но­тон­но-зелёная, и синее-⁠синее небо, све­жее, чи­стое и ясное. (22)  За­ка­ты и вос­хо­ды были доб­рот­но алыми, и это, ко­неч­но, не было дет­ским не­уме­ньем найти по­лу­то­на, цве­то­вые пе­ре­хо­ды, рас­крыть сек­ре­ты све­то­те­ни.

(23)  Со­че­та­ния кра­сок в школь­ной тет­ра­ди были прав­ди­вым изоб­ра­же­ни­ем неба Даль­не­го Се­ве­ра, крас­ки ко­то­ро­го не­обы­чай­но чисты и ясны и не имеют по­лу­то­нов.

(24)  И в зим­них ри­сун­ках ребёнок не отошёл от ис­ти­ны. (25)  Зе­лень ис­чез­ла. (26)  Де­ре­вья были чёрными и го­лы­ми. (27)  Это были лист­вен­ни­цы, а не сосны и ёлки моего дет­ства.

(28)  Шла се­вер­ная охота; зу­ба­стая не­мец­кая ов­чар­ка на­тя­ги­ва­ла по­во­док, ко­то­рый дер­жал в руке Иван Ца­ре­вич. (29)  Он был в шапке-⁠ушан­ке во­ен­но­го об­раз­ца, в белом ов­чин­ном по­лу­шуб­ке, в ва­лен­ках и в глу­бо­ких ру­ка­ви­цах  — кра­гах, как их на­зы­ва­ют на Даль­нем Се­ве­ре. (30)  За пле­ча­ми Ивана Ца­ре­ви­ча висел ав­то­мат. (31)  Голые тре­уголь­ные де­ре­вья были за­ты­ка­ны в снег.

(32)  Ребёнок ни­че­го не уви­дел, ни­че­го не за­пом­нил, кроме жёлтых домов, ко­лю­чей про­во­ло­ки, вышек, ов­ча­рок, кон­во­и­ров с ав­то­ма­та­ми и си­не­го-⁠си­не­го неба. (33)  Эта тет­радь для ри­со­ва­ния от­ра­жа­ла су­ро­вый внут­рен­ний мир юного ху­дож­ни­ка.

* * Ша­ла­мов Вар­лам Ти­хо­но­вич (1907–1982)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, про­за­ик, поэт.

(1)  Как толь­ко у нас с Паш­кой по­яв­лял­ся какой-⁠ни­будь за­мы­сел, не­из­мен­но ока­зы­ва­лось, что в про­шлом кто-⁠то уже опе­ре­дил нас. (2)  Нель­зя же за­но­во изоб­ре­тать самолёт, если его давно изоб­ре­ли, или от­кры­вать новые стра­ны, если всё уже прой­де­но вдоль и поперёк! (3)  Вы­хо­ди­ло, что мы ро­ди­лись слиш­ком позд­но и пути к славе для нас за­кры­ты.

(4)  Я вы­ска­зал­ся в этом смыс­ле дома, но мать, удивлённо по­смот­рев на меня, ска­за­ла:

—  (5)  Экий ты, ока­зы­ва­ет­ся, ещё ду­ра­чок!.. (6)  Иди вон на ого­ро­де славу за­ра­ба­ты­вай...

(7)  Пашка за­ме­тил:

—  (8)  По­че­му это ма­те­ри, как пра­ви­ло, детей любят, а не по­ни­ма­ют? (9)  Вот рань­ше было: (10)  «Бла­го­слов­ляю тебя, сын мой, на по­двиг...». (11)  А тут  — на ого­род!..

(12)  Пашка хочет быть как Циол­ков­ский и все­гда что-⁠ни­будь изоб­ре­та­ет. (13)  Он по­стро­ил ма­ши­ну, чтобы на­ли­вать воду в ко­ло­ду для ко­ро­вы. (14)  Ма­ши­на, прав­да, сама воду на­ли­вать не могла; зато если на­лить вёдрами, то потом до­ста­точ­но на­жать же­лез­ный рычаг, чтобы бо­чо­нок опро­ки­нул­ся и по­ло­ви­на воды по­па­ла в ко­ло­ду.

(15)  Мать по­ру­ги­ва­ла Пашку за то, что он на­го­ро­дил у ко­лод­ца вся­ких палок, од­на­ко всё об­хо­ди­лось. (16)  Но од­на­ж­ды Паш­кин отец в су­мер­ки на­сту­пил на рычаг, и его ока­ти­ло с го­ло­вы до ног. (17)  Он тут же из­ло­мал Паш­ки­ну «ме­ха­ни­ку» и задал бы са­мо­му изоб­ре­та­те­лю, да тот убе­жал.

(18)  У меня нет при­стра­стия к тех­ни­ке  — мне боль­ше нра­вит­ся чи­тать. (19)  Но все книги, какие я мог до­стать, уже чи­та­ны-пе­ре­чи­та­ны, и я по­про­бо­вал на­пи­сать свою.

(20)  Я вы­про­сил у отца боль­шую кон­тор­скую книгу, вывел на об­лож­ке: «(21)  Ле­то­пись. (22)  Древ­няя, сред­няя и новая ис­то­рия де­рев­ни Тыжи, сочинённая Н. И. Бе­ре­зи­ным».

(23)  Вна­ча­ле опи­са­ние де­рев­ни шло глад­ко. (24)  Но после слов: «За­ло­же­на де­рев­ня в...»  — на­ча­лись за­труд­не­ния. (25)  Ос­но­ва­ние де­рев­ни от­но­си­лось, ко­неч­но, к древ­ней ис­то­рии, но ни­ка­ких древ­но­стей мне об­на­ру­жить не уда­лось.

(26)  Ни­че­го, к со­жа­ле­нию, не вышло и со сред­ней ис­то­ри­ей. (27)  Дед Савва, к ко­то­ро­му я при­стал с рас­спро­са­ми, от­мах­нул­ся:

—  (28)  Какая, к ле­ше­му, у нашей де­рев­ни ис­то­рия! (29)  Бе­до­ва­ли в этой ча­що­бе  — вот и вся ис­то­рия.

(30)  Ис­то­рия Тыжи оста­лась не­на­пи­сан­ной, но в де­рев­не меня те­перь зовут не иначе как «Коль­ка-⁠ле­то­пи­сец»...

(31)  Да, мы могли бы уди­вить мир, но пока не знали чем.

* Дубов Ни­ко­лай Ива­но­вич (1910–1983 гг.)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель. Автор пьес «У по­ро­га», «На­сту­па­ет утро», по­ве­стей «На краю земли», «Огни на реке», «Небо с ов­чин­ку» и др., ро­ма­на «Горе од­но­му». В ос­нов­ном его про­из­ве­де­ния осве­ща­ют ост­рые про­бле­мы, пе­ре­лом­ные со­бы­тия в жизни мо­ло­до­го че­ло­ве­ка.

