(1)  Пом­нишь ли ты свою первую книгу?

(2)  Не ту, что про­чи­та­ла ба­буш­ка или мама возле по­сте­ли, когда у тебя была ан­ги­на и тебе от­че­го-⁠то хо­те­лось пла­кать. (3)  И не ту тон­кую кни­жи­цу, по ко­то­рой ты, слов­но про­буя звуки соб­ствен­но­го го­ло­са, скла­ды­вал из букв слова.

(4)  Нет, я спра­ши­ваю про книгу, ко­то­рую ты вы­брал сам среди мно­же­ства дру­гих. (5)  Остав­шись один, ты рас­крыл её дома, и она на­все­гда за­па­ла в твою па­мять. (6)  Она оста­лась с тобой чу­дес­ны­ми мыс­ля­ми, вол­ну­ю­щи­ми сло­ва­ми, ри­сун­ка­ми, даже за­па­хом  — рез­ким за­па­хом ти­по­граф­ской крас­ки, сме­шан­ной с клеем, или осо­бым за­па­хом биб­лио­те­ки.

(7)  Я помню свою первую книгу очень хо­ро­шо.

(8)  Эта книга была боль­шой и тол­стой. (9)  Вы­пу­щен­ная перед вой­ной, к тре­тьей во­ен­ной осени она вспух­ла от при­кос­но­ве­ния мно­гих рук, кар­тон­ная об­лож­ка обтёрлась и по­трес­ка­лась, как будто это кусок гли­ни­стой земли, пе­ре­сох­шей от без­во­дья. (10)  А внут­ри на не­ко­то­рых стра­ни­цах встре­ча­лись следы паль­цев, даже си­не­ли чер­ниль­ные кляк­сы. (11)  Но тем милей ка­за­лась мне эта книга!

(12)  Едва вы­учив уроки, я уса­жи­вал­ся за свой «де­серт», за это ла­ко­мое блюдо. (13)  Герой книги плыл по Волге на па­ро­хо­де, и вме­сте с ним плыл я.

(14)  Но всё дело в том, что там, на Волге, ещё зимой шла война. (15)  Каж­дое утро Анна Ни­ко­ла­ев­на пе­ре­дви­га­ла на карте в нашем клас­се крас­ные флаж­ки из бу­ма­ги, и про­шлой зимой там, у са­мо­го Ста­лин­гра­да, флаж­ки за­стря­ли у какой-то пре­гра­ды. (16)  Анна Ни­ко­ла­ев­на тогда при­хо­ди­ла хму­рая, пока флаж­ки на Волге вдруг не за­ше­ве­ли­лись и не при­ня­лись дви­гать­ся вперёд, к гра­ни­це.

(17)  Потом, кста­ти, она нам рас­ска­зы­ва­ла, что знала про Ста­лин­град­скую битву, про то, как наши дер­жа­лись за каж­дый ка­мень. (18)  Рас­ска­зы­ва­ла, как на­ко­нец-⁠то окру­жи­ли фа­ши­стов, за­хва­ти­ли кле­ща­ми, будто ржа­вый гвоздь, и вы­дер­ну­ли его.

(19)  В кино тогда по­ка­зы­ва­ли плен­ных нем­цев, как идут они длин­ны­ми ко­лон­на­ми, а наши смот­рят на них пре­зри­тель­но. (20)  И во­круг одни печи тор­чат вме­сто домов...

(21)  А в книж­ке, ко­то­рая мне до­ста­лась, по Волге плывёт па­ро­ход, белый и чи­стый, и на нём маль­чик, ко­то­рый видит много вся­ко­го ин­те­рес­но­го. (22)  И ни­ка­кой войны нет.

(23)  Пер­вый раз в моей жизни про­шлое не по­хо­ди­ло на на­сто­я­щее, и я, читая свою первую книгу, был со­вер­шен­но счаст­лив.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Тёплый дождь», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

(1)  Оско­лок сна­ря­да по­рвал стру­ны на скрип­ке. (2)  Оста­лась толь­ко одна, по­след­няя. (3)  За­пас­ных струн у му­зы­кан­та Его­ро­ва не было, до­стать их было негде, по­то­му что дело про­ис­хо­ди­ло осе­нью 1941 года на кро­хот­ном ост­ров­ке в Бал­тий­ском море, где со­вет­ские воины от­би­ва­ли не­пре­рыв­ные атаки нем­цев.

(4)  Война за­ста­ла на ост­ро­ве не­сколь­ких актёров  — муж­чин и жен­щин. (5)  Днём муж­чи­ны вме­сте с бой­ца­ми рыли окопы и от­би­ва­ли не­мец­кие атаки, а жен­щи­ны пе­ре­вя­зы­ва­ли ра­не­ных и сти­ра­ли бой­цам белье. (6)  Ночью, если не было боя, актёры устра­и­ва­ли кон­цер­ты и спек­так­ли на ма­лень­ких по­ля­нах в лесу.

—  (7)  Хо­ро­шо,  — ска­же­те вы,  — в тем­но­те, ко­неч­но, можно рас­слы­шать пение или му­зы­ку, но не­по­нят­но, как актёры ухит­ря­лись разыг­ры­вать спек­так­ли в ноч­ном лесу. (8)  Что в этом мраке могли уви­деть зри­те­ли?

(9)  Но война и от­сут­ствие света по ночам со­зда­ли свои тра­ди­ции и вы­дум­ки. (10)  Как толь­ко на­чи­нал­ся спек­такль, зри­те­ли на­во­ди­ли на актёров узкие лучи кар­ман­ных элек­три­че­ских фо­на­ри­ков, и лучи эти всё время пе­ре­ле­та­ли, как ма­лень­кие ог­нен­ные птицы, с од­но­го лица на дру­гое в за­ви­си­мо­сти от того, кто из актёров в это время го­во­рил.

(11)  На Его­ро­ва зри­те­ли ни­ко­гда не на­во­ди­ли лучи фо­на­ри­ков. (12)  Все­гда он играл в тем­но­те, и един­ствен­ной точ­кой света, какую он часто видел перед собой, была боль­шая звез­да, что ле­жа­ла на краю моря, как за­бы­тый маяк.

(13)  ...Стру­ны на скрип­ке были по­рва­ны, и Его­ров боль­ше не мог иг­рать. (14)  На пер­вом же ноч­ном кон­цер­те он ска­зал об этом не­ви­ди­мым зри­те­лям. (15)  Не­ожи­дан­но из лес­ной тем­но­ты чей-то мо­ло­дой голос от­ве­тил:  —  (16)  А Па­га­ни­ни играл и на одной стру­не…

(17)  Па­га­ни­ни! (18)  Разве Его­ров мог рав­нять­ся с ним, с ве­ли­ким му­зы­кан­том!

(19)  Всё же он мед­лен­но под­нял скрип­ку к плечу. (20)  Звез­да спо­кой­но го­ре­ла на краю за­ли­ва. (21)  Свет её не мер­цал, не пе­ре­ли­вал­ся, как все­гда. (22)  Его­ров за­иг­рал, и не­ожи­дан­но одна стру­на за­пе­ла с такой же силой и неж­но­стью, как могли бы петь все стру­ны.

(23)  Тот­час вспых­ну­ли элек­три­че­ские фо­на­ри­ки. (24)  Впер­вые их лучи уда­ри­ли в лицо Его­ро­ва, и он за­крыл глаза. (25)  Иг­рать было легко, будто сухие, лёгкие паль­цы Па­га­ни­ни во­ди­ли по изуро­до­ван­ной скрип­ке.

(26)  В ко­рот­ком ан­трак­те войны, в глу­хом лесу, где пахло гарью, зве­не­ла и росла ме­ло­дия Чай­ков­ско­го, и от её то­ми­тель­но­го на­пе­ва, ка­за­лось, разо­рвётся, не вы­дер­жит серд­це.

(27)  И по­след­няя стру­на, дей­стви­тель­но, не вы­дер­жа­ла силы зву­ков и по­рва­лась. (28)  Сразу же свет фо­на­ри­ков пе­ре­ле­тел с лица Его­ро­ва на скрип­ку. (29)  Скрип­ка за­мол­ча­ла на­дол­го. (30)  И свет фо­на­ри­ков погас. (31)  Толпа слу­ша­те­лей толь­ко вздох­ну­ла.

(32)  Его­ро­ву не на чем было иг­рать, он стал обык­но­вен­ным бой­цом в обык­но­вен­ном от­ря­де. (33)  И во время од­но­го ноч­но­го боя отдал свою жизнь за Ро­ди­ну.

(34)  Скрип­ку Его­ро­ва бойцы по­ло­жи­ли в фу­тляр, за­ши­ли в ста­рое бай­ко­вое оде­я­ло и пе­ре­да­ли лётчику, уле­тав­ше­му в Ле­нин­град.

(35)  В Ле­нин­гра­де лётчик отнёс скрип­ку из­вест­но­му дирижёру. (36)  Тот взял её двумя паль­ца­ми, взве­сил в воз­ду­хе и улыб­нул­ся: это была ита­льян­ская скрип­ка, по­те­ряв­шая вес от ста­ро­сти и мно­го­лет­не­го пения.

—  (37)  Я пе­ре­дам её луч­ше­му скри­па­чу на­ше­го ор­кест­ра,  — ска­зал лётчику дирижёр.

(38)  Где те­перь эта скрип­ка  — я не знаю. (39)  Но где бы она ни была, она иг­ра­ет пре­крас­ные ме­ло­дии, зна­ко­мые нам и лю­би­мые нами. (40)  Она иг­ра­ет, за­став­ляя серд­ца слу­ша­те­лей дро­жать, по­то­му что в каж­дом серд­це есть стру­на, ко­то­рая обя­за­тель­но отзовётся даже на сла­бый при­зыв пре­крас­но­го.

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич (1892–1968)  — рус­ский пи­са­тель, ма­стер ро­ман­ти­че­ской прозы, автор про­из­ве­де­ний о при­ро­де, ис­то­ри­че­ских по­ве­стей, ху­до­же­ствен­ных ме­му­а­ров.

(1)  Мно­го­чис­лен­ная пуб­ли­ка со­бра­лась слу­шать ори­ги­наль­но­го му­зы­кан­та. (2)  Он был слеп, но молва пе­ре­да­ва­ла чу­де­са о его му­зы­каль­ном та­лан­те и о его лич­ной судь­бе. (3)  Го­во­ри­ли, будто в дет­стве он был по­хи­щен из за­жи­точ­ной семьи бан­дой слеп­цов, с ко­то­ры­ми бро­дил, пока из­вест­ный про­фес­сор не об­ра­тил вни­ма­ния на его за­ме­ча­тель­ный му­зы­каль­ный та­лант. (4)  Дру­гие пе­ре­да­ва­ли, что он сам ушёл из семьи к нищим из каких-⁠то ро­ман­ти­че­ских по­буж­де­ний. (5)  Как бы то ни было, зал был набит бит­ком. (6)  Сво­бод­ных мест не было.

(7)  В зале на­ста­ла глу­бо­кая ти­ши­на, когда на эст­ра­де по­явил­ся мо­ло­дой че­ло­век с кра­си­вы­ми боль­ши­ми гла­за­ми и блед­ным лицом. (8)  Никто не при­знал бы его сле­пым, если б эти глаза не были так не­по­движ­ны и если б его не вела мо­ло­дая дама, как го­во­ри­ли, жена му­зы­кан­та.

—  (9)  Не муд­ре­но, что он про­из­во­дит такое по­тря­са­ю­щее впе­чат­ле­ние,  — го­во­рил в толпе какой-то че­ло­век сво­е­му со­се­ду.  —  (10)  У него, по-⁠моему, за­ме­ча­тель­но дра­ма­ти­че­ская на­руж­ность.

(11)  Дей­стви­тель­но, и это блед­ное лицо с вы­ра­же­ни­ем вдум­чи­во­го вни­ма­ния, и не­по­движ­ные глаза, и вся его фи­гу­ра рас­по­ла­га­ли к чему-⁠то осо­бен­но­му, не­при­выч­но­му.

(12)  Живое чув­ство род­ной при­ро­ды, чут­кая ори­ги­наль­ная связь с не­по­сред­ствен­ны­ми ис­точ­ни­ка­ми на­род­ной ме­ло­дии ска­зы­ва­лись в им­про­ви­за­ции¹, ко­то­рая ли­лась из-⁠под рук сле­по­го му­зы­кан­та. (13)  Бо­га­тая крас­ка­ми, гиб­кая и пе­ву­чая, она бе­жа­ла звон­кой струёй, то под­ни­ма­ясь тор­же­ствен­ным гим­ном, то раз­ли­ва­ясь за­ду­шев­ным груст­ным на­пе­вом. (14)  Ка­за­лось по вре­ме­нам: то буря гулко гре­мит в не­бе­сах, рас­ка­ты­ва­ясь в бес­ко­неч­ном про­сто­ре, то лишь степ­ной ветер зве­нит в траве, на кур­га­не, на­ве­вая смут­ные грёзы о ми­нув­шем.

(15)  Когда он смолк, гром ру­ко­плес­ка­ний охва­чен­ной вос­тор­гом толпы на­пол­нил гро­мад­ный зал. (16)  Сле­пой сидел с опу­щен­ною го­ло­вой, при­слу­ши­ва­ясь к этому гро­хо­ту. (17)  Но вот он опять под­нял руки и уда­рил по кла­ви­шам  — мно­го­люд­ный зал мгно­вен­но при­тих.

(18)  В эту ми­ну­ту вошёл ста­рик, вни­ма­тель­но огля­дел толпу, охва­чен­ную одним чув­ством, на­пра­вив­шую на сле­по­го го­ря­щие взгля­ды. (19)  Он слу­шал и ждал: боль­ше, чем кто-⁠ни­будь дру­гой в этой толпе, по­ни­мал он живую драму этих зву­ков.

(20)  Ему ка­за­лось, что эта мо­гу­чая, сво­бод­но лью­ща­я­ся из души му­зы­кан­та им­про­ви­за­ция вдруг оборвётся тре­вож­ным, бо­лез­нен­ным во­про­сом, ко­то­рый от­кро­ет новую рану в душе сле­по­го. (21)  Но звуки росли, креп­ли, ста­но­ви­лись всё более и более власт­ны­ми, за­хва­ты­ва­ли серд­це за­ми­рав­шей толпы.

(22)  И вдруг серд­це ста­ри­ка упало. (23)  Из-⁠под рук му­зы­кан­та опять, как и пре­жде, вы­рвал­ся стон. (24)  Вы­рвал­ся, про­зве­нел и замер. (25)  Но это уже были не одни стоны лич­но­го горя, не одно сле­пое стра­да­ние. (26)  На гла­зах ста­ри­ка по­яви­лись слёзы. (27)  Слёзы были и на гла­зах его со­се­дей.

—  (28)  Он про­зрел, да, это прав­да,  — он про­зрел,  — думал ста­рик.  —  (29)  Вме­сто эго­и­сти­че­ско­го стра­да­ния он носит в душе ощу­ще­ние жизни.

(30)  Среди яркой и оживлённой ме­ло­дии, счаст­ли­вой и сво­бод­ной, как степ­ной ветер, и, как он, без­за­бот­ной, среди пёстро­го и ши­ро­ко­го гула жизни, среди то груст­но­го, то ве­ли­ча­во­го на­пе­ва на­род­ной песни всё чаще, всё на­стой­чи­вее и силь­нее про­ры­ва­лась какая-⁠то за душу хва­та­ю­щая нота.

(31)  Ка­за­лось, будто удар раз­ра­зил­ся над тол­пою, и каж­дое серд­це дро­жа­ло, как будто он ка­сал­ся его сво­и­ми быст­ро бе­га­ю­щи­ми ру­ка­ми. (32)  Он давно уже смолк, но толпа хра­ни­ла гро­бо­вое мол­ча­ние.

(33)  Ста­рик всё ниже опус­кал го­ло­ву. (34)  Он сде­лал своё дело, он не­да­ром про­жил на свете, ему го­во­ри­ли об этом пол­ные силы власт­ные звуки, сто­яв­шие в зале, ца­рив­шие над тол­пой...

¹Им­про­ви­за­ция  — со­зда­ние ху­до­же­ствен­но­го про­из­ве­де­ния не­по­сред­ствен­но в про­цес­се его ис­пол­не­ния.

* Ко­ро­лен­ко Вла­ди­мир Га­лак­ти­о­но­вич (1853–1921)  — пи­са­тель, жур­на­лист, пуб­ли­цист. Ос­нов­ные про­из­ве­де­ния  — «Ис­то­рия моего со­вре­мен­ни­ка», «В дур­ном об­ще­стве. Из дет­ских вос­по­ми­на­ний моего при­я­те­ля», «Сле­пой му­зы­кант».

