(1)  Я даже не помню, как на­зы­ва­лась та книга. (2)  Помню толь­ко, что на ко­рич­не­вой об­лож­ке длин­ным зиг­за­гом алел вым­пел ка­ко­го-то па­рус­ни­ка. (3)  Я не осо­бен­но любил чи­тать, но с удо­воль­стви­ем давал книги из нашей до­маш­ней биб­лио­те­ки своим од­но­класс­ни­кам. (4)  Петь­ка Со­лод­ков вы­та­щил её из порт­фе­ля и по­ло­жил на стол. (5)  Мы сто­я­ли у окна и смот­ре­ли на хму­рое ок­тябрь­ское небо, с ко­то­ро­го, слов­но пух, падал ред­кий снег.

—  (6)  Санёк, спа­си­бо за книгу! (7)  Я всю ночь се­год­ня читал: не мог ото­рвать­ся!  — вос­хищённо улы­ба­ясь, про­изнёс Петь­ка и пожал мне руку.

(8)  В это время в класс вошёл Коль­ка Ба­буш­кин  — мой сосед по парте. (9)  Но­са­тый, дол­го­вя­зый, не­склад­ный... (10)  У него не было отца. (11)  Его и ма­лень­кую сестрёнку вос­пи­ты­ва­ла мать, ис­те­рич­ная, крик­ли­вая жен­щи­на, ко­то­рая то и дело при­хо­ди­ла в школу, чтобы разо­брать­ся с обид­чи­ка­ми её детей. (12)  Но такое за­ступ­ни­че­ство, ко­неч­но, толь­ко уси­ли­ва­ло наше пре­зри­тель­но-⁠вы­со­ко­мер­ное от­но­ше­ние к её жал­ко­му от­прыс­ку.

(13)  Уви­дев Ба­буш­ки­на, все су­ро­во умолк­ли, и, когда он кив­ком го­ло­вы, улы­ба­ясь, по­здо­ро­вал­ся с нами, никто даже не взгля­нул на него. (14)  Он по­ста­вил изжёван­ный дер­ма­ти­но­вый порт­фель на стол и вдруг уви­дел книгу. (15)  Она ле­жа­ла на его по­ло­ви­не парты. (16)  Ба­буш­кин замер и бла­го­го­вей­но, слов­но свя­ты­ню, взял её в руки, про­ли­стал стра­ни­цы, и стран­ная вос­тор­жен­ная улыб­ка по­яви­лась на его лице. (17)  Он по­смот­рел на нас и вдруг ска­зал:

—  (18)  Спа­си­бо за по­да­рок!

—  (19)  По­ло­жи книгу на место и не тро­гай чу­жо­го!  — выйдя из оце­пе­не­ния, про­ры­чал я.

(20)  Коль­ка ис­пу­ган­но дрог­нул и вы­ро­нил книгу. (21)  Все за­сме­я­лись. (22)  А он, го­то­вый от стыда про­ва­лить­ся сквозь землю, густо по­крас­нел, то­роп­ли­во под­нял её и, по­гла­див об­лож­ку, ото­дви­нул от себя, слов­но из­ви­ня­ясь за то, что по­смел к ней при­кос­нуть­ся.

—  (23)  Про­сто у меня се­год­ня день рож­де­ния, и я по­ду­мал, что...

(24)  Трид­цать лет про­шло с тех пор, но я до сих пор помню тот слу­чай с кни­гой, когда я не­ча­ян­но раз­ру­шил огром­ный дом че­ло­ве­че­ской веры, когда я сде­лал боль­но дру­го­му и не нашёл в себе му­же­ства ис­пра­вить ошиб­ку. (25)  И наша жизнь пошла по дру­гой до­ро­ге, где всем боль­но и оди­но­ко, где нет тех, кто может под­нять упав­ших.

(26)  А эта книга... (27)  Коль­ка, да я отдал бы тебе всю биб­лио­те­ку! (28)  Да мы бы всё тебе от­да­ли... (29)  Но толь­ко ты сго­рел в танке под Кан­да­га­ром, когда я учил­ся на вто­ром курсе уни­вер­си­те­та. (30)  Боль стала моей не­раз­луч­ной спут­ни­цей, она смот­рит на меня гла­за­ми дол­го­вя­зо­го вось­ми­класс­ни­ка и тер­пе­ли­во на­по­ми­на­ет: че­ло­ве­че­ская жизнь ко­рот­ка, по­это­му ни­ко­гда не жалей того, что мо­жешь дать, ни­ко­гда не от­ни­май того, что у тебя про­сят.

* В. Дро­га­нов  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский пи­са­тель.

(1)  Я хочу по­ве­дать вам ис­то­рию, ко­то­рая во мно­гом опре­де­ли­ла моё от­но­ше­ние к миру.

(2)  Вся­кий раз, когда за­хо­дит раз­го­вор о людях, хо­ро­ши они или плохи, я вспо­ми­наю этот слу­чай из дет­ства.

(3)  Мы жили в де­рев­не. (4)  Од­на­ж­ды отец взял меня в город. (5)  Помню, мы ис­ка­ли обувь и зашли по до­ро­ге в книж­ный ма­га­зин. (6)  Там я уви­дел книгу. (7)  Я взял её в руки, на каж­дой стра­ни­це книги были боль­шие кар­тин­ки. (8)  Я очень хотел, чтобы отец купил мне эту книгу, но он по­смот­рел на цену и ска­зал: «В дру­гой раз купим». (9)  Книга была до­ро­гой.

(10)  Дома я целый вечер го­во­рил толь­ко о книге. (11)  И вот через две не­де­ли отец дал мне день­ги.

(12)  Когда мы шли к ма­га­зи­ну, мне было страш­но: а вдруг книга уже про­да­на? (13)  Нет, книга ле­жа­ла на месте.

(14)  Мы сели в вагон дач­но­го по­ез­да, и все, ра­зу­ме­ет­ся, сразу за­ме­ти­ли, какую книгу я везу. (15)  Мно­гие пас­са­жи­ры са­ди­лись рядом, чтобы по­смот­реть кар­тин­ки. (16)  Весь вагон ра­до­вал­ся моей по­куп­ке, и на пол­ча­са я стал цен­тром вни­ма­ния.

(17)  Когда поезд отошёл от оче­ред­ной стан­ции, я по­ста­вил книгу на от­кры­тое окно и стал смот­реть на лес, на поля и луга, ко­то­рые мель­ка­ли за окном. (18)  И вдруг  — о ужас! (19)  Книга ис­чез­ла между двой­ны­ми ок­на­ми ва­го­на. (20)  Ещё не по­ни­мая серьёзно­сти по­ло­же­ния, я замер и ис­пу­ган­но смот­рел на отца, на со­се­да-лётчика, ко­то­рый пы­тал­ся до­стать книгу. (21)  Через ми­ну­ту уже весь вагон по­мо­гал нам.

(22)  А поезд бежал, и вот уже скоро наша стан­ция. (23)  Я пла­кал, не желая вы­хо­дить из ва­го­на, тогда лётчик обнял меня и ска­зал:

—  (24)  Ни­че­го, поезд ещё долго будет идти. (25)  Мы обя­за­тель­но до­ста­нем книгу и пришлём тебе. (26)  Скажи мне, где ты живёшь?

(27)  Я пла­кал и не мог го­во­рить. (28)  Отец дал лётчику адрес. (29)  На дру­гой день, когда отец вер­нул­ся с ра­бо­ты, он принёс книгу.

—  (30)  До­стал?

—  (31)  До­стал,  — за­сме­ял­ся отец.

(32)  Это была та самая книга. (33)  Я был на седь­мом небе от сча­стья и засыпáл с кни­гой в руках.

(34)  А через не­сколь­ко дней пришёл поч­та­льон и принёс нам боль­шой пакет. (35)  В па­ке­те была книга и за­пис­ка от лётчика: (36)  «Я же го­во­рил, что мы до­ста­нем её».

(37)  А ещё через день опять пришёл поч­та­льон и опять принёс пакет, а потом ещё два па­ке­та, и ещё три: семь оди­на­ко­вых кни­жек.

(38)  С того вре­ме­ни про­шло почти 30 лет. (39)  Книж­ки в войну по­те­ря­лись. (40)  Но оста­лось самое глав­ное  — хо­ро­шая па­мять о людях, ко­то­рых я не знаю и даже не помню в лицо. (41)  Оста­лась уве­рен­ность: бес­ко­рыст­ных и хо­ро­ших людей боль­ше, чем пло­хих, и жизнь дви­жет­ся вперёд не тем, что в че­ло­ве­ке пло­хо­го, а тем, что есть в нём хо­ро­ше­го.

* Пес­ков Ва­си­лий Ми­хай­ло­вич (род. в 1930 г.)  — пи­са­тель, жур­на­лист, пу­те­ше­ствен­ник.

(1)  В тот день на бе­ре­гу моря Зыбин всё-⁠таки до­стал краба. (2)  Краб был страш­но боль­шой и плос­кий, и, при­смот­рев­шись, на нём можно было раз­гля­деть бугры и ко­люч­ки, какие-⁠то швы, зуб­ча­тые гре­беш­ки. (3)  Если его за­су­шить, по­лу­чит­ся, на­вер­ное, пре­крас­ный су­ве­нир!

(4)  Краб не­де­лю про­си­дел под кро­ва­тью. (5)  Он сидел всё в одном и том же месте, около ножки кро­ва­ти, и, когда кто-ни­будь на­кло­нял­ся над ним, он с гроз­ным бес­си­ли­ем вы­став­лял вперёд за­зуб­рен­ную клеш­ню. (6)  На тре­тий день около усов по­ка­за­лась пена, но, когда Зыбин к нему при­тро­нул­ся, краб пре­боль­но, до крови, за­клеш­нил ему палец. (7)  Тогда Зыбин ногой за­дви­нул краба к самой стене  — вот он там и сидел сна­ча­ла, а потом лежал. (8)  На пятый день его глаза подёрну­лись белой плёнкой, но толь­ко Зыбин при­тро­нул­ся к нему, как он вы­бро­сил вперёд всё ту же страш­ную и бес­по­мощ­ную клеш­ню.

(9)  На пан­ци­ре тоже по­яви­лось что-⁠то вроде пле­се­ни.

(10)  На седь­мой день Зыбин утром ска­зал Лине:

—  (11)  Всё, боль­ше я не могу  — ве­че­ром я его вы­пу­щу.

(12)  Она от­ве­ти­ла:

—  (13)  И я пойду с вами.

(14)  Они до­го­во­ри­лись встре­тить­ся на на­бе­реж­ной.

(15)  Когда стем­не­ло и она по­до­шла к морю, он уже сидел и ждал её. (16)  Краб был в его шляпе. (17)  3ыбин ска­зал:

—  (18)  Вот уж не думал ни­ко­гда, что во мне сидит такой скот! (19)  Об­речь кого-⁠то на мед­лен­ное и му­чи­тель­ное уми­ра­ние! (20)  Ни­ко­гда бы не по­ве­рил, что спо­со­бен на такое! (21)  Я думал: по­си­дит, заснёт, как рыба. (22)  А боль я дол­жен был по­ни­мать... (23)  Этим нель­зя пре­не­бре­гать...

—  (24)  Слу­шай,  — пре­рва­ла его Лина, на­кло­ня­ясь над шля­пой.  —  (25)  Ещё бы день, и он был бы готов.

(26)  Он за­ка­тал до колен брюки и вошёл в воду.

—  (27)  Да,  — ска­зал он.  —  (28)  Ко­неч­но! (29)  Но боль­ше я уже не могу. (30)  У каж­до­го скот­ства есть какой-⁠то есте­ствен­ный пре­дел. (31)  А я перешёл его.

(32)  Он на­кло­нил­ся над водой и опро­ки­нул шляпу. (33)  Под све­том фо­на­ри­ка по бе­ло­му под­вод­но­му пе­соч­ку бе­га­ли свет­лые из­ви­ли­стые тени волн. (34)  Краб упал на спину да так и остал­ся.

—  (35)  Мёртв,  — ска­за­ла Лина, под­няв на Зы­би­на обес­ку­ра­жен­ный взгляд.

—  (36)  Да,  — тя­же­ло со­гла­сил­ся он.  —  (37)  Позд­но. (38)  Ещё вчера...  —  (39)  Смот­ри, смот­ри!

(40)  Спер­ва за­ра­бо­та­ли ноги. (41)  Краб пе­ре­вер­нул­ся, мед­лен­но, с тру­дом под­нял­ся. (42)  Встал, от­ды­хая и от­хо­дя. (43)  Он стоял, боль­шой, ко­ря­вый, стоял и на­би­рал­ся сил. (44)  И как-⁠то сразу же про­па­ли все белые пятна.

—  (45)  Будет жить,  — ска­зал Зыбин твёрдо.

(46)  Какая-⁠то мел­кая рыбёшка при­плы­ла, сверк­ну­ла го­лу­бой ис­крой и сго­ре­ла в луче фо­на­ря, ис­чез­ла.

(47)  Тогда краб дви­нул­ся. (48)  Он пошёл не­ук­лю­же, кря­жи­сто, как танк. (49)  Шёл и слег­ка ша­тал­ся. (50)  Прошёл не­мно­го и оста­но­вил­ся.

—  (51)  Будет жить,  — по­вто­рил Зыбин.  —  (52)  Будет жить!

* Дом­бров­ский Юрий Оси­по­вич (1909–1978)  — рус­ский про­за­ик, поэт, ли­те­ра­тур­ный кри­тик.

(1)  Де­воч­ку звали Алиса. (2)  Ей было шесть лет, у неё был друг  — те­ат­раль­ный ху­дож­ник. (3)  Алиса могла сво­бод­но войти в те­ат­раль­ный двор, ко­то­рый охра­нял стро­гий сто­рож, а дру­гие дети не могли по­пасть в этот ин­те­рес­ный мир. (4)  Но она была не про­сто де­воч­ка, она  — по­мощ­ник ху­дож­ни­ка.

(5)  Од­на­ж­ды в те­ат­раль­ном дворе Алиса уви­де­ла парня и сразу по­ня­ла, что он не ар­тист.

—  (6)  Ты кто?  — спро­си­ла она парня.

—  (7)  Шофёр,  — от­ве­тил па­рень.

—  (8)  А что ты здесь де­ла­ешь?

—  (9)  Жду.

—  (10)  Кого?

—  (11)  Вик­то­рию Сер­ге­е­ву.

(12)  Сер­ге­е­ва  — ар­тист­ка те­ат­ра, мо­ло­дая и кра­си­вая жен­щи­на. (13)  И Алиса за­да­ла парню «взрос­лый» во­прос:

—  (14)  Ты её лю­бишь?

—  (15)  Нет,  — улыб­нул­ся па­рень.  —  (16)  Я од­на­ж­ды спас её. (17)  В нашем го­ро­де, театр был тогда у нас на га­стро­лях. (18)  Это было вес­ной, в конце марта. (19)  Ре­бя­та ка­та­лись на сан­ках у реки. (20)  Сер­ге­е­ва тоже за­хо­те­ла по­ка­тать­ся. (21)  Ре­бя­та дали ей санки. (22)  Она села и по­еха­ла, сани слу­чай­но вы­еха­ли на лёд, ко­то­рый был тон­ким и хруп­ким, и через ми­ну­ту Сер­ге­е­ва ока­за­лась в ле­дя­ной воде. (23)  Ре­бя­та за­кри­ча­ли, а я был не­да­ле­ко и услы­шал.

—  (24)  И ты прыг­нул в ле­дя­ную воду?

—  (25)  Прыг­нул,  — под­твер­дил па­рень.

—  (26)  Не ис­пу­гал­ся?

—  (27)  Не успел ис­пу­гать­ся.

—  (28)  И не за­бо­лел?

—  (29)  За­бо­лел не­множ­ко.

(30)  Алиса и не­зна­ко­мый па­рень раз­го­ва­ри­ва­ли и не за­ме­ти­ли, как во двор вошли Сер­ге­е­ва и зна­ко­мый ху­дож­ник. (31)  Па­рень пер­вым уви­дел её и ска­зал:

—  (32)  Здрав­ствуй­те, Вик­то­рия! (33)  Вы, на­вер­ное, не пом­ни­те меня? (34)  Я На­за­ров.

(35)  Сер­ге­е­ва вни­ма­тель­но по­смот­ре­ла на парня: она не могла вспом­нить его.

—  (36)  Ну пом­ни­те, как Вы ка­та­лись на сан­ках, а я... (37)  Вы ещё при­гла­си­ли меня в Моск­ву.

—  (38)  Ах, да,  — вспом­ни­ла Сер­ге­е­ва.  —  (39)  Сей­час я ор­га­ни­зую Вам би­ле­ты.

—  (40)  Спа­си­бо,  — ска­зал На­за­ров,  — но я не за этим при­е­хал. (41)  У меня болен отец. (42)  Мы при­е­ха­ли в Моск­ву, но в Москве я знаю толь­ко Вас, и я хотел спро­сить, можем ли мы оста­но­вить­ся у Вас на не­де­лю?

—  (43)  Нет, нет,  — по­спеш­но ска­за­ла Сер­ге­е­ва.  —  (44)  Это не­удоб­но, по­то­му что у меня со­всем ма­лень­кая квар­ти­ра.

—  (45)  Что же де­лать?  — спро­сил па­рень.

—  (46)  Не знаю.

(47)  И тут Алиса взяла парня за руку. (48)  «Пойдём»,  — ска­за­ла она.  —  (49)  «Куда?»  — уди­вил­ся па­рень.  —  (50)  «К нам»,  — ска­за­ла Алиса.

(51)  Она не ду­ма­ла, что ска­жут дома. (52)  Она спа­са­ла парня, спа­са­ла его от по­зо­ра и не­бла­го­дар­но­сти. (53)  А когда спа­са­ют, то долго не ду­ма­ют, а раз  — и в хо­лод­ную воду!

—  (54)  Не­хо­ро­шо как,  — ска­зал ху­дож­ник, когда Алиса и шофёр вышли вме­сте со двора.  —  (55)  Ведь он вам жизнь спас.

—  (56)  Что же, я те­перь па­мят­ник ему долж­на по­ста­вить?  — от­ве­ти­ла Сер­ге­е­ва.

(57)  И тут ста­рый сто­рож вдруг за­кри­чал: (58)  «Вон! (59)  Вон от­сю­да!» (60)  Он делал вид, что кри­чит на маль­чи­шек, ко­то­рые ти­хонь­ко про­бра­лись в те­ат­раль­ный двор. (61)  Но кри­чал-⁠то он на Сер­ге­е­ву.

* Яко­влев Юрий Яко­вле­вич (1923–1996)  — пи­са­тель и сце­на­рист, автор книг для детей и юно­ше­ства.

(1)  Солн­це са­ди­лось. (2)  Во­круг пахло ве­чер­ней про­хла­дой. (3)  Птицы за­мол­ча­ли, усту­пив место на­ше­му герою. (4)  Он вска­раб­кал­ся на остат­ки трух­ля­во­го пень­ка, чтобы быть по­вы­ше, и запел. (5)  Это был свет­ля­чок  — ма­лень­кая бу­ка­шеч­ка, и пел он свою не­за­тей­ли­вую пе­сен­ку о том, что видел: пре­крас­ную кар­ти­ну за­ка­та, кра­си­вое небо, зелёное море травы, се­реб­ря­ные слёзы росы и лю­бовь. (6)  Он пел о любви к жизни. (7)  Он во всём видел лю­бовь. (8)  И хоть его во­каль­ные дан­ные были не­бо­га­ты­ми, он думал, что поёт пре­крас­но, ведь у него было так много слу­ша­те­лей, они им вос­хи­ща­лись, каж­дый хотел быть его дру­гом. (9)  Но глу­пый свет­ля­чок не по­ни­мал, что это всё лишь по­то­му, что он об­ла­дал очень не­обыч­ным свой­ством: в от­ли­чие от пан­ци­рей всех осталь­ных свет­ляч­ков, его пан­цирь не про­сто горел зелёным огонь­ком, а пе­ре­ли­вал­ся всеми цве­та­ми ра­ду­ги, как гранёный брил­ли­ант. (10)  А стоит толь­ко од­но­му ска­зать, что он зна­ком с чу­дес­ным свет­ляч­ком, ко­то­рый бле­стит, как брил­ли­ант, то дру­гой, ко­неч­но, решит во что бы то ни стало стать его дру­гом, за ним тре­тий, четвёртый и так далее, а зачем  — никто не знает, про­сто так по­ве­лось.

(11)  Од­на­ж­ды свет­ля­чок за­ме­тил, что его слу­ша­ет бе­ло­ку­рый маль­чик, ко­то­рый сидит рядом в траве, по­вер­нув го­ло­ву к за­хо­дя­ще­му солн­цу.

(12)  Свет­ля­чок до утра пел маль­чи­ку, опи­сы­вая то, что видит, и при­ду­мы­вая всё новые и новые срав­не­ния, а на рас­све­те убе­жал к своим дру­зьям. (13)  Но, про­па­дая среди лести и вос­хи­ще­ния, он всё же ино­гда при­бе­гал на по­лян­ку, где в любое время ждал его маль­чик.

(14)  Время шло, без­жа­лост­но по­жи­рая ми­ну­ты, часы, дни, годы, свет­ля­чок по­ста­рел, по­туск­нел, дру­зей боль­ше у него не было, в гости его не при­гла­ша­ли, им не вос­хи­ща­лись. (15)  Всё было кон­че­но, и свет­ля­чок в от­ча­я­нии побрёл на ту же по­лян­ку, где ждал его маль­чик, подошёл к нему и тя­же­ло вздох­нул. (16)  Маль­чик это услы­шал и, не по­во­ра­чи­вая го­ло­вы, спро­сил:

—  (17)  Что слу­чи­лось? (18)  Тебя так долго не было, и я по тебе со­ску­чил­ся.

—  (19)  А разве ты не ви­дишь?

—  (20)  Нет,  — от­ве­тил маль­чик.

—  (21)  Ну и ладно,  — ска­зал свет­ля­чок.

—  (22)  Рас­ска­жи мне, что ты ви­дишь,  — по­про­сил маль­чик.

—  (23)  Что?  — уди­вил­ся свет­ля­чок.

—  (24)  Спой свою пе­сен­ку. (25)  Мне так нра­вит­ся слу­шать, как ты кра­си­во опи­сы­ва­ешь при­ро­ду, небо, солн­це, траву... (26)  Вот бы хоть раз взгля­нуть на это.

(27)  И тут толь­ко свет­ля­чок понял, что маль­чик сле­пой и ему всё равно, бле­стит у свет­ляч­ка пан­цирь или нет. (28)  Он ему нужен даже без блес­ка. (29)  Он ему нужен!

—  (30)  Давай я тебе се­год­ня рас­ска­жу про друж­бу.

—  (31)  А что это такое? (32)  Ты рань­ше не пел мне об этом.

—  (33)  Рань­ше я про­сто не знал, что это такое, а те­перь знаю.

* Прит­ча  — это не­боль­шой по­учи­тель­ный рас­сказ.

(1)  Вес­ной 1942 года по ле­нин­град­ским ули­цам мед­лен­но шли две де­воч­ки  — Нюра и Рая Ива­но­вы. (2)  Впер­вые после дол­гой бло­кад­ной зимы oни от­пра­ви­лись пеш­ком с Пет­ро­град­ской сто­ро­ны на Нев­ский про­спект, ко Двор­цу пи­о­не­ров. (3)  Они об­хо­ди­ли перевёрну­тые трам­ваи, пря­та­лись от взры­вов в под­во­рот­нях, про­би­ра­лись по гру­дам раз­ва­лин на тро­туа­рах. (4)  3имой де­воч­ки по­хо­ро­ни­ли мать, умер­шую от го­ло­да, и оста­лись одни в за­копчённой квар­ти­ре с об­ле­де­нев­ши­ми сте­на­ми. (5)  Чтобы со­греть­ся, сжи­га­ли ме­бель, одеж­ду, книги. (6)  Осла­бев­шую Нюру, до войны со­лист­ку зна­ме­ни­то­го ан­сам­бля, ко­то­рым ру­ко­во­дил Исаак Оси­по­вич Ду­на­ев­ский, на сан­ках от­вез­ли в дет­ский дом де­вуш­ки  — бойцы от­ря­да про­ти­во­воз­душ­ной обо­ро­ны. (7)  Рая Ива­но­ва по­сту­пи­ла в ре­мес­лен­ное учи­ли­ще. (8)  На ис­хо­де пер­вой бло­кад­ной зимы их разыс­ка­ла ру­ко­во­ди­тель сту­дии Р. А. Вар­шав­ская. (9)  Как и дру­гие ра­бот­ни­ки Двор­ца пи­о­не­ров, она, толь­ко не­дав­но вы­пи­сан­ная из гос­пи­та­ля, шла по со­хра­нив­шим­ся ад­ре­сам, чтобы найти своих пи­том­цев. (10)  До войны Анич­ков дво­рец был ска­зоч­ным дет­ским цар­ством, и вот те­перь он снова го­то­вил­ся встре­чать детей.

(11)  Из уст в уста пе­ре­да­ва­лась ка­зав­ша­я­ся не­ве­ро­ят­ной весть: «Дво­рец пи­о­не­ров ждёт нас!» (12)  Об этой но­во­сти нель­зя было узнать ни из газет, ни из со­об­ще­ний по радио. (13)  Дво­рец пи­о­не­ров был по­ме­чен на гит­ле­ров­ских кар­тах как во­ен­ный объ­ект. (14)  Как были по­ме­че­ны и Эр­ми­таж, и Рус­ский музей.

(15)  Из рай­о­на в район, из дома в дом пе­ре­да­ва­ли как па­роль: «Со­брать­ся в на­зна­чен­ный час...», и по ули­цам осаждённого го­ро­да дви­га­лись дети  — так на­чал­ся по­двиг пе­да­го­гов и вос­пи­тан­ни­ков ле­нин­град­ско­го Двор­ца пи­о­не­ров.

(16)  Дети, ко­неч­но, были глу­бо­ко по­тря­се­ны вой­ной. (17)  Они ви­де­ли, как ру­шат­ся дома от взры­вов, как па­да­ют в го­лод­ном бес­па­мят­стве люди. (18)  Вера Бо­ро­ду­ли­на по­те­ря­ла отца, Витя Пан­фи­лов пе­ре­жил смерть се­ме­рых род­ных... (19)  В каж­дом доме было горе. (20)  Впе­ре­ди было ещё почти два года бло­ка­ды...

(21)  А в мае 1942 года во Двор­це пи­о­не­ров ра­бо­та­ли мно­го­чис­лен­ные круж­ки: тан­це­валь­ные, во­каль­ные, фор­те­пьян­ные, ру­ко­де­лия, ри­со­ва­ния, ху­до­же­ствен­но­го слова. (22)  Ис­кус­ство по­мо­га­ло детям вы­жить, но они ещё не знали о его под­лин­ной силе.

(23)  Летом 1942 года ребят впер­вые при­гла­си­ли на во­ен­ный крей­сер. (24)  Они по­еха­ли на гру­зо­вой ма­ши­не, за­хва­тив му­зы­каль­ные ин­стру­мен­ты и тан­це­валь­ные ко­стю­мы. (25)  На па­лу­бе ко­раб­ля играл ме­ло­дии Чай­ков­ско­го Витя Пан­фи­лов, тан­це­ва­ла Рая Ива­но­ва, чи­та­ла стихи Вера Бо­ро­ду­ли­на. (26)  По щекам мо­ря­ков, не раз смот­рев­ших смер­ти в лицо, текли слёзы. (27)  3нав­шие цену му­же­ству, мо­ря­ки ви­де­ли силу духа ле­нин­град­ских школь­ни­ков. (28)  Крей­сер го­то­вил­ся идти в бой, из ко­то­ро­го вер­нут­ся не все, и в этих ре­бя­тах была сама оду­хо­творённая на­деж­да. (29)  Про­ща­ясь с детьми, ко­ман­да по­стро­и­лась. (30)  Ре­бя­та стали вру­чать по­дар­ки, ко­то­рые при­вез­ли с собой. (31)  Взяв ма­тер­ча­тый кисет из рук де­воч­ки, стар­ши­на, на груди ко­то­ро­го было два бо­е­вых ор­де­на, ска­зал: «При­ни­маю тре­тью на­гра­ду Ро­ди­ны». (32)  Мо­ря­ки знали цену му­же­ству.

* Л. Ов­чин­ни­ко­ва  — со­вре­мен­ная рос­сий­ская пи­са­тель­ни­ца.

(1)  Всё на­ча­лось на пе­ре­ме­не перед ше­стым уро­ком. (2)  Лена Бол­ды­ре­ва, том­ная пыш­но­во­ло­сая кра­са­ви­ца, за­ка­приз­ни­ча­ла:

—  (3)  Слу­шай­те, люди, меня уже до­ста­ла эта химия!

(4)  Кто-⁠то в тон ей про­изнёс с пла­чу­щей ин­то­на­ци­ей:

—  (5)  А кого она не до­ста­ла!

(6)  Этих ре­плик хва­ти­ло для того, чтобы су­ма­тош­ная, ис­кря­ща­я­ся мысль о по­бе­ге с урока вспых­ну­ла мол­нией. (7)  Наш класс счи­тал­ся об­раз­цо­вым, в нём учи­лись во­семь от­лич­ни­ков, и было нечто за­бав­но-⁠пи­кант­ное в том, что имен­но мы, доб­ро­по­ря­доч­ные, при­мер­ные дети, стран­ной, не­обыч­ной вы­ход­кой по­ра­зим всех учи­те­лей, укра­сив туск­лую од­но­тон­ность школь­ных буд­ней яркой вспыш­кой сен­са­ции. (8)  От вос­тор­га и от тре­во­ги ёкало серд­це, и, хотя никто не знал, во что вы­льет­ся наше при­клю­че­ние, об­рат­ной до­ро­ги уже не было.

—  (9)  Толь­ко, народ, чтобы всем кол­лек­ти­вом!  — пре­ду­пре­дил нас Витёк Нос­ков.

(10)  Так как у меня по химии за по­лу­го­дие вы­хо­ди­ла спор­ная четвёрка, мне, чест­но го­во­ря, сбе­гать с урока ре­зо­на не было, но воля кол­лек­ти­ва выше лич­ных ин­те­ре­сов. (11)  Все дви­ну­лись к две­рям, в клас­се оста­вал­ся толь­ко Пет­ру­ха Ва­си­льев, ко­то­рый спо­кой­но, ни на кого не об­ра­щая вни­ма­ния, что-то писáл в тет­ра­ди.

—  (12)  Василёк, ты чего при­сох?!  — крик­нул Нос­ков.  —  (13)  Вре­ме­ни, по­ни­ма­ешь, в обрез: весь класс когти рвёт...

—  (14)  А я разве не пус­каю вас?  — от­ве­тил Пет­ру­ха.

(15)  Нос­ков злоб­но при­щу­рил­ся:

—  (16)  Пет­ру­ха, про­тив кол­лек­ти­ва идёшь!

—  (17)  Я что-⁠то не так делаю? (18)  Вам не надо  — вы ух ό дите, мне надо  — я оста­юсь.

—  (19)  Кон­чай, го­во­рю, писáть и давай со­би­рай­ся...

—  (20)  Он, не­бось, кля­у­зу на нас уже стро­чит!  — сост­ри­ла Бол­ды­ре­ва.

—  (21)  Пет­ру­ха, трус, пре­да­тель!

(22)  Пет­ру­ха бес­по­кой­но по­смот­рел на хмуро на­су­пив­ше­го­ся Нос­ко­ва, но ни­че­го не от­ве­тил.

—  (23)  Хо­чешь про­бить­ся в лю­бим­чи­ки за счёт осталь­ных? (24)  Толь­ко знай: под­ха­ли­мов нигде не любят! (25)  Так что ты взвесь, что тебе до­ро­же: оцен­ка за по­лу­го­дие или наше от­но­ше­ние!  — гроз­но про­мол­вил Нос­ков. (26)  Стало тихо, и в этой на­пряжённой ти­ши­не отчётливо про­зву­чал голос Ва­си­лье­ва:

—  (27)  Я ни­ку­да не пойду!

—  (28)  Ну смот­ри!  — ска­зал Нос­ков и с не­при­ми­ри­мой зло­стью по­смот­рел на от­ступ­ни­ка.

(29)  Но вне­зап­но от нас от­де­лил­ся Игорь Ели­се­ев. (30)  Он сел на своё место, рядом с Пет­ру­хой, и стал до­ста­вать из порт­фе­ля учеб­ни­ки.

—  (31)  А ты чего, Гарри?  — не­до­умен­но спро­сил Нос­ков.

—  (32)  Я тоже оста­юсь...

—  (33)  Друга, что ли, спа­са­ешь?  — Нос­ков хмык­нул.

—  (34)  Да, спа­саю. (35)  У его ма­те­ри ин­фаркт был, начнётся ка­ни­тель с нашим по­бе­гом  — её в школу нач­нут дёргать... (36)  Бог знает, чем это кон­чит­ся!  — от­ве­тил Ели­се­ев.

—  (37)  Хоть бы хи­мич­ка тебя спро­си­ла и за­ка­ти­ла пару!  — про­ры­чал взбешённый Нос­ков и плюх­нул­ся на свой стул. (38)  Все осталь­ные, разо­ча­ро­ван­но охая, вер­ну­лись на свои места.

(39)  Ва­си­льев и Ели­се­ев си­де­ли пе­ре­до мной, и я видел, как Пет­ру­ха по­смот­рел на Игоря, ли­став­ше­го учеб­ник, за­дер­жал на нём бла­го­дар­ный взгляд и ле­гонь­ко тро­нул его за ло­коть, а тот обод­ря­ю­ще кив­нул ему в ответ. (40)  На­сто­я­щий друг!

* Н. Та­та­рин­цев (род. в 1947 г.)  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский пи­са­тель-⁠пуб­ли­цист.

(1)  На ху­то­ре сон и ти­ши­на. (2)  Мы идём вдоль низ­ко­го, бе­ло­го под луной за­бо­ри­ка, по-⁠юж­но­му сло­жен­но­го из плос­ко­го ди­ко­го камня. (3)  Такое чув­ство, слов­но и ро­дил­ся я здесь, и про­жил здесь жизнь, и те­перь воз­вра­ща­юсь домой.