(1)  Ре­бя­та ушли со двора, со­би­ра­ют по­ход­ное сна­ря­же­ние. (2)  Остал­ся один Гоша. (3)  Де­жу­рит у подъ­ез­да и ждёт кого-⁠то...

(4)  Вот на­ко­нец она по­яви­лась. (5)  За­га­доч­ное су­ще­ство три­на­дца­ти лет, не­ве­ро­ят­ная кра­са­ви­ца с улыб­кою до ушей, с зо­ло­ты­ми гла­за­ми, с то­ню­сень­кой та­ли­ей. (6)  Ве­роч­ка.

—  (7)  При­вет,  — го­во­рит Ве­роч­ка и поёжи­ва­ет­ся.  — (8)  Хо­лод­но ещё... (9)  Дай курт­ку.

(10)  Гоша на­ки­ды­ва­ет ей на плечи кур­точ­ку, остаётся в одной майке, и кожа на его руках по­кры­ва­ет­ся пу­пы­рыш­ка­ми.

—  (11)  Тебе отец из Ан­глии чего-ни­будь привёз?

—  (12)  Ага. (13)  Вот, смот­ри, тран­зи­стор.

—  (14)  А ма­те­ри привёз чего-⁠ни­будь? (15)  Духи, на­при­мер? (16)  При­не­си по­смот­реть.

—  (17)  Но как же я... (18)  Вера, мне же... (19)  Ну, не­удоб­но...

—  (20)  Тогда ста­но­вись на го­ло­ву. (21)  Ну?!

—  (22)  Брось, Верк... (23)  Не надо...

—  (24)  Сей­час же встань на го­ло­ву!

—  (25)  Ну, по­жа­луй­ста... (26)  Гоша под­хо­дит к стене, опус­ка­ет­ся на чет­ве­рень­ки и после не­сколь­ких не­удач­ных по­пы­ток де­ла­ет стой­ку. (27)  Ве­роч­ка на­блю­да­ет за ним су­ро­во, как тре­нер.

—  (28)  Кто глав­ный?  — спра­ши­ва­ет она.

—  (29)  Ну, ты...

—  (30)  Пе­ре­вер­нись. (31)  И тащи духи. (32)  А то за­став­лю сто­ять на го­ло­ве целый день!

(33)  Вы­ти­рая ла­до­ни о свою майку, Гоша топ­чет­ся бес­по­мощ­но, мор­га­ет, но Ве­роч­ка не­умо­ли­ма. (34)  И тогда, отдав ей тран­зи­стор, Гоша плетётся к себе в квар­ти­ру.

(35)  То­роп­ли­вые шаги на лест­ни­це, го­ло­са: вы­бе­га­ют на двор Серёжка и Пав­лик, од­но­класс­ни­ки Гоши, с удоч­ка­ми и с какой-то кар­тон­ной, но гроз­но­го вида тру­бой.

—  (36)  Это ра­ке­та,  — со­об­ща­ет Серёжка вну­ши­тель­но.  —  (37)  В лесу за­пу­стим.

(38)  Ве­роч­ка снис­хо­ди­тель­но на­блю­да­ет, как маль­чиш­ки во­зят­ся с ра­ке­той, как бе­реж­но кла­дут её на сту­пень­ки подъ­ез­да, а сами от­прав­ля­ют­ся за рюк­за­ка­ми.

(39)  До­ждав­шись, когда маль­чиш­ки скры­лись на лест­ни­це, вы­хо­дит на двор Гоша. (40)  Огля­ды­ва­ет­ся, про­тя­ги­ва­ет Ве­роч­ке го­лу­бой бле­стя­щий фла­кон.

(41)  Гоша не­мно­го сер­дит: он не хотел брать этот фла­кон, вы­но­сить его по­ти­хонь­ку, но Ве­роч­ка за­ста­ви­ла. (42)  Ей, ви­ди­те ли, своя при­хоть до­ро­же. (43)  И Гоша те­перь сер­дит и почти свы­со­ка раз­го­ва­ри­ва­ет с Ве­роч­кой: (44)  «На, смот­ри, если хо­чет­ся...»

(45)  Ве­роч­ка по­ни­ма­ет его со­сто­я­ние. (46)  И ей не нра­вит­ся, что Гоша раз­го­ва­ри­ва­ет свы­со­ка. (47)  Лицо у Ве­роч­ки ста­но­вит­ся за­дум­чи­вое. (48)  Она скло­ня­ет го­ло­ву набок, при­щу­ри­ва­ет­ся. (49)  Пре­жде, года три назад, с таким вы­ра­же­ни­ем Ве­роч­ка ки­да­лась драть­ся (и дра­лась по­чи­ще маль­чи­шек). (50)  Те­перь она не дерётся. (51)  Есть дру­гие спо­со­бы.

(52)  Она не­хо­тя берёт го­лу­бой фла­кон.

—  (53)  Так, по­нят­но... (54)  А спич­ки у тебя есть?

—  (55)  Спич­ки?.. (56)  Ну, в курт­ке... по­смот­ри в кар­ма­не.

—  (57)  Ага. (58)  Те­перь под­жи­гай этот хвост!  —  (59)  Ве­роч­ка по­ка­зы­ва­ет на остав­лен­ную маль­чиш­ка­ми ра­ке­ту.

—  (60)  Зачем?..  — ни­че­го не со­об­ра­жая, бор­мо­чет Гоша.  —  (61)  Что это?

—  (62)  Бомба. (63)  Пусть ба­бах­нет.

—  (64)  Ну!..  — рас­те­рян­но бор­мо­чет Гоша.  —  (65)  Это...

—  (66)  Кто глав­ный?

—  (67)  Верка, пе­ре­стань!

—  (68)  Ах, так?  —  (69)  Вера чир­ка­ет спич­кой и под­но­сит огонёк к ра­кет­но­му хво­сту. (70)  На­ко­нец что-то за­ши­пе­ло, за­сквор­ча­ло, как масло на ско­во­род­ке...  —  (71)  Верка! (72)  Отой­ди!..

(73)  Ве­роч­ка де­мон­стра­тив­но стоит над ча­дя­щей кар­тон­ной тру­бой. (74)  И тут я вижу на­ча­ло по­дви­га, его свер­ше­ние и конец. (75)  Гоша, оце­пе­нев­ший от ужаса Гоша, при­жав­ший­ся к стене с пе­ре­ко­шен­ным лицом, тихий, за­стен­чи­вый и бо­яз­ли­вый Гоша вдруг от­тал­ки­ва­ет Ве­роч­ку и  — плаш­мя, жи­во­том  — па­да­ет на ра­ке­ту.

* Шим Эду­ард Юрье­вич (Эду­ард Юрье­вич Шмидт) (1930–2006 гг.)  — рус­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, автор не­сколь­ких сбор­ни­ков рас­ска­зов для детей и взрос­лых.