(1)  Ком­по­зи­тор Эд­вард Григ про­во­дил осень в лесах около Бер­ге­на. (2)  Все леса хо­ро­ши, но осо­бен­но хо­ро­ши гор­ные леса около моря: в них слыш­но, как шумит при­бой.

(3)  Од­на­ж­ды Григ встре­тил в лесу ма­лень­кую де­воч­ку с двумя ко­сич­ка­ми  — дочь лес­ни­ка. (4)  Она со­би­ра­ла ело­вые шишки и клала их в плетёную кор­зин­ку.

—  (5)  Как тебя зовут, де­воч­ка?  — спро­сил Григ.

—  (6)  Дагни,  — впол­го­ло­са от­ве­ти­ла де­воч­ка.

(7)  Она от­ве­ти­ла впол­го­ло­са не от ис­пу­га, а от сму­ще­ния. (8)  Ис­пу­гать­ся она не могла, так как глаза Грига сме­я­лись.

—  (9)  Вот беда!  — ска­зал Григ.  —  (10)  Мне не­че­го тебе по­да­рить. (11)  Я не ношу в кар­ма­не ни кукол, ни лент, ни бар­хат­ных зай­цев. (12)  Слу­шай, Дагни, я при­ду­мал. (13)  Я по­да­рю тебе одну ин­те­рес­ную вещь. (14)  Но толь­ко не сей­час, а лет через де­сять.

(15)  Дагни даже всплес­ну­ла ру­ка­ми.

—  (16)  Ой, как долго!

—  (17)  Мне её ещё нужно сде­лать. (18)  Я сде­лаю её, может быть, за не­сколь­ко дней, но такие вещи не дарят детям. (19)  Я делаю по­дар­ки для взрос­лых, а ты ещё ма­лень­кая и мно­го­го не по­ни­ма­ешь. (20)  А те­перь давай кор­зин­ку, ты её едва та­щишь. (21)  Я про­во­жу тебя, и мы по­го­во­рим о чём-⁠ни­будь дру­гом.

(22)  Кор­зи­на дей­стви­тель­но была тяжёлая, и Дагни, вздох­нув, про­тя­ну­ла её Григу.

(23)  Когда среди де­ре­вьев по­ка­зал­ся дом лес­ни­ка, Григ ска­зал:

—  (24)  Ну, те­перь ты до­бе­жишь сама, Дагни.

—  (25)  Разве вы не зайдёте к нам?

—  (26)  Спа­си­бо. (27)  Сей­час мне не­ко­гда. (28)  Про­щай, Дагни!

(29)  ...Когда Дагни ис­пол­ни­лось во­сем­на­дцать лет и она окон­чи­ла школу, отец отвёз её по­го­стить к своей сест­ре в город. (30)  Од­на­ж­ды Дагни с тётуш­кой от­пра­ви­лась на кон­церт. (31)  Был тёплый июнь, сто­я­ли белые ночи, и кон­цер­ты про­хо­ди­ли в го­род­ском парке под от­кры­тым небом. (32)  Не­смот­ря на вечер, ни дирижёр, ни ор­кест­ран­ты не вклю­чи­ли лам­по­чек над пуль­та­ми.

(33)  Дагни впер­вые слы­ша­ла сим­фо­ни­че­скую му­зы­ку. (34)  Она про­из­ве­ла на неё стран­ное дей­ствие. (35)  Все пе­ре­ли­вы ор­кест­ра вы­зы­ва­ли в Дагни мно­же­ство кар­тин, по­хо­жих на сны. (36)  Потом она вздрог­ну­ла и под­ня­ла глаза. (37)  Ей по­чу­ди­лось, что худой муж­чи­на во фраке, объ­яв­ляв­ший про­грам­му кон­цер­та, на­звал её имя.

(38)  Тётушка смот­ре­ла на Дагни не то с ужа­сом, не то с вос­хи­ще­ни­ем.

—  (39)  Что слу­чи­лось?  — спро­си­ла Дагни. (40)  Тётушка схва­ти­ла её за руку и про­шеп­та­ла:

—  (41)  Слу­шай!

(42)  Тогда Дагни услы­ха­ла, как че­ло­век во фраке ска­зал:

—  (43)  Слу­ша­те­ли из по­след­них рядов про­сят меня по­вто­рить. (44)  Итак, сей­час будет ис­пол­не­на зна­ме­ни­тая му­зы­каль­ная пьеса Эд­вар­да Грига, по­свящённая Дагни, до­че­ри лес­ни­ка, по слу­чаю её во­сем­на­дца­ти­ле­тия.

(45)  Сна­ча­ла она ни­че­го не слы­ша­ла. (46)  Внут­ри у неё шу­ме­ла буря. (47)  Потом она на­ко­нец услы­ша­ла, как поёт ран­ним утром пас­ту­ше­ский рожок и в ответ ему сот­ня­ми го­ло­сов, чуть вздрог­нув, от­кли­ка­ет­ся, как эхо, струн­ный ор­кестр. (48)  Ме­ло­дия росла, под­ни­ма­лась, бу­ше­ва­ла, как ветер, не­с­лась по вер­ши­нам де­ре­вьев, сры­ва­ла ли­стья, ка­ча­ла траву, била в лицо про­хлад­ны­ми брыз­га­ми.

(49)  Да! (50)  Это была её ро­ди­на, её горы, песни рож­ков, шум её моря! (51)  Так зна­чит, тот седой че­ло­век, что помог ей до­не­сти до дому кор­зи­ну, был Эд­вард Григ, ис­тин­ный вол­шеб­ник и ве­ли­кий му­зы­кант! (52)  Так вот какой по­да­рок он обе­щал сде­лать ей через де­сять лет!

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич (1892–1968)  — рус­ский пи­са­тель, ма­стер ро­ман­ти­че­ской прозы, автор про­из­ве­де­ний о при­ро­де, ис­то­ри­че­ских по­ве­стей, ху­до­же­ствен­ных ме­му­а­ров.

(1)  Жил в нашей де­рев­не Вася. (2)  Жил он тихо-⁠мирно, зла ни­ко­му не при­чи­нял, но редко кто за­хо­дил к нему.

(3)  Здесь, возле его оди­но­ко­го до­миш­ки, я в пер­вый раз в жизни услы­шал му­зы­ку  — скрип­ку...

(4)  Му­зы­ка эта как будто при­гвоз­ди­ла меня к месту. (5)  Я замер и стал вслу­ши­вать­ся. (6)  Мне ка­за­лось, что и не му­зы­ка это, а ключ течёт из-⁠под горы. (7)  Кто-⁠то, ка­за­лось, при­пал к воде гу­ба­ми, пьёт, пьёт и не может на­пить­ся  — так ис­сох­ло у него во рту и внут­ри. (8)  Но скрип­ка сама по­ту­ши­ла этот жар.

(9)  На по­лу­сло­ве смолк­ла скрип­ка, смолк­ла, не вы­крик­нув, а вы­дох­нув боль. (10)  Толь­ко серд­це моё, за­няв­ше­е­ся от горя и вос­тор­га, как встре­пе­ну­лось, как под­прыг­ну­ло, так и бьётся у горла, ра­нен­ное на всю жизнь му­зы­кой.

(11)  О чём же это рас­ска­зы­ва­ла мне му­зы­ка? (12)  На что она жа­ло­ва­лась? (13)  На кого гне­ва­лась? (14)  По­че­му так тре­вож­но и горь­ко мне? (15)  По­че­му жалко са­мо­го себя?

(16)  Долго сидел я, сли­зы­вая круп­ные слёзы, ка­тив­ши­е­ся на губы. (17)  Не было сил под­нять­ся и уйти. (18)  Скрип­ки не было слыш­но, и свет в Ва­си­ной из­буш­ке не горел. (19)  Я осто­рож­но подошёл по­бли­же, за­гля­нул в окно. (20)  Чуть мер­цая, то­пи­лась в из­буш­ке про­го­рев­шая же­лез­ная печка. (21)  Ко­леб­лю­щим­ся све­том она обо­зна­ча­ла сто­лик у стены, топ­чан в углу. (22)  На топ­ча­не по­лу­ле­жал Вася, при­крыв глаза левой рукой. (23)  На груди его по­ко­и­лась скрип­ка, длин­ная па­лоч­ка-смы­чок была за­жа­та в пра­вой руке.

(24)  Я ти­хонь­ко при­от­крыл дверь, шаг­нул в ка­ра­ул­ку и сел на порог, не от­ры­ва­ясь глядя на руку, в ко­то­рой за­жа­та была глад­кая па­лоч­ка.

—  (25)  Сыг­рай­те, дя­день­ка, ещё.

—  (26)  Что тебе, маль­чик, сыг­рать?

—  (27)  Что хо­ти­те, дя­день­ка.

(28)  Вася сел на топ­ча­не, по­вер­тел де­ре­вян­ные штырёчки скрип­ки, по­тро­гал смыч­ком стру­ны. (29)  Потом он вски­нул к плечу скрип­ку и за­иг­рал.

(30)  Про­шло не­ма­лое время, пока я узнал му­зы­ку. (31)  Та же самая была она, и в то же время со­всем дру­гая. (32)  Мягче, доб­рее.

(33)  Я так за­слу­шал­ся, что вздрог­нул, когда Вася за­го­во­рил.

—  (34)  Эту му­зы­ку на­пи­сал че­ло­век, ко­то­ро­го ли­ши­ли са­мо­го до­ро­го­го.  —  (35)  Вася думал вслух, не пе­ре­ста­вая иг­рать.  —  (36)  Если у че­ло­ве­ка нет ма­те­ри, нет отца, но есть ро­ди­на,  — он ещё не си­ро­та. (37)  Всё про­хо­дит: лю­бовь, со­жа­ле­ние о ней, го­речь утрат, даже боль от ран про­хо­дит, но ни­ко­гда-ни­ко­гда не про­хо­дит и не гас­нет тоска по ро­ди­не... (38)  Эту му­зы­ку на­пи­сал мой зем­ляк Огин­ский. (39)  На­пи­сал на гра­ни­це, про­ща­ясь с ро­ди­ной. (40)  Он по­сы­лал ей по­след­ний при­вет. (41)  Давно уже нет ком­по­зи­то­ра на свете. (42)  Но боль его, тоска его, лю­бовь к род­ной земле, ко­то­рую никто не мог от­нять, живы до сих пор.

(43)  Вася за­мол­чал, го­во­ри­ла скрип­ка, пела скрип­ка, уга­са­ла скрип­ка. (44)  Голос её ста­но­вил­ся тише, рас­тя­ги­вал­ся в тем­но­те то­ню­сень­кой свет­лой па­у­тин­кой. (45)  Па­у­тин­ка за­дро­жа­ла, кач­ну­лась и почти без­звуч­но обо­рва­лась.

(46)  Я убрал руку от горла и вы­дох­нул тот вдох, ко­то­рый удер­жи­вал гру­дью, рукой, от­то­го что бо­ял­ся обо­рвать свет­лую па­у­тин­ку. (47)  Но всё равно она обо­рва­лась. (48)  Печка по­тух­ла. (49)  Скрип­ки не слыш­но. (50)  Тишь. (51)  Те­мень. (52)  Грусть.

—  (53)  Спа­си­бо вам, дя­день­ка,  — про­шеп­тал я.

(54)  Вася ше­вель­нул­ся в углу, рас­сме­ял­ся смущённо и спро­сил:

—  (55)  За что?

—  (56)  Я не знаю, за что...

(57)  И вы­ско­чил из из­буш­ки. (58)  Рас­тро­ган­ны­ми сле­за­ми бла­го­да­рил я Васю, этот мир ноч­ной, спя­щее село, спя­щий за ним лес. (59)  Мне ни­че­го сей­час не страш­но! (60)  В эти ми­ну­ты не было во­круг меня зла. (61)  Мир был добр и оди­нок  — ни­че­го, ни­че­го дур­но­го в нём не уме­ща­лось.

* Аста­фьев Вик­тор Пет­ро­вич (1924–2001)  — рус­ский пи­са­тель. Во время Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны ушёл на фронт доб­ро­воль­цем, во­е­вал про­стым сол­да­том, по­лу­чил тяжёлое ра­не­ние. В твор­че­стве Аста­фье­ва в рав­ной мере во­пло­ти­лись две важ­ные темы оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры  — во­ен­ная и де­ре­вен­ская.

(1)  В ту ночь меня раз­бу­ди­ли, когда стрел­ки на све­тя­щем­ся ци­фер­бла­те по­ка­зы­ва­ли без пяти час.

—  (2)  То­ва­рищ стар­ший лей­те­нант, раз­ре­ши­те об­ра­тить­ся... (3)  Тут за­дер­жа­ли од­но­го... (4)  Тре­бу­ет до­ста­вить в штаб. (5)  На во­про­сы не от­ве­ча­ет: го­во­рить, мол, буду толь­ко с ко­ман­ди­ром.

(6)  Я, при­встав, у самых две­рей уви­дел ху­день­ко­го па­рень­ка лет один­на­дца­ти, всего по­си­нев­ше­го от хо­ло­да и дро­жав­ше­го. (7)  Про­мок­шие ру­баш­ка и штаны при­лип­ли к телу. (8)  Ма­лень­кие босые ноги по щи­ко­лот­ку были в грязи. (9)  При виде его меня про­бра­ла дрожь.

—  (10)  Иди стань к печке!  — велел я ему.  —  (11)  Кто ты такой?

(12)  Он подошёл, на­сто­ро­жен­но рас­смат­ри­вая меня со­сре­до­то­чен­ным взгля­дом боль­ших, ши­ро­ко рас­став­лен­ных глаз. (13)  В его взгля­де, в вы­ра­же­нии из­му­чен­но­го, с плот­но сжа­ты­ми, по­си­нев­ши­ми гу­ба­ми лица чув­ство­ва­лось какое-⁠то внут­рен­нее на­пря­же­ние и, ка­за­лось, не­до­ве­рие и не­при­язнь.

—  (14)  Я Бон­да­рев,  — про­изнёс он тихо с такой ин­то­на­ци­ей, будто эта фа­ми­лия могла мне что-⁠ни­будь ска­зать или же во­об­ще всё объ­яс­ня­ла.  —  (15)  Сей­час же со­об­щи­те в штаб пять­де­сят пер­во­му, что я на­хо­жусь здесь.

(16)  Когда маль­чик стал пе­ре­оде­вать­ся и стя­нул ру­баш­ку, об­на­жив ху­день­кое, с про­сту­па­ю­щи­ми рёбрами тель­це, тёмное от грязи, над пра­вой ло­пат­кой я уви­дел след от пу­ле­во­го ра­не­ния.

(17)  До­ло­жив о маль­чи­ке, я стал вы­пы­ты­вать у него, кого он знает в штабе армии. (18)  Он по­мол­чал и вы­мол­вил угрю­мо:

—  (19)  Под­пол­ков­ни­ка Гряз­но­ва.

(20)  Под­пол­ков­ни­ка Гряз­но­ва, на­чаль­ни­ка раз­вед­от­де­ла армии, я знал лично.

(21)  Ми­ну­ты через две резко за­зво­нил те­ле­фон.

—  (22)  Галь­цев?.. (23)  Здо­ро­во, Галь­цев!  —  (24)  Я узнал голос под­пол­ков­ни­ка Гряз­но­ва.  —  (25)  Бон­да­рев у тебя?

—  (26)  Здесь, то­ва­рищ под­пол­ков­ник!

—  (27)  Мо­ло­дец!  —  (28)  Я не понял сразу, к кому от­но­си­лась эта по­хва­ла: ко мне или к маль­чиш­ке.  —  (29)  Слу­шай вни­ма­тель­но! (30)  Вы­го­ни всех из зем­лян­ки, чтобы его не ви­де­ли и не при­ста­ва­ли с рас­спро­са­ми! (31)  От меня пе­ре­дай ему при­вет. (32)  За ним Холин уже со­би­ра­ет­ся вы­ез­жать, думаю, часа через три будет у тебя. (33)  А пока со­здай все усло­вия! (34)  И об­ра­щай­ся с ним по­де­ли­кат­ней. (35)  Пре­жде всего дай ему бу­ма­ги и чер­ни­ла или ка­ран­даш. (36)  Что он на­пи­шет  — в пакет и сей­час же с надёжным че­ло­ве­ком от­правь в штаб полка. (37)  На­кор­ми его, и пусть спит. (38)  Это наш па­рень. (39)  Вник?

—  (40)  Так точно!  — от­ве­тил я, хотя мне мно­гое было не­яс­но.

(41)  Вско­ре при­е­хал Холин и, войдя в зем­лян­ку, рас­по­ря­дил­ся:

—  (42)  Пойди при­ка­жи ча­со­во­му ни­ко­го сюда не впус­кать и под­го­ни по­бли­же ма­ши­ну.