(4)  Гром­ко стучу в раму окна. (5)  Не­че­го спать, раз мы вер­ну­лись. (6)  И сей­час же рас­па­хи­ва­ет­ся до­ща­тая дверь. (7)  Пан­чен­ко, ор­ди­на­рец мой, сон­ный, зе­ва­ю­щий, бо­си­ком стоит на по­ро­ге.

—  (8)  За­хо­ди­те, то­ва­рищ лей­те­нант.

(9)  Хо­ро­шо вот так ночью вер­нуть­ся с плац­дар­ма домой. (10)  Об этом не ду­ма­ешь там. (11)  Это здесь со всей силой чув­ству­ешь. (12)  Мне ни­ко­гда до войны не при­хо­ди­лось воз­вра­щать­ся домой после дол­гой раз­лу­ки. (13)  И уез­жать на­дол­го не при­хо­ди­лось. (14)  Пер­вый раз я уез­жал из дома в пи­о­нер­ский ла­герь, вто­рой раз я уез­жал уже на фронт. (15)  Но и тот, кто до войны воз­вра­щал­ся домой после дол­гой раз­лу­ки, не ис­пы­ты­вал тогда того, что ис­пы­ты­ва­ем мы сей­час. (16)  Они воз­вра­ща­лись со­ску­чив­ши­е­ся  — мы воз­вра­ща­ем­ся живые...

(17)  Сидя на под­окон­ни­ках, раз­вед­чи­ки смот­рят, как мы двое едим, и глаза у них доб­рые. (18)  А в углу стоит ши­ро­кая де­ре­вен­ская кро­вать. (19)  Белая на­во­лоч­ка, на­би­тая сеном, белая про­сты­ня. (20)  Мно­го­го не по­ни­ма­ли и не це­ни­ли до войны люди. (21)  Разве в мир­ное время по­ни­ма­ет че­ло­век, что такое чи­стые про­сты­ни? (22)  3а всю войну толь­ко в гос­пи­та­ле я спал на про­сты­нях, но тогда они не ра­до­ва­ли.

(23)  Я ло­жусь на свою цар­скую кро­вать, пах­ну­щую сеном и све­жим бельём, и про­ва­ли­ва­юсь, как в пух. (24)  Глаза сли­па­ют­ся, но едва задрёмываю, как, вздрог­нув, про­сы­па­юсь опять. (25)  Я про­сы­па­юсь от ти­ши­ны. (26)  Даже во сне я при­вык при­слу­ши­вать­ся к раз­ры­ву сна­ря­дов.

(27)  И лезут в го­ло­ву мысли о ре­бя­тах, остав­ших­ся на плац­дар­ме. (28)  3ажму­рюсь  — и опять всё это перед гла­за­ми: зем­лян­ка свя­зи­стов, в ко­то­рую по­па­ла бомба, до­ро­га в лесу и чёрные вы­со­ты, за­ня­тые нем­ца­ми...

(29)  Нет, я, ка­жет­ся, не усну. (30)  Осто­рож­но, чтоб не раз­бу­дить ребят, вы­хо­жу во двор, ак­ку­рат­но при­тво­рив дверь. (31)  Как тихо! (32)  Слов­но и нет войны на земле. (33)  Впе­ре­ди луна са­дит­ся за гли­ня­ную трубу, толь­ко кра­е­шек её све­тит­ся над кры­шей. (34)  И что-⁠то такое древ­нее, бес­ко­неч­ное в этом, ко­то­рое было до нас и после нас будет.

(35)  Я сижу на камне и вспо­ми­наю, как в школе сорок пять минут урока были длин­нее двух веков. (36)  Го­су­дар­ства воз­ни­ка­ли и ру­ши­лись, и нам ка­за­лось, что время до нас бе­жа­ло с уди­ви­тель­ной быст­ро­той и те­перь толь­ко пошло своим нор­маль­ным ходом. (37)  Впе­ре­ди у каж­до­го из нас была целая че­ло­ве­че­ская жизнь, из ко­то­рой мы про­жи­ли по че­тыр­на­дцать, пят­на­дцать лет.

(38)  Я воюю уже тре­тий год. (39)  Не­ужто и пре­жде годы были такие длин­ные?.. (40)  Воз­вра­ща­юсь в дом, укры­ва­юсь с го­ло­вой и, по­дро­жав под ши­не­лью, за­сы­паю.

* Ба­кла­нов Гри­го­рий Яко­вле­вич (1923–2009)  — пи­са­тель-⁠фрон­то­вик. Среди самых из­вест­ных про­из­ве­де­ний ав­то­ра  — по­весть «На­ве­ки  — де­вят­на­дца­ти­лет­ние», по­свящённая судь­бам мо­ло­дых пар­ней  — вче­раш­них школь­ни­ков, по­пав­ших на фронт.

(1)  Утром в хру­сталь­ной вазе на столе Витя уви­дел огром­ный букет ми­мо­зы. (2)  Цветы были такие жёлтые и све­жие, как пер­вый тёплый день!

—  (3)  Это мне папа по­да­рил,  — ска­за­ла мама.  —  (4)  Ведь се­год­ня Вось­мое марта.

(5)  Дей­стви­тель­но, се­год­ня Вось­мое марта, а он со­всем забыл об этом. (6)  Он не­мед­лен­но по­бе­жал к себе в ком­на­ту, схва­тил порт­фель, вы­та­щил от­крыт­ку, в ко­то­рой было на­пи­са­но: «До­ро­гая ма­моч­ка, по­здрав­ляю тебя с Вось­мым марта и обе­щаю все­гда тебя слу­шать­ся», и тор­же­ствен­но вру­чил её маме.

(7)  А когда он уже ухо­дил в школу, мама вдруг пред­ло­жи­ла:

—  (8)  Возь­ми не­сколь­ко ве­то­чек ми­мо­зы и по­да­ри Лене По­по­вой.

(9)  Лена По­по­ва была его со­сед­кой по парте.

—  (10)  Зачем?  — хмуро спро­сил он.

—  (11)  А затем, что се­год­ня Вось­мое марта, и я уве­ре­на, что все ваши маль­чи­ки что-⁠ни­будь по­да­рят де­воч­кам.

(12)  Он взял три ве­точ­ки ми­мо­зы и пошёл в школу.

(13)  По до­ро­ге ему ка­за­лось, что все на него огля­ды­ва­ют­ся. (14)  Но у самой школы ему по­вез­ло: он встре­тил Лену По­по­ву. (15)  Под­бе­жав к ней, про­тя­нул ми­мо­зу.

—  (16)  Это тебе.

—  (17)  Мне? (18)  Ой, как кра­си­во! (19)  Боль­шое спа­си­бо, Витя!

(20)  Она, ка­за­лось, го­то­ва была бла­го­да­рить его ещё час, но он по­вер­нул­ся и убе­жал.

(21)  И на пер­вой пе­ре­ме­не ока­за­лось, что никто из маль­чи­ков в их клас­се ни­че­го не по­да­рил де­воч­кам. (22)  Ни один. (23)  Толь­ко перед Леной По­по­вой ле­жа­ли неж­ные ве­точ­ки ми­мо­зы.

—  (24)  От­ку­да у тебя цветы?  — спро­си­ла учи­тель­ни­ца.

—  (25)  Это мне Витя по­да­рил,  — спо­кой­но ска­за­ла Лена. (26)  Все сразу за­шу­шу­ка­лись, по­смот­рев на Витю, а Витя низко опу­стил го­ло­ву.

(27)  А на пе­ре­ме­не, когда Витя как ни в чём не бы­ва­ло подошёл к ре­бя­там, хотя уже чув­ство­вал не­доб­рое, Ва­лер­ка стал крив­лять­ся, глядя на него.

—  (28)  А вот и жених пришёл! (29)  Здо­ро­во, юный жених!

(30)  Ре­бя­та за­сме­я­лись. (31)  А тут про­хо­ди­ли мимо стар­ше­класс­ни­ки, и все на него смот­ре­ли и спра­ши­ва­ли, чей он жених.

(32)  Еле до­си­дев до конца уро­ков, он, как толь­ко про­зве­нел зво­нок, со всех ног бро­сил­ся домой, чтобы там, дома, со­рвать свою до­са­ду и обиду.

(33)  Когда мама от­кры­ла ему дверь, он за­кри­чал:

—  (34)  Это ты, это ты ви­но­ва­та, это всё из-за тебя! (35)  Витя вбе­жал в ком­на­ту, схва­тил ве­точ­ки ми­мо­зы и бро­сил их на пол.  —  (36)  Не­на­ви­жу эти цветы, не­на­ви­жу!

(37)  Он стал топ­тать ветки ми­мо­зы но­га­ми, и жёлтые неж­ные цве­точ­ки ло­па­лись и уми­ра­ли под гру­бой подмёткой его бо­ти­нок.

(38)  А Лена По­по­ва несла домой три неж­ные ве­точ­ки ми­мо­зы в мок­рой тря­поч­ке, чтобы они не за­вя­ли. (39)  Она несла их впе­ре­ди себя, и ей ка­за­лось, что в них от­ра­жа­ет­ся солн­це, что они такие кра­си­вые, такие осо­бен­ные...

* Же­лез­ни­ков Вла­ди­мир Кар­по­вич (род. в 1925 г.)  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский дет­ский пи­са­тель, ки­но­дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, по­свящённые про­бле­мам взрос­ле­ния, стали клас­си­кой оте­че­ствен­ной дет­ской ли­те­ра­ту­ры и пе­ре­ве­де­ны на мно­гие языки мира.

(1)  Есть люди, ко­то­рые бо­лез­нен­но пе­ре­жи­ва­ют чужие успе­хи. (2)  Таким был Сеня Го­луб­кин. (3)  Ему всюду чу­ди­лись вы­го­ды и при­ви­ле­гии, ко­то­ры­ми об­ла­да­ют дру­гие. (4)  Если кто-⁠то за­бо­ле­вал, Сень­ка го­во­рил: (5)  «Ясно... (6)  Решил от­дох­нуть!» (7)  Если кто-⁠то по­лу­чал пятёрку за до­маш­нее со­чи­не­ние, он спра­ши­вал: (8)  «Что, ма­моч­ка с па­поч­кой по­тру­ди­лись?»

(9)  Ему ка­за­лось, что любые удачи при­хо­дят к людям как бы за его счёт. (10)  За­висть, в ко­то­рой кро­ет­ся исток мно­гих че­ло­ве­че­ских сла­бо­стей и по­ро­ков, не остав­ля­ла Сень­ку в покое...

(11)  Труд­но было отыс­кать людей, более не по­хо­жих друг на друга, чем Ваня и Сень­ка. (12)  В ту пору Ваня ещё очень ему со­чув­ство­вал. (13)  Когда Сеня, пу­та­ясь и на­пря­га­ясь, блуж­дал по ла­би­рин­там зна­ме­ни­тых чет­ве­ро­сти­ший, Ваня стра­дал. (14)  А после урока, на ко­то­ром Го­луб­кин по­лу­чал оче­ред­ную двой­ку, этот вер­зи­ла тес­нил не­вы­со­ко­го Ваню: тот, ока­зы­ва­ет­ся, под­ска­зы­вал не­до­ста­точ­но чётко и ясно.

(15)  Од­на­ж­ды был на­зна­чен «рай­он­ный» дик­тант, и Сеня Го­луб­кин был в па­ни­ке: двой­ка за тот дик­тант гро­зи­ла ему вто­ро­год­ни­че­ством.

(16)  После дик­тан­та Сень­ка бегал по ко­ри­до­ру и вы­спра­ши­вал у своих од­но­класс­ни­ков:

—  (17)  Как пи­шет­ся «в те­че­ние»?  —  (18)  Ему от­ве­ча­ли.

—  (19)  Одна оши­боч­ка есть!  — го­во­рил он и за­ги­бал палец.  —  (20)  А ты сам-⁠то как на­пи­сал? (21)  Пра­виль­но?

(22)  Если ока­зы­ва­лось, что пра­виль­но, Сень­ка ску­лил:

—  (23)  Ну, коне-⁠е-⁠чно, сам на­пи­са-⁠ал!

(24)  После «рай­он­но­го» дик­тан­та у Сень­ки не хва­ти­ло паль­цев на обеих руках: он на­счи­тал две­на­дцать оши­бок. (25)  Кроме за­пя­тых и тире...

(26)  На пе­ре­мен­ке ко мне подошёл Ваня Белов и спро­сил:

—  (27)  Что ж, Вера Мат­ве­ев­на, Го­луб­ки­ну те­перь на вто­рой год оста­вать­ся?

—  (28)  Не знаю. (29)  Ещё не про­ве­ри­ла.

(30)  Когда я усе­лась в учи­тель­ской за тет­ра­ди, ока­за­лось, что шесть работ из пачки ис­чез­ли. (31)  Среди них были дик­тан­ты Сени Го­луб­ки­на и Вани.

(32)  На боль­шой пе­ре­ме­не мы с ди­рек­то­ром в опу­стев­шем клас­се стали про­би­вать­ся к го­луб­кин­ской со­ве­сти. (33)  Имен­но тогда, в раз­гар нашей бе­се­ды, по­явил­ся Ваня Белов и ска­зал:

—  (34)  Я пришёл, чтобы от­дать себя в руки пра­во­су­дия!

(35)  Я не ве­ри­ла, что дик­тан­ты вы­та­щил он, но ди­рек­тор со­гла­сил­ся с вер­си­ей Вани. (36)  После уро­ков ше­сте­ро уче­ни­ков, ра­бо­ты ко­то­рых ис­чез­ли, пе­ре­пи­са­ли дик­тант. (37)  Сеня Го­луб­кин по­лу­чил трой­ку, по­сколь­ку уже успел об­на­ру­жить на пе­ре­ме­не свои ошиб­ки, и перешёл в седь­мой класс.

(38)  Он не про­ник­ся бла­го­дар­но­стью к Ване Бе­ло­ву, на­про­тив, имен­но с тех пор и не­взлю­бил его. (39)  Го­луб­кин не про­стил бла­го­род­ства, как не про­щал он гра­мот­но­сти тем, кто ему же по­мо­гал на­хо­дить ошиб­ки. (40)  Ваня Белов это понял. (41)  После того как Сень­ка оче­ред­ной раз на­со­лил в чём-то сво­е­му спа­си­те­лю, я как бы ми­мо­хо­дом ска­за­ла Ване:

—  (42)  Ну что... ни одно доб­рое дело не оста­ет­ся без­на­ка­зан­ным?

—  (43)  Мало ли что бы­ва­ет!  — от­ве­тил он.  —  (44)  Из-⁠за этого всем не ве­рить?

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и др., по­вест­ву­ют о мире юно­сти.

—  (1)  Няня, где Жучка?  — спра­ши­ва­ет Тёма.

—  (2)  Жучку в ста­рый ко­ло­дец бро­сил какой-то ирод,  — от­ве­ча­ет няня.  — (3)  Весь день, го­во­рят, виз­жа­ла, сер­деч­ная...

(4)  Маль­чик с ужа­сом вслу­ши­ва­ет­ся в слова няни, и мысли роем тес­нят­ся в его го­ло­ве. (5)  У него мель­ка­ет масса пла­нов, как спа­сти Жучку, он пе­ре­хо­дит от од­но­го не­ве­ро­ят­но­го про­ек­та к дру­го­му и не­за­мет­но для себя за­сы­па­ет. (6)  Он про­сы­па­ет­ся от ка­ко­го-⁠то толч­ка среди пре­рван­но­го сна, в ко­то­ром он всё вы­тас­ки­вал Жучку, но она сры­ва­лась и вновь па­да­ла на дно ко­лод­ца.

(7)  Решив не­мед­лен­но идти спа­сать свою лю­би­ми­цу, Тёма на цы­поч­ках под­хо­дит к стек­лян­ной двери и тихо, чтобы не про­из­ве­сти шума, вы­хо­дит на тер­ра­су. (8)  На дворе све­та­ет.

(9)  Под­бе­жав к от­вер­стию ко­лод­ца, он впол­го­ло­са зовёт:

—  (10)  Жучка, Жучка!

(11)  Жучка, узнав голос хо­зя­и­на, ра­дост­но и жа­лоб­но виз­жит.

—  (12)  Я сей­час тебя выз­во­лю,  — кри­чит он, точно со­ба­ка по­ни­ма­ет его.

(13)  Фо­нарь и два шеста с пе­ре­кла­ди­ной внизу, на ко­то­рой ле­жа­ла петля, на­ча­ли мед­лен­но спус­кать­ся в ко­ло­дец. (14)  Но этот так хо­ро­шо об­ду­ман­ный план не­ожи­дан­но лоп­нул: как толь­ко при­спо­соб­ле­ние до­стиг­ло дна, со­ба­ка сде­ла­ла по­пыт­ку схва­тить­ся за него, но, по­те­ряв рав­но­ве­сие, сва­ли­лась в грязь.

(15)  Мысль, что он ухуд­шил по­ло­же­ние дела, что Жучку можно было ещё спа­сти и те­перь он сам ви­но­ват в том, что она по­гиб­нет, за­став­ля­ет Тёму ре­шить­ся на вы­пол­не­ние вто­рой части сна  — са­мо­му спу­стить­ся в ко­ло­дец.

(16)  Он при­вя­зы­ва­ет верёвку к одной из стоек, под­дер­жи­ва­ю­щих пе­ре­кла­ди­ну, и лезет в ко­ло­дец. (17)  Он сознаёт толь­ко одно: вре­ме­ни те­рять нель­зя ни се­кун­ды.

(18)  На мгно­ве­нье в душу за­кра­ды­ва­ет­ся страх, как бы не за­дох­нуть­ся, но он вспо­ми­на­ет, что Жучка сидит там уже целые сутки. (19)  Это успо­ка­и­ва­ет его, и он спус­ка­ет­ся даль­ше.

(20)  Жучка, опять усев­ша­я­ся на преж­нее место, успо­ко­и­лась и весёлым по­пис­ки­ва­ни­ем вы­ра­жа­ет со­чув­ствие безум­но­му пред­при­я­тию. (21)  Это спо­кой­ствие и твёрдая уве­рен­ность Жучки пе­ре­да­ют­ся маль­чи­ку, и он бла­го­по­луч­но до­сти­га­ет дна.

(22)  Не теряя вре­ме­ни, Тёма об­вя­зы­ва­ет вож­жа­ми со­ба­ку, затем по­спеш­но ка­раб­ка­ет­ся на­верх. (23)  Но под­ни­мать­ся труд­нее, чем спус­кать­ся! (24)  Нужен воз­дух, нужны силы, а того и дру­го­го у Тёмы уже мало. (25)  Страх охва­ты­ва­ет его, но он под­бад­ри­ва­ет себя дро­жа­щим от ужаса го­ло­сом:

—  (26)  Не надо бо­ять­ся, не надо бо­ять­ся! (27)  Стыд­но бо­ять­ся! (28)  Трусы толь­ко бо­ят­ся! (29)  Кто де­ла­ет дур­ное  — бо­ит­ся, а я дур­но­го не делаю, я Жучку вы­тас­ки­ваю, меня мама с папой за это по­хва­лят.

(30)  Тёма улы­ба­ет­ся и снова спо­кой­но ждёт при­ли­ва сил. (31)  Таким об­ра­зом, не­за­мет­но его го­ло­ва вы­со­вы­ва­ет­ся на­ко­нец над верх­ним сру­бом ко­лод­ца. (32)  Сде­лав по­след­нее уси­лие, он вы­би­ра­ет­ся сам и вы­тас­ки­ва­ет Жучку. (33)  Но те­перь, когда дело сде­ла­но, силы быст­ро остав­ля­ют его, и он па­да­ет в об­мо­рок.

* Гарин-Ми­хай­лов­ский Ни­ко­лай Ге­ор­ги­е­вич (1852–1906)  — рус­ский пи­са­тель. Самым из­вест­ным его про­из­ве­де­ни­ем стала по­весть «Дет­ство Тёмы», с ко­то­рой он начал своё ли­те­ра­тур­ное твор­че­ство.

(1)  Од­на­ж­ды в на­ча­ле ок­тяб­ря, рано утром, уходя в гим­на­зию, я забыл ещё с ве­че­ра при­го­тов­лен­ный ма­те­рью кон­верт с день­га­ми. (2)  Их нужно было вне­сти за обу­че­ние в пер­вом по­лу­го­дии.

(3)  Когда на­ча­лась боль­шая пе­ре­ме­на, когда всех нас по слу­чаю хо­лод­ной, но сухой и сол­неч­ной по­го­ды вы­пус­ка­ли во двор и на ниж­ней пло­щад­ке лест­ни­цы я уви­дел мать, толь­ко тогда я вспом­нил про кон­верт и понял, что она, видно, не стер­пе­ла и при­нес­ла его сама.

(4)  Мать, од­на­ко, сто­я­ла в сто­рон­ке в своей об­лы­сев­шей шубёнке, в смеш­ном ка­по­ре, под ко­то­рым ви­се­ли седые во­ло­си­ки, и с за­мет­ным вол­не­ни­ем, как-⁠то ещё более уси­ли­вав­шим её жал­кую внеш­ность, бес­по­мощ­но вгля­ды­ва­лась в бе­гу­щую мимо ораву гим­на­зи­стов, ко­то­рые, сме­ясь, на неё огля­ды­ва­лись и что-⁠то друг другу го­во­ри­ли.

(5)  При­бли­зив­шись, я при­оста­но­вил­ся и хотел было не­за­мет­но про­ско­чить, но мать, за­ви­дев меня и сразу за­све­тясь лас­ко­вой улыб­кой, по­ма­ха­ла рукой, и я, хоть мне и было ужас­но стыд­но перед то­ва­ри­ща­ми, подошёл к ней.

—  (6)  Ва­дич­ка, маль­чик,  — стар­че­ски глухо за­го­во­ри­ла она, про­тя­ги­вая мне остав­лен­ный дома кон­верт и жёлтень­кой руч­кой бо­яз­ли­во, слов­но она жглась, при­ка­са­ясь к пу­го­ви­це моей ши­не­ли,  — ты забыл день­ги, а я думаю  — ис­пу­га­ет­ся, так вот  — при­нес­ла.

(7)  Ска­зав это, она по­смот­ре­ла на меня, будто про­си­ла ми­ло­сты­ни, но, в яро­сти за при­чинённый мне позор, я не­на­ви­дя­щим шёпотом воз­ра­зил, что неж­но­сти те­ля­чьи эти нам не ко двору, что уж коли день­ги при­нес­ла, так пусть сама и пла­тит.

(8)  Мать сто­я­ла тихо, слу­ша­ла молча, ви­но­ва­то и го­рест­но опу­стив ста­рые свои лас­ко­вые глаза. (9)  Я сбе­жал по уже опу­стев­шей лест­ни­це и, от­кры­вая тугую, шумно со­су­щую воз­дух дверь, огля­нул­ся и по­смот­рел на мать. (10)  Но сде­лал я это не по­то­му вовсе, что мне стало её сколь­ко-⁠ни­будь жаль, а всего лишь из бо­яз­ни, что она в столь не­под­хо­дя­щем месте рас­пла­чет­ся.

(11)  Мать всё так же сто­я­ла на пло­щад­ке и, пе­чаль­но скло­нив го­ло­ву, смот­ре­ла мне вслед. (12)  3аме­тив, что я смот­рю на неё, она по­ма­ха­ла мне рукой с кон­вер­том так, как это де­ла­ют на вок­за­ле, и это дви­же­ние, такое мо­ло­дое и бод­рое, толь­ко ещё боль­ше по­ка­за­ло, какая она ста­рая, обо­рван­ная и жал­кая.

(13)  На дворе ко мне по­до­шли не­сколь­ко то­ва­ри­щей и один спро­сил, что это за шут го­ро­хо­вый в юбке, с ко­то­рым я толь­ко что бе­се­до­вал. (14)  Я, ве­се­ло сме­ясь, от­ве­тил, что это об­ни­щав­шая гу­вер­нант­ка и что при­ш­ла она ко мне с пись­мен­ны­ми ре­ко­мен­да­ци­я­ми.

(15)  Когда же, упла­тив день­ги, мать вышла и, ни на кого не глядя, сгор­бив­шись, слов­но ста­ра­ясь стать ещё мень­ше, быст­ро по­сту­ки­вая стоп­тан­ны­ми, со­всем кри­вы­ми каб­луч­ка­ми, про­шла по ас­фаль­то­вой до­рож­ке к же­лез­ным во­ро­там, я по­чув­ство­вал, что у меня болит за неё серд­це.

(16)  Боль эта, ко­то­рая столь го­ря­чо обо­жгла меня в пер­вое мгно­ве­ние, дли­лась, од­на­ко, весь­ма не­дол­го.

* Агеев Ми­ха­ил (Марк Ла­за­ре­вич Леви) (1898–1973)  — рус­ский пи­са­тель.

(1)  Отца сво­е­го, ко­то­рый погиб на фрон­те, Авалбёк не пом­нил. (2)  Пер­вый раз он уви­дел его в кино, когда маль­чи­ку было лет пять.

(3)  Фильм был про войну, Авалбёк сидел с ма­те­рью и чув­ство­вал, как она вздра­ги­ва­ла, когда на экра­не стре­ля­ли. (4)  Ему было не очень страш­но,

а ино­гда даже, на­о­бо­рот, ве­се­ло, когда па­да­ли фа­ши­сты. (5)  А когда па­да­ли наши, ему ка­за­лось, что они потом вста­нут.

(6)  Вот на экра­не по­яви­лись ар­тил­ле­ри­сты. (7)  Их было семь че­ло­век. (8)  Один из них был смуг­лым, чер­но­во­ло­сым, не­боль­шо­го роста.

(9)  И вдруг мать тихо ска­за­ла:

—  Смот­ри, это твой отец...

(10)  По­че­му она так ска­за­ла? (11)  Зачем? (12)  Может быть, слу­чай­но или по­то­му, что вспом­ни­ла мужа. (13)  И дей­стви­тель­но, сол­дат на экра­не был очень похож на отца на той ста­рой во­ен­ной фо­то­гра­фии, ко­то­рая ви­се­ла у них дома.

(14)  И маль­чик по­ве­рил. (15)  Он уже думал о сол­да­те как о своём отце, и в его дет­ской душе ро­ди­лось новое для него чув­ство сы­нов­ней любви и неж­но­сти. (16)  Как он гор­дил­ся своим отцом! (17)  И война с этой ми­ну­ты уже не ка­за­лась маль­чи­ку за­бав­ной, ни­че­го весёлого не было в том, как па­да­ли люди. (18)  Война стала серьёзной и страш­ной, и он впер­вые ис­пы­тал чув­ство стра­ха за близ­ко­го че­ло­ве­ка, за того че­ло­ве­ка, ко­то­ро­го ему все­гда не хва­та­ло.

(19)  А на экра­не шла война. (20)  По­яви­лись не­мец­кие танки. (21)  Маль­чик ис­пу­гал­ся. (22)  «Папа, танки идут, танки!»  — кри­чал он отцу. (23)  Тан­ков было много, они дви­га­лись вперёд и стре­ля­ли из пушек. (24)  Вот упал один ар­тил­ле­рист, потом дру­гой, тре­тий... (25)  И вот остал­ся толь­ко отец, он мед­лен­но шёл нав­стре­чу танку с гра­на­той в руках.

—  (26)  Стой, не пройдёшь!  — крик­нул отец и бро­сил гра­на­ту.

(27)  В этот мо­мент в него на­ча­ли стре­лять, и отец упал.

—  (28)  Это мой отец! (29)  Вы ви­де­ли? (30)  Это моего отца убили...  — за­кри­чал Авалбёк, желая, чтобы люди гор­ди­лись его отцом так же, как он.

(31)  И тогда со­сед­ский маль­чиш­ка, школь­ник, пер­вым решил ска­зать ему прав­ду.

—  (32)  Да это не твой отец. (33)  Что ты го­ло­сишь? (34)  Это ар­тист. (35)  Не ве­ришь  — спро­си у ки­но­ме­ха­ни­ка.

(36)  Но ки­но­ме­ха­ник мол­чал: взрос­лые не хо­те­ли ли­шать маль­чи­ка его горь­кой и пре­крас­ной ил­лю­зии.

(37)  Мать на­кло­ни­лась к сыну, скорб­ная и стро­гая, в гла­зах её сто­я­ли слёзы.

—  (38)  Пойдём, сынок, пойдём. (39)  Это был твой отец,  — тихо ска­за­ла она и по­ве­ла его из зала.

(40)  Серд­це маль­чи­ка было на­пол­не­но горем. (41)  Толь­ко сей­час он понял, что зна­чит  — по­те­рять отца. (42)  Ему хо­те­лось пла­кать. (43)  Он по­смот­рел на мать, но она мол­ча­ла. (44)  Мол­чал и он. (45)  Он был рад, что мать не видит его слёз.

(46)  Он не знал, что с этого часа в нём начал жить отец, ко­то­рый давно погиб на войне.

* Айтма́тов Чинги́з То­ре­ку́лович (1928–2008)  — кир­гиз­ский пи­са­тель, ма­стер пси­хо­ло­ги­че­ско­го порт­ре­та.

(1)  Как-⁠то в на­ча­ле июня зашёл к По­ли­кар­пов­не че­ло­век и по­про­сил сдать ком­на­ту на лето. (2)  Он, не тор­гу­ясь, за­пла­тил трид­цать руб­лей.

(3)  Звали его Три­фо­ном Пет­ро­ви­чем. (4)  Он был какой-⁠то уют­ный, весёлый и про­стой че­ло­век, и хо­зяй­ка с пер­во­го же дня при­вык­ла к нему, как к сво­е­му.

(5)  Один раз, по­хо­див около бре­вен­ча­то­го до­ми­ка, Три­фон Пет­ро­вич ска­зал, по­ти­рая руки:

—  (6)  Дай-⁠ка я по­прав­лю тебе, ба­буш­ка, крыль­цо.

—  (7)  Спа­си­бо, ро­ди­мый,  — ска­за­ла По­ли­кар­пов­на,  — толь­ко чуднό мне что-⁠то: пришёл, снял ком­на­ту, даже не по­тор­го­вал­ся, а те­перь ты крыль­цом моим за­ни­ма­ешь­ся, будто и не чужие мы люди.

—  (8)  А что ж, По­ли­кар­пов­на, не­ужто всё толь­ко на день­ги счи­тать? (9)  Я вот тебе по­прав­лю, а ты потом вспом­нишь обо мне доб­рым сло­вом, вот мы, как го­во­рит­ся, и квиты,  — ска­зал он и за­сме­ял­ся.

—  (10)  Те­перь, милый, такой народ пошёл, что за­да­ром никто рукой не по­ше­ве­лит. (11)  О душе те­перь не ду­ма­ют, толь­ко для брюха и живут. (12)  Да смот­рят, как бы что друг у друж­ки из рук вы­рвать, как бы вы­го­ду свою не упу­стить.

—  (13)  Ну, нам с тобой де­лить не­че­го,  — от­ве­чал Три­фон Пет­ро­вич, улы­ба­ясь.

—  (14)  Прямо с тобой душа ото­шла,  — го­во­ри­ла По­ли­кар­пов­на,  — а то уж в людей вера про­па­дать стала.

—  (15)  Вера в че­ло­ве­ка  — это самая боль­шая вещь,  — от­зы­вал­ся Три­фон Пет­ро­вич.  —  (16)  Когда эта вера про­падёт, тогда жить нель­зя.

(17)  Один раз вер­нул­ся Три­фон Пет­ро­вич из го­ро­да весёлый и ска­зал:

—  (18)  Я там в го­ро­де всем по­рас­ска­зал, как тут у вас хо­ро­шо: те­перь хо­зяй­ки не ото­бьют­ся от по­сто­яль­цев, у меня рука лёгкая.

(19)  На­чи­ная с вос­кре­се­нья в де­рев­ню стали при­ез­жать всё новые и новые дач­ни­ки. (20)  Хо­зя­ек охва­ти­ла ли­хо­рад­ка на­жи­вы, и цены под­ня­лись втрое, а так как народ всё ехал, то стали уж ха­пать без вся­кой со­ве­сти.

(21)  Как-⁠то зашла к По­ли­кар­пов­не со­сед­ка. (22)  За раз­го­во­ром не­взна­чай по­ин­те­ре­со­ва­лась, за сколь­ко та сдаёт жильё, а услы­шав ответ, удивлённо рас­кры­ла глаза:

—  (23)  Да ты, бабка, спя­ти­ла со­всем! (24)  У меня есть один, он у тебя с ру­ка­ми за сто оторвёт. (25)  Те­перь по пол­то­рас­та берут, по две­сти!

—  (26)Как по две­сти?..  — спро­си­ла едва слыш­ным го­ло­сом По­ли­кар­пов­на. (27)  У неё по­че­му-⁠то про­пал вдруг голос.  —  (28)  Да ведь рань­ше все дёшево брали...

—  (29)  Мало что рань­ше! (30)  Тогда на­ро­ду со­всем не было, а те­перь от него отбоя нет. (31)  Вот что я тебе скажу: из-⁠за чу­жо­го че­ло­ве­ка ты хо­ро­шую цену упус­ка­ешь, ежели ты его не вы­ста­вишь, потом ты горь­ко по­жа­ле­ешь! (32)  Ну что, до­го­ва­ри­вать­ся с новым по­сто­яль­цем?

(33)  Ста­руш­ка го­рест­но, оза­бо­чен­но смот­ре­ла в сто­ро­ну, при­щу­рив глаза, потом из­ме­нив­шим­ся го­ло­сом то­роп­ли­во про­го­во­ри­ла:

—  (34)  Ре­ше­но! (35)  До­го­ва­ри­вай­ся...

* Ро­ма­нов Пан­те­лей­мон Сер­ге­е­вич (1884–1938)  — рус­ский пи­са­тель. Прозе Ро­ма­но­ва свой­ствен­ны ли­ризм и юмор, ма­стер­ство диа­ло­га, ясный, ре­а­ли­сти­че­ский язык.