(1)  На пер­вой пе­ре­ме­не Жека укла­ды­вал в порт­фель учеб­ни­ки. (2)  Мчав­ша­я­ся между пар­та­ми Ли­са­пе­та Вто­рая за­де­ла порт­фель  — он, пе­ре­вер­нув­шись, бряк­нул­ся на пол. (3)  Из него по­ка­ти­лись ша­ри­ко­вые ручки, какие-то гвоз­ди­ки и шу­ру­пы, а ещё ве­е­ром раз­ле­те­лась пачка боль­ших цвет­ных порт­ре­тов.

(4)  С не­ожи­дан­ной су­ет­ли­во­стью Жека мет­нул­ся их под­би­рать, от­тал­ки­вая лю­бо­пыт­ных. (5)  Но кто-⁠то успел под­нять не­сколь­ко глян­це­вых ли­стов. (6)  И здесь на­ча­лось...

—  (7)  Ре­бя­та, он сдви­нул­ся по фазе! (8)  Он ар­ти­сток со­би­ра­ет!

(9)  Стис­нув до по­бе­ле­ния губы, зыр­кая ис­под­ло­бья, Жека пы­тал­ся от­нять порт­ре­ты, а их пе­ре­бра­сы­ва­ли с парты на парту, пе­ре­да­ва­ли по кругу  — на­ча­лась дет­ская игра «А ну-⁠ка, от­ни­ми!»...

(10)  Вошла учи­тель­ни­ца  — все ки­ну­лись по ме­стам, и на­чал­ся урок. (11)  Ли­са­пе­та Вто­рая на­ца­ра­па­ла за­пи­соч­ку Вере, своей со­сед­ке по парте: «Жеку те­перь за­сме­ют!».

(12)  Вера не­за­мет­но обер­ну­лась к Жеке. (13)  Тот сидел сгор­бясь  — локти в парту, ку­ла­ки под за­ка­ме­нев­шим под­бо­род­ком,  — взгля­дом упи­рал­ся в одну точку  — от всех от­го­ро­жен, за­мкнут, защёлкнут на замок. (14)  Про­сто ди­карь, да и толь­ко.

(15)  После урока Ли­са­пе­та под­ско­чи­ла к Вере:

—  (16)  Верка, я кое-⁠что тебе рас­ска­жу, и ты про­сто умрёшь от удив­ле­ния! (17)  Я ви­де­ла на поч­там­те, как Жека от­прав­лял тол­стые кон­вер­ты!

—  (18)  Кому от­прав­лял?

(19)  Ли­са­пе­та, ко­неч­но, была не­пло­хая дев­чон­ка, но, когда она по­яв­ля­лась, сразу хо­те­лось съёжить­ся  — так она су­е­ти­лась и вра­ща­лась. (20)  Ка­за­лось, будто Ли­са­пе­та на­хо­дит­ся в не­сколь­ких ме­стах сразу.

—  (21)  Пом­нишь, в нашем клас­се учи­лась Лиза Ра­ки­ти­на, ко­то­рая на север уеха­ла? (22)  Вот этой Лизке он и от­прав­лял пись­ма!

—  (23)  Не врёшь?

—  (24)  Верка, я сво­и­ми гла­за­ми ви­де­ла: город Но­рильск, улица, дом, и вот та­ки­ми бук­ва­ми  — Е. Ра­ки­ти­ной!.. (25)  Я спе­ци­аль­но по­до­шла по­бли­же, чтобы адрес про­чи­тать! (26)  Она уеха­ла, а он, пред­ставь, стра­да­ет! (27)  Вот зав­тра в клас­се посмеёмся!

—  (28)Тебе его не жалко?

—  (29)Хоть одну-⁠то из­ви­ли­ну надо иметь! (30)  Кому нужны эти ду­рац­кие тайны?  — фырк­ну­ла Ли­са­пе­та.  —  (31)  И эта Лизка Ра­ки­ти­на тоже хо­ро­ша! (32)  Помню, как она со­би­ра­ла этих актёров, чьи фо­то­гра­фии из жур­наль­чи­ков вы­стри­га­ла! (33)  Ме­щан­ка!

—  (34)  Она со­всем не ме­щан­ка. (35)  Про­сто она плохо видит. (36)  Сидит в кино, а видит одни пятна, и ей хо­те­лось за­пом­нить актёров... (37)  Вот он и от­прав­ля­ет ей от­крыт­ки лю­би­мых актёров... (38)  А Лизка Ра­ки­ти­на боль­ше не живёт в Но­риль­ске! (39)  Опять пе­ре­еха­ла, а он, на­вер­ное, не знает.

(40)  Ли­са­пе­та вдруг яв­ствен­но уви­де­ла, как тол­стые Же­ки­ны кон­вер­ты, об­кле­ен­ные мар­ка­ми, це­поч­кой дви­жут­ся на север, к го­ро­ду Но­риль­ску. (41)  Летят, будто стая гусей. (42)  Их сби­ва­ет вет­ром, и они те­ря­ют­ся где-⁠то в сне­гах, про­па­да­ют бес­след­но. (43)  И ей по­че­му-⁠то стало очень жалко, что эти пись­ма не дой­дут до сво­е­го ад­ре­са­та...

* Шим Эду­ард Юрье­вич (1930–2006)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, дра­ма­тург. Автор не­сколь­ких сбор­ни­ков рас­ска­зов для детей и взрос­лых.

(1)  На рас­све­те мы с Лёнькой на­пи­лись чаю и пошли на мшары ис­кать глу­ха­рей. (2)  Идти было скуч­но.

—  (3)  Ты бы, Лёня, рас­ска­зал чего-⁠ни­будь по­ве­се­лей.

—  (4)  Чего рас­ска­зы­вать?  — от­ве­тил Лёнька.  —  (5)  Разве про ста­ру­шек в нашей де­рев­не. (6)  Ста­руш­ки эти  — до­че­ри зна­ме­ни­тей­ше­го ху­дож­ни­ка По­жа­ло­сти­на. (7)  Ака­де­мик он был, а вышел из наших пас­ту­шат, из соп­ли­вых. (8)  Его гра­вю­ры висят в му­зе­ях в Па­ри­же, Лон­до­не и у нас в Ря­за­ни. (9)  Не­бось ви­де­ли?

(10)  Я вспом­нил пре­крас­ные, чуть по­жел­тев­шие от вре­ме­ни гра­вю­ры на сте­нах своей ком­на­ты в доме у двух хло­пот­ли­вых ста­рух. (11)  Вспом­ни­лось мне и пер­вое, очень стран­ное ощу­ще­ние от гра­вюр. (12)  То были порт­ре­ты ста­ро­мод­ных людей, и я никак не мог из­ба­вить­ся от их взгля­дов. (13)  Толпа дам и муж­чин в на­глу­хо застёгну­тых сюр­ту­ках, толпа се­ми­де­ся­тых годов де­вят­на­дца­то­го сто­ле­тия, смот­ре­ла на меня со стен с глу­бо­ким вни­ма­ни­ем.