(43)  Когда минут через де­сять, не сразу отыс­кав ма­ши­ну и по­ка­зав шофёру, как подъ­е­хать к зем­лян­ке, я вер­нул­ся, маль­чиш­ка со­всем пре­об­ра­зил­ся.

(44)  На нём была ма­лень­кая, сши­тая, как видно, спе­ци­аль­но на него, шер­стя­ная гим­настёрка с ор­де­ном Оте­че­ствен­ной войны, но­вень­кой ме­да­лью «За от­ва­гу» и бе­ло­снеж­ным под­во­рот­нич­ком, тёмно-⁠синие ша­ро­ва­ры и ак­ку­рат­ные са­пож­ки. (45)  Мы по­ужи­на­ли, и, когда маль­чик за­дре­мал, Холин рас­ска­зал мне об Иване.

—  (46)  По­ни­ма­ешь, мы не раз уго­ва­ри­ва­ли его по­ехать в су­во­ров­ское учи­ли­ще. (47)  Ко­ман­ду­ю­щий сам убеж­дал его: и по-⁠хо­ро­ше­му, и гро­зил­ся. (48)  А он ни в какую. (49)  Не­на­висть в нём не пе­ре­ки­пе­ла. (50)  И нет ему покоя... (51)  Ви­дишь ли, то, что он де­ла­ет, и взрос­лым редко удаётся. (52)  Без­дом­ный по­би­руш­ка  — быть может, луч­шая маска для раз­вед­ки в тылу врага...

* Бо­го­мо­лов Вла­ди­мир Оси­по­вич (1924–2003)  — рус­ский пи­са­тель. В его твор­че­стве тема Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны яв­ля­ет­ся ос­нов­ной. Ши­ро­кое при­зна­ние и по­пу­ляр­ность ав­то­ру при­нес­ли такие про­из­ве­де­ния, как «Иван» и «Мо­мент ис­ти­ны».

(1)  Во двор вошли трое ребят. (2)  Они вы­гля­де­ли обык­но­вен­но, толь­ко Сань­ка сразу понял, что они дет­до­мов­ские.

—  (3)  Вам чего?  — грубо спро­сил Сань­ка с тем вы­ра­же­ни­ем, с каким в де­рев­не все раз­го­ва­ри­ва­ют с по­би­руш­ка­ми.

—  (4)  Хлеба не про­да­ди­те?  — спро­сил один из троих.

—  (5)  Нету!  — ска­за­ла мать.  —  (6)  Тут самим есть не­че­го!  —  (7)  И то­роп­ли­во по­бе­жа­ла в избу, не огля­ды­ва­ясь.

—  (8)  Ну, чего ждёте?  — ещё гру­бей крик­нул Сань­ка.

—  (9)  Хлеба!

—  (10)  Ска­за­но вам!

—  (11)  Так везде го­во­рят, а после всё-⁠таки про­да­ют.

—  (12)  А день­ги есть?

—  (13)  Вот...  —  (14)  Один из них, при­зе­ми­стый, про­тя­нул день­ги Сань­ке.

—  (15)  Легко отдаёшь,  — ска­зал Сань­ка.  —  (16)  А если я от­бе­ру эти день­ги, а вас вы­го­ню?!

—  (17)  Отдай,  — бурк­нул при­зе­ми­стый.

—  (18)  Возь­ми-⁠кась,  — про­го­во­рил Сань­ка, ощу­щая, как растёт в нём ехид­ная злость, и со­зна­ние пре­вос­ход­ства, и не­по­нят­ное пре­зре­ние к этим троим.  —  (19)  Ну? (20)  По­про­буй!

—  (21)  Отдай!  — по­про­сил веж­ли­во вы­со­кий.

—  (22)  Фа­шист ты, понял?!  — вдруг хрип­ло вы­го­во­рил при­зе­ми­стый.

—  (23)  Об­зы­вать­ся? (24)  Да? (25)  Хлеб­ца про­сить? (26)  И об­зы­вать­ся?! (27)  А вота!..  — крик­нул Сань­ка и, не глядя, рва­нул поперёк все день­ги, все бу­маж­ки, что были в ку­ла­ке. (28)  Он видел, как рас­те­ря­лись дет­до­мов­ские, и сам рас­те­рял­ся.

—  (29)  Вота!  — ска­зал он, по­ка­зы­вая по­ло­вин­ки бу­ма­жек. (30)  И вдруг, как будто поняв, что дело сде­ла­но, и уже не по­пра­вишь, и что надо сто­ять на своём, Сань­ка стал рвать день­ги даль­ше, в мел­кие кло­чья, при­го­ва­ри­вая:

—  (31)  Вота! (32)  У меня батю... на фрон­те... а вы об­зы­вать­ся…

(33)  Дет­до­мов­ские, все втроём, дви­ну­лись на него  — Сань­ка при­го­то­вил­ся к драке. (34)  Как будто все Сань­ки­ны чув­ства: и пре­вос­ход­ство, и злость, и пре­зре­ние, и от­ча­ян­ность, что уже были в нём,  — всё это вдруг пе­ре­да­лось дет­до­мов­ским, а Сань­ка остал­ся ни с чем.

(35)  Длин­ный па­рень шаг­нул вперёд и ска­зал:

—  (36)  Хо­чешь драть­ся? (37)  Бей, я один здо­ро­вый. (38)  Они ра­не­ные. (39)  А его отец,  — вы­со­кий кив­нул на оч­ка­сти­ка,  — рядом с твоим, может, лежит. (40)  Тоже уби­тый. (41)  И в семье у него оста­лось двое, а было во­семь че­ло­век. (42)  Вот и бей, чего ж не бьёшь?

—  (43)  Не надо, па­ца­ны,  — по­мор­щив­шись, ска­зал оч­ка­стик.  —  (44)  Ну его! (45)  Нашли кому объ­яс­нять.

(46)  Сань­ка по­чув­ство­вал, что дет­до­мов­ские не при­ни­ма­ли его на рав­ных, будто им было из­вест­но что-⁠то такое, чего Сань­ка не знает и не будет знать ни­ко­гда.

—  (47)  По­си­ди­те чуток, я сей­час...  — тихо ска­зал он. (48)  Сань­ка хотел им ска­зать, что он возьмёт в доме еды и хлеба до­ста­нет где-⁠ни­будь на все те день­ги, что он разо­рвал. (49)  Но дет­до­мов­ские всё и так по­ня­ли.

—  (50)  Да не надо, ведь мы не себе хо­те­ли,  — ска­зал длин­ный,  — док­тор­ше нашей. (51)  Боль­ным и ра­не­ным хлеб раздаёт, а сама го­лод­ная.

(52)  Сань­ка ки­нул­ся было в избу, но столк­нул­ся на по­ро­ге с ма­те­рью, ко­то­рая дер­жа­ла в руках чу­гу­нок.

—  (53)  По­стой­те, маль­цы... (54)  Вот кар­то­шек варёных возь­ми­те.

—  (55)  Мамк, ты денег не бери!  — за­то­ро­пил­ся Сань­ка.  —  (56)  Слышь, не надо! (57)  Они не себе хлеба хо­те­ли ку­пить, док­тор­ше!.. (58)  Она, го­во­рят, от­ка­зы­ва­ет­ся, а сама го­лод­ная ходит!

(59)  Мать по­ста­ви­ла чу­гу­нок на пе­риль­це, рас­пря­ми­лась.

—  (60)  Да по­ня­ла я, по­ня­ла,  — кив­ну­ла она го­ло­вой.  — (61)  Вот же какие люди бы­ва­ют на свете... (62)  То ли дур­ные, то ли свя­тые... (63)  Ах, гос­по­ди... (64)  Бе­ри­те, маль­цы, ешьте.

* Шим Эду­ард Юрье­вич (Эду­ард Юрье­вич Шмидт) (1930–2006)  — со­вре­мен­ный пи­са­тель, дра­ма­тург. Автор не­сколь­ких сбор­ни­ков рас­ска­зов для детей и взрос­лых.

(1)  Хму­рый лей­те­нант  — так про­зва­ли в нашем полку лётчика Яро­во­го, и про­зви­ще это лучше всего со­от­вет­ство­ва­ло его ха­рак­те­ру. (2)  Редко кто видел улыб­ку на его резко очер­чен­ных губах. (3)  Он был очень стран­ным, этот вы­со­кий, не­склад­ный в дви­же­ни­ях лей­те­нант. (4)  В свои не­пол­ные два­дцать семь лет он ка­зал­ся мно­гое по­ви­дав­шим че­ло­ве­ком, все­гда глад­ко вы­бри­тое лицо было про­ре­за­но глу­бо­ки­ми мор­щи­на­ми, а глаза, спо­кой­ные, хо­лод­ные, свет­ло-⁠го­лу­бые, смот­ре­ли так, как смот­рят на мир глаза че­ло­ве­ка, про­жив­ше­го дол­гую жизнь.

(5)  Как-⁠то по-⁠осо­бен­но­му бле­сте­ли его глаза. (6)  Но не вол­не­ние и не испуг, а злость по­яв­ля­лась в них, когда лей­те­нант бук­валь­но вы­пра­ши­вал у ко­ман­ди­ра каж­дый лиш­ний вылет, а когда воз­вра­щал­ся на аэро­дром, снова ста­но­вил­ся мрач­ным и не­раз­го­вор­чи­вым.

—  (7)  За­да­ние вы­пол­нил,  — до­кла­ды­вал он ко­рот­ко.

(8)  Ору­жей­ни­ки на­чи­на­ли про­из­во­дить по­сле­полётный осмотр и не на­хо­ди­ли ни од­но­го сна­ря­да. (9)  Яро­вой ста­рал­ся рас­стре­лять в полёте весь бое­ком­плект под­чист ý ю.

—  (10)  Так нель­зя,  — cказал ему од­на­ж­ды майор Че­ре­мыш.  —  (11)  А если на об­рат­ном пути вас пе­ре­хва­тят «мес­се­ры», как бу­де­те от­би­вать­ся? (12)  Я вам за­пре­щаю рас­хо­до­вать весь бое­ком­плект.

—  (13)  Есть, то­ва­рищ ко­ман­дир,  — сухо от­ве­тил лётчик.

(14)  Но ле­тать про­дол­жал с тем же хо­лод­ным азар­том.

(15)  Самолёт, на ко­то­ром летал Яро­вой, почти еже­днев­но воз­вра­щал­ся с про­бо­и­на­ми. (16)  Даже ко­ман­дир полка, опыт­ный лётчик, не­до­уме­вал, по­че­му Яро­вой такой от­ча­ян­ный.

(17)  Од­на­ж­ды ве­че­ром, когда хлы­нул не­ожи­дан­ный для осени тёплый про­лив­ной дождь с гро­мом и яр­ки­ми мол­ни­я­ми и лётчики ре­ши­ли устро­ить «вечер от­ды­ха», около один­на­дца­ти в зем­лян­ке по­явил­ся Яро­вой. (18)  Оче­вид­но, после ужина он бро­дил где-⁠то по лес­ным опуш­кам, по­то­му что к го­ле­ни­щам его сапог при­лип­ли осен­ние ли­стья. (19)  Он молча сбро­сил мок­рую ши­нель, прошёл в самый даль­ний угол и сел на свою по­стель. (20)  Когда мо­ло­дой лётчик Лёвуш­кин по­смот­рел в угол, он уви­дел, что Яро­вой, под­пе­рев ла­до­ня­ми го­ло­ву, со­сре­до­то­чен­но рас­смат­ри­ва­ет боль­шую фо­то­гра­фию. (21)  Лёвуш­кин, а за ним сле­дом и ещё двое по­до­шли к нарам. (22)  Яро­вой ни­ко­гда не по­ка­зы­вал ни­ко­му из нас ни своих фо­то­гра­фий, ни своих писем, и то, что сей­час он долго и при­сталь­но рас­смат­ри­ва­ет какой-⁠то сни­мок, за­ин­те­ре­со­ва­ло всех.

—  (23)  Это кто? (24)  Жена?  — осто­рож­но спро­сил Лёвуш­кин, не рискуя гля­нуть через плечо Яро­во­го на фо­то­сни­мок.

—  (25)  Нет, сын,  — тихо от­ве­тил Яро­вой.

(26)  Все мы ожи­да­ли, что лей­те­нант молча уберёт сни­мок. (27)  Воз­мож­но, так бы и слу­чи­лось, если бы не на­стой­чи­вый Лёвуш­кин. (28)  Взъеро­шив и без того лох­ма­тую го­ло­ву, он не­ре­ши­тель­но по­про­сил:

—  (29)  А можно по­смот­реть?

(30)  Яро­вой, ни слова не го­во­ря, про­тя­нул фо­то­гра­фию.

(31)  С от­крыт­ки гля­де­ло улы­ба­ю­ще­е­ся лицо двух­лет­не­го маль­чу­га­на. (32)  Маль­чик при­жи­мал к себе плю­ше­во­го мед­ве­дя. (33)  В боль­ших гла­зах ребёнка за­сты­ло удив­ле­ние перед гро­мад­ным, ещё не по­нят­ным ему миром.

—  (34)  Он что, у вас, в Ле­нин­гра­де?  — спро­сил Лёвуш­кин, от­ку­да-⁠то знав­ший, что Ле­нин­град  — ро­ди­на Яро­во­го.

—  (35)  Был в Ле­нин­гра­де,  — от­ве­тил лей­те­нант.  —  (36)  А те­перь его нет,  — от­ве­тил он тихо бес­страст­ным го­ло­сом, в ко­то­ром не было ни­че­го, кроме силь­ной уста­ло­сти.  —  (37)  Вы пом­ни­те со­об­ще­ние о пер­вом круп­ном налёте «юн­кер­сов» на Ле­нин­град? (38)  Фа­шист­ская фу­гас­ка по­па­ла тогда в дом. (39)  Сын и жена...  —  (40)  Голос его обо­рвал­ся...

(41)  Яро­вой под­нял го­ло­ву, и лётчики уви­де­ли его глаза... (42)  И каж­дый по­ду­мал в ту ми­ну­ту, что, оче­вид­но, та­ки­ми они бы­ва­ют, когда Яро­вой идёт на цель на своём самолёте и жмёт на га­шет­ки, об­ру­ши­вая на врага сна­ря­ды и бомбы...

* Се­ме­ни­хин Ген­на­дий Алек­сан­дро­вич (1919–1984)  — рус­ский пи­са­тель. Соб­ствен­ный опыт уча­стия в бо­е­вых дей­стви­ях во время Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны помог Ген­на­дию Се­ме­ни­хи­ну на­пи­сать книги о во­ен­ных лётчи­ках. Ши­ро­кую из­вест­ность ав­то­ру при­нес­ли про­из­ве­де­ния «Лётчики», «Взлёт про­тив ветра», «Хму­рый лей­те­нант», «Кос­мо­нав­ты живут на земле», «Над Моск­вой небо чи­стое» и др.

(1)  Пять лет тому назад я по­след­ний раз видел род­ной дом. (2)  Даже число за­пом­ни­лось  — 28 июля. (3)  Ещё не­дав­но наша улица была де­ре­вян­ной, а те­перь от неё оста­лось два до­ми­ка, окружённых де­вя­ти­этаж­ны­ми ко­роб­ка­ми.

(4)  Я прошёлся по ком­на­там, вышел во двор. (5)  От крыль­ца до сарая тя­нет­ся до­рож­ка, по ко­то­рой я сде­лал пер­вые в жизни шаги. (6)  Когда-⁠то эта узкая по­лос­ка между са­ра­ем и ого­ро­дом слу­жи­ла нам фут­боль­ным полем, тут мы про­во­ди­ли и нашу дво­ро­вую олим­пи­а­ду. (7)  Те­перь она за­рос­ла вы­со­ки­ми ро­маш­ка­ми, оду­ван­чи­ка­ми.

(8)  По одну сто­ро­ну до­рож­ки  — кусты ка­ли­ны, ко­то­рые были для нас тёмными за­рос­ля­ми  — оби­те­лью диких иро­ке­зов. (9)  А на дру­гом конце, у са­ра­ев, сто­я­ли ши­фер­ные виг­ва­мы мо­ги­кан. (10)  Когда-⁠то тут была боль­шая ря­би­на, но она под­гни­ла и упала. (11)  Мы обе­да­ли на кухне, как вдруг что-⁠то тяжёлое уда­ри­лось о землю и стало свет­ло. (12)  Мы ки­ну­лись к окну, а ря­би­ны нет.

(13)  Там, где раз­рос­лись кусты ка­ли­ны,  — тёмный уго­лок. (14)  Тень бро­са­ет ясень, све­сив­ший свою мо­гу­чую рас­ки­ди­стую крону на забор и сарай. (15)  Сарай мы по­че­му-⁠то на­зы­ва­ли ам­ба­ром, хотя тут хра­ни­лись ло­па­ты, граб­ли, пилы, трёхлит­ро­вые банки, за­иг­ран­ные пла­стин­ки и тут же ле­жа­ли под­шив­ки ста­рых жур­на­лов и газет. (16)  В этом тёмном угол­ке  — са­мо­дель­ные ка­че­ли.