(1)  И вот по­явил­ся в моей жизни Пав­лик. (2)  У дво­ро­вых и у школь­ных ребят на­все­гда за­се­ло в па­мя­ти, что в нашей паре я был ве­ду­щим, а Пав­лик  — ве­до­мым. (3)  Это оста­лось с той поры, когда я «вво­дил Пав­ли­ка в свет»  — спер­ва во дворе, потом в школе, где он ока­зал­ся на по­ло­же­нии чу­жа­ка.

(4)  На самом деле ду­шев­ное пре­вос­ход­ство было на сто­ро­не Пав­ли­ка. (5)  Моё дол­гое при­я­тель­ство с Митей не могло прой­ти бес­след­но: я при­вык к из­вест­но­му мо­раль­но­му со­гла­ша­тель­ству, а про­ще­ние пре­да­тель­ства не­мно­гим от­ли­ча­ет­ся от са­мо­го пре­да­тель­ства. (6)  Пав­лик не при­зна­вал сде­лок с со­ве­стью, тут он ста­но­вил­ся бес­по­ща­ден. (7)  Нам было лет по че­тыр­на­дцать, когда я на своей шкуре ис­пы­тал, на­сколь­ко не­при­ми­ри­мым может быть мяг­кий, по­кла­ди­стый Пав­лик.

(8)  Я не­пло­хо знал не­мец­кий, до­маш­них за­да­ний ни­ко­гда по этому пред­ме­ту не го­то­вил, но од­на­ж­ды на­стал и мой черёд, когда Елена Фран­цев­на ни с того ни с сего вы­зва­ла меня к доске, будто са­мо­го ря­до­во­го уче­ни­ка, и ве­ле­ла чи­тать сти­хо­тво­ре­ние.

—  (9)  Какое сти­хо­тво­ре­ние? (10)  Меня же не было в школе, я болел.

(11)  Она стала ли­стать класс­ный жур­нал.

—  (12)  Со­вер­шен­но верно, ты от­сут­ство­вал, а спро­сить у то­ва­ри­щей, что за­да­но, не до­га­дал­ся?

(13)  И я нашёл выход. (14)  О до­маш­них за­да­ни­ях я спра­ши­вал у Пав­ли­ка, а он, на­вер­ное, забыл. (15)  Я так и ска­зал Елене Фран­цев­не с лёгкой усмеш­кой, при­зы­вая и её от­не­стись к слу­чив­ше­му­ся юмо­ри­сти­че­ски.

—  (16)  Встань!  — при­ка­за­ла Пав­ли­ку немка.  —  (17)  Это прав­да?

(18)  Он молча на­кло­нил го­ло­ву, и я тут же понял, что это не­прав­да. (19)  Как раз о не­мец­ком я его и не спра­ши­вал.

(20)  Елена Фран­цев­на, забыв обо мне, пе­ре­нес­ла свой гнев на Пав­ли­ка, а он слу­шал её, по обык­но­ве­нию, молча, не оправ­ды­ва­ясь и не огры­за­ясь.

(21)  Когда, до­воль­ный и счаст­ли­вый, я вер­нул­ся на своё место, Пав­ли­ка не ока­за­лось рядом. (22)  Я огля­нул­ся: он сидел через про­ход по­за­ди меня, и у него были хо­лод­ные, пу­стые глаза.

—  (23)  Ты чего это? (24)  Не стоит из-⁠за этого дуть­ся, ну по­кри­чит и за­бу­дет.

(25)  Он мол­чал и гля­дел мимо меня. (26)  Какое ему дело до Елены Фран­цев­ны, он и ду­мать о ней забыл. (27)  Его пре­дал друг. (28)  Спо­кой­но, обы­ден­но и пуб­лич­но, средь бела дня, ради гро­шо­вой вы­го­ды пре­дал че­ло­век, за ко­то­ро­го он, не раз­ду­мы­вая, пошёл бы в огонь и в воду.

(29)  Почти год дер­жал он меня в от­чуж­де­нии. (30)  Все мои по­пыт­ки по­ми­рить­ся так, «между про­чим», успе­ха не имели. (31)  Ни­че­го не по­лу­ча­лось  — Пав­лик не хотел этого. (32)  Не толь­ко по­то­му, что пре­зи­рал вся­кие об­ход­ные пути, мел­кие улов­ки и хит­ро­сти  — при­бе­жи­ще сла­бых душ, но и по­то­му, что ему не нужен был тот че­ло­век, каким я вдруг рас­крыл­ся на уроке не­мец­ко­го.

* На­ги­бин Юрий Мар­ко­вич (1920–1994)  — пи­са­тель-⁠про­за­ик, жур­на­лист и сце­на­рист. Его про­из­ве­де­ния, по­свя­щен­ные темам войны и труда, вос­по­ми­на­ни­ям дет­ства, судь­бам со­вре­мен­ни­ков, пе­ре­ве­де­ны на мно­гие языки мира.

(1)  На пер­вой пе­ре­ме­не Жека укла­ды­вал в порт­фель учеб­ни­ки. (2)  Мчав­ша­я­ся между пар­та­ми Ли­са­пе­та Вто­рая за­де­ла порт­фель  — он, пе­ре­вер­нув­шись, бряк­нул­ся на пол. (3)  Из него по­ка­ти­лись ша­ри­ко­вые ручки, какие-то гвоз­ди­ки и шу­ру­пы, а ещё ве­е­ром раз­ле­те­лась пачка боль­ших цвет­ных порт­ре­тов.

(4)  С не­ожи­дан­ной су­ет­ли­во­стью Жека мет­нул­ся их под­би­рать, от­тал­ки­вая лю­бо­пыт­ных. (5)  Но кто-⁠то успел под­нять не­сколь­ко глян­це­вых ли­стов. (6)  И здесь на­ча­лось...

—  (7)  Ре­бя­та, он сдви­нул­ся по фазе! (8)  Он ар­ти­сток со­би­ра­ет!

(9)  Стис­нув до по­бе­ле­ния губы, зыр­кая ис­под­ло­бья, Жека пы­тал­ся от­нять порт­ре­ты, а их пе­ре­бра­сы­ва­ли с парты на парту, пе­ре­да­ва­ли по кругу  — на­ча­лась дет­ская игра «А ну-⁠ка, от­ни­ми!»...

(10)  Вошла учи­тель­ни­ца  — все ки­ну­лись по ме­стам, и на­чал­ся урок. (11)  Ли­са­пе­та Вто­рая на­ца­ра­па­ла за­пи­соч­ку Вере, своей со­сед­ке по парте: «Жеку те­перь за­сме­ют!».

(12)  Вера не­за­мет­но обер­ну­лась к Жеке. (13)  Тот сидел сгор­бясь  — локти в парту, ку­ла­ки под за­ка­ме­нев­шим под­бо­род­ком,  — взгля­дом упи­рал­ся в одну точку  — от всех от­го­ро­жен, за­мкнут, защёлкнут на замок. (14)  Про­сто ди­карь, да и толь­ко.

(15)  После урока Ли­са­пе­та под­ско­чи­ла к Вере:

—  (16)  Верка, я кое-⁠что тебе рас­ска­жу, и ты про­сто умрёшь от удив­ле­ния! (17)  Я ви­де­ла на поч­там­те, как Жека от­прав­лял тол­стые кон­вер­ты!

—  (18)  Кому от­прав­лял?

(19)  Ли­са­пе­та, ко­неч­но, была не­пло­хая дев­чон­ка, но, когда она по­яв­ля­лась, сразу хо­те­лось съёжить­ся  — так она су­е­ти­лась и вра­ща­лась. (20)  Ка­за­лось, будто Ли­са­пе­та на­хо­дит­ся в не­сколь­ких ме­стах сразу.

—  (21)  Пом­нишь, в нашем клас­се учи­лась Лиза Ра­ки­ти­на, ко­то­рая на север уеха­ла? (22)  Вот этой Лизке он и от­прав­лял пись­ма!

—  (23)  Не врёшь?

—  (24)  Верка, я сво­и­ми гла­за­ми ви­де­ла: город Но­рильск, улица, дом, и вот та­ки­ми бук­ва­ми  — Е. Ра­ки­ти­ной!.. (25)  Я спе­ци­аль­но по­до­шла по­бли­же, чтобы адрес про­чи­тать! (26)  Она уеха­ла, а он, пред­ставь, стра­да­ет! (27)  Вот зав­тра в клас­се посмеёмся!

—  (28)Тебе его не жалко?

—  (29)Хоть одну-⁠то из­ви­ли­ну надо иметь! (30)  Кому нужны эти ду­рац­кие тайны?  — фырк­ну­ла Ли­са­пе­та.  —  (31)  И эта Лизка Ра­ки­ти­на тоже хо­ро­ша! (32)  Помню, как она со­би­ра­ла этих актёров, чьи фо­то­гра­фии из жур­наль­чи­ков вы­стри­га­ла! (33)  Ме­щан­ка!

—  (34)  Она со­всем не ме­щан­ка. (35)  Про­сто она плохо видит. (36)  Сидит в кино, а видит одни пятна, и ей хо­те­лось за­пом­нить актёров... (37)  Вот он и от­прав­ля­ет ей от­крыт­ки лю­би­мых актёров... (38)  А Лизка Ра­ки­ти­на боль­ше не живёт в Но­риль­ске! (39)  Опять пе­ре­еха­ла, а он, на­вер­ное, не знает.

(40)  Ли­са­пе­та вдруг яв­ствен­но уви­де­ла, как тол­стые Же­ки­ны кон­вер­ты, об­кле­ен­ные мар­ка­ми, це­поч­кой дви­жут­ся на север, к го­ро­ду Но­риль­ску. (41)  Летят, будто стая гусей. (42)  Их сби­ва­ет вет­ром, и они те­ря­ют­ся где-⁠то в сне­гах, про­па­да­ют бес­след­но. (43)  И ей по­че­му-⁠то стало очень жалко, что эти пись­ма не дой­дут до сво­е­го ад­ре­са­та...

* Шим Эду­ард Юрье­вич (1930–2006)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, дра­ма­тург. Автор не­сколь­ких сбор­ни­ков рас­ска­зов для детей и взрос­лых.

(1)  У Юры Хло­по­то­ва была самая боль­шая и ин­те­рес­ная кол­лек­ция марок в клас­се. (2)  Из-⁠за этой кол­лек­ции и от­пра­вил­ся Ва­лер­ка Сне­гирёв к сво­е­му од­но­класс­ни­ку в гости.

(3)  Когда Юра начал вы­тас­ки­вать из мас­сив­но­го пись­мен­но­го стола огром­ные и по­че­му-⁠то пыль­ные аль­бо­мы, прямо над го­ло­ва­ми маль­чи­шек раз­дал­ся про­тяж­ный и жа­лоб­ный вой...

—  (4)  Не об­ра­щай вни­ма­ния!  — мах­нул рукой Юрка, со­сре­до­то­чен­но во­ро­чая аль­бо­мы.  —  (5)  Со­ба­ка у со­се­да!

—  (6)  По­че­му же она воет?

—  (7)От­ку­да я знаю. (8)  Она каж­дый день воет. (9)  До пяти часов. (10)  В пять пе­ре­стаёт. (11)  Мой папа го­во­рит: если не уме­ешь уха­жи­вать, не за­во­ди собак...

(12)  Взгля­нув на часы и мах­нув рукой Юре, Ва­лер­ка в при­хо­жей то­роп­ли­во на­мо­тал шарф, надел паль­то. (13)  Вы­бе­жав на улицу, перевёл дух и нашёл на фа­са­де дома Юр­ки­ны окна. (14)  Три окна на де­вя­том этаже над квар­ти­рой Хло­по­то­вых были не­уют­но темны.

(15)  Ва­лер­ка, при­сло­нив­шись пле­чом к хо­лод­но­му бе­то­ну фо­нар­но­го стол­ба, решил ждать, сколь­ко по­на­до­бит­ся. (16)  И вот край­нее из окон туск­ло за­све­ти­лось: вклю­чи­ли свет, ви­ди­мо, в при­хо­жей...

(17)  Дверь от­кры­лась сразу, но Ва­лер­ка даже не успел уви­деть, кто стоял на по­ро­ге, по­то­му что от­ку­да-⁠то вдруг вы­ско­чил ма­лень­кий ко­рич­не­вый клу­бок и, ра­дост­но визжа, бро­сил­ся Ва­лер­ке под ноги.

(18)  Ва­лер­ка по­чув­ство­вал на своём лице влаж­ные при­кос­но­ве­ния тёплого со­ба­чье­го языка: со­всем кро­шеч­ная со­ба­ка, а пры­га­ла так вы­со­ко! (19)  Он про­тя­нул руки, под­хва­тил со­ба­ку, и она уткну­лась ему в шею, часто и пре­дан­но дыша.

—  (20)  Чу­де­са!  — раз­дал­ся гу­стой, сразу за­пол­нив­ший всё про­стран­ство лест­нич­ной клет­ки голос. (21)  Голос при­над­ле­жал щуп­ло­му не­вы­со­ко­му че­ло­ве­ку.

—  (22)  Ты ко мне? (23)  Стран­ное, по­ни­ма­ешь, дело... (24)  Янка с чу­жи­ми... не осо­бен­но лю­без­на. (25)  А к тебе  — вон как! (26)  За­хо­ди.

—  (27)  Я на ми­нут­ку, по делу.

(28)Че­ло­век сразу стал серьёзным.

—  (29)  По делу? (30)  Слу­шаю.

—  (31)  Со­ба­ка ваша... Яна... (32)  Воет це­лы­ми днями.

(33)  Че­ло­век по­груст­нел.

—  (34)  Так... (35)  Ме­ша­ет, зна­чит. (36)  Тебя ро­ди­те­ли при­сла­ли?

—  (37)  Я про­сто хотел узнать, по­че­му она воет. (38)  Ей плохо, да?

—  (39)  Ты прав, ей плохо. (40)  Янка при­вык­ла днём гу­лять, а я на ра­бо­те. (41)  Вот при­е­дет моя жена, и всё будет в по­ряд­ке. (42)  Но со­ба­ке ведь не объ­яс­нишь!

—  (43)  Я при­хо­жу из школы в два часа... (44)  Я бы мог гу­лять с ней после школы!

(45)  Хо­зя­ин квар­ти­ры стран­но по­смот­рел на не­про­ше­но­го гостя, затем вдруг подошёл к пыль­ной полке, про­тя­нул руку и до­стал ключ.

—  (46)Держи.

(47)  При­шло время удив­лять­ся Ва­лер­ке.

—  (48)  Вы что же, лю­бо­му не­зна­ко­мо­му че­ло­ве­ку ключ от квар­ти­ры до­ве­ря­е­те?

—  (49)  Ох, из­ви­ни, по­жа­луй­ста,  — муж­чи­на про­тя­нул руку.  —  (50)  Давай зна­ко­мить­ся! (51)  Мол­ча­нов Ва­ле­рий Алек­се­е­вич, ин­же­нер.

—  (52)  Сне­гирёв Ва­ле­рий, уче­ник 6-го «Б»,  — с до­сто­ин­ством от­ве­тил маль­чиш­ка.

—  (53)  Очень при­ят­но! (54)  Те­перь по­ря­док?

(55)  Со­ба­ке Яне не хо­те­лось спус­кать­ся на пол, а потом она бе­жа­ла за Ва­лер­кой до самой двери.

—  (56)  Со­ба­ки не оши­ба­ют­ся, не оши­ба­ют­ся...  — бур­чал себе под нос ин­же­нер Мол­ча­нов.

* Же­лез­ни­ков Вла­ди­мир Кар­по­вич (род. в 1925 г.)  — со­вре­мен­ный дет­ский пи­са­тель, ки­но­дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, по­свящённые про­бле­мам взрос­ле­ния, стали клас­си­кой оте­че­ствен­ной дет­ской ли­те­ра­ту­ры и пе­ре­ве­де­ны на мно­гие языки мира.

(1)  Я не лю­би­ла эту куклу. (2)  Её рост и внеш­ние до­сто­ин­ства срав­ни­ва­ли с моими. (3)  Взрос­лые на­ив­но по­ла­га­ли, что до­став­ля­ют мне удо­воль­ствие, когда с де­жур­но-⁠уми­ли­тель­ны­ми ин­то­на­ци­я­ми вос­хи­ща­лись мною.

—  (4)  Кто из вас де­воч­ка, а кто кукла  — труд­но по­нять!  — вос­кли­ца­ли они.

(5)  Я была хруп­кой и ма­ло­рос­лой. (6)  И от­то­го что все, вос­хи­ща­ясь этой хруп­ко­стью, име­но­ва­ли её «изя­ще­ством», а меня  — «ста­ту­эт­кой», мне не было легче. (7)  Я была са­мо­лю­би­ва, и мне ка­за­лось, что «ста­ту­эт­ка»  — этo лишь вещь, укра­ше­ние, а не че­ло­век, тем более что ста­ту­эт­ка­ми на­зы­ва­ли и трёх фар­фо­ро­вых собак, оце­пе­нев­ших на нашем бу­фе­те. (8)  Вос­пи­та­тель­ни­ца в дет­ском саду, слов­но ста­ра­ясь под­черк­нуть мою хлип­кость, вы­стро­и­ла нас всех по росту, на­чи­ная с самых вы­со­ких и кон­чая мною. (9)  Вос­пи­та­тель­ни­ца так и опре­де­ля­ла моё место в общем строю: «за­мы­ка­ю­щая».

—  (10)  Не огор­чай­ся: конец  — делу венец!  — услы­ша­ла я от отца. (11)  Венца на моей го­ло­ве, увы, не было, а вен­це­нос­ные за­маш­ки име­лись, и ко­ман­до­вать я очень лю­би­ла.

(12)  Цар­ство иг­ру­шек по-сво­е­му от­ра­жа­ло ре­аль­ный мир, ни­ко­го не уни­жая, а меня воз­вы­шая. (13)  Ми­ни­а­тюр­но­стью своей иг­руш­ки подчёрки­ва­ли, что со­зда­ны как бы для под­чи­не­ния мне. (14)  А без­раз­дель­но хо­зяй­ни­чать  — я со­об­ра­зи­ла уже тогда  — очень при­ят­но. (15)  Я рас­по­ря­жа­лась марш­ру­та­ми ав­то­мо­би­лей и по­ез­дов, по­вад­ка­ми и дей­стви­я­ми зве­рей, ко­то­рых в жизни бо­я­лась. (16)  Я власт­во­ва­ла, по­ве­ле­ва­ла  — они были бес­сло­вес­ны, без­молв­ны, и я втай­не по­ду­мы­ва­ла, что хо­ро­шо было бы и впредь об­ра­щать­ся с окру­жа­ю­щи­ми по­доб­ным об­ра­зом.

(17)  Но вдруг, когда мне ис­пол­ни­лось шесть лет, по­яви­лась огром­ная кукла с круг­лым лицом и рус­ским, хотя и не­обыч­ным для иг­руш­ки, име­нем Ла­ри­са. (18)  Отец привёз куклу из Япо­нии, где был в ко­ман­ди­ров­ке. (19)  Я долж­на была бы об­ра­до­вать­ся за­мор­ской иг­руш­ке. (20)  Но она была выше меня ро­стом, и я, бо­лез­нен­но на это от­ре­а­ги­ро­вав, сразу же её не­взлю­би­ла.

(21)  Мама не­ред­ко втор­га­лась в мои вза­и­мо­от­но­ше­ния с иг­руш­ка­ми.

—  (22)  Лю­бишь на­ка­зы­вать?  — впо­лу­шут­ку спро­си­ла как-⁠то она. (23)  И впо­лу­серьёз до­ба­ви­ла:  —  (24)  С бес­сло­вес­ны­ми так по­сту­пать нель­зя. (25)  Они же не могут от­ве­тить ни на добро, ни на зло.

—  (26)  На зло от­ве­ча­ют,  — воз­ра­зи­ла я.

—  (27)  Чем?

—  (28)  Под­чи­ня­ют­ся.

—  (29)  Это оскор­би­тель­но. (30)  Не для них... (31)  Для тебя!  — уже со­всем серьёзно ска­за­ла мама.

(32)  Она, по­хо­же, хо­те­ла, чтоб я от­ка­за­лась от аб­со­лют­ной вла­сти над сво­и­ми иг­руш­ка­ми. (33)  Она во­об­ще была про­тив са­мо­вла­стия. (34)  Но я к этому от­вра­ще­ния не пи­та­ла.

(35)  С по­яв­ле­ни­ем Ла­ри­сы мно­гое из­ме­ни­лось. (36)  Иг­ру­шеч­ное цар­ство, ка­за­лось, по­слуш­но за­дра­ло го­ло­ву и взи­ра­ло на неё снизу вверх. (37)  Так смот­ре­ла на Ла­ри­су и я. (38)  Как кукла она была более не­обыч­ной, по­ра­жа­ю­щей во­об­ра­же­ние, чем я как че­ло­век. (39)  Мы и кук­лой-⁠то её на­зы­вать не ре­ша­лись, а име­но­ва­ли толь­ко Ла­ри­сой.

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и дру­гие, по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  Динка огля­де­лась. (2)  Уютно бе­ле­ю­щая в зе­ле­ни хата вб­ли­зи ока­за­лась ста­рой, врос­шей в землю, об­луп­лен­ной до­ждя­ми и вет­ра­ми. (3)  Одной сто­ро­ной хата сто­я­ла на краю об­ры­ва, и кри­вая тро­пин­ка, сбе­гая вниз, при­во­ди­ла к за­бро­шен­но­му ко­лод­цу.

(4)  Яков сидел у рас­кры­то­го окна на ни­зень­кой ска­ме­еч­ке перед из­ре­зан­ным са­пож­ным ножом сто­ли­ком и, скло­нив­шись, тачал са­по­ги. (5)  Иось­ка, раз­ма­хи­вая ру­ка­ми, что-⁠то ве­се­ло рас­ска­зы­вал отцу, на щеке его вспры­ги­ва­ла лу­ка­вая ямоч­ка. (6)  Отец и сын си­де­ли в един­ствен­ной, но очень про­стор­ной ком­на­те с огром­ной рус­ской печ­кой.

(7)  Осто­рож­но войдя в сени и за­гля­нув в ком­на­ту, Динка оста­но­ви­лась от не­ожи­дан­но­сти. (8)  Прямо перед ней, в про­стен­ке между двумя ок­на­ми, где стоял са­пож­ный сто­лик и было свет­лее, воз­вы­шал­ся порт­рет мо­ло­дой жен­щи­ны со стро­гой улыб­кой, в го­род­ском пла­тье, с чёрным кру­жев­ным шар­фом. (9)  Она была изоб­ра­же­на во весь рост и так, как будто то­ро­пи­лась куда-⁠то, на­ки­нув свой лёгкий шарф.

(10)  Но боль­ше всего по­ра­зи­ли Динку её глаза. (11)  Огром­ные, пол­ные какой-⁠то внут­рен­ней тре­во­ги, умо­ля­ю­щие и тре­бо­ва­тель­ные. (12)  Оста­но­вив­шись на по­ро­ге, Динка не могла ото­рвать глаз от этого порт­ре­та. (13)  Ка­за­лось, она где-то уже ви­де­ла эти глаза, улыб­ку и ямоч­ку на щеке.

(14)  3абыв­шись, она молча пе­ре­во­ди­ла глаза с порт­ре­та ма­те­ри на сына...

(15)  Иось­ка смолк и на­сто­рожённо смот­рел на не­про­ше­ную го­стью. (16)  Яков тоже под­нял глаза, и на лице его по­яви­лось уже зна­ко­мое Динке вы­ра­же­ние со­сре­до­то­чен­ной стро­го­сти.

—  (17)  3драв­ствуй­те, ба­рыш­ня!  — ска­зал он, под­ни­ма­ясь нав­стре­чу.

—  (18)  3драв­ствуй­те, Яков Ильич!  — низко кла­ня­ясь, про­шеп­та­ла оро­бев­шая Динка.

(19)  Порт­рет Катри, её живые, го­ря­щие глаза, при­тих­ший двой­ник порт­ре­та, Иось­ка, и сам не­счаст­ный, уеди­нив­ший­ся здесь после смер­ти жены скри­пач  — всё это вну­ша­ло ей ужас. (20)  Ноги её, ка­за­лось, при­рос­ли к по­ро­гу, и, не зная, что ей де­лать, она жа­лост­но по­про­си­ла:

—  (21)  Сыг­рай­те, Яков Ильич.

(22)  Иось­ка с го­тов­но­стью подал отцу скрип­ку. (23)  Яков кив­нул сыну и, по­вер­нув­шись к порт­ре­ту, под­нял смы­чок, при­кос­нул­ся к стру­нам...

(24)  Как толь­ко по­ли­лись звуки скрип­ки, страх Динки прошёл. (25)  Играя, Яков смот­рел на порт­рет и, дви­гая в такт му­зы­ке бро­вя­ми, улы­бал­ся. (26)  И Катря от­ве­ча­ла ему неж­ной, стро­гой улыб­кой. (27)  А Иось­ка сидел на са­пож­ной та­бу­рет­ке и, сло­жив на ко­ле­нях ла­до­шки, смот­рел то на отца, то на мать.

* Осе­е­ва-Хмелёва Ва­лен­ти­на Алек­сан­дров­на (1902–1969 гг.)  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца. Са­мы­ми из­вест­ны­ми её про­из­ве­де­ни­я­ми стали по­ве­сти «Динка», «Динка про­ща­ет­ся с дет­ством».

(1)  В пер­вый год моей жизни, в день ка­ко­го-то празд­ни­ка, по ста­ро­му по­ве­рью, ро­ди­те­ли мои устро­и­ли га­да­ние: они раз­ло­жи­ли крест, дет­скую саблю, рюмку и книж­ку. (2)  К чему пер­во­му при­тро­нусь, то и пред­опре­де­лит мою судь­бу. (3)  При­нес­ли меня. (4)  Я тот­час по­тя­нул­ся к сабле, потом по­иг­рал рюм­кой, а до про­че­го не хо­те­лось до­тра­ги­вать­ся.

(5)  Рас­ска­зы­вая мне впо­след­ствии об этой сцен­ке, отец сме­ял­ся: «Ну, думаю, дело плохо! (6)  Будет мой сын ру­ба­кой и пья­ни­цей!»

(7)  Ста­рин­ное это га­да­нье, од­на­ко, и сбы­лось, и не сбы­лось. (8)  Сабля, дей­стви­тель­но, пред­ре­ши­ла мою жиз­нен­ную до­ро­гу, но и от книж­ной пре­муд­ро­сти я не отрёкся. (9)  В че­тыр­на­дцать лет увлечённо читал и писал стихи, в пят­на­дцать перешёл на «Анну Ка­ре­ни­ну», а в шест­на­дцать про­чи­ты­вал и раз­би­рал с то­ва­ри­ща­ми всё под­ряд. (10)  А пья­ни­цей, к сча­стью, не стал.

(11)  Рас­ска­зы отца, про­шед­ше­го тер­ни­стый путь от сол­да­та до ка­пи­та­на, дет­ские игры  — всё это на­стра­и­ва­ло на опре­делённый лад. (12)  Маль­чиш­кой я по целым часам про­па­дал в гим­на­сти­че­ском го­род­ке 1-⁠го Стрел­ко­во­го ба­та­льо­на, стре­лял в тире по­гра­нич­ни­ков. (13)  Ходил вер­сты за три на стрель­би­ще стрел­ко­вых рот, про­би­рал­ся с сол­да­та­ми, счи­тав­ши­ми про­бо­и­ны, в укры­тие перед ми­ше­ня­ми. (14)  Пули сви­сте­ли над го­ло­ва­ми; было страш­но, но очень за­нят­но. (15)  На об­рат­ном пути вме­сте со стрел­ка­ми под­тя­ги­вал сол­дат­скую песню:

(16)  Греми, слава, тру­бой

За Ду­на­ем за рекой.

(17)  Моё страст­ное увле­че­ние при­да­ва­ло мне вес в гла­зах маль­чи­шек и вы­зы­ва­ло их за­висть...

(18)  Сло­вом, при­жил­ся в во­ен­ной среде, при­об­ре­тя при­я­те­лей среди офи­цер­ства, а ещё более  — среди сол­дат.

(19)  Бу­ду­щая офи­цер­ская жизнь пред­став­ля­лась мне тогда в орео­ле сплош­но­го ве­се­лья и ли­хо­сти, а не в бре­ме­ни тру­дов и забот, как это бы­ва­ет в дей­стви­тель­но­сти.

(20)  По мере пе­ре­хо­да в выс­шие клас­сы сво­бод­но­го вре­ме­ни, ко­неч­но, ста­но­ви­лось мень­ше, по­яви­лись дру­гие ин­те­ре­сы, и во­ин­ские упраж­не­ния мои почти пре­кра­ти­лись. (21)  Не бро­сил я толь­ко гим­на­сти­ки и пре­успе­вал в «во­ен­ном строе», ко­то­рый был введён в про­грам­му ре­аль­но­го учи­ли­ща в 1889 году.

(22)  Во вся­ком слу­чае, когда я окон­чил учи­ли­ще, хотя вы­со­кие баллы по ма­те­ма­ти­че­ским пред­ме­там су­ли­ли лёгкую воз­мож­ность по­ступ­ле­ния в любое выс­шее тех­ни­че­ское за­ве­де­ние, об этом и речи не было. (23)  Я из­брал во­ен­ную ка­рье­ру.

(24)  Было ли это след­стви­ем га­да­ния? (25)  Не знаю...

* Де­ни­кин Антон Ива­но­вич (1872–1947 гг.)  — рус­ский во­е­на­чаль­ник, по­ли­ти­че­ский и об­ще­ствен­ный де­я­тель, пи­са­тель, ме­му­а­рист, пуб­ли­цист и во­ен­ный до­ку­мен­та­лист.

(1)  Толя осени не любил. (2)  Не любил за то, что опа­да­ли ли­стья и «реже сол­ныш­ко бли­ста­ло», а боль­ше всего за то, что осе­нью часто дожди не пус­ка­ли его на улицу.

(3)  Но вот на­сту­пи­ло такое утро, когда все окна были в из­ви­ли­стых во­дя­ных до­рож­ках, а дождь за­ко­ла­чи­вал и за­ко­ла­чи­вал что-⁠то в крышу... (4)  Но мама не удер­жи­ва­ла Толю дома, а даже по­то­рап­ли­ва­ла. (5)  И Толя по­чув­ство­вал, что те­перь он со­всем боль­шой: папа тоже ходил на ра­бо­ту

в любую по­го­ду!

(6)  Мама вы­ну­ла из шкафа зон­тик и белый плащ, ко­то­рый Толя тай­ком на­де­вал вме­сто ха­ла­та, когда они с ре­бя­та­ми иг­ра­ли в док­то­ров.

—  (7)  Ты куда?  — уди­вил­ся Толя.

—  (8)  Тебя про­во­жу.

—  (9)  Меня... про­во­жать? (10)  Что ты?

(11)  Мама вздох­ну­ла и по­ло­жи­ла при­го­тов­лен­ные вещи об­рат­но в шкаф.

(12)  Толе очень нра­ви­лось бе­жать в школу под дождём. (13)  Один раз он обер­нул­ся и вдруг на дру­гой сто­ро­не улицы уви­дел маму. (14)  На улице было много пла­щей и зон­ти­ков, но маму он узнал сразу. (15)  А она, за­ме­тив, что Толя обер­нул­ся, спря­та­лась за углом ста­ро­го двух­этаж­но­го дома.

(16)  «Пря­чет­ся!»  — сер­ди­то по­ду­мал Толя. (17)  И по­бе­жал ещё быст­рей, чтоб мама не взду­ма­ла до­го­нять его.

(18)  Возле самой школы он обер­нул­ся ещё раз, но мамы уже не было.

(19)  «Вер­ну­лась»,  — с об­лег­че­ни­ем по­ду­мал он.

(20)  На тор­же­ствен­ной ли­ней­ке уче­ни­ки стро­и­лись по клас­сам. (21)  Мо­ло­дая учи­тель­ни­ца про­вор­но сма­хи­ва­ла с лица мок­рые пряд­ки волос и кри­ча­ла:

—  (22)  Пер­вый «В»! (23)  Пер­вый «В»!

(24)  Толя знал, что пер­вый «В»  — это он. (25)  Учи­тель­ни­ца по­ве­ла ребят на четвёртый этаж.

(26)  Ещё дома Толя решил, что ни за что не сядет за парту с дев­чон­кой. (27)  Но учи­тель­ни­ца, слов­но шутя, спро­си­ла его:

—  (28)  Ты, на­вер­ное, хо­чешь сесть с Чер­но­вой, да?

(29)  И Толе по­ка­за­лось, будто он и прав­да все­гда меч­тал си­деть рядом с Чер­но­вой.

(30)  Учи­тель­ни­ца рас­кры­ла жур­нал и на­ча­ла пе­ре­клич­ку. (31)  После пе­ре­клич­ки она ска­за­ла:

—  (32)  Орлов, при­крой, по­жа­луй­ста, окно.

(33)  Толя сразу вско­чил и подошёл к окну, но до­тя­нуть­ся до ручки ему было не­лег­ко. (34)  Он при­под­нял­ся и вдруг замер на цы­поч­ках: за окном он не­ожи­дан­но уви­дел маму. (35)  Она сто­я­ла, держа в руках сло­жен­ный зон­тик, не об­ра­щая вни­ма­ния на дождь, ко­то­рый сте­кал с плаща, и мед­лен­но во­ди­ла гла­за­ми по окнам школы: мама, на­вер­но, хо­те­ла уга­дать, в каком клас­се сидит её Толя.

(36)  И тут он не смог рас­сер­дить­ся. (37)  На­о­бо­рот, ему за­хо­те­лось вы­су­нуть­ся на улицу, по­ма­хать маме и гром­ко, чтобы не за­глу­шил дождь, крик­нуть: (38)  «Не вол­нуй­ся! (39)  Не вол­нуй­ся, ма­моч­ка... (40)  Всё хо­ро­шо!» (41)  Но крик­нуть он не мог, по­то­му что на уроке кри­чать не по­ла­га­ет­ся.