—  (14)  При­хо­дит как-то в сель­со­вет куз­нец Егор,  — про­дол­жил Лёня.  —  (15)  Нечем, го­во­рит, чи­нить то, что тре­бу­ет­ся, по­то­му да­вай­те ко­ло­ко­ла сни­мать.

(16)  Встре­ва­ет тут Фе­до­сья, баба из Пу́стыни: (17)  «У По­жа­ло­сти­ных в доме ста­ру­хи по мед­ным дос­кам ходят. (18)  Что-⁠то на тех дос­ках на­ца­ра­па­но  — не пойму. (19)  Эти доски и при­го­дят­ся».

(20)  Я пришёл к По­жа­ло­сти­ным, ска­зал, в чём дело, и по­про­сил эти доски по­ка­зать. (21)  Ста­руш­ка вы­но­сит доски, завёрну­тые в чи­стый руш­ник. (22)  Я взгля­нул и замер. (23)  Мать чест­на́я, до чего тон­кая ра­бо­та, до чего твёрдо вы­ре­за­но! (24)  Осо­бен­но порт­рет Пугачёва  — гля­деть долго нель­зя: ка­жет­ся, с ним самим раз­го­ва­ри­ва­ешь. (25)  «Да­вай­те мне доски на хра­не­ние, иначе их на гвоз­ди пе­ре­пла­вят»,  — го­во­рю ей.

(26)  3апла­ка­ла она и го­во­рит: (27)  «Что вы! (28)  Это на­род­ная цен­ность, я их ни за что не отдам».

(29)  В общем, спас­ли мы эти доски  — от­пра­ви­ли в Ря­зань, в музей.

(30)  Потом со­зва­ли со­бра­ние, чтобы меня су­дить за то, что доски спря­тал. (31)  Я вышел и го­во­рю: (32)  «Не вы, а ваши дети пой­мут цен­ность этих гра­вюр, а труд чужой по­чи­тать надо. (33)  Че­ло­век вышел из пас­ту­хов, де­сят­ки лет учил­ся на чёрном хлебе и воде, в каж­дую доску столь­ко труда вло­же­но, бес­сон­ных ночей, му­че­ний че­ло­ве­че­ских, та­лан­та...»

—  (34)  Та­лан­та!  — по­вто­рил Лёня гром­че.  —  (35)  Это по­ни­мать надо! (36)  Это бе­речь и це­нить надо! (37)  Ведь прав­да?

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич (1892–1968 гг.)  — рус­ский пи­са­тель и пуб­ли­цист, ма­стер ли­ри­ко-ро­ман­ти­че­ской прозы, автор про­из­ве­де­ний о при­ро­де, ис­то­ри­че­ских по­ве­стей, ху­до­же­ствен­ных ме­му­а­ров.

(1)  Го­род­ской че­ло­век не ве­да­ет, чем пах­нет земля, как она дышит, как стра­да­ет от жажды,  — земля скры­та от его глаз за­стыв­шей лавой ас­фаль­та.

(2)  Меня мать при­уча­ла к земле, как птица при­уча­ет сво­е­го птен­ца к небу. (3)  Но по-⁠на­сто­я­ще­му земля от­кры­лась мне на войне. (4)  Я узнал спа­си­тель­ное свой­ство земли: под силь­ным огнём при­жи­мал­ся к ней в на­деж­де, что смерть ми­ну­ет меня. (5)  Это была земля моей ма­те­ри, род­ная земля, и она хра­ни­ла меня с ма­те­рин­ской вер­но­стью.

(6)  Один, толь­ко один раз земля не убе­рег­ла меня...

(7)  Я оч­нул­ся в те­ле­ге, на сене. (8)  Я не по­чув­ство­вал боли, меня му­чи­ла не­че­ло­ве­че­ская жажда. (9)  Пить хо­те­ли губы, го­ло­ва, грудь. (10)  Всё, что было во мне жи­во­го, хо­те­ло пить. (11)  Это была жажда го­ря­ще­го дома. (12)  Я сго­рал от жажды.

(13)  И вдруг я по­ду­мал, что един­ствен­ный че­ло­век, ко­то­рый может меня спа­сти,  — мама. (14)  Во мне про­бу­ди­лось за­бы­тое дет­ское чув­ство: когда плохо, рядом долж­на быть мама. (15)  Она уто­лит жажду, отведёт боль, успо­ко­ит, спасёт. (16)  И я стал звать её.

(17)  Те­ле­га гро­хо­та­ла, за­глу­шая мой голос. (18)  Жажда за­пе­ча­та­ла губы. (19)  А я из по­след­них сил шеп­тал не­за­бы­ва­е­мое слово «ма­моч­ка». (20)  Я звал её. (21)  Я знал, что она от­клик­нет­ся и придёт. (22)  И она по­яви­лась. (23)  И сразу смолк гро­хот, и хо­лод­ная жи­во­твор­ная влага хлы­ну­ла га­сить пожар: текла по губам, по под­бо­род­ку, за во­рот­ник. (24)  Мама под­дер­жи­ва­ла мою го­ло­ву осто­рож­но, боясь при­чи­нить боль. (25)  Она поила меня из хо­лод­но­го ков­ши­ка, от­во­ди­ла от меня смерть.

(26)  Я по­чув­ство­вал зна­ко­мое при­кос­но­ве­ние руки, услы­шал род­ной голос:

—  (27)  Сынок, сынок, род­нень­кий...

(28)  Я не мог даже при­от­крыть глаза. (29)  Но я видел мать. (30)  Я узна­вал её руку, её голос. (31)  Я ожил от её ми­ло­сер­дия. (32)  Губы раз­жа­лись, и я про­шеп­тал:

—  (33)  Мама, ма­моч­ка...

(34)  Моя мать по­гиб­ла в осаждённом Ле­нин­гра­де. (35)  В не­зна­ко­мом селе у ко­лод­ца я при­нял чужую мать за свою. (36)  Ви­ди­мо, у всех ма­те­рей есть ве­ли­кое сход­ство, и если одна мать не может прий­ти к ра­не­но­му сыну, то у его из­го­ло­вья ста­но­вит­ся дру­гая.

(37)  Мама. (38)  Ма­моч­ка.

(39)  Я много знаю о по­дви­гах жен­щин, вы­но­сив­ших с поля боя ра­не­ных бой­цов, ра­бо­тав­ших за муж­чин, от­да­вав­ших свою кровь детям, иду­щих по си­бир­ским трак­там за сво­и­ми му­жья­ми. (40)  Я ни­ко­гда не думал, что всё это, не­со­мнен­но, имеет от­но­ше­ние к моей ма­те­ри. (41)  Те­перь я огля­ды­ва­юсь на её жизнь и вижу: она про­шла через всё это. (42)  Я вижу это с опоз­да­ни­ем. (43)  Но я вижу.