(17)  К ам­ба­ру при­стро­ен ку­рят­ник. (18)  Кур, прав­да, тут давно нет. (19)  При игре в прят­ки это было самым укром­ным ме­стом, а ве­че­ром туда во­об­ще за­хо­дить бо­я­лись.

(20)  На­ле­во от до­рож­ки  — ого­род. (21)  Вер­нее, это был сад-⁠ого­род. (22)  Тут росли семь яб­лонь, чёрная смо­ро­ди­на, кры­жов­ник, клуб­ни­ка, огур­цы, по­ми­до­ры, кар­тош­ка, лилии, гла­дио­лу­сы, флок­сы, тюль­па­ны и, может быть, что-⁠ни­будь и ещё. (23)  В углу сада была бе­сед­ка.

(24)  Как счаст­ли­во жили мы в этом доме! (25)  Я очень мно­гое помню из той поры, самые мел­кие де­та­ли. (26)  Но с те­че­ни­ем вре­ме­ни всё силь­нее вкра­ды­ва­ет­ся мысль: было ли это в яви или когда-то при­сни­лось? (27)  Ко­неч­но, дом  — это вос­по­ми­на­ние. (28)  Это  — дет­ство.

(29)  Те­перь дом сло­ма­ли  — дет­ство кон­чи­лось…

(30)  Уез­жая из род­но­го го­ро­да, где уже не было на­ше­го ста­ро­го дома, мы с бра­том дали обе­ща­ние: когда вы­рас­тем, по­стро­им вме­сте дом, точно такой же, как тот, в ко­то­ром про­шло наше дет­ство. (31)  И чтоб сад был, и двор, и сараи такие же.

* Бахрéвский Лео­нид Вла­ди­сла­во­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель, автор очер­ков, эссе и рас­ска­зов. Наи­бо­лее из­вест­ные из них  — «Из­бран­ник», «Пелé».

(1)  Я даже во­об­ра­зить не мог, какое про­из­ве­ду впе­чат­ле­ние на ба­буш­ку и маму со­об­ще­ни­ем о том, что наша биб­лио­те­кар­ша ни­ка­кая не биб­лио­те­кар­ша. (2)  Она за­слу­жен­ная ар­тист­ка рес­пуб­ли­ки, ле­нин­град­ская ба­ле­ри­на, по­пав­шая к нам в эва­ку­а­цию. (3)  Всю жизнь тан­це­ва­ла в Ма­ри­ин­ке.

(4)  Осо­бен­но ли­ко­ва­ла мама. (5)  Ба­буш­ка про­сто ахала, а мама от вос­тор­га места себе не на­хо­ди­ла. (6)  Я её такой за всю войну не видел. (7)  Рас­ха­жи­ва­ла по ком­на­те, раз­во­ди­ла ру­ка­ми, на­пе­ва­ла какие-то ме­ло­дии и рас­ска­зы­ва­ла, как давно, в мо­ло­до­сти, на ка­ни­ку­лы их по­вез­ли в Ле­нин­град и там по­ве­ли в театр, на балет. (8)  Это была сказ­ка «Щел­кун­чик». (9)  Какие изу­ми­тель­ные были ко­стю­мы, а му­зы­ку ис­пол­нял огром­ный ор­кестр, на­вер­ное, че­ло­век сто му­зы­кан­тов. (10)  А сам театр! (11)  Мра­мор­ные ко­лон­ны, пол, по ко­то­ро­му страш­но хо­дить, по­то­му что он похож на стек­лян­ный... (12)  Этого не за­бу­дешь вовек. (13)  И всё-⁠таки глав­ное  — ар­ти­сты: ба­ле­ри­ны в юбоч­ках из про­зрач­ной ткани, тан­цо­ры, вы­ска­ки­вав­шие, когда надо было под­нять ба­ле­ри­ну.

—  (14)  Как,  — удив­лял­ся я,  — прямо в воз­ду­хе?

—  (15)  Ко­неч­но!  — ра­дост­но сме­я­лась мама.

(16)  И ещё вы­яс­ни­лось, что ба­ле­ри­ны тан­цу­ют на паль­чи­ках, редко стоят на всей ступ­не, да и то очень изящ­но. (17)  И мама по­ка­за­ла, как стоят ба­ле­ри­ны: под­тя­ну­лась, даже, ка­жет­ся, выше стала, и одну ступ­ню вплот­ную при­ста­ви­ла к дру­гой, ровно по­сре­ди­не. (18)  Тут мама одну руку вски­ну­ла, что-то ти­хонь­ко за­мур­лы­ка­ла, какую-⁠то ме­ло­дию, и давай ру­ка­ми раз­ма­хи­вать.

—  (19)  Ладно, ладно!  — рас­сме­ял­ся я.  — (20)  Рас­ска­жи лучше, как же они на паль­цах тан­цу­ют.

—  (21)  У них спе­ци­аль­ные та­поч­ки,  — успо­ко­и­лась мама,  — белые или ро­зо­вые, пред­став­ля­ешь?

(22)  Она по­до­шла к столу, раз­ли­ла по та­рел­кам за­ва­ри­ху, села, взя­лась за ложку, за­черп­ну­ла ею еду. (23)  Мама под­нес­ла было ложку ко рту, но вдруг по­ло­жи­ла её об­рат­но и за­пла­ка­ла.

—  (24)  Что те­перь с те­ат­ром-⁠то? (25)  Вдруг раз­бом­би­ли? (26)  Что же они тво­рят?

—  (27)  Фу, как ты меня на­пу­га­ла,  — ска­за­ла ба­буш­ка.

(28)  Мама ни­че­го не от­ве­ти­ла. (29)  Ела за­ва­ри­ху, вовсе не за­ме­чая еды. (30)  На­вер­ное, ушла об­рат­но в свой чу­дес­ный театр. (31)  Пусть, если ей так там нра­вит­ся. (32)  Она уста­ла, моя мама, она раз­ве­се­ли­лась пер­вый раз за всю войну. (33)  Пусть по­бу­дет ещё не­мно­го в своей отдалённой па­мя­ти, в золочёном двор­це, где по­ка­зы­ва­ют балет.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

(1)  Всё, что было до войны, ка­за­лось мне те­перь освещённым ясным и мяг­ким све­том не­за­кат­но-⁠сол­неч­но­го дня, того са­мо­го, когда мы с отцом зашли в та­бач­ный ма­га­зин.

(2)  Солн­це брело по кры­шам, тени ста­но­ви­лись длин­нее, и моя душа ося­за­ла про­зрач­ность воз­ду­ха и даже, ка­жет­ся, не­ви­ди­мую дугу  — след ла­сточ­ки, раз­ма­ши­стый её полёт в покое и слад­ко­звуч­ной ти­ши­не.

(3)  Такой мне ка­за­лась жизнь до войны.

(4)  Там, до войны, мы были с отцом в та­бач­ном ма­га­зи­не, он купил па­пи­ро­сы, три пачки, но потом на­ча­лась война, табак стали да­вать по кар­точ­кам, ма­га­зин за­крыл­ся, и вот туда пе­ре­еха­ла дет­ская биб­лио­те­ка.

(5)  Что я по­чув­ство­вал, вновь пе­ре­сту­пив зна­ко­мый порог?

(6)  Силь­ную обиду, обделённость, обман. (7)  Будто я что-⁠то по­те­рял и знаю, что по­те­рял без воз­вра­та, на­ве­ки. (8)  Я стоял, как тогда, до войны, у са­мо­го по­ро­га, и было на душе у меня пусто, будто я ночью иду по пу­стой до­ро­ге. (9)  И батя мне всё мнил­ся. (10)  Вот он там стоял, у са­мо­го при­лав­ка, пла­тил день­ги, а сам так часто-⁠часто на меня огля­ды­вал­ся, и улыб­ка не схо­ди­ла с его лица. (11)  А я ведь тогда та­ра­щил­ся на кра­си­вые цвет­ные ко­роб­ки, всё со­би­рал­ся спро­сить отца, по­че­му он не купит себе труб­ку, и так и не спро­сил.

(12)  И много чего дру­го­го не успел я сде­лать там, до войны, пока отец был так не­прав­до­по­доб­но близ­ко. (13)  На­при­мер, по­ры­ба­чить не успел, схо­дить с ним на охоту.

(14)  Я вспом­нил, как отец ухо­дил с ружьём. (15)  Яркой вспыш­кой оза­ри­ло меня про­шед­шее, но не за­бы­тое мгно­ве­ние, точ­нее, чув­ство: мы с мамой про­во­жа­ем его до угла, где висит поч­то­вый ящик. (16)  За­кат­ное солн­це сле­пит меня, бор­до­вое, зло­ве­щее, гроз­ное, на его фоне рас­ка­чи­ва­ет­ся ке­поч­ка отца, гор­ба­тит­ся ве­ще­вой мешок и тор­чит ствол ружья. (17)  Мне от­че­го-⁠то душно, мне тя­же­ло. (18)  Я боюсь за отца: по­че­му он ухо­дит от нас? (19)  Зачем эта охота? (20)  Пусть лучше вернётся. (21)  И в гла­зах у мамы я тоже вижу слёзы.

(22)  Что это было? (23)  Пред­чув­ствие? (24)  Но война на­ча­лась через год, и много было ещё и смеха и слез до её при­хо­да, а я всё пом­нил тот вечер и чув­ство­вал ту тре­во­гу...

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

(1)  Ночью ми­ни­ру­ем берег. (2)  Темно, ино­гда на­кра­пы­ва­ет дож­дик, тёплый и при­ят­ный. (3)  Взле­та­ют ра­ке­ты, одна за дру­гой, ле­ни­во стро­чат пулемёты. (4)  Я лежу в ло­пу­хах. (5)  При­ят­но пах­нет ноч­ной вла­гой, рас­те­ни­я­ми, сырой землёй.

(6)  Я смот­рю на про­ти­во­по­лож­ный берег, на груп­пы скло­нив­ших­ся ив, осве­ща­е­мых дро­жа­щим све­том ракет.

(7)  Вспо­ми­на­ет­ся наша улица  — буль­вар с мо­гу­чи­ми каш­та­на­ми, ко­то­рые раз­рос­лись, об­ра­зо­вав свод. (8)  Вес­ной они по­кры­ва­ют­ся бе­лы­ми и ро­зо­вы­ми цве­та­ми, точно свеч­ка­ми. (9)  Осе­нью двор­ни­ки жгут ли­стья, а дети на­би­ва­ют кар­ма­ны каш­та­на­ми. (10)  Я тоже когда-⁠то со­би­рал, мы при­но­си­ли их домой це­лы­ми сот­ня­ми. (11)  Ак­ку­рат­нень­кие, ла­ки­ро­ван­ные, они за­гро­мож­да­ли ящики, всем ме­ша­ли, и долго ещё вы­ме­та­ли их из-⁠под шка­фов и кро­ва­тей. (12)  Осо­бен­но много их все­гда было под боль­шим ди­ва­ном. (13)  Хо­ро­ший был диван  — мяг­кий, про­стор­ный, какой-⁠то уди­ви­тель­но удоб­ный. (14)  После обеда на нём все­гда от­ды­ха­ла ба­буш­ка. (15)  Я укры­вал её ста­рым паль­то, ко­то­рое толь­ко для этого и слу­жи­ло, и давал в руки чьи-⁠ни­будь ме­му­а­ры...

(16)  На­пра­во  — боль­шой гар­де­роб. (17)  А на гар­де­робе  — ко­роб­ки, кар­тон­ки со шля­па­ми. (18)  На них много пыли, её сме­та­ют толь­ко перед Новым годом, Пер­вым мая и ма­ми­ны­ми име­ни­на­ми два­дцать четвёртого ок­тяб­ря...

(19)  По­след­нюю от­крыт­ку от ма­те­ри я по­лу­чил через три дня после со­об­ще­ния о па­де­нии Киева, а да­ти­ро­ва­на она была ещё ав­гу­стом. (20)  Мать пи­са­ла, что нем­цев ото­гна­ли, ка­но­на­ды почти не слыш­но, от­крыл­ся цирк...

(21)  С тех пор про­шло де­сять ме­ся­цев. (22)  Ино­гда я вы­ни­маю из бо­ко­во­го кар­ма­на от­крыт­ку, смот­рю на тон­кие не­раз­бор­чи­вые буквы. (23)  Они рас­плы­лись от до­ждей и пота. (24)  В одном месте, в самом низу, нель­зя уже разо­брать слов. (25)  Но я их знаю на­и­зусть. (26)  Я всю от­крыт­ку знаю на­и­зусть... (27)  На ад­рес­ной сто­ро­не, слева, ре­кла­ма, а спра­ва  — марка: стан­ция метро «Ма­я­ков­ская».

(28)  В дет­стве я увле­кал­ся мар­ка­ми и про­сил всех дру­зей и зна­ко­мых на­кле­и­вать на кон­вер­ты кра­си­вые новые марки. (29)  Вот и сей­час мать на­кле­и­ла кра­си­вую марку, как в дет­стве... (30)  Они у нас ле­жа­ли в ма­лень­кой длин­ной ко­ро­боч­ке, слева на столе. (31)  И мать, ве­ро­ят­но, долго вы­би­ра­ла, пока не оста­но­ви­лась на этой  — зелёной и кра­си­вой. (32)  Сто­я­ла, скло­нив­шись над сто­лом, и, сняв очки, рас­смат­ри­ва­ла их бли­зо­ру­ки­ми, со­щу­рен­ны­ми гла­за­ми и...

(33)  Как всё это сей­час да­ле­ко! (34)  Как давно всё это было, как давно!..

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич (1911–1987)  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По его сце­на­ри­ям сняты ки­но­филь­мы.

(1)  Я с дет­ства меч­тал стать кло­уном. (2)  Когда мне было во­семь лет, отец купил те­ле­ви­зор. (3)  Я уви­дел вы­ступ­ле­ние Чарли Ча­п­ли­на и в один миг понял, что хочу быть имен­но кло­уном. (4)  Каж­дый раз, когда я ло­жил­ся спать и за­кры­вал глаза, пе­ре­до мной по­яв­ля­лась огром­ная цир­ко­вая арена. (5)  Я верил каж­дой кле­точ­кой тела, каж­дой во­ло­син­кой ощу­щал, что дру­го­го пути у меня в жизни не будет, толь­ко в цирк!

(6)  И всю свою жизнь, на­чи­ная с вось­ми лет, я це­ле­на­прав­лен­но го­то­вил себя к про­фес­сии кло­у­на. (7)  При этом шан­сов у меня почти не было: в цир­ко­вом учи­ли­ще кон­курс был  — сто два­дцать че­ло­век на место. (8)  Когда я по­сту­пал в ше­стой раз, я уже взрос­лый был тогда, мне ска­за­ли: (9)  «Ну нет у тебя дан­ных!» (10)  А на седь­мой все-⁠таки взяли.

(11)  Если, пре­одо­ле­вая себя, ты де­ла­ешь один шаг, то успех ша­га­ет тебе нав­стре­чу в де­сять раз быст­рее, и жизнь по­ка­за­ла, что вера  — глав­ная сила че­ло­ве­ка.

(12)  В моей жизни про­изошёл слу­чай, пе­ре­вер­нув­ший всё моё пред­став­ле­ние о кош­ках.

(13)  Слу­чи­лось это в Ан­глии. (14)  Я дол­жен был там вы­сту­пать, но пе­ре­пра­вить туда своих чет­ве­ро­но­гих без ка­ран­ти­на не мог. (15)  А про­си­деть де­вять ме­ся­цев в клет­ках на ка­ран­ти­не мои кошки не в со­сто­я­нии, так как они при­вык­ли, что у каж­дой свой дом, они сво­бод­но гу­ля­ют по всему те­ат­ру.

(16)  Тогда я решил по­ра­бо­тать с бри­тан­ски­ми кош­ка­ми. (17)  Через не­сколь­ко часов в гримёрной си­де­ли сем­на­дцать кошек, не­счаст­ные, об­лез­лые, гряз­ные. (18)  У од­но­го кота, по-⁠ви­ди­мо­му, в драке был вы­дран клок шер­сти, у дру­го­го на лапе кро­во­то­чи­ла рана. (19)  Это были улич­ные кошки. (20)  Ни­ко­гда не ви­дев­шие хо­зяй­ской ласки и за­бо­ты, жи­вот­ные ис­пу­ган­но при­жи­ма­лись к стене, мно­гие пря­та­лись за ба­та­рею. (21)  Они при­сталь­но гля­де­ли на меня, а глаза их го­ре­ли не­на­ви­стью. (22)  Это были не кошки, а какие-⁠то тигры, спо­соб­ные рас­тер­зать меня в любую се­кун­ду.