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и др., по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  Для меня му­зы­ка  — это всё. (2)  Я люблю джаз, как дядя Женя. (3)  Что дядя Женя тво­рил на кон­цер­те в Доме куль­ту­ры! (4)  Он сви­стел, кри­чал, ап­ло­ди­ро­вал! (5)  А му­зы­кант всё дул на­про­па­лую в свой сак­со­фон!..

(6)  Там всё про меня, в этой му­зы­ке. (7)  То есть про меня и про мою со­ба­ку. (8)  У меня такса, зовут Кит...

—  (9)  Пред­став­ля­ешь?  — рас­ска­зы­вал дядя Женя.  —  (10)  Он эту му­зы­ку прямо на ходу со­чи­ня­ет.

(11)  Вот это по мне. (12)  Самое ин­те­рес­ное, когда иг­ра­ешь и не зна­ешь, что будет даль­ше. (13)  Мы с Китом тоже: я брен­чу на ги­та­ре и пою, он лает и под­вы­ва­ет. (14)  Ко­неч­но, без слов  — зачем нам с Китом слова?

—  (15)  Ан­дрю­ха, ре­ше­но!  — вскри­чал дядя Женя.  —  (16)  Учись джазу! (17)  3десь, в Доме куль­ту­ры, есть такая сту­дия.

(18)  Джаз, ко­неч­но, это здо­ро­во, но вот за­гвозд­ка: я не могу петь один. (19)  Толь­ко с Китом. (20)  Для Кита пение  — всё, по­это­му я взял его с собой на про­слу­ши­ва­ние.

(21)  Кит, съев варёную кол­ба­су из хо­ло­диль­ни­ка, шагал в чу­дес­ном на­стро­е­нии. (22)  Сколь­ко песен в нас с ним бу­ше­ва­ло, сколь­ко на­дежд!

(23)  Но моя ра­дость уле­ту­чи­лась, когда ока­за­лось, что с со­ба­ка­ми в Дом куль­ту­ры нель­зя.

(24)  В ком­на­ту для про­слу­ши­ва­ния я вошёл без Кита, взял ги­та­ру, но не мог на­чать, хоть ты трес­ни!..

—  (25)  Ты не под­хо­дишь,  — ска­за­ли мне.  —  (26)  Слуха нет. (27)  Кит чуть не умер от ра­до­сти, когда я вышел.

(28)  «Ну?!! (29)  Джаз? (30)  Да?!!»  — всем своим видом го­во­рил он, и хвост его от­би­вал ритм по тро­туа­ру. (31)  Дома я по­зво­нил дяде Жене.

—  (32)  У меня нет слуха,  — го­во­рю.  —  (33)  Я не под­хо­жу.

—  (34)  Слух  — ничто,  — ска­зал дядя Женя с пре­зре­ни­ем.  —  (35)  По­ду­ма­ешь, ты не мо­жешь по­вто­рить чужую ме­ло­дию. (36)  Ты поёшь, как никто ни­ко­гда до тебя не пел. (37)  Это и есть джаз! (38)  Джаз не му­зы­ка; джаз  — это со­сто­я­ние души.

(39)  По­ло­жив труб­ку, я извлёк из ги­та­ры ква­ка­ю­щий звук. (40)  Взвыл Кит. (41)  На этом фоне я изоб­ра­зил ти­ка­нье часов и крики чаек, а Кит  — гудок па­ро­во­за и гудок па­ро­хо­да. (42)  Он знал, как под­нять мой осла­бев­ший дух. (43)  А я вспом­нил, до чего был жут­кий мороз, когда мы с Китом вы­бра­ли друг друга на Пти­чьем рынке...

(44)  И песня пошла...

* Моск­ви­на Ма­ри­на Львов­на (род. в 1954 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, жур­на­лист­ка, ра­дио­ве­ду­щая. За книгу «Моя со­ба­ка любит джаз» была на­граж­де­на Меж­ду­на­род­ным ди­пло­мом Г.-⁠Х. Ан­дер­се­на.

(1)  На рас­све­те мы с Лёнькой на­пи­лись чаю и пошли на мшары ис­кать глу­ха­рей. (2)  Идти было скуч­но.

—  (3)  Ты бы, Лёня, рас­ска­зал чего-⁠ни­будь по­ве­се­лей.

—  (4)  Чего рас­ска­зы­вать?  — от­ве­тил Лёнька.  —  (5)  Разве про ста­ру­шек в нашей де­рев­не. (6)  Ста­руш­ки эти  — до­че­ри зна­ме­ни­тей­ше­го ху­дож­ни­ка По­жа­ло­сти­на. (7)  Ака­де­мик он был, а вышел из наших пас­ту­шат, из соп­ли­вых. (8)  Его гра­вю­ры висят в му­зе­ях в Па­ри­же, Лон­до­не и у нас в Ря­за­ни. (9)  Не­бось ви­де­ли?

(10)  Я вспом­нил пре­крас­ные, чуть по­жел­тев­шие от вре­ме­ни гра­вю­ры на сте­нах своей ком­на­ты в доме у двух хло­пот­ли­вых ста­рух. (11)  Вспом­ни­лось мне и пер­вое, очень стран­ное ощу­ще­ние от гра­вюр. (12)  То были порт­ре­ты ста­ро­мод­ных людей, и я никак не мог из­ба­вить­ся от их взгля­дов. (13)  Толпа дам и муж­чин в на­глу­хо застёгну­тых сюр­ту­ках, толпа се­ми­де­ся­тых годов де­вят­на­дца­то­го сто­ле­тия, смот­ре­ла на меня со стен с глу­бо­ким вни­ма­ни­ем.

—  (14)  При­хо­дит как-то в сель­со­вет куз­нец Егор,  — про­дол­жил Лёня.  —  (15)  Нечем, го­во­рит, чи­нить то, что тре­бу­ет­ся, по­то­му да­вай­те ко­ло­ко­ла сни­мать.

(16)  Встре­ва­ет тут Фе­до­сья, баба из Пу́стыни: (17)  «У По­жа­ло­сти­ных в доме ста­ру­хи по мед­ным дос­кам ходят. (18)  Что-⁠то на тех дос­ках на­ца­ра­па­но  — не пойму. (19)  Эти доски и при­го­дят­ся».

(20)  Я пришёл к По­жа­ло­сти­ным, ска­зал, в чём дело, и по­про­сил эти доски по­ка­зать. (21)  Ста­руш­ка вы­но­сит доски, завёрну­тые в чи­стый руш­ник. (22)  Я взгля­нул и замер. (23)  Мать чест­на́я, до чего тон­кая ра­бо­та, до чего твёрдо вы­ре­за­но! (24)  Осо­бен­но порт­рет Пугачёва  — гля­деть долго нель­зя: ка­жет­ся, с ним самим раз­го­ва­ри­ва­ешь. (25)  «Да­вай­те мне доски на хра­не­ние, иначе их на гвоз­ди пе­ре­пла­вят»,  — го­во­рю ей.

(26)  3апла­ка­ла она и го­во­рит: (27)  «Что вы! (28)  Это на­род­ная цен­ность, я их ни за что не отдам».

(29)  В общем, спас­ли мы эти доски  — от­пра­ви­ли в Ря­зань, в музей.

(30)  Потом со­зва­ли со­бра­ние, чтобы меня су­дить за то, что доски спря­тал. (31)  Я вышел и го­во­рю: (32)  «Не вы, а ваши дети пой­мут цен­ность этих гра­вюр, а труд чужой по­чи­тать надо. (33)  Че­ло­век вышел из пас­ту­хов, де­сят­ки лет учил­ся на чёрном хлебе и воде, в каж­дую доску столь­ко труда вло­же­но, бес­сон­ных ночей, му­че­ний че­ло­ве­че­ских, та­лан­та...»

—  (34)  Та­лан­та!  — по­вто­рил Лёня гром­че.  —  (35)  Это по­ни­мать надо! (36)  Это бе­речь и це­нить надо! (37)  Ведь прав­да?

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич (1892–1968 гг.)  — рус­ский пи­са­тель и пуб­ли­цист, ма­стер ли­ри­ко-ро­ман­ти­че­ской прозы, автор про­из­ве­де­ний о при­ро­де, ис­то­ри­че­ских по­ве­стей, ху­до­же­ствен­ных ме­му­а­ров.

(1)  Как толь­ко у нас с Паш­кой по­яв­лял­ся какой-⁠ни­будь за­мы­сел, не­из­мен­но ока­зы­ва­лось, что в про­шлом кто-⁠то уже опе­ре­дил нас. (2)  Нель­зя же за­но­во изоб­ре­тать самолёт, если его давно изоб­ре­ли, или от­кры­вать новые стра­ны, если всё уже прой­де­но вдоль и поперёк! (3)  Вы­хо­ди­ло, что мы ро­ди­лись слиш­ком позд­но и пути к славе для нас за­кры­ты.

(4)  Я вы­ска­зал­ся в этом смыс­ле дома, но мать, удивлённо по­смот­рев на меня, ска­за­ла:

—  (5)  Экий ты, ока­зы­ва­ет­ся, ещё ду­ра­чок!.. (6)  Иди вон на ого­ро­де славу за­ра­ба­ты­вай...

(7)  Пашка за­ме­тил:

—  (8)  По­че­му это ма­те­ри, как пра­ви­ло, детей любят, а не по­ни­ма­ют? (9)  Вот рань­ше было: (10)  «Бла­го­слов­ляю тебя, сын мой, на по­двиг...». (11)  А тут  — на ого­род!..

(12)  Пашка хочет быть как Циол­ков­ский и все­гда что-⁠ни­будь изоб­ре­та­ет. (13)  Он по­стро­ил ма­ши­ну, чтобы на­ли­вать воду в ко­ло­ду для ко­ро­вы. (14)  Ма­ши­на, прав­да, сама воду на­ли­вать не могла; зато если на­лить вёдрами, то потом до­ста­точ­но на­жать же­лез­ный рычаг, чтобы бо­чо­нок опро­ки­нул­ся и по­ло­ви­на воды по­па­ла в ко­ло­ду.

(15)  Мать по­ру­ги­ва­ла Пашку за то, что он на­го­ро­дил у ко­лод­ца вся­ких палок, од­на­ко всё об­хо­ди­лось. (16)  Но од­на­ж­ды Паш­кин отец в су­мер­ки на­сту­пил на рычаг, и его ока­ти­ло с го­ло­вы до ног. (17)  Он тут же из­ло­мал Паш­ки­ну «ме­ха­ни­ку» и задал бы са­мо­му изоб­ре­та­те­лю, да тот убе­жал.

(18)  У меня нет при­стра­стия к тех­ни­ке  — мне боль­ше нра­вит­ся чи­тать. (19)  Но все книги, какие я мог до­стать, уже чи­та­ны-пе­ре­чи­та­ны, и я по­про­бо­вал на­пи­сать свою.

(20)  Я вы­про­сил у отца боль­шую кон­тор­скую книгу, вывел на об­лож­ке: «(21)  Ле­то­пись. (22)  Древ­няя, сред­няя и новая ис­то­рия де­рев­ни Тыжи, сочинённая Н. И. Бе­ре­зи­ным».

(23)  Вна­ча­ле опи­са­ние де­рев­ни шло глад­ко. (24)  Но после слов: «За­ло­же­на де­рев­ня в...»  — на­ча­лись за­труд­не­ния. (25)  Ос­но­ва­ние де­рев­ни от­но­си­лось, ко­неч­но, к древ­ней ис­то­рии, но ни­ка­ких древ­но­стей мне об­на­ру­жить не уда­лось.

(26)  Ни­че­го, к со­жа­ле­нию, не вышло и со сред­ней ис­то­ри­ей. (27)  Дед Савва, к ко­то­ро­му я при­стал с рас­спро­са­ми, от­мах­нул­ся:

—  (28)  Какая, к ле­ше­му, у нашей де­рев­ни ис­то­рия! (29)  Бе­до­ва­ли в этой ча­що­бе  — вот и вся ис­то­рия.

(30)  Ис­то­рия Тыжи оста­лась не­на­пи­сан­ной, но в де­рев­не меня те­перь зовут не иначе как «Коль­ка-⁠ле­то­пи­сец»...

(31)  Да, мы могли бы уди­вить мир, но пока не знали чем.

* Дубов Ни­ко­лай Ива­но­вич (1910–1983 гг.)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель. Автор пьес «У по­ро­га», «На­сту­па­ет утро», по­ве­стей «На краю земли», «Огни на реке», «Небо с ов­чин­ку» и др., ро­ма­на «Горе од­но­му». В ос­нов­ном его про­из­ве­де­ния осве­ща­ют ост­рые про­бле­мы, пе­ре­лом­ные со­бы­тия в жизни мо­ло­до­го че­ло­ве­ка.

(1)  В дет­стве я очень, очень ста­ра­лась по­лю­бить театр, как мне ве­ле­ли: ведь это Боль­шое Ис­кус­ство, Храм. (2)  И я, как по­ло­же­но, долж­на ис­пы­ты­вать свя­щен­ный тре­пет, но пом­нить при этом, что в те­ат­ре есть те­ат­раль­ные услов­но­сти. (3)  Я пом­ни­ла, но, когда по­жи­лой дядь­ка в кам­зо­ле с пыш­ны­ми ру­ка­ва­ми, с боль­шим бар­хат­ным жи­во­том, ко­лы­хав­шим­ся над то­нень­ки­ми нож­ка­ми, гроз­но, как класс­ный ру­ко­во­ди­тель, во­про­сил: «Скажи, Лаура, ко­то­рый год тебе?»  — и груз­ная тётень­ка гавк­ну­ла в ответ: «Осьм­на­дцать лет!»,  — ужас­ное смя­те­ние и стыд смяли меня, и все мои ста­ра­ния по­лю­бить театр были окон­ча­тель­но перечёрк­ну­ты.

(4)  А между тем в те­ат­ре было тепло, в зале при­ят­но и слож­но пахло, в фойе гу­ля­ли на­ряд­ные люди, окна были уку­та­ны што­ра­ми из па­ра­шют­но­го шёлка, будто ку­че­вы­ми об­ла­ка­ми. (5)  Да, храм. (6)  На­вер­ное. (7)  Но это не мой храм, и боги в нём не мои.

(8)  А вот со­всем дру­гое дело  — ки­но­те­атр «Арс», пло­хонь­кий са­рай­чик на пло­ща­ди. (9)  Там не­удоб­ные де­ре­вян­ные си­де­нья, там сидят в паль­то, там мусор лежит на полу. (10)  Там не встре­тишь «за­взя­тых те­ат­ра­лов», при­на­ря­жен­ных дам, за­ра­нее оскорблённых тем, что они, люди при­лич­ные, вы­нуж­де­ны три часа про­ве­сти в об­ще­стве ни­че­го не смыс­ля­щих про­фа­нов. (11)  Там толпа вва­ли­ва­ет­ся и рас­са­жи­ва­ет­ся, гремя си­де­нья­ми и рас­про­стра­няя кис­лый запах сырых паль­то. (12)  Сей­час нач­нут. (13)  Это  — сча­стье. (14)  Это  — кино.

(15)  Мед­лен­но гасят свет. (16)  Стре­ко­та­ние про­ек­то­ра, удар луча  — и всё, по­нес­лось. (17)  Пе­рей­де­на черта, прошёл этот не­уло­ви­мый миг, когда плос­кий и ту­по­ва­тый экран рас­тво­рил­ся, исчез, стал про­стран­ством, миром, полётом. (18)  Сон, мираж, мечта. (19)  Пре­об­ра­же­ние.

(20)  Да, я, без­услов­но, про­стой и при­ми­тив­ный ки­но­зри­тель, как боль­шин­ство людей. (21)  От кино я имен­но и жду пол­но­го пре­об­ра­же­ния, окон­ча­тель­но­го об­ма­на  — «чтоб не ду­мать зачем, чтоб не пом­нить когда». (22)  Театр на это не спо­со­бен, да и не пре­тен­ду­ет.

(23)  Театр для тех, кто любит живых актёров и ми­ло­сти­во про­ща­ет им их не­со­вер­шен­ства в обмен на ис­кус­ство. (24)  Кино для тех, кто любит сны и чу­де­са. (25)  Театр не скры­ва­ет, что всё, что вы ви­ди­те,  — при­твор­ство. (26)  Кино при­тво­ря­ет­ся, что всё, что вы ви­ди­те,  — прав­да. (27)  Театр  — для взрос­лых, кино  — для детей.

* Тол­ста́я Та­тья­на Ни­ки­тич­на (род. в 1951 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, те­ле­ве­ду­щая, фи­ло­лог.

(1)  По дому пла­ва­ли за­па­хи и крики. (2)  На­деж­да на­кры­ва­ла стол и ру­га­лась с Ок­са­ной, ко­то­рая на­хо­ди­лась в ван­ной и от­ве­ча­ла через стену. (3)  Слов не было слыш­но, но Ко­роль­ков улав­ли­вал смысл кон­флик­та. (4)  Кон­фликт со­сто­ял в том, что На­деж­да хо­те­ла си­деть за сто­лом вме­сте с молодёжью, а Ок­са­на имен­но этого не хо­те­ла и при­во­ди­ла в при­мер дру­гих ма­те­рей, ко­то­рые не толь­ко не сидят за сто­лом, но даже ухо­дят из дома. (5)  На­деж­да кри­ча­ла, что она по­тра­ти­ла не­де­лю на при­го­тов­ле­ние празд­нич­но­го стола и всю про­шлую жизнь на вос­пи­та­ние Ок­са­ны и не на­ме­ре­на си­деть на кухне, как при­слу­га. (6)  Ко­роль­ков лежал у себя в ком­на­те на ди­ва­не и думал о том, что Ок­са­на не умеет раз­го­ва­ри­вать с ма­те­рью, а На­деж­да  — с до­че­рью. (7)  Она ко­ман­ду­ет, уни­жая её. (8)  И они за­жи­га­ют­ся друг о друга, как спич­ка о ко­ро­бок. (9)  Ко­роль­ков знал по себе: от него тоже можно чего-⁠то до­бить­ся толь­ко ле­стью. (10)  Лесть как бы при­под­ни­ма­ла его воз­мож­но­сти, и он стре­мил­ся под­нять себя до этого но­во­го и при­ят­но­го ему пре­де­ла.

(11)  От­во­ри­лась дверь, и вошла Ок­са­на в длин­ной новой кофте в стиле «ретро», или, как она на­зы­ва­ла, «ре­тру­хи».

—  (12)  Пап, ну скажи ей,  — гром­ко по­жа­ло­ва­лась Ок­са­на.  —  (13)  Чего она мне нервы мо­та­ет?

—  (14)  Как ты раз­го­ва­ри­ва­ешь с ма­те­рью?  — одёрнул Ко­роль­ков.

—  (15)  Ну, пап. (16)  Ну, чего она сядет с нами? (17)  Я всё время буду в на­пряжёнке. (18)  Она вечно что-⁠ни­будь ляп­нет, и всем не­удоб­но...

—  (19)  Что зна­чит «ляп­нет»?

—  (20)  Ну, не ляп­нет. (21)  Про­из­несёт тост за мир во всём мире. (22)  Или начнёт об­ра­щать на меня вни­ма­ние... (23)  Или начнёт всем на­кла­ды­вать на та­рел­ки, как будто голод...

—  (24)  До­воль­но-⁠таки про­тив­но тебя слу­шать,  — объ­явил Ко­роль­ков.  —  (25)  Ты го­во­ришь, как за­кон­чен­ная эго­ист­ка.

—  (26)  Но ведь мой день рож­де­ния. (27)  Мне же шест­на­дцать лет. (28)  По­че­му в этот день нель­зя сде­лать так, как я хочу?

(29)  Ко­роль­ков по­смот­рел с тос­кой на её чи­стень­кое но­вень­кое ли­чи­ко с но­вень­ки­ми ярко-бе­лы­ми зу­ба­ми и по­ду­мал, что её пе­ре­лю­би­ли в дет­стве и те­перь придётся жать то, что по­се­я­ли. (30)  Он по­ни­мал, что нужен был до­че­ри не тогда, когда носил её на руках и по­се­щал в оздо­ро­ви­тель­ном дет­ском ла­ге­ре. (31)  А имен­но те­перь, в шест­на­дцать лет, когда за­кла­ды­ва­ет­ся фун­да­мент всей даль­ней­шей жизни. (32)  И не ам­бу­ла­тор­но, как го­во­рят врачи,  — пришёл, ушёл. (33)  А ста­ци­о­нар­но. (34)  Каж­дый день. (35)  Чтобы не про­пу­стить воз­мож­ных ослож­не­ний. (36)  А ослож­не­ния, как он по­ни­мал, не­из­беж­ны.

(37)  По­зво­ни­ли в дверь. (38)  Ок­са­ну как вет­ром сдуло вме­сте с её не­удо­воль­стви­ем, и через се­кун­ду по­слы­шал­ся её голос  — тугой и звон­кий, как струя, пу­щен­ная под на­по­ром. (39)  С ней было всё в по­ряд­ке. (40)  Впе­ре­ди празд­ник, и жизнь  — как празд­ник.

* То­ка­ре­ва Вик­то­рия Са­мой­лов­на (род. в 1937 г.)  — со­вре­мен­ный рус­ский про­за­ик и сце­на­рист.

(1)  Мама, когда я ещё не учил­ся в школе, ра­бо­та­ла ин­же­не­ром и много чер­ти­ла. (2)  Чер­те­жи были такие кра­си­вые, а её го­то­валь­ня с бле­стя­щи­ми шту­ка­ми была такая не­обык­но­вен­но при­тя­га­тель­ная, что я не мог прой­ти мимо. (3)  Ко­неч­но, меня от­лав­ли­ва­ли, не пус­ка­ли, но не­сколь­ко чер­те­жей я всё же ис­пор­тил, какие-то цир­ку­ли сло­мал.

—  (4)  Его явно тянет к точ­ным на­у­кам,  — серьёзно го­во­ри­ла мама отцу.

(5)  В школе сразу стало ясно, что меня к точ­ным на­у­кам не тянет. (6)  Я учил­ся очень сред­не. (7)  Мама го­во­ри­ла, что если я так про­дол­жу, то стану груз­чи­ком. (8)  Вы­ра­же­ние же лица отца в это время было таким, что я до­га­ды­вал­ся: он со­мне­ва­ет­ся, что мама го­во­рит прав­ду.

(9)  Ко­ро­че, про­фес­сия груз­чи­ка как пер­спек­тив­ная мною ни­ко­гда не рас­смат­ри­ва­лась.

(10)  Когда я учил­ся в стар­ших клас­сах, ро­ди­те­ли пре­по­да­ва­ли в уни­вер­си­те­те. (11)  Мама вела тер­мо­ди­на­ми­ку, а отец ра­бо­тал за­ве­ду­ю­щим ка­фед­рой на эко­но­ми­че­ском фа­куль­те­те.

(12)  Но ал­геб­ра, гео­мет­рия и фи­зи­ка по-⁠преж­не­му были са­мы­ми тёмными для меня пред­ме­та­ми. (13)  Ро­ди­те­ли сами по­ни­ма­ли, что по их сто­пам я не пойду, и даже не на­ме­ка­ли на это.

(14)  Какие воз­мож­но­сти у меня име­лись? (15)  Уни­вер­си­тет, ин­сти­тут куль­ту­ры и, ко­неч­но же, ме­ди­цин­ский.

(16)  Ме­ди­цин­ский мне все­гда нра­вил­ся. (17)  Во-⁠пер­вых, там пре­по­да­вал мой лю­би­мый дядя. (18)  Во-⁠вто­рых, там учил­ся мой тро­ю­род­ный брат, ко­то­рый мне тоже нра­вил­ся. (19)  Но как-⁠то пу­га­ла так на­зы­ва­е­мая ана­то­мич­ка. (20)  Я по­ни­мал: даже про­сто войти в зда­ние, где она на­хо­дит­ся, я не смогу.

(21)  Тогда я стал хо­дить в ин­сти­тут куль­ту­ры. (22)  Слу­шал и смот­рел вы­ступ­ле­ния сту­ден­че­ско­го хора, кон­цер­ты сту­ден­тов эст­рад­но­го от­де­ле­ния, спек­так­ли, по­став­лен­ные и сыг­ран­ные сту­ден­та­ми. (23)  Ко­неч­но, я тогда плохо раз­би­рал­ся в этом, но мерт­вен­ную скуку и ужа­са­ю­щую без­ра­дост­ность уви­ден­но­го чув­ство­вал. (24)  3апах «ана­то­мич­ки», ка­за­лось, пре­сле­до­вал меня, он ис­хо­дил там от всего: во всех вы­ступ­ле­ни­ях была видна не­нуж­ность про­ис­хо­дя­ще­го. (25)  Не­нуж­ность ни­ко­му! (26)  Ни вы­сту­па­ю­щим, ни зри­те­лям. (27)  Это от­сут­ствие на­деж­ды на ра­дость за­ста­ви­ло меня твёрдо от­ка­зать­ся от мысли по­сту­пить в ин­сти­тут куль­ту­ры.

(28)  Но я хотел... (29)  Не знаю, чего я хотел. (30)  Ни­че­го опре­делённого. (31)  Мне хо­те­лось быть сту­ден­том. (32)  Хо­те­лось учить­ся не очень труд­но и не очень скуч­но... (33)  Хо­те­лось весёлой, ин­те­рес­ной, на­сто­я­щей жизни. (34)  Глав­ное  — на­сто­я­щей, всем су­ще­ством  — жизни.

* Гриш­ко­вец Ев­ге­ний Ва­ле­рье­вич (род. в 1967 г.)  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, ре­жиссёр, актёр, му­зы­кант. Стал из­ве­стен после того, как в 1999 г. был удо­сто­ен на­ци­о­наль­ной те­ат­раль­ной пре­мии «Зо­ло­тая маска». Яв­ля­ет­ся ав­то­ром книг «Ру­баш­ка», «Реки», «Следы на мне», «Ас­фальт».

(1)  В это утро Динка просну­лась с тре­во­гой на душе и, как толь­ко от­кры­ла глаза, вспом­ни­ла про Ан­дрея, вспом­ни­ла, что се­год­ня, как обыч­но, при­е­дет он, Хо­хо­лок. (2)  Надо было хо­ро­шень­ко об­ду­мать, как ска­зать ему, что она, Динка, по­взрос­ле­ла и ни­ко­гда боль­ше не сядет на раму его ве­ло­си­пе­да, не по­едет с ним ка­тать­ся. (3)  Ни в лес, ни в поле, ни по длин­ной троп­ке среди моря ко­ло­сьев ржи. (4)  Ни­че­го этого боль­ше не будет! (5)  Не будет и тайн, рас­ска­зан­ных вер­но­му другу дет­ства Хо­хол­ку.

(6)  Тре­вож­но на душе у Динки. (7)  Она уже не ду­ма­ет о себе, она ду­ма­ет, как смяг­чить не­за­слу­жен­ную обиду, чтобы об­лег­чить удар. (8)  Ей вспо­ми­на­ет­ся, как труд­но было Хо­хол­ку при­об­ре­сти ве­ло­си­пед и с каким тор­же­ством он при­мчал­ся на нём в пер­вый раз. (9)  «Те­перь я буду ка­тать тебя каж­дое вос­кре­се­нье!»  — ска­зал он тогда. (10)  И с тех пор, уже вто­рое лето, каж­дое вос­кре­се­нье он обя­за­тель­но мчал её куда-⁠ни­будь.

(11)  Одно толь­ко вос­по­ми­на­ние об этом не­стер­пи­мо му­чи­ло Динку, она ви­де­ла перед собой зна­ко­мые глаза и хо­ро­шо знала: эти умные глаза чи­та­ют в её душе... (12)  И об­ма­ны­вать их бес­по­лез­но. (13)  Да и как можно об­ма­ны­вать друга?

(14)  Ко­неч­но, много мел­ких вы­кру­чи­ва­ний, много дет­ско­го вра­нья лежит на со­ве­сти преж­ней Динки. (15)  Но ведь всё это было дру­гое.

(16)  А Динка росла, и жизнь ста­ви­ла за­да­чи всё труд­нее, серьёзнее. (17)  Эти за­да­чи тре­бо­ва­ли сме­лых ре­ше­ний, но ещё ни разу они не тре­бо­ва­ли от Динки такой жерт­вы  — от­ка­зать­ся от од­но­го ради дру­го­го.

(18)  Динка молча си­де­ла за сто­лом, рас­се­ян­но улы­ба­лась Лёне, не за­ме­чая, что он давно сле­дит за ней бес­по­кой­ным взгля­дом. (19)  «Как я скажу Ан­дрею?»  — му­чи­тель­но ду­ма­ла Динка. (20)  А в глу­би­не тер­ра­сы стоял Лёня, и серд­це его сдав­ли­ва­ла боль.

(21)  Про­сле­див оста­но­вив­ший­ся взгляд Динки, Лёня уви­дел въез­жа­ю­щий с до­ро­ги ве­ло­си­пед.

—  (22)  Не го­во­ри ему ни­че­го,  — сжи­мая хо­лод­ную руку по­дру­ги, быст­ро ска­зал Лёня.  —  (23)  Слы­шишь меня?..

—  (24)  Слышу,  — про­шеп­та­ла Динка, и губы её дрог­ну­ли.  — (25)  Я, ко­неч­но, всё по­ни­маю, Лёня... (26)  Нас было трое дру­зей. (27)  А те­перь долж­но быть двое! (28)  И из нас троих нель­зя об­ма­нуть ни­ко­го!

* Осе­е­ва-Хмелёва Ва­лен­ти­на Алек­сан­дров­на (1902–1969 гг.)  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца. Са­мы­ми из­вест­ны­ми её про­из­ве­де­ни­я­ми стали по­ве­сти «Динка», «Динка про­ща­ет­ся с дет­ством».

(1)  На­ча­лась эта му́ка в далёкие годы, в клас­се пятом или ше­стом.

(2)  Гле­бов жил в своём двух­этаж­ном по­дво­рье рядом с серым, гро­мад­ным, на­по­до­бие це­ло­го го­ро­да или даже целой стра­ны, домом в ты­ся­чу окон. (3)  Серая гро­ма­да висла над пе­ре­улоч­ком, по утрам за́стила солн­це, а ве­че­ра­ми свер­ху ле­те­ли звуки му­зы­ки. (4)  Там, в под­не­бес­ных эта­жах, шла, ка­за­лось, со­всем иная жизнь, чем внизу. (5)  И у Гле­бо­ва с ма­ло­лет­ства по­яви­лось жже­нье в душе: то ли за­висть, то ли ещё что.

(6)  Мать Гле­бо­ва ра­бо­та­ла билетёршей в ки­но­те­ат­ре. (7)  И вот служ­ба её в ки­но­те­ат­ре  — за­ху­да­лень­ком, в одном из за­моск­во­рец­ких пе­ре­ул­ков  — со­став­ля­ла пред­мет не­ма­лой гор­до­сти Гле­бо­ва и от­ли­ча­ла его ве­ли­чай­шей льго­той: на любой фильм мог прой­ти без би­ле­та. (8)  А ино­гда в днев­ные часы, когда мало зри­те­лей, мог даже то­ва­ри­ща про­ве­сти, а то и двух.

(9)  Эта при­ви­ле­гия была ос­но­вой мо­гу­ще­ства Гле­бо­ва в клас­се. (10)  Он поль­зо­вал­ся ею расчётливо и умно́: при­гла­шал маль­чи­ков, в друж­бе ко­то­рых был за­ин­те­ре­со­ван, от ко­то­рых чего-либо ждал вза­мен, иных долго кор­мил обе­ща­ни­я­ми, пре­жде чем ока­зы­вал бла­го­де­я­ние, а не­ко­то­рых мер­зав­цев на­все­гда лишал своей ми­ло­сти. (11)  Про­дол­жа­лась гле­бов­ская власть  — ну не власть, а, ска­жем, ав­то­ри­тет  — и оста­ва­лась не­по­ко­леб­лен­ной, пока не воз­ник Лёвка Шу­ле­па. (12)  Пер­вые дни он дер­жал­ся над­мен­но, по­гля­ды­вал сво­и­ми го­лу­бень­ки­ми гла­за­ми на всех сонно и пре­зри­тель­но, ни с кем не за­во­дил раз­го­вор и сел за одну парту с дев­чон­кой. (13)  Его ре­ши­ли про­учить, вер­нее, уни­зить. (14)  А ещё точ­нее  — опо­зо­рить. (15)  Гле­бов го­ря­чо под­го­ва­ри­вал рас­пра­вить­ся с Шу­ле­пой, ко­то­рый ему не нра­вил­ся, но в по­след­ний миг решил не участ­во­вать в рас­пра­ве.

(16)  Маль­чиш­ки  — их было че­ло­век пять  — за­зва­ли Лёвку после уро­ков на зад­ний двор, окру­жи­ли, о чём-⁠то за­спо­ри­ли, и вдруг Мед­ведь, глав­ный силач клас­са, охва­тил Лёвку за шею, опро­ки­нул его рыв­ком на­вз­ничь, осталь­ные с кри­ка­ми «ого-⁠го!» на­бро­си­лись, Лёвка со­про­тив­лял­ся, бил но­га­ми, но его, ко­неч­но, смяли, скру­ти­ли, кто-⁠то сел ему на грудь. (17)  И вдруг раз­дал­ся гром­кий треск, будто взо­рва­лась хло­пуш­ка или лоп­ну­ла ав­то­мо­биль­ная шина. (18)  Тут все пя­те­ро ки­ну­лись в сто­ро­ны, Лёвка под­нял­ся на ноги, а в руке он дер­жал пугач, ко­то­рый стре­лял осо­бы­ми пи­сто­на­ми. (19)  Шу­ле­па вышел из этой ис­то­рии по­бе­ди­те­лем, а на­па­дав­шие были по­срам­ле­ны и впо­след­ствии вся­че­ски ста­ра­лись по­ми­рить­ся и по­дру­жить­ся с ним.