(44)  На Пис­карёвском клад­би­ще, за­пол­нен­ном на­род­ным горем, зе­ле­не­ет трава. (45)  Здесь по­хо­ро­не­на моя мать, как и мно­гие дру­гие жерт­вы бло­ка­ды. (46)  До­ку­мен­тов нет. (47)  Оче­вид­цев нет. (48)  Ни­че­го нет. (49)  Но есть веч­ная сы­но­вья лю­бовь. (50)  И я знаю, что серд­це моей ма­те­ри стало серд­цем земли.

* Яко­влев Юрий Яко­вле­вич (1923–1996)  — пи­са­тель и сце­на­рист, автор книг для детей и юно­ше­ства.

(1)  В школе я дру­жи­ла с Лялей Ива­шо­вой и Машей За­вья­ло­вой.

(2)  Маша умела всё: ри­со­вать, петь, хо­дить на руках. (3)  Со­рев­но­вать­ся с ней было бес­смыс­лен­но, как с Лео­нар­до да Винчи. (4)  Учи­те­ля могли бы ста­вить ей пятёрки, не вы­зы­вая к доске. (5)  Она бес­по­щад­но экс­пе­ри­мен­ти­ро­ва­ла на себе самой: то вы­ду­мы­ва­ла причёску, ко­то­рую впол­не можно было вы­дви­нуть на пре­мию по раз­де­лу ар­хи­тек­тур­ных со­ору­же­ний, то изоб­ре­та­ла юбку с таким ко­ли­че­ством скла­док, что на ней хо­те­лось сыг­рать, как на гар­мо­ни.

(6)  Маша со­чи­ня­ла стихи и за­бы­ва­ла их на тет­рад­ных об­лож­ках, на про­мо­каш­ках. (7)  Я со­би­ра­ла чет­ве­ро­сти­шия, ста­ви­ла внизу даты, пря­та­ла их, сбе­ре­гая для потом­ства, а мно­гие пом­ни­ла на­и­зусть.

(8)  С мо­цар­тов­ской лёгко­стью Маша пе­ре­ла­га­ла свои стихи на му­зы­ку и ис­пол­ня­ла их под ги­та­ру.

(9)  Лицо её было по­движ­ным, как у кло­у­на: она и им рас­по­ря­жа­лась без на­ту­ги. (10)  Разо­ча­ро­ва­ние, вос­торг, изум­ле­ние  — все эти чув­ства сме­ня­ли друг друга, не остав­ляя места не­опре­делённо­сти. (11)  От­сут­ствие од­но­об­ра­зия и было Ма­ши­ным об­ра­зом.

(12)  Никто не счи­тал Машу чем­пи­он­кой клас­са по «мно­го­бо­рью», так как она ни с кем не бо­ро­лась, по­сколь­ку её пер­вен­ство было бес­спор­ным.

(13)  Во всём, кроме жен­ствен­но­сти и кра­со­ты: тут пер­вой счи­та­лась Ляля.

(14)  Кра­си­вые жен­щи­ны даже во сне не за­бы­ва­ют, что они кра­си­вы. (15)  Кра­са­ви­цы при­вы­ка­ют к жерт­вен­но­му по­кло­не­нию и уже не могут без него об­хо­дить­ся. (16)  Ляля вос­хищённых взо­ров не за­ме­ча­ла, и они от этого ста­но­ви­лись ещё вос­хищённее.

(17)  Мне самой от по­клон­ни­ков не при­хо­ди­лось обо­ро­нять­ся  — и я обо­ро­ня­ла от них Лялю.

—  (18)  Не живи чужой жиз­нью!  — уго­ва­ри­ва­ла меня мама, видя это.

(19)  Маше су­ли­ли чин ака­де­ми­ка, Ляле  — по­ко­ри­тель­ни­цы силь­но­го пола и со­зда­тель­ни­цы счаст­ли­вой семьи, а я про­сто была их по­дру­гой. (20)  Мне ни­че­го не су­ли­ли.

(21)  Я гор­ди­лась Ля­ли­ной кра­со­той и Ма­ши­ны­ми та­лан­та­ми более гром­ко, чем соб­ствен­ны­ми до­сто­ин­ства­ми, имен­но по­то­му, что эти до­сто­ин­ства были всё-таки не моими: в не­скром­но­сти меня об­ви­нить не могли.

—  (22)  Ты про­дол­жа­ешь жить чужой жиз­нью, вос­тор­га­ешь­ся не сво­и­ми успе­ха­ми,  — кон­ста­ти­ро­ва­ла мама.

—  (23)  Это, по-⁠тво­е­му, плохо?  — уди­ви­лась я.

—  (24)  Сиять отражённым све­том?  —  (25)  Она за­ду­ма­лась и по­вто­ри­ла то, что я уже слы­ша­ла от неё:

—  Смот­ря чьим све­том!

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и др., по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  Как-⁠то в на­ча­ле июня зашёл к По­ли­кар­пов­не че­ло­век и по­про­сил сдать ком­на­ту на лето. (2)  Он, не тор­гу­ясь, за­пла­тил трид­цать руб­лей.

(3)  Звали его Три­фо­ном Пет­ро­ви­чем. (4)  Он был какой-⁠то уют­ный, весёлый и про­стой че­ло­век, и хо­зяй­ка с пер­во­го же дня при­вык­ла к нему, как к сво­е­му.

(5)  Один раз, по­хо­див около бре­вен­ча­то­го до­ми­ка, Три­фон Пет­ро­вич ска­зал, по­ти­рая руки:

—  (6)  Дай-⁠ка я по­прав­лю тебе, ба­буш­ка, крыль­цо.

—  (7)  Спа­си­бо, ро­ди­мый,  — ска­за­ла По­ли­кар­пов­на,  — толь­ко чуднό мне что-⁠то: пришёл, снял ком­на­ту, даже не по­тор­го­вал­ся, а те­перь ты крыль­цом моим за­ни­ма­ешь­ся, будто и не чужие мы люди.

—  (8)  А что ж, По­ли­кар­пов­на, не­ужто всё толь­ко на день­ги счи­тать? (9)  Я вот тебе по­прав­лю, а ты потом вспом­нишь обо мне доб­рым сло­вом, вот мы, как го­во­рит­ся, и квиты,  — ска­зал он и за­сме­ял­ся.

—  (10)  Те­перь, милый, такой народ пошёл, что за­да­ром никто рукой не по­ше­ве­лит. (11)  О душе те­перь не ду­ма­ют, толь­ко для брюха и живут. (12)  Да смот­рят, как бы что друг у друж­ки из рук вы­рвать, как бы вы­го­ду свою не упу­стить.

—  (13)  Ну, нам с тобой де­лить не­че­го,  — от­ве­чал Три­фон Пет­ро­вич, улы­ба­ясь.

—  (14)  Прямо с тобой душа ото­шла,  — го­во­ри­ла По­ли­кар­пов­на,  — а то уж в людей вера про­па­дать стала.