(23)  Три дня я без­ре­зуль­тат­но пы­тал­ся найти с ними общий язык. (24)  Они не под­пус­ка­ли меня к себе. (25)  В от­ча­я­нии я про­тя­нул руки к небу и вос­клик­нул:

—  (26)  Гос­по­ди, по­мо­ги!

(27)  И... про­изо­шло чудо. (28)  Кошки за­бо­ле­ли. (29)  Они бес­по­мощ­но ле­жа­ли на полу, лишь из­ред­ка от­кры­вая по­мут­нев­шие глаза: ко­ша­чий грипп.

(30)  При­ш­лось каж­дый день де­лать уколы. (31)  Ста­вить ка­пель­ни­цы. (32)  Через две не­де­ли вдруг одна из кошек в моих руках за­мур­лы­ка­ла. (33)  А это зна­чит, она меня по­лю­би­ла, зна­чит, будет театр кошек в Ан­глии.

(34)  Вот, ока­зы­ва­ет­ся, как про­сто про­ис­хо­дит чудо. (35)  Лишённые ласки дво­ро­вые кошки по­чув­ство­ва­ли лю­бовь че­ло­ве­ка, ко­то­рый же­ла­ет им добра. (36)  Они раз­ре­ши­ли себя гла­дить, по­ня­ли, что я им друг.

(37)  А потом, когда кошки вы­здо­ро­ве­ли, на­ча­лась игра. (38)  Я сма­сте­рил массу иг­ру­шек, и с бри­тан­ски­ми кош­ка­ми мы по­вто­ри­ли все трюки, ко­то­рые вы­пол­ня­ли их мос­ков­ские «кол­ле­ги», и даже су­ме­ли со­здать много но­во­го и ин­те­рес­но­го.

(39)  Но зна­е­те ли вы, как труд­но в дей­стви­тель­но­сти быть кло­уном? (40)  Это для нас стало не ра­бо­той, а смыс­лом жизни. (41)  Свои но­ме­ра и спек­так­ли с кош­ка­ми мы вы­стра­и­ва­ем так, чтобы, не­мно­го по­сме­яв­шись, зри­те­ли за­ду­ма­лись, по­смот­ре­ли на мир гла­за­ми уми­ле­ния и вос­тор­га. (42)  И тогда у них про­буж­да­ет­ся же­ла­ние тво­рить добро, лю­бить наших мень­ших бра­тьев.

* Куклачёв Юрий Дмит­ри­е­вич (род. в 1949 г.)  — рос­сий­ский клоун, на­род­ный ар­тист РСФСР. При­обрёл славу, пер­вым за­няв­шись цир­ко­вой ра­бо­той с кош­ка­ми. Со­зда­тель и ру­ко­во­ди­тель Те­ат­ра кошек.

(1)  Дом Пуш­ки­на в Ми­хай­лов­ском хоть и музей, а живой. (2)  От льна, цве­тов, яблок в пуш­кин­ских ком­на­тах все­гда пах­нет солн­цем, чи­сто­той. (3)  Но есть и дру­гая сто­ро­на дела  — че­ло­ве­че­ская. (4)  Не вся­ко­му дано стать ис­тин­ным му­зей­ным ра­бот­ни­ком. (5)  Этому на­учить­ся почти не­воз­мож­но. (6)  Иной всю му­зей­ную науку одо­ле­ет, всё знает, умеет объ­яс­нить и разъ­яс­нить, что, как и по­че­му, но вещи в его руках не ожи­ва­ют, оста­ют­ся мёрт­вы­ми. (7)  У дру­го­го  — жизнь во всём, до чего он толь­ко до­тро­нет­ся. (8)  Труд­но объ­яс­нить при­чи­ну этого уди­ви­тель­но­го яв­ле­ния, но это так.

(9)  Много лет ра­бо­та­ла му­зей­ной смот­ри­тель­ни­цей Ми­хай­лов­ско­го про­стая кре­стьян­ская жен­щи­на Алек­сандра Фёдо­ров­на Фёдо­ро­ва. (10)  Она дей­стви­тель­но была на­сто­я­щим му­зей­ным ра­бот­ни­ком, хотя не было у неё ни­ка­кой спе­ци­аль­ной под­го­тов­ки.

(11)  По утрам, при­ве­дя музей в по­ря­док, лю­би­ла она са­дить­ся у окна самой па­мят­ной ком­на­ты  — ка­би­не­та  — и что-⁠ни­будь ру­ко­дель­ни­ча­ла. (12)  На­вер­ное, вот так же си­жи­ва­ла у окна и ста­рая няня Пуш­ки­на, Арина Ро­ди­о­нов­на. (13)  Бы­ва­ло, про­хо­дишь с го­стя­ми по музею и слы­шишь: «А ведь она у вас со­всем как Арина Ро­ди­о­нов­на!» (14)  И дей­стви­тель­но, она лю­би­ла Пуш­ки­на и всё пуш­кин­ское  — его бу­ма­ги, книги, вещи  — осо­бой, ма­те­рин­ской лю­бо­вью.

(15)  В руках Алек­сан­дры Фёдо­ров­ны  — «тёти Шуры», как звали её со­слу­жив­цы и по­се­ти­те­ли Ми­хай­лов­ско­го,  — все­гда было добро, в них всё пре­об­ра­жа­лось и ожи­ва­ло. (16)  Уби­ра­ла ли она ком­на­ты Пуш­ки­на, сти­ра­ла ли пыль с ме­бе­ли, со­став­ля­ла ли бу­ке­ты, рас­став­ля­ла ли цветы на столы и ко­мо­ды,  — все­гда у неё по­лу­ча­лось де­лать это с душой, и все при­хо­див­шие в музей вос­кли­ца­ли: «Ах, как кра­си­во!»

(17)  За два­дцать лет, что про­ра­бо­та­ла Алек­сандра Фёдо­ров­на в Ми­хай­лов­ском, она хо­ро­шо узна­ла, при каком свете лучше смот­реть ту или иную кар­ти­ну и как и чем можно чи­стить крас­ное де­ре­во, брон­зу, зер­ка­ла. (18)  Ей не нужно было ука­зы­вать, как и что по­пра­вить, не пора ли за­ме­нить ва­силь­ки на ро­маш­ки. (19)  Она сама всё ви­де­ла и де­ла­ла.

(20)  Когда при­сту­пал к ра­бо­те в музее новый экс­кур­со­вод или мо­ло­дой сту­дент-⁠прак­ти­кант  — все они обя­за­тель­но про­си­ли тётю Шуру по­слу­шать их экс­кур­сию и ска­зать своё слово. (21)  Ста­руш­ка вни­ма­тель­но слу­ша­ла, да­ва­ла со­ве­ты и почти ни­ко­гда не оши­ба­лась.

(22)  По по­не­дель­ни­кам дом Пуш­ки­на обыч­но за­крыт для по­се­ти­те­лей  — экс­кур­сан­ты всё равно при­хо­дят и сту­чат­ся в двери. (23)  Если при­хо­ди­ли люди доб­рые, веж­ли­вые, ста­ру­ха со­гре­шит и впу­стит их в музей, толь­ко ска­жет: (24)  «Сей­час всё при­бра­ла, полы вы­мы­ла. (25)  Сни­май­те са­по­ги, идите уж быстрёхонь­ко». (26)  И её слу­ша­лись и, сняв обувь, сми­рен­но вхо­ди­ли в дом Пуш­ки­на, слов­но в храм.

(27)  Она об­ла­да­ла чу­дес­ным даром оста­нав­ли­вать время. (28)  Про­во­дя людей по ком­на­там, да­ва­ла по­яс­не­ния. (29)  Это не было экс­кур­си­ей, какие про­во­дят про­фес­си­о­наль­ные экс­кур­со­во­ды. (30)  Это была ве­ли­ко­леп­ная на­род­ная сказ­ка.

(31)  В ком­на­те няни она обыч­но чи­та­ла на­и­зусть пись­ма Арины Ро­ди­о­нов­ны, ко­то­рые няня пи­са­ла Пуш­ки­ну из Ми­хай­лов­ско­го, и в устах рас­сказ­чи­цы они зву­ча­ли осо­бен­но за­ду­шев­но.

(32)  После её ухода Ми­хай­лов­ское слов­но оси­ро­те­ло. (33)  Долго не ве­ри­лось, что нет уже среди нас ста­рой ня­нюш­ки, что уже не услы­шим мы её лас­ко­вых слов: (34)  «Вот по­слу­шай, сынок, мой совет...».

(35)  И прав, ко­неч­но, поэт М. А. Дудин, ко­то­рый ска­зал о ней: (36)  «Алек­сандра Фёдо­ров­на  — ис­тин­ное чудо».

* Гей­чен­ко Семён Сте­па­но­вич (1903–1993)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, пуш­ки­нист, му­зей­ный ра­бот­ник.

(1)  За­ме­ча­тель­ный че­ло­век, встре­тив­ший­ся мне, был Иг­на­тий Дмит­ри­е­вич Рож­де­ствен­ский, си­бир­ский поэт. (2)  Он пре­по­да­вал в нашей школе рус­ский язык и ли­те­ра­ту­ру, и по­ра­зил нас учи­тель с пер­во­го взгля­да чрез­мер­ной бли­зо­ру­ко­стью. (3)  Читая, он при­бли­жал бу­ма­гу к лицу и, как бы сам с собою раз­го­ва­ри­вая, под­ни­мал ука­за­тель­ный палец: (4)  «Чудо! (5)  Дивно! (6)  Толь­ко рус­ской по­э­зии эта­кое дано!»

(7)  «Ну, та­ко­го-то мы быст­ро сло­па­ем!»  — решил мой раз­бой­ный пятый «Б» класс.

(8)  Од­на­ко не тут-⁠то было! (9)  На уроке ли­те­ра­ту­ры учи­тель са­дил­ся на­про­тив нас и за­став­лял чи­тать вслух по две ми­ну­ты из «Дуб­ров­ско­го» и «Бо­ро­ди­на». (10)  По­слу­шав, без це­ре­мо­ний бро­сал, сер­ди­то свер­кая тол­сты­ми лин­за­ми очков: (11)  «Не­до­росль! (12)  Под по­то­лок вы­ма­хал, а чи­та­ешь по сло­гам!»

(13)  Од­на­ж­ды на уроке рус­ско­го языка учи­тель рас­ска­зы­вал о слове «яр» целый час и, когда на­сту­пи­ла пе­ре­ме­на, изумлённо по­гля­дел на часы, потом мах­нул рукой: (14)  «Дик­тант на­пи­шем зав­тра».

(15)  Я хо­ро­шо за­пом­нил, что на том уроке в клас­се никто не толь­ко не ба­ло­вал­ся, но и не ше­ве­лил­ся. (16)  Меня по­ра­зи­ло тогда, что за одним ко­ро­тень­ким сло­вом может скры­вать­ся так много смыс­ла и зна­че­ний, что всё можно по­стичь с по­мо­щью слова и че­ло­век, зна­ю­щий его, вла­де­ю­щий им, есть че­ло­век боль­шой и бо­га­тый.

(17)  Впер­вые за всё время су­ще­ство­ва­ния пя­то­го «Б» даже у от­пе­тых озор­ни­ков и лен­тя­ев в графе «по­ве­де­ние» за­ма­я­чи­ли от­лич­ные оцен­ки. (18)  Когда у нас про­бу­дил­ся ин­те­рес к ли­те­ра­ту­ре, Иг­на­тий Дмит­ри­е­вич стал при­но­сить на уроки све­жие жур­на­лы, книж­ки, от­крыт­ки и обя­за­тель­но читал нам вслух минут де­сять  — пят­на­дцать, и мы всё чаще и чаще про­си­жи­ва­ли даже пе­ре­ме­ны, слу­шая его.

(19)  Очень по­лю­би­ли мы са­мо­сто­я­тель­ную ра­бо­ту  — не из­ло­же­ния пи­сать, не зуб­рить на­и­зусть длин­ные стихи и прозу, а, на­про­тив, со­чи­нять, тво­рить самим. (20)  Од­на­ж­ды Иг­на­тий Дмит­ри­е­вич стре­ми­тель­но вошёл в класс, велел до­стать тет­ра­ди, ручки и пи­сать о том, кто и как провёл лет­ние ка­ни­ку­лы. (21)  Класс за­скри­пел руч­ка­ми.

(22)  Около ме­ся­ца назад я за­блу­дил­ся в за­по­ляр­ной тайге, про­был в ней чет­ве­ро суток, смер­тель­но ис­пу­гал­ся по­на­ча­лу, потом, од­на­ко, опом­нил­ся, дер­жал­ся по-⁠таёжному умело, стой­ко, остал­ся жив и даже не про­сту­дил­ся. (23)  Я и на­звал своё школь­ное со­чи­не­ние «Жив».

(24)  Ни­ко­гда ещё я так не ста­рал­ся в школе, ни­ко­гда не за­хва­ты­ва­ла меня с такой силой пис­че­бу­маж­ная ра­бо­та. (25)  С тай­ным вол­не­ни­ем ждал я раз­да­чи тет­ра­дей с со­чи­не­ни­я­ми. (26)  На­ко­нец ра­бо­ты были про­ве­ре­ны, и Иг­на­тий Дмит­ри­е­вич принёс их в класс. (27)  Мно­гие из них учи­тель ругал за при­ми­тив­ность из­ло­же­ния, глав­ным об­ра­зом за от­сут­ствие соб­ствен­ных слов и мыс­лей. (28)  Кипа ис­пи­сан­ных тет­ра­дей на класс­ном столе ста­но­ви­лась всё мень­ше и мень­ше, и скоро там си­рот­ли­во за­го­лу­бе­ла то­нень­кая тет­рад­ка. (29)  «Моя!» (30)  Учи­тель взял её, бе­реж­но раз­вер­нул  — у меня серд­це за­мер­ло в груди, жаром про­бра­ло. (31)  Про­чи­тав вслух моё со­чи­не­ние, Иг­на­тий Дмит­ри­е­вич под­нял меня с места, долго при­сталь­но вгля­ды­вал­ся и, на­ко­нец, тихо мол­вил ред­кую и от­то­го, ко­неч­но, осо­бен­но до­ро­гую по­хва­лу: (32)  «Мо­ло­дец!»

(33)  Когда в 1953 году в Перми вышла пер­вая книж­ка моих рас­ска­зов, я по­ста­вил пер­вый в жизни ав­то­граф че­ло­ве­ку, ко­то­рый при­вил мне ува­же­ние к слову, про­бу­дил жажду твор­че­ства.

* Аста­фьев Вик­тор Пет­ро­вич (1924–2001)  — рус­ский пи­са­тель. Во время Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны ушёл на фронт доб­ро­воль­цем, во­е­вал про­стым сол­да­том, по­лу­чил тяжёлое ра­не­ние. В твор­че­стве Аста­фье­ва в рав­ной мере во­пло­ти­лись две важ­ные темы оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры  — во­ен­ная и де­ре­вен­ская.

(1)  В 1922 году, когда ему было 14 лет, Лев Лан­дау¹ успеш­но сдал эк­за­ме­ны в Ба­кин­ский уни­вер­си­тет и был за­чис­лен на фи­зи­ко-⁠ма­те­ма­ти­че­ский фа­куль­тет сразу на два от­де­ле­ния  — ма­те­ма­ти­че­ское и есте­ствен­ное. (2)  Его очень ин­те­ре­со­ва­ла химия, но вско­ре он ушёл с есте­ствен­но­го от­де­ле­ния, поняв, что фи­зи­ка и ма­те­ма­ти­ка ему боль­ше по душе.

(3)  Пер­во­курс­ник Лан­дау был мо­ло­же всех в уни­вер­си­те­те. (4)  Вна­ча­ле это его чрез­вы­чай­но угне­та­ло. (5)  Про­хо­дя по ко­ри­до­рам, он под­ни­мал плечи и на­кло­нял го­ло­ву: ему ка­за­лось, что так он вы­гля­дит го­раз­до стар­ше. (6)  Во­круг столь­ко весёлых, жиз­не­ра­дост­ных юно­шей, так хо­чет­ся по­дру­жить­ся с ними, но он не смеет даже меч­тать об этом: для них он  — стран­ный ребёнок, не­по­нят­но как здесь очу­тив­ший­ся. (7)  Так про­дол­жа­лось весь пер­вый се­местр, пока од­но­курс­ни­ки не узна­ли, какой он за­ме­ча­тель­ный ма­те­ма­тик и как охот­но по­мо­га­ет то­ва­ри­щам.