(20)  Так Лёвка из че­ло­ве­ка, ко­то­ро­го со­би­ра­лись на весь свет опо­зо­рить, пре­вра­тил­ся в героя. (21)  И с этого, на­вер­ное, вре­ме­ни за­ро­ди­лась у Гле­бо­ва та тя­жесть на дне души... (22)  И нет не­счаст­нее людей, поражённых за­ви­стью. (23)  И не было со­кру­ши­тель­ней не­сча­стья, чем то, что слу­чи­лось с Гле­бо­вым в миг его, ка­за­лось бы, выс­ше­го тор­же­ства.

* Три­фо­нов Юрий Ва­лен­ти­но­вич (1925–1981 гг.)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, ма­стер «го­род­ской» прозы.

(1)  В школе я дру­жи­ла с Лялей Ива­шо­вой и Машей За­вья­ло­вой.

(2)  Маша умела всё: ри­со­вать, петь, хо­дить на руках. (3)  Со­рев­но­вать­ся с ней было бес­смыс­лен­но, как с Лео­нар­до да Винчи. (4)  Учи­те­ля могли бы ста­вить ей пятёрки, не вы­зы­вая к доске. (5)  Она бес­по­щад­но экс­пе­ри­мен­ти­ро­ва­ла на себе самой: то вы­ду­мы­ва­ла причёску, ко­то­рую впол­не можно было вы­дви­нуть на пре­мию по раз­де­лу ар­хи­тек­тур­ных со­ору­же­ний, то изоб­ре­та­ла юбку с таким ко­ли­че­ством скла­док, что на ней хо­те­лось сыг­рать, как на гар­мо­ни.

(6)  Маша со­чи­ня­ла стихи и за­бы­ва­ла их на тет­рад­ных об­лож­ках, на про­мо­каш­ках. (7)  Я со­би­ра­ла чет­ве­ро­сти­шия, ста­ви­ла внизу даты, пря­та­ла их, сбе­ре­гая для потом­ства, а мно­гие пом­ни­ла на­и­зусть.

(8)  С мо­цар­тов­ской лёгко­стью Маша пе­ре­ла­га­ла свои стихи на му­зы­ку и ис­пол­ня­ла их под ги­та­ру.

(9)  Лицо её было по­движ­ным, как у кло­у­на: она и им рас­по­ря­жа­лась без на­ту­ги. (10)  Разо­ча­ро­ва­ние, вос­торг, изум­ле­ние  — все эти чув­ства сме­ня­ли друг друга, не остав­ляя места не­опре­делённо­сти. (11)  От­сут­ствие од­но­об­ра­зия и было Ма­ши­ным об­ра­зом.

(12)  Никто не счи­тал Машу чем­пи­он­кой клас­са по «мно­го­бо­рью», так как она ни с кем не бо­ро­лась, по­сколь­ку её пер­вен­ство было бес­спор­ным.

(13)  Во всём, кроме жен­ствен­но­сти и кра­со­ты: тут пер­вой счи­та­лась Ляля.

(14)  Кра­си­вые жен­щи­ны даже во сне не за­бы­ва­ют, что они кра­си­вы. (15)  Кра­са­ви­цы при­вы­ка­ют к жерт­вен­но­му по­кло­не­нию и уже не могут без него об­хо­дить­ся. (16)  Ляля вос­хищённых взо­ров не за­ме­ча­ла, и они от этого ста­но­ви­лись ещё вос­хищённее.

(17)  Мне самой от по­клон­ни­ков не при­хо­ди­лось обо­ро­нять­ся  — и я обо­ро­ня­ла от них Лялю.

—  (18)  Не живи чужой жиз­нью!  — уго­ва­ри­ва­ла меня мама, видя это.

(19)  Маше су­ли­ли чин ака­де­ми­ка, Ляле  — по­ко­ри­тель­ни­цы силь­но­го пола и со­зда­тель­ни­цы счаст­ли­вой семьи, а я про­сто была их по­дру­гой. (20)  Мне ни­че­го не су­ли­ли.

(21)  Я гор­ди­лась Ля­ли­ной кра­со­той и Ма­ши­ны­ми та­лан­та­ми более гром­ко, чем соб­ствен­ны­ми до­сто­ин­ства­ми, имен­но по­то­му, что эти до­сто­ин­ства были всё-таки не моими: в не­скром­но­сти меня об­ви­нить не могли.

—  (22)  Ты про­дол­жа­ешь жить чужой жиз­нью, вос­тор­га­ешь­ся не сво­и­ми успе­ха­ми,  — кон­ста­ти­ро­ва­ла мама.

—  (23)  Это, по-⁠тво­е­му, плохо?  — уди­ви­лась я.

—  (24)  Сиять отражённым све­том?  —  (25)  Она за­ду­ма­лась и по­вто­ри­ла то, что я уже слы­ша­ла от неё:

—  Смот­ря чьим све­том!

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и др., по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  Ещё в дет­ском саду Олег вы­учил пе­сен­ку «В лесу ро­ди­лась ёлочка». (2)  С неё-⁠то и на­ча­лись не­при­ят­но­сти. (3)  Ба­буш­ка ре­ши­ла, что у внука за­ме­ча­тель­ный слух и что «с таким аб­со­лют­ным слу­хом аб­со­лют­но не­об­хо­ди­мо учить­ся му­зы­ке».

(4)  Олега тор­же­ствен­но и шумно по­ве­ли на эк­за­мен в му­зы­каль­ную школу. (5)  А об­рат­но при­ве­ли тихо и рас­те­рян­но: пе­да­го­ги не об­на­ру­жи­ли у маль­чи­ка му­зы­каль­ных спо­соб­но­стей.

(6)  Ба­буш­ка очень огор­чи­лась, но потом ска­за­ла, что пер­вый про­вал внука как раз го­во­рит о его не­за­у­ряд­ном да­ро­ва­нии: Ша­ля­пи­на в мо­ло­до­сти тоже не при­ня­ли в хор.

(7)  Ба­буш­ка хо­ро­шо знала ис­то­рию му­зы­ки. (8)  Она даже сама иг­ра­ла на рояле, а в мо­ло­до­сти меч­та­ла стать пи­а­нист­кой. (9)  Но мечты эти не сбы­лись, и те­перь Олег дол­жен был пре­успеть в ис­кус­стве сразу за двоих: за себя и за ба­буш­ку.

(10)  Когда-⁠то ба­буш­ка была бух­гал­те­ром, и, когда на­сту­па­ла пора го­до­вых фи­нан­со­вых отчётов, ста­рые со­слу­жив­цы при­хо­ди­ли к Анне Сте­па­нов­не за по­мо­щью. (11)  Со­слу­жив­цы лю­би­ли ба­буш­ку, они го­во­ри­ли, что с ней вме­сте из бух­гал­те­рии ушла му­зы­ка: ба­буш­ка по­сто­ян­но что-⁠ни­будь на­пе­ва­ла.

(12)  Олег тоже любил ба­буш­ку, по­это­му со­гла­сил­ся учить­ся му­зы­ке. (13)  Была куп­ле­на ви­о­лон­чель, и Олег начал хо­дить в му­зы­каль­ный кру­жок.

(14)  В от­ли­чие от ба­буш­ки, отец хотел, чтобы Олег стал в бу­ду­щем тол­ко­вым ин­же­не­ром.

—  (15)  Ты хо­чешь, чтобы он по­вто­рил твой путь,  — го­во­ри­ла ба­буш­ка.  —  (16)  Но пойми на­ко­нец: у него дру­гое при­зва­ние. (17)  Смы­чок  — вот что он будет дер­жать в руках всю жизнь!

(18)  Од­на­ко часто по ве­че­рам Олег дер­жал в руках и ру­ба­нок, и на­пиль­ник, и плос­ко­губ­цы, что очень тре­во­жи­ло ба­буш­ку.

—  (19)  Смот­ри, надо бе­речь руки! (20)  Вся твоя судь­ба  — в твоих руках! (21)  Вер­нее ска­зать, в твоих паль­цах.

—  (22)  3наю, ба­буш­ка,  — доб­ро­душ­но со­гла­шал­ся Олег.  — (23)  Вот я их и раз­ви­ваю. (24)  Так в му­зы­каль­ном круж­ке со­ве­ту­ют: стро­гай­те, го­во­рят, пи­ли­те! (25)  Это тоже ис­кус­ство!

(26)  «Может быть, это новые ме­то­ды му­зы­каль­но­го вос­пи­та­ния?»  — рас­суж­да­ла ба­буш­ка.

(27)  Все эта­жер­ки и книж­ные полки в доме были сде­ла­ны ру­ка­ми Олега. (28)  Когда со­би­ра­лись гости, ба­буш­ка по­ти­хонь­ку, тай­ком от внука, хва­ста­лась:

—  Всё он!.. (29)  Сво­и­ми ру­ка­ми!

(30)  И потом во все­услы­ша­ние, чтобы слы­шал Олег, вос­кли­ца­ла:

—  Но глав­ное, ко­неч­но, му­зы­ка! (31)  Он будет му­зы­кан­том!

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и др., по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

—  (1)  Го­во­рят, что самые не­при­ми­ри­мые не­дру­ги  — это быв­шие дру­зья,  — ска­за­ла нам од­на­ж­ды наша дочь Оля.  —  (2)  Я убе­ди­лась, что это так.

(3)  Люсю Ка­ту­ни­ну она на­зы­ва­ла на фран­цуз­ский манер: Люси́. (4)  «Как в доме Ро­сто­вых!  — по­яс­ня­ла Олень­ка.  —  (5)  Или Бол­кон­ских».

(6)  Люся упор­но пред­ре­ка­ла нашей до­че­ри судь­бу Лео­нар­до да Винчи.

(7)  Не­смот­ря на со­про­тив­ле­ние Олень­ки, она тас­ка­ла за ней огром­ную папку с ри­сун­ка­ми, даже го­то­ви­ла крас­ки и мыла ки­сточ­ки. (8)  Какая жен­щи­на усто­ит перед таким обо­жа­ни­ем? (9)  Олень­ка стала дру­жить с Люси́, хотя вре­ме­ни на друж­бу у неё было мало.

(10)  Да и у Люси, при­знать­ся, его было не очень много. (11)  Лю­си­на мама в те­че­ние дол­гих лет не под­ни­ма­лась с по­сте­ли.

(12)  Стре­мясь до­ста­вить ма­те­ри ра­дость, дочка вос­кли­ца­ла:

—  (13)  Если б ты ви­де­ла фи­гу­ру спя­ще­го льва, ко­то­рую вы­ле­пи­ла Оля! (14)  Я весь вечер го­во­рю шёпотом: вдруг он проснётся?

(15)  Часто она за­би­ра­ла Олины ра­бо­ты, чтобы по­ка­зать маме, и взяла слово, что, когда мама на­ко­нец под­ни­мет­ся, Оля на­ри­су­ет её порт­рет.

(16)  Люся и сама по­ти­хонь­ку ри­со­ва­ла, но мы ви­де­ли толь­ко её за­го­лов­ки в школь­ном юмо­ри­сти­че­ском жур­на­ле, ко­то­рый, по пред­ло­же­нию Оли, носил на­зва­ние «Дет­ский лепет».

(17)  Не­ожи­дан­но всё из­ме­ни­лось.

(18)  В ху­до­же­ствен­ной школе ор­га­ни­зо­ва­ли встре­чу с про­слав­лен­ным ма­сте­ром жи­во­пи­си. (19)  Люся вы­со­ко чтила этого ма­сте­ра. (20)  Но чтили его и все осталь­ные, по­это­му школь­ный зал ока­зал­ся пе­ре­пол­нен­ным. (21)  И Олень­ка не смог­ла про­ве­сти туда по­дру­гу.

—  (22)  Я не нашла для Люси́ места в зале,  — рас­ска­зы­ва­ла в тот вечер Оля.  —  (23)  А она оби­де­лась... (24)  И на что?! (25)  Ака­де­мик жи­во­пи­си ри­су­ет го­раз­до лучше, чем го­во­рит. (26)  Я ска­за­ла ей: «Ты зна­ешь его ра­бо­ты. (27)  Зна­чит, ты с ним зна­ко­ма. (28)  Ху­дож­ник  — это его твор­че­ство». (29)  А она вер­ну­ла мою папку с ри­сун­ка­ми. (30)  Как го­во­рят, «за­бе­ри­те ваши иг­руш­ки».

—  (31)  И что же даль­ше?  — спро­си­ла я дочь.

—  (32)  Ну и мерси, до­ро­гая Люси́!  — в рифму по­шу­ти­ла Олень­ка.

—  (33)  Дру­зей труд­нее найти, чем по­те­рять.

—  (34)  Раз можно по­те­рять, зна­чит, это не такой уж и друг!

—  (35)  Не нашла места в зале?  — за­дум­чи­во про­из­нес­ла я.  —  (36)  Если бы ты нашла его у себя в серд­це...

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и др., по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  Меня ждали шест­на­дцать лет... (2)  Ужас­но быть позд­ним ребёнком! (3)  Я стал дра­го­цен­ным по­дар­ком, как чашка, ко­то­рая, на­ряд­ная и чи­стая, стоит за стек­лом, но из ко­то­рой ни­ко­гда не пьют чай. (4)  Позд­не­го ребёнка ждут не до­ждут­ся и, когда на­ко­нец до­жи­да­ют­ся, на­чи­на­ют про­яв­лять к нему такую лю­бовь, такое вни­ма­ние, что ему хо­чет­ся сбе­жать на край света.

(5)  Го­во­ря по-⁠чест­но­му, гор­до­стью нашей семьи долж­на быть сест­ра Люд­ми­ла: она кан­ди­дат наук, ра­бо­та­ет в ар­хи­тек­тур­ной ма­стер­ской. (6)  А гор­дят­ся все в доме мной. (7)  Это не­спра­вед­ли­во.

(8)  Чтобы за­мас­ки­ро­вать эту не­спра­вед­ли­вость, отец хва­лит меня как бы в шутку. (9)  Даже за трой­ки, при­несённые из школы, меня не ру­га­ют.

—  (10)  Вот ведь спо­соб­ный какой, а! (11)  Со­всем вчера не учил уро­ков, у те­ле­ви­зо­ра сидел, а на трой­ку от­ве­тил!

(12)  Ча­стень­ко отец про­сит меня на­пом­нить ему со­дер­жа­ние ки­но­кар­ти­ны или книги, ко­то­рую мы оба чи­та­ли.

—  (13)  Какая ди­ко­вин­ная па­мять, а!  — ра­дост­но го­во­рит он.  —  (14)  Всё пом­нит, будто вчера читал... (15)  А я вот всё по­за­был, всё пе­ре­пу­тал!

(16)  Мне ка­жет­ся, отец про­сто счаст­лив, что он всё за­бы­ва­ет и пу­та­ет.

(17)  На сле­ду­ю­щий день, после того как я сма­зал по фи­зио­но­мии Ко­сти­ку, отец ска­зал:

—  (18)  Драть­ся, ко­неч­но, не­хо­ро­шо. (19)  А всё-⁠таки сме­лый какой, а! (20)  Ниже на две го­ло­вы, а пошёл в на­ступ­ле­ние, ре­шил­ся! (21)  Такой в огне не сго­рит и в воде не уто­нет!

(22)  Вот до чего до­во­дит лю­бовь!

(23)  А мне вовсе не нра­вит­ся, что дома меня все вос­хва­ля­ют.

(24)  Труд­но разве от­ве­тить на трой­ку? (25)  Или за­пом­нить со­дер­жа­ние книги? (26)  Кре­тин я, что ли, какой? (27)  И по­че­му надо осо­бен­но ра­до­вать­ся, что я «на целых две го­ло­вы» ниже Ко­сти­ка? (28)  Хотя на самом деле всего на пол­го­ло­вы.

(29)  Отец и мама, мне ка­жет­ся, очень до­воль­ны, что я не­вы­со­кий. (30)  Они-⁠то ведь ждали ребёнка и хотят, чтоб я на всю жизнь им остал­ся. (31)  Но я не хочу!

(32)  Как-⁠то я услы­шал по радио, что, если в семье не­сколь­ко детей, не­хо­ро­шо од­но­го из них вы­де­лять. (33)  Я ска­зал об этом ро­ди­те­лям.

—  (34)  Дру­гой бы гор­дил­ся, что его вы­де­ля­ют, а этот ду­ма­ет о сест­ре. (35)  Какой доб­рый, а!  — вос­клик­нул отец.

—  (36)  3начит, лю­бовь и за­бо­та не сде­ла­ли тебя эго­и­стом,  — за­клю­чи­ла мама.  —  (37)  Мы очень рады.

(38)  Вот вам и всё! (39)  Они очень рады. (40)  А я?

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и дру­гие, по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  В дверь по­зво­ни­ли. (2)  Из при­хо­жей до­нес­лись оживлённые го­ло­са и смех. (3)  По­яви­лись гости. (4)  Со­лид­ные, хо­ро­шо оде­тые люди здо­ро­ва­лись с хо­зя­е­ва­ми, под­хо­ди­ли к столу, на­кла­ды­ва­ли в та­рел­ки за­кус­ку. (5)  Дамы рас­по­ла­га­лись в удоб­ных мяг­ких крес­лах; муж­чи­ны, об­ра­зо­вав групп­ки, бе­се­до­ва­ли друг с дру­гом. (6)  Семён Пет­ро­вич под­нял меня с места и пред­ста­вил го­стям:

—  (7)  Вот Иван, самый боль­шой ори­ги­нал из всех дру­зей моей до­че­ри.

(8)  Не­ожи­дан­но попав в центр вни­ма­ния, я был силь­но смущён и, ка­жет­ся, по­крас­нел. (9)  Гости за­улы­ба­лись, с лю­бо­пыт­ством огля­ды­вая меня, слов­но ожи­дая, что я не­мед­лен­но до­ка­жу спра­вед­ли­вость слов про­фес­со­ра.

(10)  Он хлоп­нул меня по плечу:

—  (11)  Да, молодёжь нынче лю­бо­пыт­ная. (12)  С ней надо го­во­рить, надо об­щать­ся!

(13)  Одна ин­те­рес­ная дама по­вер­ну­лась ко мне:

—  (14)  Вот ска­жи­те мне, Ваня. (15)  У меня дочь пят­на­дца­ти лет, и она це­лы­ми днями слу­ша­ет какой-⁠то визг. (16)  У нас рос­кош­ная биб­лио­те­ка, боль­шая, с ред­ки­ми кни­га­ми, но она ни­че­го­шень­ки не хочет. (17)  Придёт из школы, кое-⁠как уроки сде­ла­ет, вклю­чит маг­ни­то­фон и слу­ша­ет до ве­че­ра.

—  (18)  Это у них на­зы­ва­ет­ся «бал­де­ет»,  — ра­дост­но со­об­щил один из го­стей.

—  (19)  Дух про­ти­во­ре­чия,  — убеждённо ска­зал дру­гой.

—  (20)  А по-⁠моему,  — за­явил под­тя­ну­тый муж­чи­на,  — всё дело в из­ба­ло­ван­но­сти. (21)  Ны­неш­ние мо­ло­дые люди живут как-⁠то слиш­ком легко, без труд­но­стей.

—  (22)  О-⁠о, это ста­рая песня,  — за­сме­я­лась дама.  —  (23)  По­лу­ча­ет­ся, что если нам было тя­же­ло, то пусть и им будет так же? (24)  Глупо!

—  (25)  На­вер­ное, глупо,  — со­гла­сил­ся под­тя­ну­тый. (26)  Он хотел что-⁠то до­ба­вить, но за­меш­кал­ся.

(27)  Семён Пет­ро­вич решил пе­ре­ме­нить тему:

—  (28)  Я на­де­юсь, что вы не бу­де­те про­тив, если моя дочь что-⁠ни­будь споёт?

—  (29)  Это будет пре­крас­но,  — томно ска­за­ла по­жи­лая дама.

(30)  Семён Пет­ро­вич по­вер­нул­ся к Кате, не за­ме­чая её угрю­мо­го взгля­да:

—  (31)  Ка­тю­ша, давай-⁠ка «Со­ло­вья» аля­бьев­ско­го...

—  (32)  3начит, «Со­ло­вья»?  — спро­си­ла Катя.

(33)  Она мягко кос­ну­лась паль­ца­ми кла­виш  — нежно за­зву­ча­ло вступ­ле­ние. (34)  Катя за­пе­ла то­нень­ким го­лос­ком:

—  (35)  Со­ло­вей мой, со­ло­вей,

Чтоб ты сдох, Бар­ма­лей!..

—  (36)  Что?  — рас­те­рян­но про­бор­мо­та­ла мама.

(37)  Катя пе­ре­ста­ла иг­рать и по­вер­ну­ла к нам раз­го­рячённое лицо:

—  (38)  Я этого «Со­ло­вья» с пяти лет пою. (39)  К нам гости  — тут я со своим «Со­ловьём»! (40)  Я, если б он мне по­пал­ся, этот со­ло­вей, его на мед­лен­ном огне из­жа­ри­ла бы!..

(41)  Ото­ро­пев­шие гости не могли вы­мол­вить ни слова.

* Шах­на­за­ров Карен Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1952 г.)  — со­вет­ский и рос­сий­ский ки­но­ре­жиссёр, сце­на­рист, про­дю­сер.

(1)  В ко­ман­ди­ров­ки мама и отец ез­ди­ли очень часто: они вме­сте про­ек­ти­ро­ва­ли за­во­ды, ко­то­рые стро­и­лись где-⁠то очень да­ле­ко от на­ше­го го­ро­да. (2)  Я оста­вал­ся с ба­буш­кой  — ма­ми­ной мамой.

(3)  В не­бла­го­по­луч­ных се­мьях ро­ди­те­ли, уехав из дому, во­об­ще не при­сы­ла­ют писем, в бла­го­по­луч­ных пишут при­мер­но раз или два в не­де­лю  — мы с ба­буш­кой по­лу­ча­ли пись­ма каж­дый день. (4)  Мои ро­ди­те­ли со­блю­да­ли стро­гую очерёдность: одно пись­мо  — от отца, дру­гое  — от мамы. (5)  По­ря­док ни разу не на­ру­шил­ся. (6)  В конце пись­ма не­из­мен­но сто­я­ла дата, а чуть по­ни­же было на­пи­са­но: «8 часов утра». (7)  Зна­чит, отец и мама писáли после своей утрен­ней про­беж­ки и перед ра­бо­той.

—  (8)  Фан­та­сти­ка!  — ска­за­ла од­на­ж­ды ба­буш­ка.  — (9)  Хоть бы раз пе­ре­пу­та­ли оче­редь!..

(10)  Я не мог по­нять: вос­тор­га­ет­ся она моими ро­ди­те­ля­ми или в чём-то их упре­ка­ет? (11)  Это было от­ли­чи­тель­ной ба­буш­ки­ной чер­той: по её тону часто нель­зя было опре­де­лить, шутит она или го­во­рит всерьёз, хва­лит или вы­сме­и­ва­ет. (12)  Я-⁠то вос­хи­щал­ся ими, по­сколь­ку мы часто вос­хи­ща­ем­ся по­ступ­ка­ми, на ко­то­рые сами не спо­соб­ны.

(13)  Ко­неч­но, ба­буш­ка была счаст­ли­ва за свою дочь, гор­ди­лась её мужем, то есть моим отцом, но она, как и я, редко сле­до­ва­ла тем пра­ви­лам, к ко­то­рым нас с ней стре­ми­лись при­учить.

(14)  На­при­мер, мама и отец ста­ра­лись за­ка­лить нас. (15)  Но мы с ба­буш­кой не же­ла­ли об­ли­вать­ся ле­дя­ной водой и вста­вать по вос­кре­се­ньям ещё рань­ше, чем в будни, чтобы идти на лыжах или в поход. (16)  Мы со­зна­ва­ли, что нечётко де­ла­ем гим­на­сти­ку.

(17)  Во­об­ще, мои ро­ди­те­ли то и дело об­ви­ня­ли нас обоих в нечётко­сти: мы нечётко со­об­ща­ли, кто и когда зво­нил маме или отцу по те­ле­фо­ну, нечётко со­блю­да­ли режим дня.

(18)  Про­во­див маму с отцом в оче­ред­ную ко­ман­ди­ров­ку, мы с ба­буш­кой тут же, как за­го­вор­щи­ки, со­би­ра­лись на экс­трен­ный совет. (19)  Не­вы­со­кая, су­хонь­кая, с ко­рот­ко под­стри­жен­ны­ми во­ло­са­ми, ба­буш­ка на­по­ми­на­ла озор­но­го маль­чиш­ку. (20)  А этот маль­чиш­ка, как го­во­ри­ли, силь­но сма­хи­вал на меня. (21)  И не толь­ко внеш­не.

—  (22)  Ну-с, сколь­ко денег от­кла­ды­ва­ем на кино?  — спра­ши­ва­ла ба­буш­ка.

—  (23)  По­боль­ше!  — го­во­рил я.

(24)  И ба­буш­ка, лю­бив­шая хо­дить в кино, как и я, от­кла­ды­ва­ла по­боль­ше, а день­ги потом эко­но­ми­лись на обе­дах.

(25)  По мне­нию ро­ди­те­лей, мы с ба­буш­кой по­сту­па­ли не­ра­зум­но и были не­пра­виль­ны­ми лю­дь­ми, и это нас объ­еди­ня­ло.

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и дру­гие, по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  Ре­бя­та ушли со двора, со­би­ра­ют по­ход­ное сна­ря­же­ние. (2)  Остал­ся один Гоша. (3)  Де­жу­рит у подъ­ез­да и ждёт кого-⁠то...

(4)  Вот на­ко­нец она по­яви­лась. (5)  За­га­доч­ное су­ще­ство три­на­дца­ти лет, не­ве­ро­ят­ная кра­са­ви­ца с улыб­кою до ушей, с зо­ло­ты­ми гла­за­ми, с то­ню­сень­кой та­ли­ей. (6)  Ве­роч­ка.

—  (7)  При­вет,  — го­во­рит Ве­роч­ка и поёжи­ва­ет­ся.  — (8)  Хо­лод­но ещё... (9)  Дай курт­ку.

(10)  Гоша на­ки­ды­ва­ет ей на плечи кур­точ­ку, остаётся в одной майке, и кожа на его руках по­кры­ва­ет­ся пу­пы­рыш­ка­ми.

—  (11)  Тебе отец из Ан­глии чего-ни­будь привёз?

—  (12)  Ага. (13)  Вот, смот­ри, тран­зи­стор.

—  (14)  А ма­те­ри привёз чего-⁠ни­будь? (15)  Духи, на­при­мер? (16)  При­не­си по­смот­реть.

—  (17)  Но как же я... (18)  Вера, мне же... (19)  Ну, не­удоб­но...

—  (20)  Тогда ста­но­вись на го­ло­ву. (21)  Ну?!

—  (22)  Брось, Верк... (23)  Не надо...

—  (24)  Сей­час же встань на го­ло­ву!

—  (25)  Ну, по­жа­луй­ста... (26)  Гоша под­хо­дит к стене, опус­ка­ет­ся на чет­ве­рень­ки и после не­сколь­ких не­удач­ных по­пы­ток де­ла­ет стой­ку. (27)  Ве­роч­ка на­блю­да­ет за ним су­ро­во, как тре­нер.

—  (28)  Кто глав­ный?  — спра­ши­ва­ет она.

—  (29)  Ну, ты...

—  (30)  Пе­ре­вер­нись. (31)  И тащи духи. (32)  А то за­став­лю сто­ять на го­ло­ве целый день!

(33)  Вы­ти­рая ла­до­ни о свою майку, Гоша топ­чет­ся бес­по­мощ­но, мор­га­ет, но Ве­роч­ка не­умо­ли­ма. (34)  И тогда, отдав ей тран­зи­стор, Гоша плетётся к себе в квар­ти­ру.

(35)  То­роп­ли­вые шаги на лест­ни­це, го­ло­са: вы­бе­га­ют на двор Серёжка и Пав­лик, од­но­класс­ни­ки Гоши, с удоч­ка­ми и с какой-то кар­тон­ной, но гроз­но­го вида тру­бой.

—  (36)  Это ра­ке­та,  — со­об­ща­ет Серёжка вну­ши­тель­но.  —  (37)  В лесу за­пу­стим.

(38)  Ве­роч­ка снис­хо­ди­тель­но на­блю­да­ет, как маль­чиш­ки во­зят­ся с ра­ке­той, как бе­реж­но кла­дут её на сту­пень­ки подъ­ез­да, а сами от­прав­ля­ют­ся за рюк­за­ка­ми.

(39)  До­ждав­шись, когда маль­чиш­ки скры­лись на лест­ни­це, вы­хо­дит на двор Гоша. (40)  Огля­ды­ва­ет­ся, про­тя­ги­ва­ет Ве­роч­ке го­лу­бой бле­стя­щий фла­кон.

(41)  Гоша не­мно­го сер­дит: он не хотел брать этот фла­кон, вы­но­сить его по­ти­хонь­ку, но Ве­роч­ка за­ста­ви­ла. (42)  Ей, ви­ди­те ли, своя при­хоть до­ро­же. (43)  И Гоша те­перь сер­дит и почти свы­со­ка раз­го­ва­ри­ва­ет с Ве­роч­кой: (44)  «На, смот­ри, если хо­чет­ся...»

(45)  Ве­роч­ка по­ни­ма­ет его со­сто­я­ние. (46)  И ей не нра­вит­ся, что Гоша раз­го­ва­ри­ва­ет свы­со­ка. (47)  Лицо у Ве­роч­ки ста­но­вит­ся за­дум­чи­вое. (48)  Она скло­ня­ет го­ло­ву набок, при­щу­ри­ва­ет­ся. (49)  Пре­жде, года три назад, с таким вы­ра­же­ни­ем Ве­роч­ка ки­да­лась драть­ся (и дра­лась по­чи­ще маль­чи­шек). (50)  Те­перь она не дерётся. (51)  Есть дру­гие спо­со­бы.

(52)  Она не­хо­тя берёт го­лу­бой фла­кон.

—  (53)  Так, по­нят­но... (54)  А спич­ки у тебя есть?

—  (55)  Спич­ки?.. (56)  Ну, в курт­ке... по­смот­ри в кар­ма­не.

—  (57)  Ага. (58)  Те­перь под­жи­гай этот хвост!  —  (59)  Ве­роч­ка по­ка­зы­ва­ет на остав­лен­ную маль­чиш­ка­ми ра­ке­ту.

—  (60)  Зачем?..  — ни­че­го не со­об­ра­жая, бор­мо­чет Гоша.  —  (61)  Что это?

—  (62)  Бомба. (63)  Пусть ба­бах­нет.

—  (64)  Ну!..  — рас­те­рян­но бор­мо­чет Гоша.  —  (65)  Это...

—  (66)  Кто глав­ный?

—  (67)  Верка, пе­ре­стань!

—  (68)  Ах, так?  —  (69)  Вера чир­ка­ет спич­кой и под­но­сит огонёк к ра­кет­но­му хво­сту. (70)  На­ко­нец что-то за­ши­пе­ло, за­сквор­ча­ло, как масло на ско­во­род­ке...  —  (71)  Верка! (72)  Отой­ди!..

(73)  Ве­роч­ка де­мон­стра­тив­но стоит над ча­дя­щей кар­тон­ной тру­бой. (74)  И тут я вижу на­ча­ло по­дви­га, его свер­ше­ние и конец. (75)  Гоша, оце­пе­нев­ший от ужаса Гоша, при­жав­ший­ся к стене с пе­ре­ко­шен­ным лицом, тихий, за­стен­чи­вый и бо­яз­ли­вый Гоша вдруг от­тал­ки­ва­ет Ве­роч­ку и  — плаш­мя, жи­во­том  — па­да­ет на ра­ке­ту.

* Шим Эду­ард Юрье­вич (Эду­ард Юрье­вич Шмидт) (1930–2006 гг.)  — рус­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, автор не­сколь­ких сбор­ни­ков рас­ска­зов для детей и взрос­лых.

(1)  Мы с мамой пе­ре­еха­ли в этот дом не­дав­но. (2)  Самое ин­те­рес­ное здесь  — двор. (3)  Он боль­шой, зелёный, есть где иг­рать и в мяч, и в пря­тал­ки, и в раз­ные дру­гие игры. (4)  Ре­бя­та иг­ра­ли почти каж­дый день, осо­бен­но летом. (5)  И я по­сте­пен­но пе­ре­зна­ко­мил­ся с ними, и все мы от­но­си­лись друг к другу по-⁠хо­ро­ше­му.

(6)  Потом меня стали на­зна­чать судьёй в во­лей­боль­ных встре­чах. (7)  Су­дить никто не любил, все хо­те­ли иг­рать, а я  — все­гда по­жа­луй­ста: как не по­мочь дру­зьям?.. (8)  А бы­ва­ло, что на ши­ро­ком крыль­це со­сед­не­го де­ре­вян­но­го дома мы иг­ра­ли в шах­ма­ты и лото.

(9)  Из­ред­ка ре­бя­та при­хо­ди­ли ко мне домой. (10)  Пла­стин­ки слу­ша­ли, иг­ра­ли моей же­лез­ной до­ро­гой, бол­та­ли о том о сём, но ни о чём серьёзном.

(11)  И ещё ре­бя­та лю­би­ли, когда я пус­кал с бал­ко­на бу­маж­ных го­лу­бей. (12)  Точ­нее го­во­ря, это были не со­всем го­лу­би. (13)  Я на­учил­ся де­лать из бу­ма­ги пти­чек, по­хо­жих на ле­та­ю­щие блюд­ца.

(14)  Со­всем круг­лых, толь­ко со склад­кой по­се­ре­ди­не и с тре­уголь­ным клю­ви­ком. (15)  Они здо­ро­во ле­та­ли, плав­ны­ми ши­ро­ки­ми кру­га­ми. (16)  Ино­гда ветер поды­мал их на при­лич­ную вы­со­ту и уно­сил со двора.

(17)  Ре­бя­та тол­пой го­ня­лись за каж­дым го­луб­ком  — кто пер­вый схва­тит! (18)  Чтобы не было свал­ки, ре­ше­но было за­ра­нее го­во­рить, ка­ко­го го­луб­ка я кому по­сы­лаю.