—  (15)  Вера в че­ло­ве­ка  — это самая боль­шая вещь,  — от­зы­вал­ся Три­фон Пет­ро­вич.  —  (16)  Когда эта вера про­падёт, тогда жить нель­зя.

(17)  Один раз вер­нул­ся Три­фон Пет­ро­вич из го­ро­да весёлый и ска­зал:

—  (18)  Я там в го­ро­де всем по­рас­ска­зал, как тут у вас хо­ро­шо: те­перь хо­зяй­ки не ото­бьют­ся от по­сто­яль­цев, у меня рука лёгкая.

(19)  На­чи­ная с вос­кре­се­нья в де­рев­ню стали при­ез­жать всё новые и новые дач­ни­ки. (20)  Хо­зя­ек охва­ти­ла ли­хо­рад­ка на­жи­вы, и цены под­ня­лись втрое, а так как народ всё ехал, то стали уж ха­пать без вся­кой со­ве­сти.

(21)  Как-⁠то зашла к По­ли­кар­пов­не со­сед­ка. (22)  За раз­го­во­ром не­взна­чай по­ин­те­ре­со­ва­лась, за сколь­ко та сдаёт жильё, а услы­шав ответ, удивлённо рас­кры­ла глаза:

—  (23)  Да ты, бабка, спя­ти­ла со­всем! (24)  У меня есть один, он у тебя с ру­ка­ми за сто оторвёт. (25)  Те­перь по пол­то­рас­та берут, по две­сти!

—  (26)Как по две­сти?..  — спро­си­ла едва слыш­ным го­ло­сом По­ли­кар­пов­на. (27)  У неё по­че­му-⁠то про­пал вдруг голос.  —  (28)  Да ведь рань­ше все дёшево брали...

—  (29)  Мало что рань­ше! (30)  Тогда на­ро­ду со­всем не было, а те­перь от него отбоя нет. (31)  Вот что я тебе скажу: из-⁠за чу­жо­го че­ло­ве­ка ты хо­ро­шую цену упус­ка­ешь, ежели ты его не вы­ста­вишь, потом ты горь­ко по­жа­ле­ешь! (32)  Ну что, до­го­ва­ри­вать­ся с новым по­сто­яль­цем?

(33)  Ста­руш­ка го­рест­но, оза­бо­чен­но смот­ре­ла в сто­ро­ну, при­щу­рив глаза, потом из­ме­нив­шим­ся го­ло­сом то­роп­ли­во про­го­во­ри­ла:

—  (34)  Ре­ше­но! (35)  До­го­ва­ри­вай­ся...

* Ро­ма­нов Пан­те­лей­мон Сер­ге­е­вич (1884–1938)  — рус­ский пи­са­тель. Прозе Ро­ма­но­ва свой­ствен­ны ли­ризм и юмор, ма­стер­ство диа­ло­га, ясный, ре­а­ли­сти­че­ский язык.

(1)  В дет­стве я меч­тал быть скуль­пто­ром. (2)  Это устра­и­ва­ло всех: я тихо сидел у стола и лепил из пла­сти­ли­на. (3)  Я лепил ло­ша­дей со всад­ни­ка­ми и без, эки­па­жи с лю­дь­ми, кошек вме­сте с под­окон­ни­ка­ми, до­ми­ки для жуков и куз­не­чи­ков и самолёты с си­дя­щи­ми внут­ри лётчи­ка­ми в шле­мах и ком­би­не­зо­нах. (4)  Всё это было очень ма­лень­ким, ми­ни­а­тюр­ным.

(5)  Од­на­ж­ды я вы­ле­пил целую армию. (6)  Я вы­ле­пил танк, и ис­тре­би­тель, и бро­не­транс­портёр, и везде си­де­ли эки­па­жи, и у эки­па­жей были ав­то­ма­ты и знаки раз­ли­чия на по­го­нах. (7)  А сами сол­да­ты и офи­це­ры были ро­стом в пол­то­ра сан­ти­мет­ра. (8)  У меня была мор­ская пе­хо­та и ВДВ в лёгких са­мо­ход­ках, и всё было вы­ве­ре­но по фо­то­гра­фи­ям в жур­на­лах «Со­вет­ский воин» и га­зе­те «Крас­ная звез­да». (9)  Вся эта рос­кошь за­ни­ма­ла две ко­роб­ки из-под пла­сти­нок. (10)  Ко­роб­ки сто­я­ли свер­ху на кни­гах, от­лич­но входя между верх­ним об­ре­зом ряда томов и низом сле­ду­ю­щей полки.

(11)  Ну вот од­на­ж­ды всю мою пла­сти­ли­но­вую тех­ни­ку сва­ли­ли на пол, за книж­ный шкаф, всмят­ку. (12)  Ро­ди­тель­ский гость, боль­ше не­ко­му, смот­рел книги и, не за­ме­тив, ви­ди­мо, сва­лил ко­роб­ки за книги.

(13)  Когда я уви­дел, что про­изо­шло, то за­ры­дал горь­ки­ми сле­за­ми, не помня ни­че­го. (14)  Ко­пи­лась эта кол­лек­ция у меня, кста­ти, года два. (15)  Дру­гих со­кро­вищ у меня не было. (16)  Иг­руш­ки и вещи меня ин­те­ре­со­ва­ли очень мало. (17)  В лепке, в этом важ­ном для себя за­ня­тии, я не имел себе рав­ных и по­ла­гал в нём всю свою бу­ду­щую жизнь.

(18)  При­шед­ший вме­сте с го­стем его сын, мой при­я­тель Марик, злил­ся на отца и со­чув­ство­вал моей тра­ге­дии. (19)  Отец ис­пу­ган­но и ви­но­ва­то по­жи­мал пле­ча­ми и не­уве­рен­но по­вто­рял, что он вроде ни­че­го не ронял... (20)  Ему было страш­но не­удоб­но, он не знал, куда де­вать­ся.

(21)  Из ниж­них полок вы­ну­ли книж­ки. (22)  Я лично, ни­ко­го не пу­стив, полез в пыль­ную по­лу­тьму. (23)  Я вы­ни­мал моё по­мя­тое, изуро­до­ван­ное добро и пла­кал. (24)  Всё об­ще­ство со­бра­лось кру­гом и сле­ди­ло в скорб­ной ти­ши­не. (25)  По­вре­жде­ния ока­за­лись го­раз­до мень­ше ожи­да­е­мых и были впол­не ис­пра­ви­мы. (26)  Ко­роб­ки упали удач­но. (27)  Я хра­нил их до конца школы, а потом всю жизнь при всех пе­ре­ез­дах их хра­ни­ли ро­ди­те­ли.

(28)  Спу­стя мно­гие годы мы встре­ти­лись с Ма­ри­ком.