(8)  Од­на­ж­ды на лек­ции по ма­те­ма­ти­ке Лев задал про­фес­со­ру во­прос. (9)  Пётр Пет­ро­вич Лукин знал ма­те­ма­ти­ку пре­крас­но и лек­то­ром был пре­вос­ход­ным. (10)  Хо­ди­ли, од­на­ко, слухи, что на эк­за­ме­нах он от­ли­чал­ся сви­ре­по­стью. (11)  Сту­ден­ты за­ра­нее бо­я­лись сес­сии, по­это­му от­но­си­лись к Лу­ки­ну с по­чти­тель­но-веж­ли­вой опас­кой.

(12)  Лукин долго думал, пре­жде чем от­ве­тить Лан­дау на во­прос. (13)  В ауди­то­рии стало очень тихо, все си­де­ли, боясь ше­лох­нуть­ся. (14)  Лукин по­про­сил Льва по­дой­ти к доске. (15)  Вмиг доска по­кры­лась ма­те­ма­ти­че­ски­ми зна­ка­ми.

(16)  За­го­рел­ся спор, и не­ожи­дан­но сту­ден­ты по­ня­ли, что прав Лан­дау! (17)  Лицо у Льва было серьёзное и со­сре­до­то­чен­ное, у Петра Пет­ро­ви­ча  — взвол­но­ван­ное и не­сколь­ко обес­ку­ра­жен­ное. (18)  Лан­дау на­пи­сал вывод и по­ло­жил мел. (19)  Лукин улыб­нул­ся и, на­кло­нив го­ло­ву, гром­ко ска­зал:

—  (20)  По­здрав­ляю, мо­ло­дой че­ло­век. (21)  Вы нашли ори­ги­наль­ное ре­ше­ние.

(22)  Лев сму­тил­ся. (23)  От не­лов­ко­сти он не знал, куда де­вать­ся.

(24)  С этого дня гроза от­де­ле­ния, про­фес­сор Пётр Пет­ро­вич Лукин, встре­чая сту­ден­та Льва Лан­дау, все­гда здо­ро­вал­ся с ним за руку, а дру­зья-⁠од­но­курс­ни­ки ува­жи­тель­но на­зы­ва­ли его Львом Да­ви­до­ви­чем.

(25)  Сту­ден­че­ские годы, ко­неч­но, ме­ня­ли Лан­дау: ска­за­лось вли­я­ние кол­лек­ти­ва и пре­по­да­ва­те­лей, но глав­ное  — та огром­ная борь­ба, ко­то­рую при­ня­то на­зы­вать ра­бо­той над собой и ко­то­рая по плечу лишь силь­ным на­ту­рам. (26)  Про­па­ли его ро­бость и за­стен­чи­вость, он при­учил себя не рас­стра­и­вать­ся из-⁠за пу­стя­ков, не раз­ба­за­ри­вать время.

(27)  Борь­бу с собой он дер­жал в тайне от при­я­те­лей, толь­ко близ­кие дру­зья по от­дель­ным ре­пли­кам могли до­га­дать­ся, чего ему сто­и­ла эта борь­ба. (28)  Но с каж­дым днём он ста­но­вил­ся взрос­лее, це­ле­устремлённее.

(29)  Лан­дау много читал. (30)  У него была лю­би­мая книга  — «Крас­ное и чёрное» Стен­да­ля. (31)  Бла­го­да­ря этой книге он понял, что для че­ло­ве­ка нет ни­че­го не­до­сти­жи­мо­го! (32)  Но на него силь­ное впе­чат­ле­ние про­из­ве­ла тра­ге­дия героя ро­ма­на, осо­знав­ше­го, что цель, ко­то­рой он до­би­вал­ся всю жизнь, не стоит за­тра­чен­ных уси­лий. (33)  И тогда для себя Лан­дау решил, что важ­нее всего  — не про­сто силь­ный ха­рак­тер, а до­стой­ная цель. (34)  Для него эта цель  — наука, фи­зи­ка. (35)  Ей он от­да­вал все силы и на­учил­ся ограж­дать себя от любых помех, ко­то­рые ме­ша­ли ра­бо­те.

(36)  Каж­дый че­ло­век хочет стать счаст­ли­вым. (37)  Была и у Лан­дау своя фор­му­ла сча­стья, ко­то­рая со­дер­жа­ла три со­став­ля­ю­щих: ра­бо­ту, лю­бовь, об­ще­ние с лю­дь­ми. (38)  Имен­но в такой по­сле­до­ва­тель­но­сти: на­вер­ное, для всех твор­че­ских людей лю­би­мая ра­бо­та  — ос­но­ва жизни.

(39)  До­би­ва­ясь боль­ших успе­хов, он при этом из­бе­гал гром­ких слов и не­на­ви­дел хва­стов­ство. (40)  Од­на­ж­ды один из зна­ко­мых не­осто­рож­но за­явил, что стоит на по­ро­ге боль­шо­го от­кры­тия. (41)  Лан­дау улыб­нул­ся:

—  (42)  Тебе надо по­чи­тать Го­го­ля. (43)  Он спра­вед­ли­во за­ме­ча­ет, что ни­ко­гда не сле­ду­ет хва­стать бу­ду­щи­ми успе­ха­ми.

¹Лев Да­ви­до­вич Лан­дау  — вы­да­ю­щий­ся со­вет­ский физик-тео­ре­тик, ака­де­мик, ла­у­ре­ат Но­бе­лев­ской пре­мии.

* Бес­са­раб Майя Яко­влев­на (род. в 1925 г.)  — рус­ская пи­са­тель­ни­ца, про­за­ик, пе­ре­вод­чик. Соб­ствен­ные вос­по­ми­на­ния и вос­по­ми­на­ния уче­ни­ков ака­де­ми­ка легли в ос­но­ву её книги «Стра­ни­цы жизни Лан­дау».

(1)  Слав­ка шагал вдоль длин­ной на­бе­реж­ной. (2)  Мимо те­ат­ра с вы­со­кой ко­лон­на­дой, мимо за­пер­тых ки­ос­ков и фон­та­на, оку­тан­но­го вы­мок­ши­ми вет­ка­ми рас­ки­ди­стой ивы... (3)  У ки­но­те­ат­ра он спу­стил­ся к самой воде.

(4)  Ни­ко­го здесь не было. (5)  На ка­мен­ной плите ле­жа­ли мно­го­пу­до­вые якоря  — в па­мять о по­гиб­ших мо­ря­ках; не­то­роп­ли­во шёл в даль на­бе­реж­ной серый катер тех­ни­че­ской служ­бы. (6)  Серо-⁠синие бо­е­вые ко­раб­ли были не­по­движ­ны, они сто­я­ли как воз­ник­шие над водой кре­по­сти.

(7)  Над ко­раб­ля­ми, над морем не­уто­ми­мо но­си­лись чайки.

(8)  Море вдали было спо­кой­ное и очень синее, а у бе­ре­га, раз­би­ва­ясь на волны, ста­но­ви­лось тёмно-⁠зелёным. (9)  Волны ше­ве­ли­ли у кам­ней во­до­рос­ли, и гро­мад­ные камни время от вре­ме­ни по­ка­зы­ва­лись над водой.

(10)  У са­мо­го даль­не­го камня Слав­ка за­ме­тил белое пят­ныш­ко. (11)  Там бился на мел­кой волне иг­ру­шеч­ный ко­раб­лик. (12)  Было ясно, что ях­точ­ка по­па­ла в беду.

(13)  Гиб­ну­щие ко­раб­ли надо спа­сать, даже если они со­всем кро­шеч­ные.

(14)  До па­рус­ни­ка было мет­ров два­дцать. (15)  До­плыть  — раз плю­нуть. (16)  Но Слав­ка се­год­ня твёрдо обе­щал маме, что не будет ку­пать­ся. (17)  Можно, ко­неч­но, успо­ко­ить со­весть тем, что спа­са­тель­ная экс­пе­ди­ция  — это не ку­па­ние, но лучше сна­ча­ла по­про­бо­вать дру­гой спо­соб.

(18)  Слав­ка то­роп­ли­во ра­зул­ся, шаг­нул на пер­вый ка­мень. (19)  Камни об­рос­ли скольз­кой зе­ле­нью. (20)  Время от вре­ме­ни их при­кры­ва­ла волна, тогда вода ста­но­ви­лась мут­ной, не­про­зрач­ной. (21)  Ино­гда при­хо­ди­лось пры­гать с од­но­го скольз­ко­го усту­па на дру­гой. (22)  Было жут­ко­ва­то и ве­се­ло.

(23)  На­ко­нец Слав­ка до­брал­ся. (24)  Встал ко­ле­ня­ми на мок­рый ка­мен­ный скос, до­тя­нул­ся до ма­лень­кой мачты.

(25)  Ях­точ­ка ока­за­лась сде­лан­ной гру­бо­ва­то, но проч­но и пра­виль­но: с на­мерт­во за­креплённым пря­мым рулём, с туго на­тя­ну­ты­ми про­во­лоч­ны­ми ка­на­та­ми, с шёлко­вы­ми па­ру­са­ми. (26)  Лёгонь­кий кор­пус был сде­лан из пе­но­пла­ста.

(27)  Слав­ка за­ко­ле­бал­ся. (28)  Взять па­рус­ник себе? (29)  Он давно хотел по­хо­жий ко­раб­лик, меч­тал, как будет пус­кать его в за­ли­ве. (30)  Но ведь не для него, Слав­ки, его стро­и­ли, а для того, чтоб плыл он по морям и оке­а­нам.

—  (31)  Плыви,  — ска­зал Слав­ка.

(32)  И ма­лень­кий шлюп с тре­уголь­ны­ми па­ру­са­ми за­пры­гал среди волн, пошёл к вы­хо­ду из бухты, в от­кры­тое море…

(33)  Слав­ка был счаст­лив.

(1)  Дверь при­от­кры­лась. (2)  Я встал.

—  (3)  Сиди, сиди... (4)  По­лу­ноч­ни­ча­ешь? (5)  Я так и по­ду­мал, что это ты.

(6)  Ди­рек­тор учи­ли­ща прошёл и уста­ло опу­стил­ся на стул подле рояля.  —  (7)  Ну-⁠ка, дай по­смот­рю...

(8)  Я по­кор­но про­тя­нул лист. (9)  Ведь он всё равно знал, что я со­чи­няю му­зы­ку. (10)  Он всё знал про своих вос­пи­тан­ни­ков, да и во­об­ще, по-моему, всё знал и по­ни­мал.

(11)  Его глаза скольз­ну­ли по строч­кам слева на­пра­во и свер­ху вниз.

—  (12)  Плохо?  — на­пря­мик спро­сил я.

—  (13)  Нет, по­че­му же?.. (14)  Толь­ко, ви­дишь ли, друг мой... (15)  Сразу видно, что ты со­чи­нял на фор­те­пья­но. (16)  А ведь хор  — это со­всем, со­всем дру­гая сти­хия... (17)  Ты дол­жен был это услы­шать иначе, так как ты сам пел в хоре.

(18)  Да, пел. (19)  В хоре и без хора. (20)  Было когда-⁠то.

(21)  Я сидел, опу­стив го­ло­ву.

(22)  Вла­ди­мир Кон­стан­ти­но­вич за­сме­ял­ся:

—  (23)  Что при­уныл? (24)  Грех не­ве­лик. (25)  И не думай, не с тобой одним при­клю­чил­ся этот грех. (26)  Вон у Скря­би­на в Пер­вой сим­фо­нии не по­лу­чил­ся хор. (27)  Поют, поют, а всё не хор... (28)  А ведь я, Женя, видел его, слы­хал... (29)  Да. (30)  В один­на­дца­том году. (31)  Впер­вые иг­ра­ли «Про­ме­тея», и за ро­я­лем был Скря­бин... (32)  Как он играл, как играл, брат ты мой!.. (33)  Мороз по коже!..

(34)  Не­ужто он и впрямь слу­шал Скря­би­на? (35)  Не­ужто он так стар, наш ста­рик?

—  (36)  Есть у тебя что-⁠ни­будь но­вень­кое для фор­те­пья­но?  — вдруг спро­сил он, из­ме­нив тон.  —  (37)  Ну-⁠ка, вы­кла­ды­вай...

(38)  Я рас­крыл порт­фель. (39)  Подал ему опус, ко­то­рый со­чи­нил на про­шлой не­де­ле. (40)  Мне са­мо­му он очень нра­вил­ся.

(41)  Вла­ди­мир Кон­стан­ти­но­вич снова при­нял­ся за чте­ние. (42)  Потом ска­зал:

—  (43)  М-⁠да.

—  (44)  Что? (45)  Тоже плохо?

(46)  Я был в от­ча­я­нии.

—  (47)  А ты ду­ма­ешь, я знаю?

(48)  Он за­го­вор­щиц­ки скло­нил­ся ко мне.

—  (49)  Ты, зна­чит, ду­ма­ешь, что я всё знаю? (50)  Хор  — вот это, дей­стви­тель­но, я знаю. (51)  А тут... (52)  Пойми меня пра­виль­но, Женя. (53)  То, что ты на­пи­сал, уже слиш­ком серьёзно, чтобы я мог су­дить, хо­ро­шо ли это или плохо. (54)  Это уже не от­мет­ка, чтобы про­став­лять в днев­ник! (55)  Тут нужен дру­гой судья... (56)  Зна­ешь, сходи-⁠ка ты к нему.

(57)  К кому схо­дить, он не ска­зал, но я понял... (58)  Но как я пойду? (59)  Ему сей­час нет рав­но­го в мире, а кто я такой?

* Ре­кем­чук Алек­сандр Ев­се­е­вич  — со­вре­мен­ный пи­са­тель, сце­на­рист. Мно­гие его про­из­ве­де­ния экра­ни­зи­ро­ва­ны, так по­яви­лись филь­мы «Время лет­них от­пус­ков», «Мо­ло­до-⁠зе­ле­но», а по по­ве­сти «То­ва­рищ Ганс» снят фильм «Они не прой­дут».

(1)  На теп­ло­хо­де Кин­тель под­ме­чал чёрточ­ки чужой жизни, за­бав­ные при­выч­ки, вроде той, когда мать зовёт сына по фа­ми­лии: Са­лаз­кин...

(2)  Од­на­ко скоро он понял, что Са­лаз­кин  — не фа­ми­лия, а до­маш­нее про­зви­ще маль­чиш­ки. (3)  Отец ино­гда окли­кал его: «Саня», мать лас­ко­во звала: «Санки». (4)  Ну и ясно: Сани-⁠Санки-⁠Са­лаз­кин. (5)  А фа­ми­лия у него была Де­ни­сов. (6)  Кин­тель это узнал, когда шли по во­до­хра­ни­ли­щу.

(7)  Пла­ва­ние толь­ко на­чи­на­лось. (8)  Ребят по­про­си­ли со­брать­ся в му­зы­каль­ном са­ло­не. (9)  Объ­яви­ли, что в конце пу­те­ше­ствия будет дет­ский кон­церт и что пока надо вы­явить та­лан­ты.

(10)  Кин­тель, ко­неч­но, не со­би­рал­ся вы­сту­пать, та­лан­тов у него не было. (11)  И этот «дет­ский празд­ник на лу­жай­ке» его мало ин­те­ре­со­вал. (12)  Но хо­ро­шо было си­деть в крес­ле у ши­ро­ко­го, будто ки­но­экран, ил­лю­ми­на­то­ра, смот­реть, как серый про­стор бес­пре­стан­но катит нав­стре­чу пен­ные валы, как в на­сто­я­щем море...

(13)  А в уют­ном са­ло­не тем вре­ме­нем кто-⁠то де­кла­ми­ро­вал стихи, кто-⁠то тан­це­вал, кто-⁠то пел... (14)  Всё му­зы­каль­ное со­про­вож­де­ние взяла на себя мама Са­лаз­ки­на. (15)  И вот он сам вышел к пи­а­ни­но.

(16)  Ве­ду­щий объ­явил:

—  (17)  А те­перь Саня Де­ни­сов споёт...

(18)  Кин­тель не рас­слы­шал на­зва­ния песни. (19)  Да не всё ли равно? (20)  Зачем ему этот мамин Са­лаз­кин?..

(21)  А Саня о чём-⁠то шёпотом пре­пи­рал­ся с ма­те­рью. (22)  Кин­тель разо­брал его слова, ска­зан­ные тихо, но твёрдо: (23)  «А дру­гую я не буду...» (24)  Мать Са­лаз­ки­на, пожав пле­ча­ми, за­иг­ра­ла. (25)  И Саня запел.

(26)  Го­ло­сок у него был так себе, не силь­ный, но пел Са­лаз­кин чисто и с ясным, сразу про­ни­ка­ю­щим в со­зна­ние зво­ном. (27)  И песня была... не о куз­не­чи­ке. (28)  Слов­но сам Саня был ма­лень­кий тру­бач осаждённого вой­ска, и будто он бро­сал вра­гам по­след­ний вызов. (29)  Ме­ло­дия по­ка­за­лась Кин­те­лю зна­ко­мой, а слова... (30)  Ни­ко­гда рань­ше Кин­тель таких не слы­шал. (31)  Он за­дер­жал ды­ха­ние... (32)  Ка­за­лось бы, песня как песня, что та­ко­го. (33)  Но за­зве­не­ла в Кин­те­ле от­вет­ная струн­ка...