(19)  Дело в том, что каж­до­го го­луб­ка я раз­ри­со­вы­вал фло­ма­сте­ра­ми. (20)  На одном ри­со­вал вся­кие узоры, на дру­гом  — ко­раб­ли­ки среди моря, на тре­тьем  — ска­зоч­ные го­ро­да, на четвёртом  — цветы и ба­бо­чек. (21)  И вся­кие кос­ми­че­ские кар­тин­ки. (22)  И ещё много всего  — по­лу­ча­лось кра­си­во и ин­те­рес­но.

(23)  Ре­бя­там это, ко­неч­но, нра­ви­лось, но я всё равно был среди них чужим. (24)  И вдруг я рас­хо­тел пус­кать с бал­ко­на го­луб­ков.

(25)  Я сде­лал по­след­не­го и  — сам не знаю по­че­му  — на­ри­со­вал ве­чер­нее небо, оран­же­вое солн­це на го­ри­зон­те и до­ро­гу, по ко­то­рой идут рядом двое маль­чи­шек.

(26)  Хотя нет, я знал, по­че­му на­ри­со­вал такое. (27)  Хо­те­лось, чтобы по­явил­ся друг. (28)  Не слу­чай­ный, не на час, когда за­бе­га­ет по­иг­рать в шах­ма­ты или по­слу­шать Пола Мак­карт­ни, а на­сто­я­щий...

(29)  Я пу­стил го­луб­ка с бал­ко­на, и ветер схва­тил и унёс его за то­по­ля. (30)  И я по­ду­мал: вот найдёт кто-⁠ни­будь, до­га­да­ет­ся, придёт ко мне...

* Кра­пи­вин Вла­ди­слав Пет­ро­вич (род. в 1938 г.)  — со­вре­мен­ный пи­са­тель, жур­на­лист, автор книг о детях и для детей, в том числе фан­та­сти­че­ских.

(1)  На столе в ком­на­туш­ке ле­жа­ли дра­ные-⁠пе­ре­дра­ные книги, и мне над­ле­жа­ло, поль­зу­ясь клеем, пач­кой па­пи­рос­ной бу­ма­ги, га­зе­та­ми и цвет­ны­ми ка­ран­да­ша­ми, скле­и­вать рва­ные стра­ни­цы, при­креп­лять к се­ре­дин­ке ото­рван­ные, укреп­лять ко­ре­шок и об­лож­ку, а потом обёрты­вать книгу га­зе­той, на ко­то­рую сле­до­ва­ло при­кле­ить кусок чи­стой бу­ма­ги с кра­си­во, пе­чат­ны­ми бук­ва­ми, на­пи­сан­ны­ми на­зва­ни­ем и фа­ми­ли­ей ав­то­ра.

(2)  «Оде­тую» мной книгу Жит­ко­ва «Что я видел» Та­тья­на Львов­на при­зна­ла об­раз­цо­вой, и я, уеди­нив­шись в биб­лио­теч­ных ку­ли­сах, мно­жил, вдох­новлённый по­хва­лой, свои об­раз­цы.

(3)  Бла­го­го­вей­ная ти­ши­на, за­па­хи книг ока­зы­ва­ли на меня ма­ги­че­ское дей­ствие. (4)  На моём счету чис­ли­лось пока что ни­чтож­но мало про­чи­тан­но­го, зато вся­кий раз имен­но в этой ти­ши­не книж­ные герои ожи­ва­ли в моём во­об­ра­же­нии! (5)  Не дома, где мне никто не мешал, не в школе, где все­гда в изоби­лии при­хо­дят по­сто­рон­ние мысли, не по до­ро­ге домой или из дома, когда у вся­ко­го че­ло­ве­ка есть мно­же­ство спо­со­бов по­ду­мать о раз­ных раз­но­стях, а вот имен­но здесь, в ти­ши­не за­кут­ка, ярко и зримо пред­ста­ва­ли пе­ре­до мной рас­цве­чен­ные, ожив­шие сцены, и я пре­вра­щал­ся в самых не­ожи­дан­ных ге­ро­ев.

(6)  Кем я толь­ко не был!

(7)  И Фи­лип­ком из рас­ска­за графа Льва Тол­сто­го, прав­да, я при этом за­ме­ча­тель­но и с вы­ра­же­ни­ем умел чи­тать, и, когда учи­тель в рас­ска­зе пред­ла­гал мне от­крыть бук­варь, я шпа­рил все слова под­ряд, без оши­бок, при­во­дя в не­до­уме­ние и ребят в клас­се, и учи­те­ля, и, на­вер­ное, са­мо­го графа, по­то­му что весь его рас­сказ по моей воле по­ра­зи­тель­но ме­нял­ся. (8)  А я улы­бал­ся и въявь, и в своём во­об­ра­же­нии и, как ма­лень­кий Фи­ли­пок, ути­рал мок­рый от вол­не­ния лоб боль­шой шап­кой, на­ри­со­ван­ной на кар­тин­ке.

(9)  Я пред­став­лял себя и ца­ре­ви­чем, сыном Гви­до­на, и менял дей­ствие сказ­ки Пуш­ки­на, по­то­му как по­сту­пал, на мой взгляд, ра­зум­нее: тяп­нув в нос или щёку сва­тью и бабу Ба­ба­ри­ху, я при­ле­тал к отцу, обо­ра­чи­вал­ся самим собой и объ­яс­нял не­ра­зум­но­му, хоть и доб­ро­му, Гви­до­ну, что к чему в этой за­тя­нув­шей­ся ис­то­рии.

(10)  Или я пред­став­лял себя Гав­ро­шем и сви­стел, из­де­ва­ясь над сол­да­та­ми, на самом верху бар­ри­ка­ды. (11)  Я от­би­вал чечётку на каком-⁠то ста­ром та­бу­ре­те, по­ка­зы­вал нос вра­гам, а пули жуж­жа­ли рядом, и ни одна из них не за­де­ва­ла меня, и меня не уби­ва­ли, как Гав­ро­ша, я от­сту­пал вме­сте с по­след­ни­ми ком­му­на­ра­ми, пря­тал­ся в про­ход­ных дво­рах. (12)  Потом я ехал в род­ной город и ока­зы­вал­ся здесь, в биб­лио­теч­ном за­кут­ке, и от меня ещё пахло по­ро­хом па­риж­ских сра­же­ний.

(13)  Со­чи­няя ис­прав­лен­ные сю­же­ты, я за­ми­рал, глаза мои, на­вер­ное, оста­нав­ли­ва­лись, по­то­му что, если фан­та­зия на­ка­ты­ва­ла на меня при сви­де­те­лях, я пе­ре­хва­ты­вал их удивлённые взгля­ды,  — одним сло­вом, во­об­ра­жая, я не толь­ко ока­зы­вал­ся в дру­гой жизни, но ещё и ухо­дил из этой.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич (род. в 1935 г.)  — пи­са­тель, жур­на­лист, пред­се­да­тель Рос­сий­ско­го дет­ско­го фонда. Осо­бое вни­ма­ние в своих про­из­ве­де­ни­ях пи­са­тель уде­ля­ет роли семьи и школы в вос­пи­та­нии ребёнка, в фор­ми­ро­ва­нии его ха­рак­те­ра.

(1)  Софья, Лена и Катя были не­раз­луч­ны с дет­ско­го сада. (2)  Вме­сте пошли в школу и вме­сте её за­кон­чи­ли: Софья и Лена  — без­упреч­ны­ми гла­му­роч­ка­ми с на­тя­ну­ты­ми «за кра­си­вые глаза» трой­ка­ми по фи­зи­ке и ма­те­ма­ти­ке, Катя  — с зо­ло­той ме­да­лью, доб­рым де­сят­ком кило лиш­не­го веса и не­ис­тре­би­мым стрем­ле­ни­ем во всём по­хо­дить на своих стиль­ных по­дру­жек. (3)  А потом, всё так же вме­сте, по­сту­пи­ли в уни­вер­си­тет, толь­ко на раз­ные спе­ци­аль­но­сти. (4)  У Лены и Софьи был целый табун по­клон­ни­ков и при­лич­ные шансы на звёздную ка­рье­ру в мо­дель­ном биз­не­се, так что хо­ди­ли они на лек­ции ис­клю­чи­тель­но для де­мон­стра­ции новых на­ря­дов. (5)  Катя им твер­ди­ла, что их на­вер­ня­ка от­чис­лят, если они не зай­мут­ся учёбой, но по­дру­ги толь­ко сме­я­лись ей в ответ.

(6)  Но од­на­ж­ды Софье при­сни­лось, что они стали кук­ла­ми в иг­ру­шеч­ном от­де­ле «Дет­ско­го мира». (7)  На Катю был на­кле­ен цен­ник с весь­ма скром­ной сум­мой  — под стать её не­ка­зи­сто­му внеш­не­му виду, за Софью и Ле­ноч­ку про­си­ли куда боль­ше.

(8)  Так они и стали те­перь жить  — по-ко­ро­лев­ски на­ря­жен­ны­ми плен­ни­ца­ми стек­лян­ных вит­рин и ис­кус­но рас­кра­шен­ных цел­лу­ло­ид­ных ко­ро­бок.

(9)  И в один пре­крас­ный день их ку­пи­ли в по­да­рок де­воч­ке Маше.

(10)  Ночью, когда их новая хо­зяй­ка за­сну­ла, Лена и Софья стали об­суж­дать свою новую жизнь.

—  (11)  Зна­ешь, Лен,  — ска­за­ла Софья,  — мы при­вык­ли счи­тать самым глав­ным внеш­ность и на­ря­ды  — и те­перь мы куклы. (12)  На­вер­ное, это даже пра­виль­но.

—  (13)  А Катя?  — робко спра­ши­ва­ет Лена.

—  (14)  Катя ни­ко­гда и не была такой, как мы. (15)  Она ин­те­ре­со­ва­лась тряп­ка­ми, но лишь по­то­му, что мы с тобой без них жить не могли. (16)  Ты ви­дишь, как  де­воч­ка любит Катю: она её из рук почти не вы­пус­ка­ет, и ло­жит­ся спать, и ест вме­сте с ней, а мы с тобой день и ночь ску­ча­ем на тум­боч­ке. (17)  И зна­ешь что, Лен? (18)  Мне, ко­неч­но, очень хо­чет­ся быть на её месте. (19)  Но раз уж это не­воз­мож­но, пусть хотя бы у Кати будет всё хо­ро­шо.

(20)  По­дру­ги молча смот­рят на кро­вать.

(21)  Ма­шень­ка сопит в об­ним­ку с кук­лой, часы не­уто­ми­мо режут веч­ность на лом­ти­ки. (22)  Елена и Софья не за­ме­ча­ют, что ле­жа­щая на по­душ­ке Катя изо всех сил пы­та­ет­ся при­под­нять руку, и ей на­ко­нец это удаётся. (23)  Она не­лов­ко от­во­дит с лица де­воч­ки не­по­слуш­ную прядь, нежно гла­дит её по щеке и что-то шеп­чет в ак­ку­рат­ное ушко.

(24)  Де­воч­ка вздра­ги­ва­ет, при­от­кры­ва­ет один глаз и, не глядя, сгре­ба­ет всех кукол с тум­боч­ки.

(25)  Уютно устро­ив­шись в ко­ко­не из одеял, Лена и Соня мгно­вен­но за­сы­па­ют в тёплом коль­це хо­зяй­ских рук, и им снит­ся пер­вый за эту жизнь сон.  (26)  Им снит­ся, что их любят  — не за что-⁠то, а про­сто по­то­му, что они есть.

(По И.  А.  Кле­анд­ро­вой)*

*Кле­анд­ро­ва Ирина Алек­сан­дров­на (род. в 1981 г.)  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский пи­са­тель.

(1)  В при­го­ро­де од­но­го са­мо­го обыч­но­го го­ро­да жила самая обыч­ная семья: папа Витя, мама Вика, сын Митя и дочь Ника. (2)  Дети были по­слуш­ны­ми, но они очень не лю­би­ли ло­жить­ся спать. (3)  Каж­дый вечер был скан­дал:

—  (4)  Дети, ло­жи­тесь спать! (5)  Уже позд­но...  — сер­дил­ся папа Витя.

—  (6)  Ну, папа, ещё пол­ча­си­ка можно мы по­иг­ра­ем? (7)  Па­поч­ка, по­жа­луй­ста,  — про­си­ли дети.

(8)  Вот и се­год­ня дети ну никак не хо­те­ли идти спать.

—  (9)  Даю вам де­сять минут,  — ска­зал рас­сер­жен­но папа и вышел из ком­на­ты.

—  (10)  Да­вай­те соберём иг­руш­ки и будем ло­жить­ся,  — ска­за­ла мама.

(11)  В конце кон­цов дети легли в свои кро­ват­ки и за­кры­ли глаза.

(12)  Про­би­ло пол­ночь. (13)  И вдруг Митя уви­дел, что в ком­на­те стало про­ис­хо­дить что-то не­обыч­ное. (14)  Дет­ские иг­руш­ки на­ча­ли ожи­вать: куклы по­прав­ля­ли свои пла­тья и причёски, сол­да­ти­ки чи­сти­ли свои ружья, ма­шин­ки про­ве­ря­ли свои колёса, мяг­кие иг­руш­ки слад­ко по­тя­ги­ва­лись. (15)  Митя при­тво­рил­ся спя­щим, и они не за­ме­ти­ли, что маль­чик за ними на­блю­да­ет. (16)  На со­сед­ней кро­ва­ти сест­ра тоже не спала и во все глаза смот­ре­ла на иг­руш­ки.

—  (17)  Ника,  — за­шеп­тал брат де­воч­ке,  — наши иг­руш­ки ожили...

—  (18)  Я вижу.

—  (19)  Иг­руш­ки, вы ожили? (20)  Как так может быть?  — не вы­тер­пе­ла де­воч­ка.

—  (21)  Ой-⁠ой-⁠ой, они нас видят,  — за­пи­ща­ли куклы,  — те­перь все узна­ют нашу тайну.

—  (22)  Нет-⁠нет, что вы, мы ни­ко­му не рас­кро­ем ваш сек­рет. (23)  Прав­да, Митя?

—  (24)  Прав­да,  — со­гла­сил­ся маль­чик,  — а по­че­му вы толь­ко ночью ожи­ва­е­те? (25)  Вот было бы здо­ро­во, если бы вы все­гда были жи­вы­ми! (26)  Дети вы­лез­ли из кро­ва­тей и сели на пол в окру­же­нии иг­ру­шек.

—  (27)  Мы так устро­е­ны,  — ска­за­ли сол­да­ти­ки.  —  (28)  Если с нами бе­реж­но иг­ра­ют, если нас не раз­бра­сы­ва­ют, не ло­ма­ют, то мы ожи­ва­ем и обе­ре­га­ем сон и покой наших хо­зя­ев, а если на­о­бо­рот, то ухо­дим на­все­гда.

(29)  Ника взяла на руки самую лю­би­мую куклу.

—  (30)  Да­вай­те по­иг­ра­ем?  — пред­ло­жи­ла де­воч­ка.

—  (31)  Ура! (32)  Да­вай­те!  — за­те­я­ли возню иг­руш­ки.

—  (33)  Вам спать надо, вы зав­тра плохо в садик вста­не­те,  — ска­зал мед­ведь  — это была ста­рая иг­руш­ка, с ко­то­рой иг­ра­ла, на­вер­ное, ещё мама.

—  (34)  Хо­ро­шо,  — Митя по­бо­ял­ся оби­деть ста­ро­го мед­ве­дя,  — а зав­тра мы ляжем спать по­рань­ше, чтобы по­иг­рать с вами со всеми жи­вы­ми.

(35)  Маль­чик пожал ручку сол­да­ти­кам, по­гла­дил по го­ло­ве со­бач­ку Тишку, по­ста­вил ма­шин­ки в гараж.  —  (36)  Ника, давай спать, а зав­тра опять по­иг­ра­ем с иг­руш­ка­ми!

—  (37)  Хо­ро­шо,  — зевая, ска­за­ла де­воч­ка и усну­ла.

(38)  Утром детей раз­бу­дил папа:

—  (39)  Папа, папа, а ты зна­ешь, что было се­год­ня ночью…  — начал Митя, но потом вспом­нил об обе­ща­нии со­хра­нить тайну.  —  (40)  Мне при­снил­ся сон.

—  (41)  Ну, сон  — это от­лич­но,  — за­сме­ял­ся папа.

(42)  Митя ни­ко­му не рас­ска­зал про свой сек­рет. (43)  Те­перь он ло­жил­ся спать рано, и каж­дую ночь иг­руш­ки ожи­ва­ли и иг­ра­ли с детьми, пока ста­рый мед­ведь не го­во­рил им, что нужно идти спать.

(44)  Ко­неч­но, это был сон. (45)  Но ведь это хо­ро­шо, что дети верят в доб­рые сны!

* Вол­ко­ва Лю­бовь  — мо­ло­дой со­вре­мен­ный автор.

(1)  Го­род­ской че­ло­век не ве­да­ет, чем пах­нет земля, как она дышит, как стра­да­ет от жажды,  — земля скры­та от его глаз за­стыв­шей лавой ас­фаль­та.

(2)  Меня мать при­уча­ла к земле, как птица при­уча­ет сво­е­го птен­ца к небу. (3)  Но по-⁠на­сто­я­ще­му земля от­кры­лась мне на войне. (4)  Я узнал спа­си­тель­ное свой­ство земли: под силь­ным огнём при­жи­мал­ся к ней в на­деж­де, что смерть ми­ну­ет меня. (5)  Это была земля моей ма­те­ри, род­ная земля, и она хра­ни­ла меня с ма­те­рин­ской вер­но­стью.

(6)  Один, толь­ко один раз земля не убе­рег­ла меня...

(7)  Я оч­нул­ся в те­ле­ге, на сене. (8)  Я не по­чув­ство­вал боли, меня му­чи­ла не­че­ло­ве­че­ская жажда. (9)  Пить хо­те­ли губы, го­ло­ва, грудь. (10)  Всё, что было во мне жи­во­го, хо­те­ло пить. (11)  Это была жажда го­ря­ще­го дома. (12)  Я сго­рал от жажды.

(13)  И вдруг я по­ду­мал, что един­ствен­ный че­ло­век, ко­то­рый может меня спа­сти,  — мама. (14)  Во мне про­бу­ди­лось за­бы­тое дет­ское чув­ство: когда плохо, рядом долж­на быть мама. (15)  Она уто­лит жажду, отведёт боль, успо­ко­ит, спасёт. (16)  И я стал звать её.

(17)  Те­ле­га гро­хо­та­ла, за­глу­шая мой голос. (18)  Жажда за­пе­ча­та­ла губы. (19)  А я из по­след­них сил шеп­тал не­за­бы­ва­е­мое слово «ма­моч­ка». (20)  Я звал её. (21)  Я знал, что она от­клик­нет­ся и придёт. (22)  И она по­яви­лась. (23)  И сразу смолк гро­хот, и хо­лод­ная жи­во­твор­ная влага хлы­ну­ла га­сить пожар: текла по губам, по под­бо­род­ку, за во­рот­ник. (24)  Мама под­дер­жи­ва­ла мою го­ло­ву осто­рож­но, боясь при­чи­нить боль. (25)  Она поила меня из хо­лод­но­го ков­ши­ка, от­во­ди­ла от меня смерть.

(26)  Я по­чув­ство­вал зна­ко­мое при­кос­но­ве­ние руки, услы­шал род­ной голос:

—  (27)  Сынок, сынок, род­нень­кий...

(28)  Я не мог даже при­от­крыть глаза. (29)  Но я видел мать. (30)  Я узна­вал её руку, её голос. (31)  Я ожил от её ми­ло­сер­дия. (32)  Губы раз­жа­лись, и я про­шеп­тал:

—  (33)  Мама, ма­моч­ка...

(34)  Моя мать по­гиб­ла в осаждённом Ле­нин­гра­де. (35)  В не­зна­ко­мом селе у ко­лод­ца я при­нял чужую мать за свою. (36)  Ви­ди­мо, у всех ма­те­рей есть ве­ли­кое сход­ство, и если одна мать не может прий­ти к ра­не­но­му сыну, то у его из­го­ло­вья ста­но­вит­ся дру­гая.

(37)  Мама. (38)  Ма­моч­ка.

(39)  Я много знаю о по­дви­гах жен­щин, вы­но­сив­ших с поля боя ра­не­ных бой­цов, ра­бо­тав­ших за муж­чин, от­да­вав­ших свою кровь детям, иду­щих по си­бир­ским трак­там за сво­и­ми му­жья­ми. (40)  Я ни­ко­гда не думал, что всё это, не­со­мнен­но, имеет от­но­ше­ние к моей ма­те­ри. (41)  Те­перь я огля­ды­ва­юсь на её жизнь и вижу: она про­шла через всё это. (42)  Я вижу это с опоз­да­ни­ем. (43)  Но я вижу.

(44)  На Пис­карёвском клад­би­ще, за­пол­нен­ном на­род­ным горем, зе­ле­не­ет трава. (45)  Здесь по­хо­ро­не­на моя мать, как и мно­гие дру­гие жерт­вы бло­ка­ды. (46)  До­ку­мен­тов нет. (47)  Оче­вид­цев нет. (48)  Ни­че­го нет. (49)  Но есть веч­ная сы­но­вья лю­бовь. (50)  И я знаю, что серд­це моей ма­те­ри стало серд­цем земли.

* Яко­влев Юрий Яко­вле­вич (1923–1996)  — пи­са­тель и сце­на­рист, автор книг для детей и юно­ше­ства.

(1)  Вовка при­мчал­ся через де­сять минут. (2)  На моём столе лежал рас­кры­тый том Пуш­ки­на. (3)  Такую тол­стен­ную книгу Вовка ни­ко­гда не видал.

—  (4)  Давай по­чи­та­ем!  — то­ро­пил­ся Вовка.

(5)  Как мы чи­та­ли Пуш­ки­на! (6)  Пер­вый раз  — са­мо­сто­я­тель­но, без ру­ко­вод­ства взрос­лых, пусть даже очень хо­ро­ших и муд­рых. (7)  Как захлёбы­ва­лись мы ра­до­стью по­зна­ния не­из­вест­ных до­се­ле слов и чувств  — точно под­кра­лись к бла­го­дат­но­му ис­точ­ни­ку, ко­то­рый зачем-⁠то пря­та­ли от нас пре­жде, давая из него лишь по гло­точ­ку от­филь­тро­ван­ной влаги. (8)  И вот мы пьём мед­лен­но, без вся­ких помех, и нам ломит зубы студёность и но­виз­на. (9)  Мы были полны вос­тор­га, ещё не умея вы­ра­зить то, что пе­ре­пол­ня­ет нас до са­мо­го края, а толь­ко слу­шая себя, своё серд­це, слу­шая, как за­ми­ра­ет оно, когда воз­но­сит вдруг душу какая-⁠то волна, и как об­ры­ва­ет­ся всё внут­ри, когда волна эта бро­са­ет вниз, слов­но ис­пы­ты­вая нашу проч­ность.

(10)  Мы ещё не знали, что стихи Пуш­ки­на об­ла­да­ют этим вол­шеб­ным уме­ни­ем, что вол­ну­ют нас об­ра­зы и ви­де­ния, сла­га­е­мые из слов, и что мы пе­ре­жи­ва­ем одно из самых счаст­ли­вых мгно­ве­ний, ко­то­рые да­ру­ют­ся че­ло­ве­ку.

(11)  От­ны­не, встре­ча­ясь, мы с Во­вкой вели стран­ные речи, в ко­то­рых не­зри­мо при­сут­ство­вал Алек­сандр Сер­ге­е­вич. (12)  Ну, на­при­мер, я спра­ши­вал сво­е­го друга:

—  Как ты вчера до дому до­вла­чил­ся? (13)  В оби­тель даль­нюю?

(14)  А Вовка от­ве­чал:

—  Позд­но уже при­кан­ды­бал. (15)  Почти пред ясным вос­хо­дом зари.

(16)  Го­во­ря друг другу эти слова, мы, ко­неч­но, шу­ти­ли, но не так, чтобы очень. (17)  Спро­си нас в ту пору со взрос­лой стро­го­стью в го­ло­се, что это мы так по-⁠ду­рац­ки шутим, мы бы, на­вер­ное, сму­ти­лись и пе­ре­ста­ли встав­лять в свою речь пуш­кин­ские слова, но мы ведь пе­ре­го­ва­ри­ва­лись не­гром­ко, го­во­ря друг друж­ке свои за­ме­ча­тель­ные ти­ра­ды, и, по край­ней мере, ни­ко­му дру­го­му зна­ний своих не де­мон­стри­ро­ва­ли.

(18)  Лишь од­на­ж­ды Вовка со­рвал­ся.

(19)  Так уж вы­хо­ди­ло, что слова эти и вы­ра­же­ния легко и ра­дост­но впи­ты­ва­ла наша па­мять, по­хо­жая на губку, да ведь ещё мы и упраж­ня­лись, встав­ляя в свои речи пуш­кин­ские обо­ро­ты, по­это­му Вовку было труд­но су­дить за рас­кры­тие тайны, когда он вдруг сжал кулак и крик­нул:

—  Востре­пе­щи, тиран! (20)  Уж бли­зок час па­де­нья!

(21)  Это было в на­ча­ле по­след­не­го урока. (22)  Анна Ни­ко­ла­ев­на рас­ска­зы­ва­ла про по­след­ние из­ве­стия с фрон­та, а Вовка, такая у него была почётная обя­зан­ность, пе­ре­дви­гал флаж­ки на карте под ру­ко­вод­ством учи­тель­ни­цы.

(23)  Наши били фри­цев, флаж­ки дви­га­лись каж­дый день, рас­ши­ряя фронт атак, и в тот день скак­ну­ли да­ле­ко вперёд. (24)  Вот Вовка и не вы­дер­жал.

(25)  Все за­сме­я­лись его не­обык­но­вен­ным сло­вам  — все, кроме меня и Анны Ни­ко­ла­ев­ны. (26)  Учи­тель­ни­ца же за­гля­ну­ла Вовке прямо в глаза, а потом долго смот­ре­ла ему вслед, пока мой друг, при­тих­ший, мед­лен­но, слов­но ра­не­ный, шёл к парте, уса­жи­вал­ся, лез зачем-⁠то в порт­фель.

—  (27)  М-⁠мда!  — за­дум­чи­во про­из­нес­ла Анна Ни­ко­ла­ев­на. (28)  После не­боль­шой паузы она ска­за­ла:

—  Ре­бя­та, а да­вай­те про­ведём в клас­се кон­курс на луч­ше­го ис­пол­ни­те­ля сти­хо­тво­ре­ний Пуш­ки­на!

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич (род. в 1935 г.)  — пи­са­тель, жур­на­лист, пред­се­да­тель Рос­сий­ско­го дет­ско­го фонда. Осо­бое вни­ма­ние в своих про­из­ве­де­ни­ях пи­са­тель уде­ля­ет роли семьи и школы в вос­пи­та­нии ребёнка, в фор­ми­ро­ва­нии его ха­рак­те­ра.

(1)  Меня часто спра­ши­ва­ют, по­че­му я, че­ло­век впол­не су­хо­пут­ный, так при­вя­зан к Се­ва­сто­по­лю, к мо­ря­кам и ко­раб­лям, я го­во­рю:

—  (2)  По­то­му что море я по­лю­бил в дет­стве.

(3)  И се­год­ня мне хо­чет­ся вспом­нить по­дроб­но­сти тех дней, когда я впер­вые ощу­тил тоску по Се­ва­сто­по­лю.

(4)  Это слу­чи­лось в на­ча­ле июня. (5)  Я от не­че­го де­лать зашёл к Ша­ли­мо­вым. (6)  Лёшка сер­ди­то ма­сте­рил из за­гну­той мед­ной труб­ки и гвоз­дя пугач-⁠хло­пуш­ку. (7)  На меня он толь­ко гля­нул с хму­рым рав­но­ду­ши­ем. (8)  В те дни, о ко­то­рых я рас­ска­зы­ваю, он драз­нил меня не­по­нят­ным про­зви­щем Кна­бель. (9)  Впро­чем, Лёшкины драз­нил­ки были без­злоб­ные, а

по-на­сто­я­ще­му злил­ся он, если к нему лезли под руку во время важ­ной ра­бо­ты. (10)  По­это­му я не стал со­вать­ся и раз­гля­ды­вать пугач, а смир­но при­сел на укры­тую су­кон­ным оде­я­лом койку.

(11)  На ко­рич­не­вом сукне ле­жа­ла книга, на ко­то­рой были раз­ла­пи­стые якоря, па­рус­ные ко­раб­ли и слова: «С. Гри­го­рьев. Ма­ла­хов кур­ган».

(12)  Всё, что было свя­за­но с морем и па­ру­са­ми, при­во­ди­ло меня в вол­не­ние. (13)  Книгу я тихо от­крыл и стал чи­тать, как де­ся­ти­лет­ний маль­чик Вень­ка стоит на крыше сво­е­го дома и смот­рит на вхо­дя­щую в бухту эс­кад­ру, как бле­стит на солн­це оран­же­вая реб­ри­стая че­ре­пи­ца на белых до­ми­ках.

(14)  Я ли­стал стра­ни­цы не­слыш­но и сидел не ше­ве­лясь, боясь лиш­ним дви­же­ни­ем на­пом­нить о себе.

(15)  Ви­ди­мо, с пу­га­чом ла­ди­лось: Лёшка, не ска­зав ни слова, ушёл, а через ми­ну­ту на дворе грох­ну­ло. (16)  Вы­стрел встрях­нул меня  — надо было при­ни­мать ре­ше­ние. (17)  По­про­сить Лёшку, чтобы дал по­чи­тать? (18)  Он может от­ве­тить «бери», а может и бурк­нуть «сам читаю» или «не моя». (19)  Я не­по­слуш­ны­ми паль­ца­ми рас­стег­нул на жи­во­те оло­вян­ные пу­гов­ки, за­пи­хал книгу и боком скольз­нул на кухню. (20)  Щёлкнул на двери крюч­ком и замер с книж­кой у стола...

(21)  Через какое-⁠то время Лёшка задёргал дверь.

—  (22)  Кна­бель, это ты сты­рил книгу?

—  (23)  Всё равно не дам, пока не до­чи­таю!  — от­ча­ян­но ска­зал я, по­то­му что рас­стать­ся с по­ве­стью о Се­ва­сто­по­ле было, ка­за­лось, выше моих сил.

—  (24)  Ну, толь­ко выйди,  — не­хо­ро­шим го­ло­сом пре­ду­пре­дил Лёшка.

(25)  К се­ре­ди­не сле­ду­ю­ще­го дня я до­чи­тал «Ма­ла­хов кур­ган» и, ви­но­ва­тый, го­то­вый к за­слу­жен­ной каре, но всё равно счаст­ли­вый, понёс книгу Лёшке. (26)  Лёшка встре­тил меня впол­не ми­ро­лю­би­во, улыб­нул­ся и ска­зал:

—  (27)  Да ладно, у меня сей­час «Во­семь­де­сят дней во­круг света» есть, а эту читай ещё, если охота...

(28)  И я читал ещё. (29)  Не спеша. (30)  Про Вень­ку и про На­хи­мо­ва, про ги­бель ко­раб­лей, за­топ­лен­ных у входа в бухту, и про мат­ро­сов на ба­сти­о­нах. (31)  А ещё в книге был Се­ва­сто­поль. (32)  Я читал о жут­ких не­пре­кра­ща­ю­щих­ся бом­бар­ди­ров­ках, о раз­ва­ли­нах и по­жа­рах, но сквозь дым во­ен­но­го раз­ру­ше­ния про­дол­жал ви­деть мир­ный и сол­неч­ный город у не­обо­зри­мо­го моря. (33)  Тот, ко­то­рый нужен был мне...

* Кра­пи­вин Вла­ди­слав Пет­ро­вич (род. в 1938 г.)  — дет­ский пи­са­тель. Его книги были вклю­че­ны в «Зо­ло­тую биб­лио­те­ку из­бран­ных про­из­ве­де­ний для детей и юно­ше­ства», «Биб­лио­те­ку при­клю­че­ний и на­уч­ной фан­та­сти­ки», «Биб­лио­те­ку ми­ро­вой ли­те­ра­ту­ры для детей». Не­ко­то­рые про­из­ве­де­ния пи­са­те­ля экра­ни­зи­ро­ва­ны.

(1)  Когда мне было лет шесть, на­вер­ное, или шесть с по­ло­ви­ной, я со­вер­шен­но не знал, кем же я в конце кон­цов буду на этом свете. (2)  То у меня раз­го­рал­ся ап­пе­тит вы­учить­ся на та­ко­го ху­дож­ни­ка, ко­то­рый ри­су­ет на улич­ном ас­фаль­те белые по­лос­ки для мча­щих­ся машин. (3)  А то мне ка­за­лось, что не­пло­хо бы стать от­важ­ным пу­те­ше­ствен­ни­ком и пе­ре­плыть все оке­а­ны на утлом чел­но­ке, пи­та­ясь одной толь­ко сырой рыбой. (4)  А на дру­гой день мне уже при­спи­чи­ло стать боксёром, по­то­му что я уви­дел в те­ле­ви­зо­ре розыг­рыш пер­вен­ства Ев­ро­пы по боксу. (5)  Как они мо­ло­ти­ли друг друга  — про­сто ужас какой-⁠то! (6)  А потом по­ка­за­ли их тре­ни­ров­ку, и тут они ко­ло­ти­ли уже тяжёлую ко­жа­ную «грушу»  — такой про­дол­го­ва­тый тяжёлый мяч; по нему надо бить изо всех сил, лу­пить что есть мочи, чтобы раз­ви­вать в себе силу удара. (7)  И я тоже решил стать самым силь­ным че­ло­ве­ком во дворе.

(8)  Я ска­зал папе:

—  Папа, купи мне боксёрскую грушу! (9)  Буду тре­ни­ро­вать­ся и стану боксёром.

—  (10)  Не­че­го тра­тить на ерун­ду день­ги,  — от­ве­тил папа.  — (11)  Тре­ни­руй­ся уж как-ни­будь без груши.

(12)  И он одел­ся и пошёл на ра­бо­ту. (13)  А мама сразу же за­ме­ти­ла, что я оби­дел­ся, и по­ста­ра­лась мне по­мочь.