—  (29)  А пом­нишь, у тебя тогда ко­роб­ки с тех­ни­кой за шкаф упали? (30)  Так это я сва­лил,  — вдруг при­знал­ся он. (31)  И в улыб­ке было боль­ше удо­вле­тво­ре­ния, чем рас­ка­я­ния. (32)  Я рас­крыл рот. (33)  По­мол­чал. (34)  Понял. (35)  Но спро­сил:

—  А зачем?

—  (36)  А так.  —  (37)  Он пожал пле­ча­ми.  —  (38)  За­вид­но стало. (39)  Я так не умел. (40)  А чего, думаю, пусть и у него не будет.

(41)  Мы по­мол­ча­ли.

—  (42)  А сва­лил на отца,  — ска­зал он.

—  (43)  Ты из­ви­ни, я потом жалел,  — ска­зал он.

(44)  Он был не пер­вый такой из всех. (45)  Он был пер­вым из от­крыв­ших­ся. (46)  И луч­шим из них из всех. (47)  По­то­му что осталь­ные не жа­ле­ли. (48)  И я ему бла­го­да­рен. (49)  Я впер­вые за­гля­нул за книж­ный шкаф, в тёмный угол, в пыль­ную глу­би­ну, куда про­ва­ли­ва­ет­ся луч­шее, что у тебя есть. (50)  И это нашёл, и это до­стал, и по­пра­вил, и оно уце­ле­ло. (51)  Люби тех, кто ку­са­ет локти: они де­ла­ют тебя выше.

* Вел­лер Ми­ха­ил Иоси­фо­вич (род. в 1948 г.)  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский пи­са­тель, ла­у­ре­ат ли­те­ра­тур­ных пре­мий.

(1)  Жили-⁠были три брата. (2)  Как-⁠то за ве­чер­ней бе­се­дой за­го­во­ри­ли они о Мечте.

—  (3)  Нель­зя че­ло­ве­ку без Мечты,  — го­во­рил Стар­ший.  —  (4)  Мечта  — это опора. (5)  Она кры­лья даёт, она сил при­бав­ля­ет, она по­мо­га­ет жить.

—  (6)  Мечта  — это маяк,  — от­ве­чал Сред­ний.  —  (7)  С ней не за­блу­дишь­ся в жизни, она все­гда путь ука­жет.

—  (8)  Не со­гла­сен,  — го­ря­чил­ся Стар­ший.  —  (9)  Мечта как вера. (10)  Есть она у тебя  — куда хо­чешь иди, всё будет в ра­дость.

—  (11)  Как же идти, не видя пути?  —  (12)  Сред­ний был более рас­су­ди­те­лен.  —  (13)  Мечта, ско­рее, как на­деж­да, ведь, если не име­ешь цели, и вера бы­ва­ет слепа!

—  (14)  А я думаю,  — мол­вил Млад­ший, опу­стив глаза,  — что Мечта  — это спа­се­ние. (15)  Без Мечты за­сох­нет Душа, как ро­сток в пу­сты­не.

—  (16)  Мечта долж­на быть вы­со­кой,  —  го­во­рил Стар­ший.  —  (17)  Чем выше Мечта, тем боль­ше сил иду­ще­му она придаёт. (18)  Я, на­при­мер, меч­таю сде­лать людей счаст­ли­вы­ми. (19)  Что может быть выше и ра­дост­нее?

—  (20)  Мечта долж­на быть до­сти­жи­мой,  — воз­ра­жал Сред­ний.  —  (21)  Го­во­рят, чтобы жизнь про­шла не на­прас­но, нужно по­стро­ить дом, по­са­дить де­ре­во и вы­рас­тить сына. (22)  Это и есть моя Мечта.

—  (23)  А я меч­таю о Со­вер­шен­стве,  — всё так же, не под­ни­мая глаз, тихо про­изнёс Млад­ший.  —  (24)  Я меч­таю быть ма­сте­ром и по­мо­гать дру­гим стать ма­сте­ра­ми, по­то­му что ма­стер­ство уми­ра­ет, оста­ва­ясь в одном че­ло­ве­ке.

(25)  После не­дол­го­го мол­ча­ния Сред­ний ска­зал:

—  (26)  А что, бра­тья, не пора ли нам от­пра­вить­ся нав­стре­чу своей Мечте?

—  (27)  Пора!  — го­ря­чо от­ве­ти­ли бра­тья.

—  (28)  Тогда ре­ше­но: зав­тра  — в путь!

(29)  ...Долго шли бра­тья по род­ной земле. (30)  И оста­но­ви­лись они од­на­ж­ды у раз­вил­ки трёх дорог.

—  (31)  Не слу­ча­ен этот знак свыше,  — мол­вил Стар­ший.  —  (32)  Раз Мечта у каж­до­го из нас своя, стало быть, суж­де­но нам каж­до­му своей до­ро­гой идти. (33)  Смер­ка­ет­ся, од­на­ко. (34)  За­но­чу­ем здесь, а до утра и по­ду­ма­ем, кому какой до­ро­гой от­прав­лять­ся. (35)  Проснув­шись, бра­тья долго молча си­де­ли у до­го­рев­ше­го ко­ст­ра. (36)  Каж­дый думал о своём, но все ду­ма­ли об одном и том же. (37)  Со­мне­ния тер­за­ли их души. (38)  Об­ня­лись бра­тья на про­ща­ние и пошли каж­дый своим путём.

(39)  Много лет про­шло с тех пор. (40)  И как разо­шлись тогда бра­тья каж­дый своей до­ро­гой, так боль­ше и не встре­ча­лись.

(41)  Стар­ший так и не понял, что никто не может сде­лать че­ло­ве­ка счаст­ли­вым, кроме него са­мо­го. (42)  Каж­дый че­ло­век  — тво­рец сво­е­го сча­стья, и, пока Стар­ший это не осо­зна­ет, он так и будет жить со своей не­осу­ществлённой меч­той.

(43)  А сред­ний брат? (44)  У него есть дом, сад, семья. (45)  Разве его мечта не сбы­лась? (46)  Но он за­гнал свою со­кро­вен­ную Мечту в тес­ный и пыль­ный круг сво­е­го до­маш­не­го очага. (47)  Когда-⁠то давно его юно­ше­ское серд­це от­клик­ну­лось на древ­нюю муд­рость, но хо­лод­ный ум по-⁠сво­е­му ис­тол­ко­вал её смысл. (48)  А ведь «по­стро­ить дом»  — зна­чит об­ре­сти ду­хов­ную опору, твёрдую жиз­нен­ную по­зи­цию, не­под­власт­ную бурям и ура­га­нам. (49)  «По­са­дить де­ре­во»  — зна­чит по­се­ять в людях се­ме­на добра, бе­реж­но хра­ни­мые в твоём серд­це, а «вы­рас­тить сына» озна­ча­ет пе­ре­дать свой опыт дру­гим, по­доб­но детям, тя­ну­щим­ся к тво­е­му свету.