(34)  Все по­мол­ча­ли спер­ва, потом за­хло­па­ли  — силь­нее, силь­нее. (35)  Са­лаз­кин стоял по­ту­пив­шись... (36)  А Кин­тель встал и осто­рож­но вы­брал­ся к вы­хо­ду. (37)  По­то­му что ни­ка­ких дру­гих песен ему уже было не надо.

(1)  Когда Иван Пав­лыч Ко­раблёв пришёл про­ве­дать меня в гос­пи­та­ле, я сразу понял, что раз­го­вор, не­смот­ря на мою бо­лезнь, будет серьёзным. (2)  И не ошиб­ся.

(3)  На­ча­лось с того, что Ко­раблёв спро­сил, кем я хочу быть.

—  (4)  Не знаю,  — от­ве­чал я не­уве­рен­но.  —  (5)  Может быть, ху­дож­ни­ком.

(6)  Он под­нял брови и воз­ра­зил:

—  (7)  Не вый­дет. (8)  По мно­гим при­чи­нам. (9)  Пре­жде всего по­то­му, что у тебя сла­бая воля и ты не уве­рен в себе.

(10)  Я был поражён. (11)  Мне и в го­ло­ву не при­хо­ди­ло, что у меня сла­бая воля.

—  (12)  Ни­че­го по­доб­но­го,  — воз­ра­зил я мрач­но.

—  (13)  Нет, сла­бая. (14)  Какая же воля может быть у че­ло­ве­ка, ко­то­рый не знает, что он сде­ла­ет через час? (15)  Если бы у тебя была силь­ная воля и ты верил в свои силы, ты бы хо­ро­шо учил­ся. (16)  А ты учишь­ся плохо.

—  (17)  Иван Пав­лыч,  — ска­зал я со стра­да­ни­ем,  — у меня один «неуд».

—  (18)  Да. (19)  А мог бы учить­ся от­лич­но.

(20)  Он по­до­ждал, не скажу ли я ещё что-⁠ни­будь. (21)  Но я мол­чал: ска­зать мне было не­че­го.

—  (22)  И во­об­ще пора тебе по­ду­мать, кто ты такой и зачем су­ще­ству­ешь на белом свете! (23)  Вот ты го­во­ришь: хочу быть ху­дож­ни­ком. (24)  Для этого, милый друг, нужно стать со­всем дру­гим че­ло­ве­ком,  — ска­зал Иван Пав­лыч и, рас­про­щав­шись, ушёл.

(25)  А я стал ду­мать. (26)  Я был не со­гла­сен, что плохо учусь. (27)  Один «неуд», и то по ма­те­ма­ти­ке.

(28)  Но всё-⁠таки я чув­ство­вал, что Иван Пав­лыч в чём-⁠то прав. (29)  А что если у меня дей­стви­тель­но сла­бая воля? (30)  Это нужно про­ве­рить, это долж­но быть про­ве­ре­но! (31)  Нужно ре­шить что-⁠ни­будь и не­пре­мен­но ис­пол­нить. (32)  На­при­мер, про­чи­тать «За­пис­ки охот­ни­ка», ко­то­рые я в про­шлом году бро­сил, по­то­му что они по­ка­за­лись мне скуч­ны­ми. (33)  И я дал себе слово, даже про­шеп­тал его под оде­я­лом.

(34)  Слово нужно дер­жать, и я всё-⁠таки прочёл «За­пис­ки охот­ни­ка». (35)  Нет, Ко­раблёв оши­ба­ет­ся: у меня силь­ная воля! (36)  Я могу!

(37)Ра­зу­ме­ет­ся, нужно было бы про­ве­рить себя ещё раз. (38)  Ска­жем, каж­дое утро об­ти­рать­ся хо­лод­ной водой. (39)  Или выйти по ма­те­ма­ти­ке на «от­лич­но». (40)  Но всё это я от­ло­жил до сво­е­го вы­здо­ров­ле­ния, а пока толь­ко думал и думал...

* Ка­ве­рин Ве­ни­а­мин Алек­сан­дро­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель. Ран­ние рас­ска­зы на­пи­са­ны на фан­та­сти­че­ские сю­же­ты. Об­ра­ще­ние к ре­аль­ной жизни от­ра­зи­лось в ро­ма­не «Де­вять де­ся­тых судь­бы». Самое из­вест­ное про­из­ве­де­ние  — роман «Два ка­пи­та­на», ко­то­рый был экра­ни­зи­ро­ван, а также стал ос­но­вой мю­зик­ла «Норд-⁠Ост».

(1)  Когда я шёл из бас­сей­на домой, у меня было очень хо­ро­шее на­стро­е­ние. (2)  Мне нра­ви­лись все трол­лей­бу­сы, по­то­му что они такие про­зрач­ные и всех ви­дать, кто в них едет, и мо­ро­жен­щи­цы нра­ви­лись, по­то­му что они весёлые, и нра­ви­лось, что не жарко на улице и ве­те­рок хо­ло­дит мою растрёпан­ную мок­рую го­ло­ву. (3)  Но осо­бен­но мне нра­ви­лось, что я занял тре­тье место в стиле бат­тер­фляй и что я сей­час рас­ска­жу об этом папе,  — он давно хотел, чтобы я на­учил­ся пла­вать. (4)  Он го­во­рит, что все маль­чиш­ки долж­ны уметь пла­вать, по­то­му что они муж­чи­ны.

(5)  И вот я се­год­ня занял тре­тье место и сей­час скажу об этом папе. (6)  Я очень ра­до­вал­ся, и, когда пришёл, мама сразу спро­си­ла:

—  (7)  Ты что так си­я­ешь?

—  (8)  А у нас се­год­ня было со­рев­но­ва­ние.

(9)  Папа ска­зал:

—  (10)  Это какое же?

—  (11)  За­плыв на два­дцать пять мет­ров в стиле бат­тер­фляй.

—  (12)  Ну и как?

—  (13)  Тре­тье место!  — ра­дост­но ска­зал я.

(14)  Папа прямо весь расцвёл.

—  (15)  Ну да?  — ска­зал он.  —  (16)  Вот здо­ро­во!  —  (17)  Он от­ло­жил в сто­ро­ну га­зе­ту. (18)  — Мо­лод­чи­на!

(19)  Я так и знал, что он об­ра­ду­ет­ся. (20)  Так и по­лу­чи­лось, и у меня ещё лучше на­стро­е­ние стало.

—  (21)  Ну, а кто же пер­вое занял?  — спро­сил папа.

—  (22)  Пер­вое занял Вовка, он уже давно умеет пла­вать. (23)  Ему это не труд­но было...

—  (24)  Ай да Вовка! (25)  Так, а кто же занял вто­рое место?

—  (26)  А вто­рое занял ры­жень­кий один маль­чиш­ка, не знаю, как зовут. (27)  На ля­гу­шон­ка похож, осо­бен­но в воде.

—  (28)  А ты, зна­чит, пришёл тре­тьим?  —  (29)  Папа улыб­нул­ся, и мне это было очень при­ят­но.  —  (30)  Тре­тье место тоже при­зо­вое, брон­зо­вая ме­даль! (31)  Ну, а кто же на четвёртом остал­ся?

—  (32)  Четвёртое место никто не занял, папа!

(33)  Он очень уди­вил­ся.

—  (34)  Мы все тре­тье место за­ня­ли: и я, и Мишка, и Толь­ка, и Кимка  — все во­сем­на­дцать че­ло­век. (35)  Так ин­струк­тор ска­зал!

—  (36)  Ах, вот оно что... (37)  Всё по­нят­но!..

(38)  И папа, вздох­нув, снова уткнул­ся в га­зе­ты.

(39)  А у меня по­че­му-⁠то со­всем про­па­ло хо­ро­шее на­стро­е­ние.

(1)  Я люблю вспо­ми­нать своё дет­ство. (2)  У меня теп­ле­ет на душе и щемит серд­це, когда я его вспо­ми­наю.

(3)  Дет­ство  — самая глав­ная, самая важ­ная часть жизни. (4)  У поэта, по­верь­те, не­пре­мен­но долж­но быть очень счаст­ли­вое дет­ство. (5)  Или очень не­счаст­ное. (6)  Но никак не такое, как у всех, не скуч­ное, сред­нее, серое.

(7)  Я ро­дил­ся по­этом, а не стал им, как дру­гие: моё дет­ство было до стран­но­сти вол­шеб­ным. (8)  Я был кол­дов­ским ребёнком. (9)  Я жил в каком-⁠то мною самим со­здан­ном мире, ещё не по­ни­мая, что это мир по­э­зии. (10)  Стран­но, но я, не­смот­ря на моё по­э­ти­че­ское вос­при­я­тие жизни, тогда о сти­хах не по­мыш­лял. (11)  Я ста­рал­ся во­об­ра­же­ни­ем про­ник­нуть в тай­ную суть вещей. (12)  Не толь­ко вещей, но и жи­вот­ных. (13)  Так, у нашей кошки Мурки были кры­лья, и она но­ча­ми уле­та­ла в окно. (14)  А со­ба­ка моей сест­ры, ста­рая и жир­ная, толь­ко при­ки­ды­ва­лась со­ба­кой, на самом деле она была жабой, и я один это знал. (15)  Но и люди во­круг меня были не теми, кем ка­за­лись...

(16)  Да, я и прав­да был кол­дов­ским ребёнком, ма­лень­ким магом, ча­ро­де­ем. (17)  Таким я, по край­ней мере, сам себя счи­тал. (18)  Тогда уже во мне воз­ник­ло и по­сте­пен­но раз­рос­лось же­ла­ние во­пло­тить мечту мою, «бу­дить по­всю­ду обо­жа­нье».

(19)  Но меня и так очень лю­би­ли и ба­ло­ва­ли в дет­стве. (20)  Мать лю­би­ла меня фан­та­сти­че­ски, и я любил её боль­ше всего на свете. (21)  Я хотел, чтобы она гор­ди­лась мной. (22)  Од­на­ко это не ме­ша­ло мне и всех дру­гих в нашем доме лю­бить всем серд­цем.

(23)  Моё дет­ское серд­це... (24)  Для поэта важ­нее всего со­хра­нить дет­ское серд­це и спо­соб­ность ви­деть мир пре­об­ражённым.

(25)  Я хотел бы вер­нуть­ся в то далёкое, не­воз­вра­ти­мое, осо­бен­ное время. (26)  Можно ли когда-⁠ни­будь за­быть его, вы­ле­чить­ся от дет­ства? (27)  Мне, слава богу, не уда­лось. (28)  Ничто так не по­мо­га­ет пи­сать стихи, как вос­по­ми­на­ния дет­ства. (29)  Когда я на­хо­жусь в осо­бен­но твор­че­ском со­сто­я­нии, я живу будто двой­ной жиз­нью: на­по­ло­ви­ну здесь, в се­го­дняш­нем дне, на­по­ло­ви­ну там, в про­шлом, в зо­ло­той не­воз­врат­ной поре. (30)  И тогда я чув­ствую, что сей­час, сей­час про­изойдёт чудо и в моих ушах за­зву­чат строч­ки новых сти­хов.

* Одо­ев­це­ва Ирина  — рус­ская по­этес­са и пи­са­тель­ни­ца. В на­ча­ле 20 века была уче­ни­цей зна­ме­ни­то­го поэта Н. Гумилёва. В 1922 году эми­гри­ро­ва­ла в Париж. На­пи­са­ла имев­шие боль­шой успех ро­ма­ны «Изоль­да», «Зер­ка­ло», «Оставь на­деж­ду на­все­гда», не­сколь­ко сбор­ни­ков сти­хов. В конце 80-⁠х годов вер­ну­лась в Рос­сию, жила в Ле­нин­гра­де (Пе­тер­бур­ге), вы­пу­сти­ла ме­му­а­ры о жизни рус­ской ху­до­же­ствен­ной ин­тел­ли­ген­ции на­ча­ла 20 века.

(1)  Когда я был школь­ни­ком, я ходил в фо­то­кру­жок. (2)  Там я впер­вые узнал, что такое твор­че­ство, а глав­ное, я ис­пы­тал серьёзное и взрос­лое от­но­ше­ние к себе.

(3)  Од­на­ко вы­да­ю­щих­ся успе­хов я как фо­то­граф не до­бил­ся. (4)  Я не чув­ство­вал света, не видел того, что видит обыч­ный фо­то­граф, ка­за­лось бы, в обыч­ной си­ту­а­ции. (5)  Я не умел вы­би­рать людей, ко­то­рые на фо­то­гра­фи­ях были вы­ра­зи­тель­ны­ми, а в жизни не­вид­ны­ми. (6)  Я тогда пе­ре­жи­вал ужас­но. (7)  Я сам по­ни­мал, что у меня ни­че­го не по­лу­ча­ет­ся, и видел огорчённое лицо на­ше­го ру­ко­во­ди­те­ля  — На­чаль­ни­ка, как мы его на­зы­ва­ли.

—  (8)  Вот скажи, зачем ты фо­то­гра­фи­ро­вал этот гру­зо­вик?  — спра­ши­вал он меня, рас­смат­ри­вая мои сним­ки.

—  (9)  Гру­зо­вик мощ­ный, страш­ный,  — го­во­рил я пе­чаль­но.

—  (10)  Ты же не гру­зо­вик дол­жен сни­мать, а де­лать фо­то­гра­фию,  — почти от­ча­ян­но го­во­рил На­чаль­ник.  —  (11)  Гру­зо­вик, ко­то­рый мимо тебя ехал, был боль­шой, мощ­ный и страш­ный. (12)  Так?! (13)  А на твоей фо­то­гра­фии не видно, что гру­зо­вик мощ­ный и что тебе страш­но. (14)  Ни­че­го не видно! (15)  А долж­но чув­ство­вать­ся, что ты хотел ска­зать, какие пе­ре­жи­ва­ния пе­ре­дать.

(16)  В дру­гой раз, глядя на мой сни­мок, он го­во­рил:

—  (17)  В жизни ком­по­зи­ции нет, а в пей­за­же ком­по­зи­ция есть. (18)  Ты не жизнь фо­то­гра­фи­ру­ешь, а де­ла­ешь фо­то­гра­фию, а она живёт по дру­гим за­ко­нам.  —  (19)  А глав­ное, что на чужих фо­то­гра­фи­ях ты всё ви­дишь, вкус-⁠то у тебя есть. (20)  А сам?!

(21)  В общем, как фо­то­граф я не со­сто­ял­ся, но по­сто­ян­но ходил в кру­жок, уже даже не пы­та­ясь фо­то­гра­фи­ро­вать. (22)  У меня по­яви­лось моё осо­бен­ное место в жизни фо­то­круж­ка: я стал там при­знан­ным экс­пер­том и кри­ти­ком.

—  (23)  По­тру­дись найти слова и объ­яс­нить мне, что ты нашёл в этой фо­то­гра­фии,  — го­ря­чил­ся На­чаль­ник.

(24)  И я впер­вые ста­рал­ся найти точ­ные, яркие слова, ко­то­рых от меня ис­крен­не ждал взрос­лый и ав­то­ри­тет­ный для меня че­ло­век. (25)  Я чув­ство­вал, как это слож­но. (26)  И очень гор­дил­ся, когда уда­ва­лось что-то смут­ное вы­ра­зить сло­ва­ми. (27)  А На­чаль­ник слу­шал. (28)  Меня в пер­вый раз так слу­ша­ли.

(1)  Она дрем­лет в элек­трич­ке, лёжа на лавке и под­ло­жив руку под го­ло­ву; лицо спо­кой­но, даже уми­ро­творённо. (2)  Одета бедно, в кур­гу­зое паль­тиш­ко и тёплые, не по се­зо­ну бо­тин­ки; на го­ло­ве  — серый обтёрхан­ный пла­ток. (3)  Не­ожи­дан­но под­хва­ты­ва­ет­ся:

—  (4)  Что, ещё не Ра­мень?

(5)  Потом са­дит­ся и, уви­дев, что за окном дождь, огорчённо, с сер­ди­той оза­бо­чен­но­стью вос­кли­ца­ет:

—  (6)  Вот враг!.. (7)  Ну надо же!

—  (8)  Гриб­ной дож­дик  — чем он вам по­ме­шал?

(9)  Она смот­рит не­до­умен­но и, со­об­ра­зив, что перед ней го­ро­жа­не, по­яс­ня­ет:

—  (10)  Для хле­бов он те­перь не нужон.  —  (11)  И с мяг­кой уко­риз­ной, ве­се­ло:  —  (12)  Чай, хле­бом кор­мим­ся-⁠то, а не гри­ба­ми!..