(14)  Она до­ста­ла из-под ди­ва­на боль­шую плетёную кор­зин­ку, где были сло­же­ны ста­рые иг­руш­ки, и вы­ну­ла из неё здо­ро­ву­ще­го плю­ше­во­го мишку.

—  (15)  Вот. (16)  Хо­ро­ший мишка, от­лич­ный. (17)  По­гля­ди, какой тугой! (18)  Чем не груша? (19)  Давай тре­ни­руй­ся сколь­ко душе угод­но!

(20)  Я очень об­ра­до­вал­ся, что мама так здо­ро­во при­ду­ма­ла. (21)  И я устро­ил мишку по­удоб­нее на ди­ва­не, чтобы мне спод­руч­ней было тре­ни­ро­вать­ся и раз­ви­вать силу удара.

(22)  Он сидел пе­ре­до мной такой шо­ко­лад­ный, и у него были раз­ные глаза: один его соб­ствен­ный  — жёлтый стек­лян­ный, а дру­гой боль­шой белый  — из при­ши­той пу­го­ви­цы от на­во­лоч­ки. (23)  Но это было не­важ­но, по­то­му что мишка смот­рел на меня сво­и­ми раз­ны­ми гла­за­ми и обе лапы под­нял квер­ху, как будто он уже за­ра­нее сдаётся...

(24)  И я вдруг вспом­нил, как дав­ным-⁠давно я с этим миш­кой ни на ми­ну­ту не рас­ста­вал­ся, по­всю­ду тас­кал его за собой, и сажал его за стол рядом с собой обе­дать, и спать его укла­ды­вал, и ука­чи­вал его, как ма­лень­ко­го бра­тиш­ку, и шеп­тал ему раз­ные сказ­ки прямо в его бар­хат­ные твёрдень­кие ушки, и я его любил тогда, любил всей душой, я за него тогда жизнь бы отдал...

(25)  И вот он сидит сей­час на ди­ва­не, мой быв­ший самый луч­ший друг, на­сто­я­щий друг дет­ства, а я хочу тре­ни­ро­вать об него силу удара...

—  (26)  Что с тобой?  — спро­си­ла мама, при­от­крыв дверь.

(27)  А я не знал, что со мной, я за­драл го­ло­ву к по­тол­ку, чтобы не видно было слёз, и ска­зал:

—  Я раз­ду­мал быть боксёром.

* Дра­гун­ский Вик­тор Юзе­фо­вич (1913–1972)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, автор рас­ска­зов для детей.

(1)  В дет­стве у меня была лю­би­мая мяг­кая иг­руш­ка раз­ме­ром при­мер­но с не­боль­шую ди­ван­ную по­душ­ку. (2)  Это был мед­ведь. (3)  Я тас­кал его по­всю­ду и даже в кро­ват­ке не рас­ста­вал­ся с ним. (4)  Из всех иг­ру­шек ясель­но­го воз­рас­та мед­ведь был забыт самым по­след­ним. (5)  В общем, я вырос, стал дядь­кой с боль­шой бо­ро­дой и та­ту­ха­ми и вме­сто плю­ше­вых мед­ве­жат по­лю­бил мо­то­цик­лы.

(6)  И вот од­на­ж­ды мне при­снил­ся мед­ве­жо­нок из дет­ства. (7)  Сон был не­при­ят­ный: мед­ве­жо­нок стоял в цен­тре пу­стой ком­на­ты, в мер­ца­ю­щем свете лам­поч­ки, а за окном как будто бы со­би­рал­ся ура­ган. (8)  Мед­ведь в упор смот­рел на меня и тянул ко мне лапу, как будто по­ка­зы­вал на что-⁠то у меня за спи­ной, как будто пре­ду­пре­ждал о чём-⁠то.

(9)  Я не при­дал зна­че­ния сну. (10)  Од­на­ко на сле­ду­ю­щий день я ехал в мо­то­клуб, и «де­вят­ка» под­ре­за­ла меня так, что я пе­ре­ле­тел через руль и при­зем­лил­ся на живую из­го­родь, по­са­жен­ную вдоль до­ро­ги. (11)  Имен­но она меня и спас­ла. (12)  Я по­лу­чил ушибы, не­боль­шой вывих плеча, а мо­то­цикл серьёзно по­стра­дал и тре­бо­вал до­ро­го­го ре­мон­та.

(13)  Через не­де­лю всё по­вто­ри­лось. (14)  Всё в той же ком­на­те при мер­ца­ю­щем свете и на­дви­га­ю­щем­ся ура­га­не. (15)  Толь­ко сама иг­руш­ка вы­гля­де­ла гряз­ной и потрёпан­ной, а в не­ко­то­рых ме­стах была по­ре­за­на, и от­ту­да тор­ча­ла вата. (16)  Мед­ве­жо­нок по-преж­не­му на­стой­чи­во ука­зы­вал на меня лапой.

(17)  Я решил съез­дить на дачу, ко­то­рая была прак­ти­че­ски за­бро­ше­на, и отыс­кать на чер­да­ках-⁠под­ва­лах мед­ве­жон­ка среди ба­рах­ла. (18)  Пе­ре­рыв там всё вверх дном, я в самом даль­нем углу в пыль­ном мешке из-⁠под кар­тош­ки нашёл иг­руш­ку.

(19)  Сна­ча­ла я до­стал го­ло­ву мед­ве­жон­ка, ото­рван­ную «с мясом», затем  — тело с на­по­ло­ви­ну вы­лез­шей через рва­ные дыры ватой. (20)  Ещё час я по­тра­тил, чтобы найти в мел­ком му­со­ре на дне мешка про­пав­ший шарик глаза, но так и не нашёл.

(21)  Я отвёз мед­ве­дя домой и са­мо­лич­но его по­чи­нил, хотя на­вы­ка та­ко­го у меня, ко­неч­но, не было. (22)  Я по­сти­рал, набил его новой ватой, ак­ку­рат­но зашил и даже слег­ка прошёлся утю­гом, на место по­те­рян­но­го глаза я при­де­лал чёрную по­вяз­ку, как у пи­ра­та. (23)  А позже с по­мо­щью зна­ко­мой из ате­лье мед­ведь одел­ся в ко­жа­ную ко­су­ху с ма­лень­ки­ми заклёпками.

(24)  От­ны­не мед­ведь сидит у меня в га­ра­же на самом вид­ном месте, а ино­гда я уста­нав­ли­ваю его на вилку мо­то­цик­ла, и мы ка­та­ем­ся по го­ро­ду или в мо­то­ко­лон­нах. (25)  Со­рат­ни­ки из клуба сна­ча­ла сме­я­лись, а потом при­вык­ли, и иг­руш­ка даже в не­ко­то­ром роде стала нашим та­лис­ма­ном. (26)  У меня давно была мечта  — свой клуб для бай­ке­ров, и я его от­крою. (27)  Я даже при­ду­мал ему на­зва­ние  — «Од­но­гла­зый мед­ведь».

* Остро­мир  — со­вре­мен­ный мо­ло­дой блоггер.

(1)  После уро­ков де­воч­ки воз­вра­ща­лись домой все вме­сте.

—  (2)  Кать, ну рас­ска­жи, по­жа­луй­ста, как там Ан­ту­ан?  — дёргала Дро­но­ву за рукав Ал­лоч­ка Лю­би­мо­ва.

—  (3)  Пока... никак,  — вы­нуж­де­на была при­знать­ся та.  —  (4)  Но ведь это толь­ко на­ча­ло!

—  (5)  Вы, дев­чон­ки, со­всем по­ме­ша­лись на Ан­ту­а­не,  — рас­сме­я­лась Оля Авла­со­вич.  —  (6)  Ан­ту­ан ска­зал, Ан­ту­ан по­смот­рел... (7)  Как не­нор­маль­ные, чест­ное слово, будто на нём свет кли­ном сошёлся!

—  (8)  Можно по­ду­мать, тебе Клю­шев не нра­вит­ся!  — на­смеш­ли­во ска­за­ла Таня.

—  (9)  Ни­ско­леч­ко! (10)  А тебе?  — лу­ка­во по­смот­ре­ла на неё Оля.

(11)  Таня внут­рен­не вздрог­ну­ла, но опять во­вре­мя со­вла­да­ла с собой и от­ве­ти­ла:

—  (12)  Да так, с ума не схожу, как не­ко­то­рые...  —  (13)  И она с лёгким пре­зре­ни­ем по­смот­ре­ла на Ал­лоч­ку.

(14)  Лю­би­мо­ва дёрнула пле­чи­ком, но оправ­ды­вать­ся не стала.

—  (15)  А мне-⁠то как «по­вез­ло»,  — рас­стро­ен­ным го­ло­сом по­жа­ло­ва­лась Лена Приж­няк.  —  (16)  От этого Рябы с ума сойти можно.

—  (17)  Скажи «спа­си­бо», что тебя с Коз­ли­ком не по­са­ди­ли,  — усмех­ну­лась Таня, и все де­воч­ки друж­но рас­сме­я­лись.

(18)  Дома Таня пер­вым делом по­до­шла к зер­ка­лу. (19)  Нет, она не из­ме­ни­лась. (20)  Почти не из­ме­ни­лась. (21)  Во вся­ком слу­чае, она не хуже, но и не лучше преж­не­го. (22)  Не­мно­го вы­рос­ла по срав­не­нию с про­шлым годом, но во всём осталь­ном осо­бен­ных пе­ре­мен в ней нет. (23)  Она всё такая же ху­дю­щая, блед­ная, с пря­мы­ми скольз­ки­ми не­по­слуш­ны­ми во­ло­са­ми, ко­то­рые не может удер­жать ни одна ре­зин­ка, ни одна за­кол­ка или за­вя­зан­ная лента. (24)  Мама без конца пред­ла­га­ет до­че­ри по­стричь­ся, чтобы ей было легче и го­ло­ва вы­гля­де­ла ак­ку­рат­ней, но Тане не хо­чет­ся. (25)  Если снять с волос ре­зин­ку, то они очень кра­си­во рас­сы­па­ют­ся по пле­чам и бле­стят.

(26)  Таня вы­та­щи­ла из ящика пись­мен­но­го стола тол­стую тет­радь с Ди Ка­прио на об­лож­ке и на пер­вом чи­стом листе вы­ве­ла кра­си­вы­ми бук­ва­ми: «Таня Осо­ки­на. 7 „А”». (27)  Потом по­ду­ма­ла не­множ­ко и на внут­рен­ней сто­ро­не об­лож­ки на­пи­са­ла то, без чего ни одна дев­чо­но­чья ан­ке­та никем ан­ке­той при­зна­на не будет:

На «О» моя фа­ми­лия,

На «Т» меня зовут,

На «Л» по­дру­га милая,

На «...» мой луч­ший друг.

(28)  После этого за­ме­ча­тель­но­го сти­хо­тво­ре­ния Таня на самом верху сле­ду­ю­ще­го чи­сто­го листа на­пи­са­ла: «На­пи­ши мне пись­мо, если тебе по­ня­тен этот адрес: Рев­ну­ю­щая об­ласть, Стра­да­ю­щий район, город Лю­бовь, улица Влюблённых, дом Тос­ку­ю­щих, квар­ти­ра Счаст­ли­вей­ших».

(29)  Ин­те­рес­но, до­га­да­ет­ся ли один че­ло­век, что Таня ждёт по­сла­ние имен­но от него? (30)  Если не до­га­да­ет­ся, то может про­явить себя на сле­ду­ю­щей стра­ни­це. (31)  На самом её верху она на­пи­са­ла сле­ду­ю­щее: «Кто счи­та­ет меня своим дру­гом, может впи­сать первую букву сво­е­го имени в сти­хо­тво­ре­ние на об­лож­ке». (32)  Таня пред­ста­ви­ла, как один че­ло­век впи­сы­ва­ет эту букву, и ей сде­ла­лось жарко.

* Лу­бе­нец Свет­ла­на Ана­то­льев­на  — со­вре­мен­ный дет­ский пи­са­тель из Пе­тер­бур­га, пишет книги о под­рост­ках, о вза­и­мо­от­но­ше­ни­ях между ними, школь­ные ис­то­рии самых обык­но­вен­ных и не со­всем обыч­ных ребят. Её серии «Толь­ко для дев­чо­нок», «Толь­ко для маль­чи­шек», «Чёрный котёнок» поль­зу­ют­ся боль­шим спро­сом у чи­та­те­лей.

(1)  Нина уже давно су­ще­ству­ет в со­сто­я­нии не­пре­хо­дя­ще­го ду­шев­но­го на­пря­же­ния. (2)  Се­год­ня дев­чон­ки в школе опять хва­ста­лись сво­и­ми пар­ня­ми. (3)  Прямо чуть ли не у каж­дой есть друг. (4)  А у неё нет.

(5)  Рань­ше она жила себе и жила, её впол­не удо­вле­тво­рял молодёжный се­ри­ал «Школь­ни­ки» и дев­ча­чьи глян­це­вые жур­на­лы, из ко­то­рых можно было вы­ре­зать кар­тон­ных кукол и оде­вать в пла­тья для прин­цесс. (6)  Но пришёл день, и Нина вы­греб­ла из всех ящич­ков кар­тон­ных кукол, за­ко­лоч­ки в виде ба­бо­чек и сер­де­чек, фе­неч­ки, под­вес­ки из стек­ля­шек, пла­сти­ко­вые серь­ги и от­пра­ви­ла это бо­гат­ство в му­со­ро­про­вод. (7)  Она дей­ство­ва­ла ре­ши­тель­но и ме­то­дич­но, будто го­то­ви­лась к какой-⁠то новой жизни, осво­бож­дая свою ком­на­ту от дешёвого хлама, иг­ру­шек и глу­пых жур­на­лов. (8)  А через какое-⁠то время она вдруг по­ня­ла, что все из­ме­не­ния, по боль­шо­му счёту, были толь­ко внеш­ни­ми: её жизнь по-⁠преж­не­му пуста, скуч­на и очень од­но­об­раз­на: школа, дом, книги, Ин­тер­нет...

(9)  Нина как-⁠то ещё ми­ри­лась с такой скуд­ной жиз­нью, пока её луч­шая по­дру­га Ириш­ка вдруг в од­но­ча­сье не влю­би­лась в Ва­лер­ку Се­ли­ва­но­ва, и те­перь влюблённые всюду хо­ди­ли вме­сте, тро­га­тель­но взяв­шись за ручки.

(10)  Если бы она могла про­ти­во­по­ста­вить Ириш­ки­но­му Ва­ле­ре сво­е­го друга... (11)  Но друга нет...

(12)  А раз нет, может быть, стоит его при­ду­мать? (13)  А что! (14)  Имя она уже для него нашла  — Дмит­рий. (15)  Как он может вы­гля­деть? (16)  Пусть он будет вы­со­ким, строй­ным, ши­ро­ко­пле­чим, как по­ло­же­но на­сто­я­щим муж­чи­нам, даже и юным... (17)  И обя­за­тель­но брю­не­том! (18)  Его глаза пусть будут се­ры­ми, чтобы кон­тра­сти­ро­ва­ли с во­ло­са­ми. (19)  Это так кра­си­во, когда из-⁠под тёмной чёлки смот­рят чи­стые свет­лые глаза! (20)  Тем­но­во­ло­сые люди, ко­неч­но, чаще всего ка­ре­гла­зые, но Митя же не на­сто­я­щий. (21)  Он, так ска­зать, вир­ту­аль­ный герой! (22)  Вир­ту­аль­ный... (23)  Вир­ту­аль­ный?! (24)  Точно! (25)  Идея!

(26)  Нина сбе­га­ла в бли­жай­ший салон со­то­вой связи и ку­пи­ла новую сим-⁠карту. (27)  Дома она её ак­ти­ви­ро­ва­ла, а потом вклю­чи­ла ком­пью­тер. (28)  Вот она, сеть «Все к нам!»... (29)  Ре­ги­стра­ция... (30)  Имя, фа­ми­лия, номер мо­биль­ни­ка, па­роль... (31)  Какой бы при­ду­мать па­роль? (32)  А вот какой... (33)  На­би­ра­ем ла­ти­ни­цей «моя мечта»... (34)  Пред­ла­га­е­те до­ба­вить какую-⁠ни­будь ци­фирь? (35)  По­жа­луй­ста... (36)  По­лу­чи­лось «моя мечта в 15 лет»... (37)  Ага, про­пу­сти­ли! (38)  От­лич­но! (39)  Био­гра­фию вир­ту­аль­но­му Мите она при­ду­ма­ла без труда, а фо­то­гра­фию взяла из ма­ми­но­го аль­бо­ма: мо­ло­дой че­ло­век сидит вер­хом на какой-⁠то огра­де и кра­си­во улы­ба­ет­ся. (40)  Глаза у него свет­лые, а во­ло­сы тёмные, как по за­ка­зу...

(41)  Сде­лав всё, что нужно, для за­пол­не­ния Ми­ти­ной стра­ни­цы, Нина удо­вле­творённо вы­дох­ну­ла и от­ки­ну­лась на спин­ку ком­пью­тер­но­го крес­ла, чтобы по­лю­бо­вать­ся делом рук своих. (42)  В сети «Все к нам!» по­явил­ся новый поль­зо­ва­тель Дмит­рий Алек­се­ев, ко­то­рый будет так кра­си­во уха­жи­вать за Ниной Ки­рья­но­вой, что от за­ви­сти пе­ре­ко­сит не толь­ко Динку Сви­ся­е­ву с её Сла­ви­ком, но и всех осталь­ных од­но­класс­ниц!

* Лу­бе­нец Свет­ла­на Ана­то­льев­на  — со­вре­мен­ный дет­ский пи­са­тель из Пе­тер­бур­га, пишет книги о под­рост­ках, о вза­и­мо­от­но­ше­ни­ях между ними, школь­ные ис­то­рии самых обык­но­вен­ных и не со­всем обыч­ных ребят. Её серии «Толь­ко для дев­чо­нок», «Толь­ко для маль­чи­шек», «Чёрный котёнок» поль­зу­ют­ся боль­шим спро­сом у чи­та­те­лей.

(1)  Пре­жде чем уви­деть Наилю, я услы­шал её голос. (2)  Он по­ра­зил меня, за­ста­вил серд­це бить­ся чаще, чем обыч­но. (3)  У всех людей в го­ло­се зву­чит одна стру­на, а в её го­ло­се как бы слы­ша­лись две: одна зву­ча­ла низко, густо, а дру­гая  — вы­со­ко, тонко. (4)  Эти неж­ные стру­ны то зву­ча­ли по­рознь, то пе­ре­ме­жа­лись, то сли­ва­лись и зву­ча­ли вме­сте едва за­мет­ной дро­жью. (5)  Самые про­стые слова, когда она их про­из­но­си­ла, ме­ня­лись в своём зна­че­нии, и ка­за­лось, что во­об­ще слы­шишь их в пер­вый раз. (6)  Голос об­нов­лял слова, на­пол­нял теп­лом.

(7)  Я услы­шал голос Наили и пред­ста­вил себе её: во­ло­сы долж­ны быть тёмными, глаза  — с уголь­ка­ми в се­ре­ди­не, губы  — чуть при­пух­шие, с едва за­мет­ны­ми тре­щин­ка­ми от воды и ветра. (8)  Вме­сте с её го­ло­сом до меня до­ле­та­ло её ды­ха­ние, по­хо­жее на ше­лест лист­вы, когда пахнёт ветер. (9)  Когда голос её умол­кал, я бо­ял­ся, что он не за­зву­чит снова  — вос­па­рит и умчит­ся, как птица. (10)  Мне хо­те­лось, чтоб он зву­чал вечно и никто, кроме меня, его не слы­шал бы.

(11)  Она си­де­ла на при­бреж­ном песке, под­жав ноги и упер­шись под­бо­род­ком в ко­ле­ни. (12)  Она си­де­ла не­по­движ­но, может быть, даже усну­ла. (13)  Я сде­лал боль­шой круг, обошёл её, чтобы по­смот­реть, не спит ли она. (14)  Её глаза так со­сре­до­то­чен­но смот­ре­ли в одну точку, что я по­ду­мал: она видит сон с от­кры­ты­ми гла­за­ми.

(15)  У неё были тёмные глаза и, когда Наиля щу­ри­лась, ста­но­ви­лись со­всем чёрными. (16)  Когда же солн­це не све­ти­ло в лицо и она от­кры­ва­ла глаза ши­ро­ко, вся чер­но­та со­би­ра­лась в ма­лень­кие точки. (17)  Глаза её бле­сте­ли, как от слёз, хотя она не пла­ка­ла.

(18)  И вдруг она ото­рва­лась от сво­е­го сна, под­ня­ла глаза и ска­за­ла:

—  (19)  А я тебя знаю.

—  (20)  Ты меня зна­ешь?  —  (21)  Я хотел за­кри­чать от ра­до­сти, со­вер­шить что-⁠то не­мыс­ли­мое.

—  (22)  Мы же учим­ся в одной школе. (23)  Разве ты меня не видел?

—  (24)  Не видел!

—  (25)  Какой ты не­вни­ма­тель­ный,  — ска­за­ла она.

—  (26)  Я слы­шал твой голос... (27)  Я услы­шал твой голос,  — ска­зал я.

—  (28)  Ты узнал меня по го­ло­су?

—  (29)  Нет, дру­гое... (30)  Я хотел узнать тебя из-за го­ло­са.

—  (31)  Тебе по­нра­вил­ся мой голос?

(32)  По­нра­вил­ся! (33)  Не то слово! (34)  Этот голос пол­но­стью за­хва­тил власть надо мной!

(35)  И вдруг я ска­зал:

—  (36)  Ты мо­жешь про­чи­тать на­и­зусть таб­ли­цу умно­же­ния?

(37)  Моя не­ожи­дан­ная прось­ба за­ста­ла её врас­плох.

—  (38)  Смеёшься?

—  (39)  Нет, серьёзно. (40)  Я буду слу­шать твой голос.

(41)  Наиля по­смот­ре­ла на меня при­сталь­но, по­ка­ча­ла го­ло­вой. (42)  Она не могла по­нять, а я не мог объ­яс­нить ей, что её голос менял зна­че­ние слов и самые обык­но­вен­ные слова зву­ча­ли как толь­ко что рождённые. (43)  И таб­ли­ца умно­же­ния пре­вра­ща­лась в стихи.

* Яко­влев Юрий Яко­вле­вич (1923–1996)  — пи­са­тель и сце­на­рист, автор книг для детей и юно­ше­ства.

(1)  В тре­тью во­ен­ную осень после уро­ков Анна Ни­ко­ла­ев­на не от­пу­сти­ла нас по домам, а раз­да­ла узкие по­лос­ки бу­ма­ги, на ко­то­рых под жир­ной фи­о­ле­то­вой пе­ча­тью  — всё честь по чести!  — было на­пи­са­но, что такой-то или такая-то дей­стви­тель­но учит­ся во вто­ром клас­се де­вя­той на­чаль­ной школы.

—  (2)  Вот! (3)  С этой! (4)  Справ­кой!  — раз­де­ляя слова, делая между ними паузы и, таким об­ра­зом, не про­сто объ­яс­няя, а вну­шая, вдалб­ли­вая нам пра­ви­ло, ко­то­рое тре­бо­ва­лось за­пом­нить, Анна Ни­ко­ла­ев­на разъ­яс­ня­ла и осталь­ное.  —  (5)  И пись­мен­ным! (6)  По­ру­чи­тель­ством! (7)  Мамы! (8)  Вы! (9)  Пойдёте! (10)  В дет­скую! (11)  Биб­лио­те­ку! (12)  И за­пи­ше­тесь!

(13)  Дет­ское ли­ко­ва­ние не оста­но­вить. (14)  Да и не нужно его оста­нав­ли­вать, по­то­му что это ведь сти­хия. (15)  По­это­му наша муд­рая Анна Ни­ко­ла­ев­на толь­ко улыб­ну­лась, когда мы за­ора­ли на ра­до­стях, за­кол­го­ти­лись в своих пар­тах, как в ко­ро­бах, ото­шла в сто­ро­ну, при­сло­ни­лась к тёплой печке, при­кры­ла глаза и сло­жи­ла руки ка­ла­чи­ком.

(16)  Те­перь самое время объ­яс­нить, от­че­го уж мы так воз­ра­до­ва­лись. (17)  Дело в том, что все мы давно уже на­учи­лись чи­тать  — со­от­вет­ствен­но воз­рас­ту, ко­неч­но же, за­про­сто раз­де­лы­ва­лись с тон­ки­ми, ещё до­во­ен­ны­ми, кле­е­ны­ми-пе­ре­кле­ен­ны­ми кни­жеч­ка­ми, ко­то­рые да­ва­ла в клас­се Анна Ни­ко­ла­ев­на, но вот в биб­лио­те­ку нас не пус­ка­ли, в биб­лио­те­ку за­пи­сы­ва­ли по­че­му-⁠то лишь со вто­ро­го клас­са. (18)  А кому в дет­стве не хо­чет­ся быть по­стар­ше? (19)  Че­ло­век, ко­то­рый по­се­ща­ет биб­лио­те­ку,  — са­мо­сто­я­тель­ный че­ло­век, и биб­лио­те­ка  — за­мет­ный при­знак этой са­мо­сто­я­тель­но­сти.

(20)  По­сте­пен­но мы утих­ли, уго­мо­ни­лись, и Анна Ни­ко­ла­ев­на снова стала объ­яс­нять.

—  (21)  В пись­мен­ном! (22)  По­ру­чи­тель­стве! (23)  Мама долж­на на­пи­сать! (24)  Что в слу­чае! (25)  По­те­ри! (26)  Книг! (27)  Она! (28)  Воз­ме­стит! (29)  Утра­ту! (30)  В де­ся­ти­крат­ном! (31)  Раз­ме­ре!

—  (32)  Те­перь вы по­ни­ма­е­те свою от­вет­ствен­ность?  — спро­си­ла она уже обык­но­вен­ным, спо­кой­ным го­ло­сом.

(33)  Можно было и не спра­ши­вать. (34)  Без вся­ко­го со­мне­ния, штраф за по­те­рян­ную книж­ку в де­ся­ти­крат­ном раз­ме­ре вы­гля­дел чу­до­вищ­ным на­ка­за­ни­ем. (35)  Вы­хо­ди­ло, что книж­ки чи­тать будем мы и те­рять, если доведётся, тоже будем их мы, а вот мамам придётся стра­дать из-⁠за этого, будто мало им и так достаётся.

(36)  Да, мы росли в стро­го­сти во­ен­ной поры. (37)  Но мы жили, как живут люди все­гда, толь­ко с дет­ства знали: там-⁠то и там-⁠то есть стро­гая черта, и Анна Ни­ко­ла­ев­на про­сто пре­ду­пре­жда­ла об этой черте. (38)  Вну­ша­ла нам, вто­ро­класс­ни­кам, важ­ную ис­ти­ну, со­глас­но ко­то­рой и мал и стар за­ви­си­мы друг от друж­ки, и коли ты за­бу­дешь об этом, за­бу­дешь о том, что книж­ку надо бе­речь, и по­те­ря­ешь по рас­се­ян­но­сти или ещё по какой дру­гой, пусть даже ува­жи­тель­ной при­чи­не, то маме твоей придётся от­ве­чать за тебя, пла­кать, со­би­рать по рублю день­ги в де­ся­ти­крат­ном раз­ме­ре.

(39)  По­взды­хав, за­ру­бив себе на носу же­сто­кий раз­мер от­вет­ствен­но­сти и ещё одно пра­ви­ло, по ко­то­ро­му мама долж­на прий­ти сама вме­сте с тобой, за­хва­тив при этом пас­порт, мы вы­ле­те­ли на волю, снова ликуя и тол­ка­ясь.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич (род. в 1935 г.)  — пи­са­тель, жур­на­лист, пред­се­да­тель Рос­сий­ско­го дет­ско­го фонда. Осо­бое вни­ма­ние в своих про­из­ве­де­ни­ях пи­са­тель уде­ля­ет роли семьи и школы в вос­пи­та­нии ребёнка, в фор­ми­ро­ва­нии его ха­рак­те­ра.

(1)  Мы за­дер­жа­лись в школе, и, когда вышли на улицу, уже смер­ка­лось. (2)  Снегу на­ва­ли­ло до по­ло­ви­ны ва­лен­ка. (3)  Я за­бес­по­ко­ил­ся, зная, как же­сто­ки наши степ­ные си­бир­ские ме­те­ли, какие беды они могут при­не­сти.

(4)  И скоро на­ча­лось то, чего я опа­сал­ся. (5)  Сне­жин­ки вдруг за­кру­жи­лись в таком танце, что через не­сколь­ко минут на­ча­лась на­сто­я­щая пурга, вско­ре пе­ре­шед­шая в боль­шой буран. (6)  Узень­кую до­рож­ку, ко­то­рая вела в наше село, то и дело за­сы­па­ло сне­гом, а потом она и со­всем про­па­ла. (7)  Будто из-⁠под ног её украл кто-⁠то очень не­доб­рый.

(8)  Я ис­пу­гал­ся и не знал, что де­лать даль­ше. (9)  Ветер сви­стел на все лады, чу­ди­лись волки. (10)  И вдруг в вое ветра я услы­шал спо­кой­ный голос ма­те­ри: «Не бойся, тебе надо за­рыть­ся в снег». (11)  Я так отчётливо слы­шал голос моей ма­те­ри, от­лич­но зная, что ма­ми­ным го­ло­сом я раз­го­ва­ри­ваю сам с собой в моём во­об­ра­же­нии...

(12)  Мы вы­ры­ли пе­щер­ку и всю ночь про­си­де­ли, рас­ска­зы­вая друг другу раз­ные ис­то­рии. (13)  А утром, про­бив дыру на сво­бо­ду, мы от­пра­ви­лись домой.

(14)  От­крыв дверь, я бро­сил­ся к маме. (15)  Бро­сил­ся и  — что было, то было  — за­пла­кал.

—  (16)  Да о чём ты? (17)  Пе­ре­обу­вай­ся да живо за стол,  — ска­за­ла мать, ни­че­го не спро­сив о ми­нув­шей ночи.

(18)  При­е­хал отец. (19)  Он хва­лил меня, обе­щал мне ку­пить ма­лень­кое, но на­сто­я­щее ружьё. (20)  Он удив­лял­ся моей на­ход­чи­во­сти. (21)  А мать?.. (22)  Мать ска­за­ла: «Парню три­на­дца­тый год, и стран­но было бы, если бы он рас­те­рял­ся в ме­тель да себя с то­ва­ри­ща­ми не спас».

(23)  Ве­че­ром мы оста­лись с ба­буш­кой вдвоём. (24)  Мать ушла на стан­цию, к фельд­ше­ру. (25)  Ска­за­ла, что уго­ре­ла  — болит го­ло­ва. (26)  С ба­буш­кой мне все­гда было легко и про­сто. (27)  Я спро­сил её: «Ба­буш­ка, хоть ты скажи мне прав­ду: по­че­му мать не по­жа­ле­ла меня? (28)  Не­уже­ли я в самом деле такой нестoящий?».

—  (29)  Ду­рень ты, боль­ше никто!  — от­ве­ти­ла ба­буш­ка.  — (30)  Мать всю ночь не спала, ре­ве­ла, как ума­лишённая, с со­ба­кой по степи тебя ис­ка­ла, ко­ле­ни об­мо­ро­зи­ла... (31)  Толь­ко ты ей, смот­ри, об этом ни гугу!

(32)  Вско­ре вер­ну­лась мать. (33)  Она ска­за­ла ба­буш­ке: «Фельд­шер дал по­рош­ки от го­ло­вы. (34)  Го­во­рит, че­пу­ха, скоро пройдёт».

(35)  Я бро­сил­ся к ма­те­ри и обнял её ноги. (36)  Сквозь толщу юбок я по­чув­ство­вал, что её ко­ле­ни за­бин­то­ва­ны. (37)  Но я даже не подал виду. (38)  Я ни­ко­гда ещё не был так лас­ков с нею. (39)  Я ни­ко­гда ещё так не любил свою мать. (40)  Об­ли­ва­ясь сле­за­ми, я це­ло­вал её об­вет­рен­ные руки. (41)  А она по­гла­ди­ла меня по го­ло­ве и ушла, чтобы лечь. (42)  Ви­ди­мо, сто­ять ей было труд­но.

(43)  Так рас­ти­ла и за­ка­ли­ва­ла нас наша лю­бя­щая и за­бот­ли­вая мать. (44)  Да­ле­ко смот­ре­ла она. (45)  И ху­до­го из этого не по­лу­чи­лось. (46)  Мой брат те­перь два­жды Герой. (47)  И про себя я кое-что мог бы ска­зать, да ма­те­рью стро­го-⁠на­стро­го на­ка­за­но как можно мень­ше го­во­рить о себе.

* Пермя'к Ев­ге­ний Ан­дре­евич (на­сто­я­щая фа­ми­лия  — Вис­сов) (1902–1982)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель.

(1)  В конце тре­тье­го клас­са, как раз по весне, когда вскры­лась река и с шо­ро­хом и гулом уплы­ли вниз по воде рых­лые серые льди­ны, наша учи­тель­ни­ца Анна Ни­ко­ла­ев­на при­ве­ла в класс но­во­го уче­ни­ка в ки­те­ле с мор­ски­ми пу­го­ви­ца­ми. (2)  Эти пу­го­ви­цы бро­си­лись мне в глаза пре­жде всего: у всех были же­лез­ные пу­го­ви­цы со звёздоч­кой, а у Вить­ки Бо­рец­ко­го  — с яко­ря­ми.

(3)  Вить­ка Бо­рец­кий сидел в клас­се тихо на пред­по­след­ней парте, по­свер­ки­вал за­вид­ны­ми пу­го­ви­ца­ми, был тих и ак­ку­ра­тен, тянул руку, если хотел ска­зать или спро­сить, в общем, был об­раз­цо­вым пай-маль­чи­ком, со­вер­шен­но не­по­хо­жим на нашу шум­ли­вую бра­тию.