(50)  И толь­ко Млад­ший понял, что не мечта слу­жит че­ло­ве­ку, а че­ло­век  —  мечте. (51)  Его Мечту можно на­звать одним сло­вом  — Лю­бовь. (52)  Не к кон­крет­но­му че­ло­ве­ку, а Лю­бовь к Со­вер­шен­ству, к Кра­со­те, Лю­бовь к людям. (53)  Он стал Ма­сте­ром и ука­зал своим уче­ни­кам путь к сча­стью, чего не до­стиг стар­ший брат, по­се­ял се­ме­на и взрас­тил плоды, от чего укло­нил­ся сред­ний, и при­кос­нул­ся к Со­вер­шен­ству, о чём сам меч­тал когда-⁠то. (54)  Толь­ко он нашёл ис­тин­ный путь.

(1)  Журка опять по­тя­нул­ся к пол­кам и взял самую проч­ную и новую на вид книгу с зо­ло­ты­ми узо­ра­ми на ко­реш­ке. (2)  Это ока­за­лись «Три муш­кетёра»  — ста­рые дру­зья, ко­то­рым Журка об­ра­до­вал­ся, он начал пе­ре­ли­сты­вать стра­ни­цы, раз­гля­ды­вая кар­тин­ки...

(3)  И вдруг уви­дел между стра­ни­ца­ми узкий белый кон­верт. (4)  Ви­ди­мо, де­душ­ка решил, что, если все дру­гие книги по­ка­жут­ся Журке не­ин­те­рес­ны­ми, то «Муш­кетёров» он всё равно про­ли­ста­ет до конца. (5)  Тем же пря­мым по­чер­ком, каким рань­ше дед писал ко­рот­кие по­здрав­ле­ния на от­крыт­ках, на кон­вер­те было вы­ве­де­но: Ю р и к у.

(6)  Журка спер­ва сам не знал, чего ис­пу­гал­ся, хотя нет, не ис­пу­гал­ся, а за­дро­жал от не­по­нят­ной тре­во­ги. (7)  Огля­нул­ся на при­кры­тую дверь, подошёл к окну и, су­ет­ли­во дёргая паль­ца­ми, ото­рвал у кон­вер­та край. (8)  Раз­вер­нул боль­шой тон­кий лист...

(9)  Дед писал чёткими, почти пе­чат­ны­ми бук­ва­ми:

«(10)  Жу­рав­лик! (11)  Книги на этих пол­ках  — тебе. (12)  Это ста­рые муд­рые книги, в них есть душа. (13)  Я их очень любил. (14)  Ты сбе­ре­ги их, род­ной мой, и придёт время, когда они ста­нут тво­и­ми дру­зья­ми. (15)  Я это знаю, по­то­му что помню, как ты слу­шал ис­то­рии о пла­ва­ни­ях Бе­рин­га и Кру­зен­штер­на и как од­на­ж­ды пы­тал­ся со­чи­нить стихи про Га­лак­ти­ку, пом­нишь?

(16)  Малыш мой кры­ла­тый, ты не зна­ешь, как я тебя люблю. (17)  Жаль, что из-⁠за раз­ных не­ле­по­стей мы ви­де­лись так редко. (18)  В эти дни я всё время вспо­ми­наю тебя. (19)  Чаще всего, как мы идём по бе­ре­гу Ка­мен­ки и я рас­ска­зы­ваю тебе про своё дет­ство и боль­шо­го змея. (20)  Про то, как он тащит меня в лёгкой те­леж­ке сквозь лу­го­вую траву, и я вот-⁠вот взле­чу за ним. (21)  Жаль, что так быст­ро обо­рва­лась тон­кая бе­че­ва...

(22)  В дет­стве я уте­шал себя, что змей не упал за лесом, а уле­тел в далёкие края и когда-⁠ни­будь вернётся. (23)  И его бу­ма­га будет пах­нуть солёными брыз­га­ми моря и соком тро­пи­че­ских рас­те­ний. (24)  На­вер­но, по­то­му я к ста­ро­сти и стал со­би­рать эти книги: мне ка­за­лось, что они пах­нут так же.

(25)  И сей­час я остав­ляю всё это тебе, как моему са­мо­му боль­шо­му и на­сто­я­ще­му другу. (26)  Может быть, эти книги по­мо­гут тебе взле­теть.

(27)  Журка, вспо­ми­най меня, ладно? (28)  Ты вспо­ми­най, как мы рас­кле­и­ва­ли в твоём аль­бо­ме марки, го­во­ри­ли о ко­раб­лях и со­звез­ди­ях, а ве­че­ра­ми смот­ре­ли на по­ез­да. (29)  И учись ле­тать вы­со­ко и смело! (30)  Ты су­ме­ешь. (31)  Если тя­же­ло будет  — вы­дер­жишь, если боль­но  — вы­тер­пишь, если страш­но  — пре­одо­ле­ешь. (32)  Самое труд­ное зна­ешь что? (33)  Когда ты счи­та­ешь, что надо де­лать одно, а тебе го­во­рят: делай дру­гое. (34)  И го­во­рят хором, го­во­рят самые спра­вед­ли­вые слова, и ты сам уже на­чи­на­ешь ду­мать: а ведь, на­вер­ное, они и в самом деле правы. (35)  Может слу­чить­ся, что правы. (36)  Но если будет в тебе хоть ка­пель­ка со­мне­ния, если в самой-самой глу­би­не души оста­лась крош­ка уве­рен­но­сти, что прав ты, а не они, делай по-⁠сво­е­му. (37)  Не оправ­ды­вай себя чу­жи­ми пра­виль­ны­ми сло­ва­ми.

(38)  Про­сти меня, я, на­вер­ное, длин­но и не­по­нят­но пишу... (39)  Нет, ты поймёшь, ведь ты у меня слав­ный, ум­ни­ца. (40)  Жаль, что я тебя, ка­жет­ся, боль­ше ни­ко­гда не увижу. (41)  Ни­ко­гда не писал длин­ных писем. (42)  Ни­ко­му. (43)  А те­перь не хо­чет­ся за­кан­чи­вать. (44)  Будто рвётся нить...

(45)  Ви­дишь, какое длин­ное пись­мо на­пи­сал тебе, мой на­сто­я­щий друг, твой дед Юрий Са­ве­льев».

(46)  Журка до­чи­тал пись­мо и сразу, не сдер­жи­ва­ясь, за­пла­кал. (47)  Его ре­за­ну­ли тоска и оди­но­че­ство, ко­то­рые рва­лись из этого пись­ма. (48)  И лю­бовь к нему, к Журке, о ко­то­рой он, ока­зы­ва­ет­ся, и не знал. (49)  И ни­че­го нель­зя уже было сде­лать: ни от­ве­тить лас­кой, ни раз­бить оди­но­че­ства...

* Кра­пи­вин Вла­ди­слав Пет­ро­вич (1938‒2020)  — со­вет­ский и рос­сий­ский дет­ский пи­са­тель.