(4)  Вовка Меш­ков с пер­во­го дня не­взлю­бил Бо­рец­ко­го. (5)  У Меш­ко­ва от роду не было внут­рен­них тор­мо­зов. (6)  Был он раз­вяз­ный, не­вос­пи­тан­ный, и у него даже, ка­за­лось, глаз­ки хищно щу­ри­лись, когда он смот­рел на Вить­ку. (7)  Вот и при­ду­мал он Бо­рец­ко­му не­при­лич­ную клич­ку и так за­тер­ро­ри­зи­ро­вал бед­но­го Вить­ку, что тот решил пе­рей­ти в дру­гую школу.

(8)  И вот од­на­ж­ды Анна Ни­ко­ла­ев­на ска­за­ла, что школе дали много денег для обо­ру­до­ва­ния, и мы от­пра­ви­лись в ма­га­зин на­гляд­ных по­со­бий.

—  (9)  Ре­бя­та, вы­би­рай­те, что вам нра­вит­ся!  — ско­ман­до­ва­ла Анна Ни­ко­ла­ев­на.

(10)  Мы, как дрова, тас­ка­ли на те­ле­гу стек­лян­ные пи­ра­ми­ды, цир­ку­ли, банки со зме­я­ми и ля­гуш­ка­ми.

(11)  Когда мы зашли в ма­га­зин за но­вы­ми охап­ка­ми по­со­бий, Анна Ни­ко­ла­ев­на вдруг за­дум­чи­во про­го­во­ри­ла:

—  (12)  День­ги-⁠то ещё оста­лись. (13)  Чего бы ещё ку­пить?

(14)  Я не успел по­ду­мать о самом страш­ном для меня во всём ма­га­зи­не, как Анна Ни­ко­ла­ев­на вос­клик­ну­ла, сме­ясь:

—  (15)  Ске­лет продаётся?

(16)  В ту же се­кун­ду меня оза­ри­ло: а ведь этот ске­лет спасёт Вить­ку! (17)  Я был аб­со­лют­но уве­рен, что самое страш­ное по­со­бие по­мо­жет Вить­ке остать­ся в нашей школе, по­ми­рить­ся с Во­вкой и за­быть свою по­зор­ную клич­ку.

(18)  А план уже от­че­ка­нил­ся в моей го­ло­ве, и я как бы не­взна­чай пред­ло­жил Вить­ке:

—  (19)  Хо­чешь сфо­то­гра­фи­ро­вать­ся с ним?

(20)  Ре­ши­тель­ным шагом я подошёл к Бо­рец­ко­му, при­дви­нул его к ске­ле­ту, взял кост­ля­вую кисть и по­ло­жил Вить­ке на плечо. (21)  Щёлкнул за­твор  — го­то­во!

(22)  Ве­че­ром я пред­ло­жил Бо­рец­ко­му про­гу­лять­ся в по­ис­ках же­лан­ной встре­чи с Во­вкой.

(23)  Вовку мы встре­ти­ли на на­бе­реж­ной, где он ка­тал­ся на ве­ло­си­пе­де.

(24)  Не­то­роп­ли­вым дви­же­ни­ем я до­стал фо­то­гра­фию и про­тя­нул Вовке:

—  (25)  По­смот­ри!

(26)  Он не­хо­тя взял кар­точ­ку, и глаза у него по­еха­ли на лоб.

—  (27)  Ну ты даё-ёшь!  — про­шеп­тал он и уста­вил­ся на Вить­ку.

(28)  Я ли­ко­вал. (29)  Пусть по­про­бу­ет те­перь Вовка по­вто­рить по­зор­ную клич­ку, вы­ду­ман­ную для Вить­ки! (30)  Язык у него боль­ше не по­вернётся!

(31)  Меш­ков гля­дел на Бо­рец­ко­го с ярко вы­ра­жен­ным ува­же­ни­ем, и Вить­ка по­ти­хонь­ку вы­прям­лял спину, при­под­ни­мал под­бо­ро­док. (32)  А Вовка всё смот­рел на Вить­ку, и взгляд его по­сте­пен­но ста­но­вил­ся вос­тор­жен­ным.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич (род. в 1935 г.)  — пи­са­тель, жур­на­лист, пред­се­да­тель Рос­сий­ско­го дет­ско­го фонда. Осо­бое вни­ма­ние в своих про­из­ве­де­ни­ях пи­са­тель уде­ля­ет роли семьи и школы в вос­пи­та­нии ребёнка, в фор­ми­ро­ва­нии его ха­рак­те­ра.

(1)  Он рас­тя­па, этот Вовка. (2)  Олег же его пре­ду­пре­ждал! (3)  Де­ре­вен­ские ре­бя­та хо­ро­шие, но их надо ав­то­ри­те­том брать, после этого они ста­нут дру­зья­ми  — во!

(4)  А с ав­то­ри­те­том вот что вышло.

(5)  Олег-⁠то в Оль­шан­ке сто раз был. (6)  Он толь­ко вылез из ав­то­бу­са, и к нему сразу ки­ну­лись маль­чиш­ки: Мин­тин, Витёк и Егор­ка. (7)  Рас­хва­та­ли вещи и по­нес­ли к дому его родни.

(8)  А у са­мо­го дома на Вовку пошёл какой-⁠то си­во­бо­ро­дый козёл. (9)  Чего козёл Сивка от Вовки хотел, не­из­вест­но, и Вовка на вся­кий слу­чай по­пя­тил­ся, спо­ткнул­ся и шлёпнул­ся прямо в грязь.

(10)  Витёк и Мин­тин ка-⁠ак за­хо­хо­чут, за ними  — самый ма­лень­кий  — Егор­ка. (11)  А Вовка от стыда готов был про­ва­лить­ся сквозь землю.

(12)  После обеда Мин­тин с Вить­ком по­ве­ли ком­па­нию в лес в свой «фир­мен­ный» ма­лин­ник.

(13)  Вска­раб­кав­шись на обрыв по узень­кой тропе, они очу­ти­лись на за­бро­шен­ной вы­руб­ке. (14)  Это и был ма­лин­ник: запах ма­ли­ны, жара и шме­ли­ное жуж­жа­ние...

(15)  Когда на­елись ма­ли­ны, по­вер­ну­ли назад и по до­ро­ге ре­ши­ли зайти в ста­рый парк.

(16)  Одна из аллей шла в самый глу­хой угол парка. (17)  Там сто­я­ла быв­шая бар­ская кон­то­ра, ко­то­рая смот­ре­ла на про­хо­жих пу­га­ю­ще чёрными пу­сты­ми ок­на­ми.

(18)  Солн­це уже кло­ни­лось к за­ка­ту, и было со­всем по-ве­чер­не­му.

—  (19)  Здесь чёрт живёт,  — не­ожи­дан­но ска­зал Мин­тин,  — это все наши ста­ри­ки знают.

—  (20)  Там,  — ука­зал паль­цем в небо Олег,  — кос­мо­нав­ты круг­ло­су­точ­но вка­лы­ва­ют, а у вас  — черти!

(21)  Олег пих­нул Вовку ко­ле­ном и гу­ба­ми по­ка­зал: «Ав­то­ри­тет!..» (22)  А вслух ска­зал:

—  (23)  Вовка, сходи в раз­вед­ку и вы­ве­ди этого чёрта на чи­стую воду.

(24)  Вовка по­мор­щил­ся... (25)  А может, прав­да там кто-⁠ни­будь есть?

—  (26)  Я с тобой пойду!  — за­кри­чал Егор­ка.

—  (27)  Вдвоём и дурак схо­дит,  — от­ре­зал Олег.  —  (28)  Или ты один иди, или я один.

—  (29)  Ладно, пошёл я,  — ска­зал Вовка.

(30)  Он по­ни­мал: Олег точно уж пойдёт вме­сто него, но тогда  — хоть в дру­гую школу уходи.

(31)  Вовка мед­лен­но за­ша­гал к чёрному входу и замер. (32)  Он за­жму­рил глаза, до­счи­тал до пяти и вошёл. (33)  Его охва­ти­ла хо­лод­ная, как вода, тьма. (34)  Серд­це сту­ча­ло у са­мо­го горла... (35)  Но глаза по­не­мно­гу при­вык­ли, и тьма не­мно­го рас­се­я­лась. (36)  Он гля­нул в самый тёмный угол  — прямо на него смот­ре­ли жут­кие зо­ло­тые глаза. (37)  Ох и взвизг­нул он, а потом за­сме­ял­ся мел­ким, как дрожь, сме­хом и пошёл на эти глаза, ведь он раз­гля­дел под ними зна­ко­мую сивую бо­ро­ду.

—  (38)  Сивка,  — с об­лег­че­ни­ем про­изнёс Вовка.

—  (39)  Мо­ло­ток, ста­рик! (40)  Те­перь ты ле­ген­да, Мин­тин по всей де­рев­не раз­несёт,  — как-⁠то даже с за­ви­стью ска­зал Олег.

—  (41)  А, пу­стя­ки, глав­ное, мы Сивку домой при­ве­ли,  — от­ве­тил Вовка и не­мно­го, ко­неч­но, со­врал.

(42)  Но он рад был про­ис­ше­ствию, по­то­му что Витёк его за­ува­жал и Сивка ока­зал­ся Сив­кой, а не чем-то вроде...

* Од­но­ра­лов Вла­ди­мир Ива­но­вич (род. в 1946 г.)  — орен­бург­ский поэт, про­за­ик, пуб­ли­цист и дет­ский пи­са­тель.

(1)  Вень­ке здо­ро­во не по­вез­ло с име­нем  — Ве­ни­а­мин! (2)  И на имя-⁠то не по­хо­же! (3)  Прямо ле­кар­ство какое-⁠то, вроде ан­ти­грип­пи­на. (4)  Или вот цве­ток ещё есть такой  — баль­за­мин. (5)  А Веня  — это ещё хуже: Веня, племя, бремя, семя... (6)  Кош­мар какой-⁠то! (7)  Мама дома ино­гда на­зы­ва­ет его ещё и Ве­ни­ком. (8)  Вень­ка все­гда за­жму­ри­ва­ет­ся, когда это слы­шит. (9)  Но не ста­нешь же объ­яс­нять маме, что это его раз­дра­жа­ет и звук этого «Ве­ни­ка» для него всё равно что скре­жет же­ле­за по стек­лу.

(10)  Од­но­класс­ни­ки часто го­во­ри­ли ему обид­ные слова, но Вень­ка в общем-⁠то не оби­жал­ся. (11)  Он про­сто был не таким, как все, был осо­бен­ным...

(12)  Пашки Вин­ту­е­ва в школе не было боль­ше ме­ся­ца. (13)  Учи­тель­ни­ца Кира Ген­на­дьев­на уго­ва­ри­ва­ла од­но­класс­ни­ков схо­дить к Пашке в боль­ни­цу или хотя бы на­пи­сать ему за­пис­ки, но все от­ка­за­лись самым ре­ши­тель­ным об­ра­зом. (14)  Вень­ка не мог даже пред­по­ло­жить, что ещё кого-⁠то в клас­се не любят так же, как его са­мо­го.

(15)  Очень хо­ро­шо зная, как тя­же­ло быть од­но­му, Вень­ка решил съез­дить к Пашке са­мо­сто­я­тель­но.

(16)  В школь­ном бу­фе­те Вень­ка купил пару бу­ло­чек с клюк­вен­ной на­чин­кой. (17)  Ради та­ко­го слу­чая можно даже по­жерт­во­вать па­пи­ной руч­кой. (18)  Кто ещё Винту такую при­несёт?

(19)  Винт здо­ро­во об­ра­до­вал­ся Вень­ке и долго пред­став­лял его ре­бя­там в па­ла­те:  —  (20)  Гля­ди­те! (21)  Это Вень­ка... из моего клас­са! (22)  Друг!

(23)  Вень­ка ни­ко­гда не был дру­гом Винта. (24)  Друг  — это такое, что не у каж­до­го бы­ва­ет. (25)  Ладно, пусть ре­бя­та в па­ла­те ду­ма­ют, что у Винта друг Вень­ка.

(26)  Вень­ка про­тя­нул Винту па­ке­тик с двумя бу­лоч­ка­ми и па­пи­ной руч­кой:

—  (27)  Это тебе пе­ре­да­ча... от клас­са...

—  (28)  Вот что зна­чит  — дру­зья!  — ска­зал Пашка гром­ко и слег­ка кач­нул за­гип­со­ван­ной рукой.

—  (29)  Ан­ту­а­на по­ста­вят на учёт в дет­скую ком­на­ту ми­ли­ции.

—  (30)  За что?  — ис­пу­гал­ся Пашка.

—  (31)  Как это за что? (32)  За твою руку.

—  (33)  Не может быть... я же сам ви­но­ват...  — Пашка вы­гля­дел рас­те­рян­ным.

(34)  Вень­ка уди­вил­ся, что Винт, ока­зы­ва­ет­ся, всё пра­виль­но по­ни­ма­ет, и по­яс­нил:  —  (35)  Твои ро­ди­те­ли на него за­яв­ле­ние в ми­ли­цию на­пи­са­ли.  —  (36)  Ну, дают!  — разо­злил­ся Пашка.  —  (37)  Вень­ка, скажи Ан­ту­а­ну, что всё обойдётся: за­бе­рут они своё за­яв­ле­ние как ми­лень­кие!

(38)  Через не­де­лю Винт пришёл в школу. (39)  Хотя никто не хотел пи­сать ему за­пи­сок в боль­ни­цу, но воз­вра­ще­нию его в класс все об­ра­до­ва­лись.

(40)  Ре­бя­та раз­гля­ды­ва­ли Паш­ки­ну руку с ува­же­ни­ем и не­ко­то­рым сму­ще­ни­ем. (41)  Перед самым уро­ком Винт подошёл к Вень­ке и по­про­сил:  —  (42)  А можно я с тобой сяду?

(43)  Вень­ка тут же со­брал раз­бро­сан­ные по парте учеб­ни­ки и тет­ра­ди. (44)  Со вто­ро­го клас­са с ним никто не са­дил­ся после того, как он по­драл­ся со Слав­кой Ни­ко­нен­ко. (45)  Пашка сел рядом  — Вень­ка бо­ял­ся даже ды­шать. (46)  Он решил, что этот день стал самым счаст­ли­вым за по­след­ние шесть лет его жизни.

* Лу­бе­нец Свет­ла­на Ана­то­льев­на  — со­вре­мен­ная дет­ская пи­са­тель­ни­ца из Пе­тер­бур­га, пишет книги о под­рост­ках, о вза­и­мо­от­но­ше­ни­ях между ними, школь­ные ис­то­рии самых обык­но­вен­ных и не со­всем обыч­ных ребят. Её серии «Толь­ко для дев­чо­нок», «Толь­ко для маль­чи­шек», «Чёрный котёнок» поль­зу­ют­ся боль­шим спро­сом у чи­та­те­лей.

(1)  Никто, как мать, не умеет так глу­бо­ко скры­вать свои стра­да­ния и муки. (2)  И никто, как дети, не умеет так хлад­но­кров­но не за­ме­чать того, что про­ис­хо­дит с ма­те­рью. (3)  Она не жа­лу­ет­ся, зна­чит, ей хо­ро­шо.

(4)  Я ни­ко­гда не видел слёз своей ма­те­ри. (5)  Ни разу в моём при­сут­ствии её глаза не увлаж­ня­лись, ни разу она не по­жа­ло­ва­лась мне на жизнь, на боль. (6)  Я не знал, что это было ми­ло­сер­ди­ем, ко­то­рое она ока­зы­ва­ла мне.

(7)  В дет­стве мы легко при­ни­ма­ем от ма­те­ри жерт­вы, всё время тре­бу­ем жертв. (8)  А то, что это же­сто­ко, узнаём позже  — от своих детей.

(9)  «Зо­ло­тые дни» не вечны, на смену им при­хо­дят «су­ро­вые дни», когда мы на­чи­на­ем чув­ство­вать себя са­мо­сто­я­тель­ны­ми и по­сте­пен­но уда­ля­ем­ся от мамы. (10)  И вот уже нет пре­крас­ной дамы и ма­лень­ко­го ры­ца­ря, а если он и есть, то у него дру­гая пре­крас­ная дама  — с ко­сич­ка­ми, с ка­приз­но на­ду­ты­ми гу­ба­ми, с кляк­сой на пла­тье...

(11)  В один из «су­ро­вых дней» я пришёл из школы го­лод­ный и уста­лый. (12)  Швыр­нул порт­фель. (13)  Раз­дел­ся. (14)  И сразу за стол. (15)  На та­рел­ке лежал ро­зо­вый кру­жок кол­ба­сы. (16)  Я съел его мгно­вен­но. (17)  Он рас­та­ял во рту. (18)  Его как бы и не было. (19)  Я ска­зал:

—  (20)  Мало. (21)  Хочу ещё.

(22)  Мама про­мол­ча­ла. (23)  Я по­вто­рил свою прось­бу. (24)  Она по­до­шла к окну и, не огля­ды­ва­ясь, тихо ска­за­ла:

—  (25)  Боль­ше нет... кол­ба­сы.

(26)  Я встал из-⁠за стола, не ска­зав «спа­си­бо». (27)  Мало! (28)  Я шумно ходил по ком­на­те, гро­хо­тал сту­лья­ми, а мама всё сто­я­ла у окна. (29)  Я по­ду­мал, что она, на­вер­ное, раз­гля­ды­ва­ет что-⁠то, и тоже подошёл к окну. (30)  Но ни­че­го не уви­дел. (31)  Я хлоп­нул две­рью  — мало!  — и ушёл.

(32)  Нет ни­че­го более же­сто­ко­го, чем про­сить у ма­те­ри хлеба, когда его у неё нет. (33)  И негде взять. (34)  И она уже от­да­ла тебе свой кусок... (35)  Тогда можно рас­сер­дить­ся и хлоп­нуть две­рью. (36)  Но прой­дут годы, и стыд на­стиг­нет тебя. (37)  И тебе ста­нет му­чи­тель­но боль­но от своей же­сто­кой не­спра­вед­ли­во­сти.

(38)  Ты бу­дешь ду­мать о дне сво­е­го по­зо­ра даже после смер­ти ма­те­ри, и эта мысль, как не­за­жи­ва­ю­щая рана, будет то за­ти­хать, то про­буж­дать­ся. (39)  Ты бу­дешь на­хо­дить­ся под её тяжёлой вла­стью и, огля­ды­ва­ясь, ска­жешь: «Про­сти!» (40)  Нет от­ве­та.

(41)  Не­ко­му про­шеп­тать ми­ло­серд­ное слово «про­щаю».

(42)  Когда мама сто­я­ла у окна, её плечи слег­ка вздра­ги­ва­ли от без­звуч­ных слёз. (43)  Но я этого не за­ме­тил. (44)  Я не за­ме­тил гряз­ных своих ап­рель­ских сле­дов на полу, не рас­слы­шал хлоп­нув­шей двери.

(45)  Те­перь я всё вижу и слышу. (46)  Время всё от­да­ля­ет, но оно при­бли­зи­ло ко мне и этот день, и мно­гие дру­гие дни. (47)  Во мне на­ко­пи­лось много слов. (48)  Они рас­пи­ра­ют мне грудь, сту­чат в висок. (49)  Они рвут­ся на­ру­жу, на свет, на бу­ма­гу.

(50)  Про­сти меня, род­ная!

* Яко­влев Юрий Яко­вле­вич (1923–1996)  — пи­са­тель и сце­на­рист, автор книг для детей и юно­ше­ства.

(1)  Все мамы раз­ные: мо­ло­дые, кра­си­вые, седые и устав­шие, доб­рые и стро­гие. (2)  Но до самой ста­ро­сти они оста­ют­ся для нас всё теми же ма­ма­ми. (3)  Ведь и взрос­ло­му че­ло­ве­ку, так же как и ребёнку, нужен мамин совет. (4)  Толь­ко мама, не­взи­рая ни на что, под­дер­жит в любых хо­ро­ших на­чи­на­ни­ях, а ино­гда и вы­ру­чит в труд­ную ми­ну­ту, про­стит тебе любую ошиб­ку и не­уда­чу, гру­бое слово и не­по­ни­ма­ние. (5)  Толь­ко вздохнёт ти­хонь­ко, смахнёт украд­кой слезу с груст­ных глаз и... про­стит тебя.

(6)  Ведь серд­це ма­те­ри без­дон­но. (7)  Ведь серд­це ма­те­ри спо­соб­но про­стить тебе всё на свете. (8)  Вдруг вспом­ни­лось сти­хо­тво­ре­ние Би­рю­ко­ва о том, как сын, вы­рвав серд­це ма­те­ри, понёс его же­сто­кой воз­люб­лен­ной. (9)  Нелёгок был его путь, на скольз­ком по­ро­ге он осту­пил­ся и упал. (10)  И в этот мо­мент услы­шал, как серд­це спро­си­ло: «Ты не ушиб­ся, сынок?» (11)  Мама про­сти­ла пре­да­тель­ство сына и его же­сто­кость, по­то­му что не может она иначе...

(12)  А руки ма­те­ри... (13)  Вы за­ду­мы­ва­лись когда-⁠ни­будь, как много де­ла­ют для вас ма­ми­ны руки, как на­тру­же­ны они, как бес­по­кой­ны  — доб­рые, неж­ные, силь­ные и за­бот­ли­вые ма­ми­ны руки. (14)  Они  — самое пер­вое, что мы по­чув­ство­ва­ли в жизни, когда при­шли в этот новый, не­зна­ко­мый и уди­ви­тель­ный мир. (15)  Они при­жа­ли нас к груди, за­щи­тив от не­взгод и тре­вог. (16)  Ма­ми­на ла­до­шка коснётся твоих волос, по­треп­лет их иг­ри­во, и вот ушли все не­при­ят­но­сти и огор­че­ния, как будто мама от­ве­ла их от тебя своей ма­те­рин­ской рукой. (17)  Самое до­ро­гое со­кро­ви­ще, самая боль­шая цен­ность в нашей жизни  — руки нашей мамы! (18)  Взяв­шие на себя всю боль и холод, все раны и удары жизни, все тя­же­сти и не­по­го­ды  — всё то, что ограж­да­ет нас от не­взгод и поз­во­ля­ет быть счаст­ли­вы­ми.

(19)  К со­жа­ле­нию, мы редко за­ду­мы­ва­ем­ся о том, сколь­ко вре­ме­ни и сил, сколь­ко труда и здо­ро­вья, сколь­ко ласки и за­бо­ты тра­тит на нас мама. (20)  Вы­рас­та­ем и, уехав из род­но­го дома, за­бы­ва­ем по­зво­нить, на­пи­сать пару стро­чек, под­пи­сать от­крыт­ку к празд­ни­ку. (21)  А мама ждёт! (22)  И на­хо­дит любые оправ­да­ния нашей чёрст­во­сти, нашей за­ня­то­сти, на­ше­му не­вни­ма­нию.

(23)  К со­жа­ле­нию, мно­гие слиш­ком позд­но по­ни­ма­ют, что за­бы­ли ска­зать много хо­ро­ших слов своим мамам. (24)  Чтобы этого не про­изо­шло, нужно да­рить тепло ма­те­рям каж­дый день и час, ведь бла­го­дар­ные дети  — луч­ший по­да­рок для них.

(25)  Сколь­ко бы мы ни го­во­ри­ли о маме, этого будет мало. (26)  Каж­дая мама бес­ко­рыст­но сде­ла­ет всё для сво­е­го ребёнка. (27)  Она будет пе­ре­жи­вать за твою судь­бу не­за­ви­си­мо от того, сколь­ко тебе лет. (28)  Она от­ру­га­ет сво­е­го по­взрос­лев­ше­го ребёнка, а потом по­ра­ду­ет­ся за него и обя­за­тель­но от­ме­тит все хо­ро­шие пе­ре­ме­ны, ко­то­рые про­изо­шли с её все­гда ма­лень­ким род­ным че­ло­веч­ком. (29)  Мама от­даст всё за то, чтобы ты стал на­сто­я­щим че­ло­ве­ком.

* Селивёрсто­ва Инна  — со­вре­мен­ный про­за­ик и поэт.

(1)  У две­рей сто­я­ло трое ре­бя­ти­шек: две де­воч­ки и маль­чик. (2)  Дед до­га­дал­ся, что они од­но­класс­ни­ки внука.

—  (3)  Ан­дрей Лысов тут живёт?  — спро­си­ла пол­но­ва­тая де­воч­ка.

—  (4)  Тут,  — при­знал­ся дед.

—  (5)  Мы при­шли вы­ска­зать ему осуж­де­ние,  — про­дол­жи­ла де­воч­ка.

(6)  Дед и внук сто­я­ли рядом и на сто про­цен­тов были роднёй: круг­ло­ли­цые, го­лу­бо­гла­зые. (7)  На­вер­ное, по­это­му часть Ан­дрей­ки­ной вины само собой пе­ре­хо­ди­ла на деда.

—  (8)  У нас в днев­ни­ке всё за­пи­са­но,  — ска­за­ла тол­стуш­ка и пе­ре­да­ла тет­рад­ку Алек­сан­дру Клав­ди­е­ви­чу.

—  (9)  «Дёргал Аллу Ива­но­ву за во­ло­сы»,  — груст­но про­чи­тал дед.

—  (10)  А ещё, когда Ива­но­ва за­пла­ка­ла, он обо­звал её мок­рой цаплей, а из­ви­нять­ся не стал,  — ска­зал маль­чик.

(11)  Когда ре­бя­та ушли, дед об­ра­тил­ся к внуку:

—  (12)  Так зачем же ты эту Аллу за косу дёргал?

—  (13)  Так про­сто,  — бурк­нул маль­чик.

—  (14)  А я вот знаю и зачем, и по­че­му! (15)  Она тебе нра­вит­ся, а на тебя, про­тив­но­го тро­еч­ни­ка, вни­ма­ния не об­ра­ща­ет. (16)  Так, что ли?

(17)  Слом­лен­ный де­до­вой про­ни­ца­тель­но­стью, внук за­го­во­рил:

—  (18)  Мы же рань­ше с ней дру­жи­ли! (19)  А те­перь она всё: Толик да Толик. (20)  Я рань­ше её дёрну  — она меня книж­кой  — хлоп! (21)  И обоим смеш­но! (22)  А сей­час чуть-⁠чуть тро­нешь  — как плак­са пла­чет...

(23)  Дед слу­шал его вни­ма­тель­но, при­щу­рив глаза.

—  (24)  Из­ви­нять­ся тебе перед ней придётся, и так, чтобы это от­ло­жи­лось в са­до­вой твоей го­ло­ве на­дол­го. (25)  Мы сей­час идём к ней, ты из­ви­ня­ешь­ся и да­ришь ей цветы, а иначе миру между нами не бы­вать.

(26)  Миром с дедом внук до­ро­жил, и по­это­му он понял, что не ми­но­вать ему ни из­ви­не­ния, ни цве­тов.

(27)  В его го­ло­ве плохо за­пе­чат­ле­лось, как в ма­га­зи­не они ку­пи­ли пах­ну­щие го­ре­лой лист­вой и сне­гом астры, как брели по осен­не­му парку прямо к Ал­ки­но­му дому.

(28)  Перед вы­хо­дом из парка дед оста­но­вил­ся, они сели на ска­мей­ку.

—  (29)  Не­бось, ни­ко­гда дев­чон­кам цветы не дарил? (30)  Ты хоть по­смот­ри, что да­ришь.

—  (31)  Чего смот­реть, на бо­ло­нок по­хо­жи,  — уби­тым тоном ска­зал внук.

—  (32)Нет, бо­лон­ка  — со­ба­ка глу­пая и трус­ли­вая, а эти чи­стые, гор­дые, как изо льда, и ведь сме­лые, до са­мо­го снега на клум­бах стоят.

(33)  Маль­чик взгля­нул на цветы и по­ду­мал: «И прав­да, какие чи­стые... ле­дя­ни­стые...»

(34)  Вся встре­ча с Алкой Ива­но­вой про­нес­лась в смятённой душе Ан­дрей­ки, слов­но вихрь. (35)  Уже перед самой две­рью он рва­нул­ся было, чтобы котёнком прыс­нуть вниз. (36)  Но дед крат­ко ска­зал: «Не трусь!»  — и по­ста­вил его рядом с собой.

(37)  Дверь от­кры­ла Алла. (38)  Ан­дрей­ка кое-⁠как про­мям­лил из­ви­не­ния и сунул в руки по­трясённой Алки астры:

—  (39)  Это тебе... эти ле­дя­ни­стые...

(40)  Алка ни­че­го ему не от­ве­ти­ла, осто­рож­но взяла цветы, слов­но они впрямь были изо льда и могли раз­бить­ся, и вдруг астры от­ра­зи­лись в её милых от удив­ле­ния дев­чо­но­чьих гла­зах.

* Од­но­ра­лов Вла­ди­мир Ива­но­вич (род. в 1946 г.)  — орен­бург­ский поэт, про­за­ик, пуб­ли­цист и дет­ский пи­са­тель.

(1)  Вень­ка пришёл домой из школы, не­мно­го по­си­дел в кухне, выпил ста­кан сва­рен­но­го ба­буш­кой клюк­вен­но­го морса, по­смот­рел, как смеш­но, вы­тя­нув про­зрач­ные лапки, спит в ак­ва­ри­уме белая крыс­ка Мар­фу­ша, и всё же пошёл зво­нить маме на ра­бо­ту. (2)  Так уж у них по­ве­лось: сразу после школы Вень­ка все­гда зво­нил ей и до­кла­ды­вал о своих делах.

—  (3)  Мам, я опять по­драл­ся...  — мед­лен­но про­изнёс он и ви­но­ва­то за­мол­чал.

(4)  Из труб­ки какое-⁠то время не раз­да­ва­лось ни звука. (5)  Мама рас­стро­и­лась.

—  (6)  Всё ясно. (7)  По­го­во­рим ве­че­ром.

(8)  Вень­ка по­ве­сил труб­ку и за­ду­мал­ся. (9)  Что же это маме ясно? (10)  Ино­гда то, что ей ка­жет­ся аб­со­лют­но ясным и пра­виль­ным, к школь­ной Вень­ки­ной жизни аб­со­лют­но не­при­ме­ни­мо. (11)  На­при­мер, мама за­став­ля­ет его хо­дить в школу в пи­джа­ке. (12)  В сен­тяб­ре на об­ще­школь­ном со­бра­нии ди­рек­тор пред­ло­жи­ла ро­ди­те­лям при­об­ре­сти сы­но­вьям пи­джа­ки. (13)  Де­скать, школь­ная форма сей­час не обя­за­тель­на, а пи­джа­ки будут маль­чи­ков дис­ци­пли­ни­ро­вать и на­стра­и­вать на серьёзный лад. (14)  Мама на сле­ду­ю­щий же день по­та­щи­ла Вень­ку в ма­га­зин, где они ку­пи­ли обал­ден­ный, как ему тогда в го­ряч­ке по­ка­за­лось, бе­же­вый пи­джак, в ко­то­ром бро­са­лась в глаза тон­кая ко­рич­не­вая клет­ка. (15)  «Как денди лон­дон­ский...»  — ра­дост­но при­го­ва­ри­ва­ла мама, огля­ды­вая Вень­ку. (16)  Он себе тоже очень нра­вил­ся в пи­джа­ке, но толь­ко до тех пор, пока не пришёл в школу. (17)  В своём 7 «А» один лишь он таким об­ра­зом вы­ря­дил­ся.

(18)  Сна­ча­ла Вень­ка не очень огор­чил­ся: не все же мамы такие рас­то­роп­ные, как его. (19)  Но ни через не­де­лю, ни через месяц никто из од­но­класс­ни­ков в пи­джак так и не пе­ре­одел­ся. (20)  Ре­бя­та по-⁠преж­не­му хо­ди­ли в джем­пе­рах, джин­сов­ках, курт­ках от спор­тив­ных ко­стю­мов, а самые кру­тые  — в тол­стов­ках. (21)  Вень­ка по­пы­тал­ся как можно быст­рее за­пач­кать пи­джак, благо он был свет­лый. (22)  Он уже пред­вку­шал, что дня через два на­де­нет в школу свой ста­рый тёмно-синий сви­тер круп­ной вязки, но мама при­та­щи­ла с ра­бо­ты ещё один пи­джак.

—  (23)  Вот! (24)  При­мерь!  — ще­бе­та­ла она над Вень­кой.  —  (25)  Тётя Нина от­да­ла. (26)  Ви­таль­ке стал ма­ло­ват, а тебе будет в самый раз.

(27)  Вень­ка, стис­нув зубы, влез в Ви­таль­кин пи­джак. (28)  Он тоже был ни­че­го: сталь­но­го цвета в чёрную кра­пин­ку. (29)  Толь­ко не нужен был Вень­ке этот эле­гант­ный пи­джак! (30)  Никто из его од­но­класс­ни­ков в пи­джа­ках по школе не ходил. (31)  Никто! (32)  Лишь один он! (33)  Он, прав­да, ни разу ни от кого не слы­шал обид­ных слов в адрес своей одеж­ды, но всем своим су­ще­ством чув­ство­вал, что никак не впи­сы­ва­ет­ся в этих пи­джа­ках в муж­ской кол­лек­тив клас­са. (34)  Когда у него, у Вень­ки, будет соб­ствен­ный сын, он ни за что не ста­нет по­ку­пать ему ни­ка­ких пи­джа­ков. (35)  Он вни­ма­тель­но изу­чит, в чём будут хо­дить дру­зья сына, и купит ему точь-⁠в-⁠точь такую же чёрную джин­сов­ку, как у Пети Ко­мис­са­ро­ва: скром­ную, с мно­го­чис­лен­ны­ми удоб­ны­ми кар­ма­на­ми на «мол­ни­ях» и кноп­ках.

* Лу­бе­нец Свет­ла­на Ана­то­льев­на  — со­вре­мен­ная дет­ская пи­са­тель­ни­ца из Пе­тер­бур­га, пишет книги о под­рост­ках, о вза­и­мо­от­но­ше­ни­ях между ними, школь­ные ис­то­рии самых обык­но­вен­ных и не со­всем обыч­ных ребят. Её серии «Толь­ко для дев­чо­нок», «Толь­ко для маль­чи­шек», «Чёрный котёнок» поль­зу­ют­ся боль­шим спро­сом у чи­та­те­лей.