(13)  Не­вы­со­кая, за­го­ре­лая, мор­щи­ни­стая. (14)  Ста­рень­кая-⁠ста­рень­кая  — лет вось­ми­де­ся­ти, на­вер­ное, не мень­ше, но ещё до­воль­но живая. (15)  И руки за­ско­руз­лые, креп­кие. (16)  Во рту спе­ре­ди тор­чат два жёлтых зуба.

(17)  По­прав­ля­ет сбив­ший­ся пла­ток и, при­вет­ли­во улы­ба­ясь, охот­но раз­го­ва­ри­ва­ет и рас­ска­зы­ва­ет о себе.

(18)  Сама она из-под Ир­кут­ска. (19)  Сын погиб, а дочь умер­ла, и род­ных  — ни­ко­го. (20)  Ез­ди­ла в Моск­ву насчёт пен­сии, да к тому же, как вы­яс­ня­ет­ся,  — без би­ле­та. (21)  И нет у неё ни ба­га­жа, ни хотя бы кро­хот­но­го узел­ка...

—  (22)  Как же так, без би­ле­та? (23)  И не сса­ди­ли?..  — удив­ля­ют­ся во­круг.  —  (24)  А кон­троль-⁠то был?

—  (25)  Два раза при­хо­дил. (26)  А что кон­троль?..  — слабо улы­ба­ет­ся она.  —  (27)  Кон­троль тоже ведь люди. (28)  Кру­гом люди!..  — убеждённо и ра­дост­но со­об­ща­ет она и, слов­но оправ­ды­ва­ясь, до­бав­ля­ет:  —  (29)  Я ведь не так, я по делу...

(30)  В этом её «Кру­гом люди!» столь­ко веры и оп­ти­миз­ма, что всем ста­но­вит­ся как-⁠то лучше, свет­лее...

(31)  Про­ехать без би­ле­та и без денег по­ло­ви­ну Рос­сии, более пяти тысяч ки­ло­мет­ров, и точно так же воз­вра­щать­ся  — уму не­по­сти­жи­мо. (32)  Но ей верят. (33)  Её лицо, глаза и улыб­ка так и све­тят­ся при­вет­ли­во­стью, она столь чи­сто­сер­деч­на  — вся на­ру­жу, что ей про­сто нель­зя не ве­рить.

(34)  Кто-⁠то из пас­са­жи­ров уго­стил её пи­рож­ком, она взяла, с до­сто­ин­ством по­бла­го­да­рив, охот­но жам­ка­ет сво­и­ми двумя зу­ба­ми.

(35)  Меж тем за окном про­гля­ну­ло сол­ныш­ко, свер­ка­ю­щее осле­пи­тель­но мил­ли­о­на­ми ро­си­нок на траве, на ли­стьях и на кры­шах.

(36)  И, оста­вив пи­ро­жок, она, ра­дост­ная, си­я­ю­щая, щуря блёклые стар­че­ские глаза, смот­рит как за­во­рожённая в окно и вос­тор­жен­но про­из­но­сит:

—  (37)  Ба­тюш­ки, кра­со­та-то какая!.. (38)  Нет, вы по­гля­ди­те...

* Бо­го­мо­лов Вла­ди­мир Оси­по­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, очер­кист. Участ­ник Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны, на­граждён ор­де­на­ми и ме­да­ля­ми. Автор по­лу­чив­ших ши­ро­кую из­вест­ность и пе­ре­ведённых на де­сят­ки язы­ков про­из­ве­де­ний: ро­ма­на «Мо­мент ис­ти­ны» («В ав­гу­сте сорок четвёртого...»), по­ве­стей «Иван», «Зося» и мно­гих рас­ска­зов.

(1)  Од­на­ж­ды папа при­гла­сил меня на празд­нич­ный вечер в боль­ни­цу, то есть к себе на ра­бо­ту... (2)  Я со­гла­сил­ся: я сразу по­чув­ство­вал себя как-то уве­рен­ней и взрос­лее.

(3)  В зале, укра­шен­ном пла­ка­та­ми и цве­та­ми, ни од­но­го школь­ни­ка, кроме меня, не было, по­это­му на меня все об­ра­ща­ли вни­ма­ние. (4)  Мно­гие под­хо­ди­ли к папе и, ста­ра­ясь сде­лать ему при­ят­ное, го­во­ри­ли, что я на него очень похож.

—  (5)  Сей­час мы по­го­во­рим о луч­ших людях нашей боль­ни­цы,  — ска­зал папин на­чаль­ник в мик­ро­фон.  —  (6)  Мы при­гла­си­ли сюда наших быв­ших боль­ных. (7)  Пусть они ска­жут...

(8)  Я при­сталь­но огля­дел­ся, но не смог от­ли­чить быв­ших боль­ных от про­сто здо­ро­вых. (9)  Тут к три­бу­не за­ша­гал огром­ный муж­чи­на. (10)  Мне по­ка­за­лось, что здо­ро­вее его в зале не было ни од­но­го че­ло­ве­ка.

(11)  Раз­гля­дев его, я вспом­нил этого быв­ше­го па­пи­но­го па­ци­ен­та. (12)  «Если бы мне уда­лось по­ста­вить Ан­дрю­шу на ноги!»  — когда-⁠то го­во­рил папа. (13)  Ему уда­лось…  —  (14)  Я играю в хок­кей!  — ска­зал Ан­дрю­ша.  —  (15)  А по­то­му, что есть на свете такой че­ло­век...

(16)  И ещё двое быв­ших боль­ных ска­за­ли, что с по­мо­щью папы они «вто­рой раз ро­ди­лись». (17)  Все в зале за­ап­ло­ди­ро­ва­ли, а я за­вол­но­вал­ся. (18)  За папу...

(19)  Я сидел и делал фан­та­сти­че­ские пред­по­ло­же­ния. (20)  «Если бы вдруг я учил­ся на одни пятёрки и меня бы стали хва­лить на школь­ном со­бра­нии, мно­гим ре­бя­там это бы не по­нра­ви­лось». (21)  А тут все врачи, медсёстры и ня­неч­ки так улы­ба­лись, слов­но им самим за что-⁠то го­во­ри­ли спа­си­бо. (22)  «По­че­му?»  — думал я.

(23)  Когда вечер за­кон­чил­ся и мы спу­сти­лись вниз, к папе вдруг под­бе­жал за­пы­хав­ший­ся муж­чи­на в белом ха­ла­те и что-⁠то шеп­нул на ухо.

—  (24)  Про­во­ди­те, по­жа­луй­ста, моего сына...  — по­про­сил папа Ан­дрю­шу и по­бе­жал вслед за муж­чи­ной в белом ха­ла­те.

—  (25)  Опять спа­сать кого-⁠ни­будь будет...  — ска­зал Ан­дрю­ша.

(26)  Под­хо­дя к на­ше­му дому, он не удер­жал­ся и за­ме­тил:

—  (27)  А ты похож на отца!

(28)  Ска­зал так, будто на­гра­дил меня. (29)  А я в ту ми­ну­ту по­ду­мал, что, на­вер­ное, похож на папу толь­ко с виду, внеш­не... (30)  «А чтобы быть на него по­хо­жим по-⁠на­сто­я­ще­му,  — думал я,  — мне ещё мно­гое надо сде­лать!»

(1)  Од­на­ж­ды ве­че­ром я сидел во дворе и ждал маму. (2)  Она за­дер­жи­ва­лась.

(3)  И вот уже стали за­жи­гать­ся в окнах огонь­ки, и мне за­хо­те­лось есть, а мамы всё не было.

(4)  И в это время во двор вышел Мишка. (5)  Он сел рядом и взял в руки мой са­мо­свал.  —  (6)  Ого!  — ска­зал Мишка.  —  (7)  Где до­стал? (8)  Дашь мне его домой?

(9)  Я ска­зал:

—  (10)  Нет, не дам: это по­да­рок.

(11)  Мишка на­дул­ся и ото­дви­нул­ся от меня. (12)  На дворе стало ещё тем­нее, а мама всё не шла.

(13)  Тут Мишка го­во­рит:

—  (14)  Не дашь, зна­чит, са­мо­свал?

(15)  И про­тя­нул мне ко­ро­боч­ку от спи­чек. (16)  Я взял её, от­крыл и спер­ва ни­че­го не уви­дел, а потом уви­дел ма­лень­кий свет­ло-⁠зелёный огонёк, как будто я дер­жал сей­час в руках кро­шеч­ную звёздоч­ку.

—  (17)  Что это такое, Мишка?

—  (18)  Это свет­ля­чок. (19)  Хорош?

—  (20)  Мишка,  — шёпотом ска­зал я,  — бери на­со­всем мой са­мо­свал, а мне отдай эту звёздоч­ку, я её домой возь­му...

(21)  Мишка схва­тил мой са­мо­свал и убе­жал. (22)  А я остал­ся со своим свет­ляч­ком, гля­дел на него и никак не мог на­гля­деть­ся: какой он зелёный, слов­но в сказ­ке, и как он хоть и близ­ко, на ла­до­ни, а све­тит, слов­но из­да­ле­ка... (23)  И я слы­шал, как сту­чит моё серд­це. (24)  И я не мог ровно ды­шать, и хо­те­лось пла­кать.

(25)  Я долго так сидел, забыв про всех на белом свете.

(26)  Но тут при­ш­ла мама, и я очень об­ра­до­вал­ся, и мы пошли домой. (27)  А когда стали пить чай и я со­всем успо­ко­ил­ся, то ска­зал:

—  (28)  Я, мама, про­ме­нял свой са­мо­свал. (29)  На свет­ляч­ка! (30)  Вот он, в ко­ро­боч­ке живёт. (31)  По­га­си-⁠ка свет!

(32)  В ком­на­те стало темно, и мы стали вдвоём смот­реть на блед­но-⁠зелёную звёздоч­ку.

—  (33)  Это вол­шеб­ство!  — ска­за­ла мама.  —  (34)  Но как ты ре­шил­ся от­дать свой са­мо­свал за этого чер­вяч­ка?

—  (35)  Да как же ты не по­ни­ма­ешь?! (36)Я так долго ждал тебя, и мне было так скуч­но, а этот свет­ля­чок ока­зал­ся лучше лю­бо­го са­мо­сва­ла на свете. (37)  Ведь он живой! (38)  И све­тит­ся!

(1)  Коль­ки­ну маму никто по имени-от­че­ству не ве­ли­чал, все, даже ре­бя­та, на­зы­ва­ли ее про­сто Лёлей... (2)  «Вот придёт наша Лёля с ра­бо­ты, мы вам по­ка­жем!»  — кри­ча­ли они во­лей­бо­ли­стам со­сед­не­го двора. (3)  И Коль­ка ходил гор­дый, будто это он сам умел га­сить так, что все иг­ро­ки по ту сто­ро­ну сетки бо­яз­ли­во при­се­да­ли на кор­точ­ки. (4)  Будто он сам умел при­ни­мать труд­ней­шие мячи, а по­да­вал так, что мяч стре­ми­тель­ным чёрным ядром про­ле­тал в не­сколь­ких мил­ли­мет­рах над сет­кой, чудом умуд­ря­ясь не за­деть её.

(5)  Отец был на­мно­го стар­ше мамы. (6)  Он не умел иг­рать в во­лей­бол, пла­вать ди­ко­вин­ным сти­лем бат­тер­фляй и бе­гать на лыжах так хо­ро­шо, как умела мама. (7)  И мама по­че­му-⁠то не за­став­ля­ла его учить­ся всему этому. (8)  Но зато она на­учи­ла его хо­дить в спор­тив­ной майке с рас­пах­ну­тым во­ро­том, долго гу­лять перед сном и де­лать утрен­нюю гим­на­сти­ку.

(9)  А ещё она на­учи­ла отца су­дить во­лей­боль­ные матчи. (10)  И когда отец со свист­ком во рту уса­жи­вал­ся сбоку возле сетки, он тоже ка­зал­ся Коль­ке, а может быть, и всем осталь­ным со­всем мо­ло­дым че­ло­ве­ком. (11)  И его в те ми­ну­ты тоже хо­те­лось на­зы­вать про­сто по имени... (12)  Хотя никто его всё же так не на­зы­вал. (13)  Зато вслед за мамой все ува­жи­тель­но име­но­ва­ли его: «О спра­вед­ли­вей­ший из спра­вед­ли­вых!» (14)  И папин сви­сток был для спортс­ме­нов за­ко­ном.

(15)  Ну, а дома судьёй была мама. (16)  Она ни­ко­гда не да­ва­ла гром­ко­го свист­ка, ни­ко­гда не на­по­ми­на­ла вслух о пра­ви­лах жизни, но отец и Коль­ка все­гда ве­се­ло и доб­ро­воль­но под­чи­ня­лись её ре­ше­ни­ям, по­то­му что эти ре­ше­ния были спра­вед­ли­вы. (17)  Если мама за­дер­жи­ва­лась, Коль­ка и отец чув­ство­ва­ли себя ка­ки­ми-то уди­ви­тель­но не­устро­ен­ны­ми, слов­но они си­де­ли на вок­за­ле в ожи­да­нии по­ез­да, ко­то­рый опаз­ды­вал и не­из­вест­но когда дол­жен был прий­ти. (18)  Ма­ми­но воз­вра­ще­ние с ра­бо­ты мигом пре­об­ра­жа­ло всё: за­жи­гал­ся всюду свет, уто­лял­ся голод, ком­на­та ста­но­ви­лась уют­ной и чи­стой... (19)  Сло­вом, мама умела де­лать до­сти­жи­мым всё, что нужно было отцу и Коль­ке.

(1)  Учи­тель­ни­ца Марья Еф­ре­мов­на ска­за­ла, что надо укра­сить класс и каж­дый дол­жен при­не­сти какое-ни­будь рас­те­ние. (2)  Мы с папой зашли в цве­точ­ный ма­га­зин.  —  (3)  Дайте мне, по­жа­луй­ста, вон тот, крас­нень­кий,  — робко по­про­си­ла я про­дав­щи­цу.

(4)  Гор­шо­чек был самый ма­лень­кий, цве­то­чек самый про­стень­кий, по­хо­жий на ка­пель­ку огня.  —  (5)  Это ге­рань,  — объ­яс­ни­ли нам.

(6)  Мне нра­вил­ся цве­то­чек. (7)  Ли­стья были боль­шие, зам­ше­вые, а цве­то­чек со­всем про­стой, в че­ты­ре ле­пест­ка. (8)  Как будто ребёнок на­ри­со­вал.  —  (9)  У меня в дет­стве была ге­рань,  — вспом­нил папа, и его лицо при­ня­ло осо­бое вы­ра­же­ние.  — (10)  Дет­ство  — хо­ро­шее время, когда ребёнка любят ни за что, про­сто так, и ни­че­го от него не хотят, кроме того, чтобы он был и цвёл.

(11)  Я сняла куп­лен­ный цве­то­чек с при­лав­ка, при­жа­ла его к груди, и он так и за­си­ял в моих руках. (12)  А потом мы с папой мед­лен­но шли по улице, и я не сво­ди­ла глаз со сво­е­го цве­точ­ка.

(13)  Дома я пер­вым делом за­пер­ла в ван­ной ком­на­те сво­е­го чёрного котёнка, чтоб он не скак­нул на цве­то­чек и не сло­мал его. (14)  Котёнок не по­ни­ма­ет, что цве­ток не иг­руш­ка, а живое су­ще­ство с рас­ти­тель­ным со­зна­ни­ем. (15)  А потом я по­ста­ви­ла гор­шок на под­окон­ник, к солн­цу, и стала его по­ли­вать.  — (16)  Много нель­зя,  — пре­ду­пре­ди­ла ба­буш­ка.  —  (17)  Он за­хлебнётся.

(18)  Я ис­пу­га­лась и даже ночью, вска­ки­вая, про­ве­ря­ла, жив ли мой цве­то­чек. (19)  А утром я уви­де­ла, что огонёк еще ярче, ли­стья ещё бар­хат­нее, а запах яв­ствен­нее. (20)  Это был не­на­вяз­чи­вый, ост­рый, как сквоз­ня­чок, ни с чем не срав­ни­мый запах  — я его вды­ха­ла долго-⁠долго.  —  (21)  Пусть оста­вит себе, раз ей так нра­вит­ся,  — пред­ло­жи­ла мама.  —  (22)  Не­пра­виль­но,  — воз­ра­зил папа.  —  (23)  Надо уметь от­да­вать то, что нра­вит­ся самой.

(24)  Мне было жаль от­да­вать цве­то­чек. (25)  Но папа, ко­неч­но, был прав, и я ска­за­ла:  —  (26)  Я от­не­су в класс, и мы все вме­сте будем на него смот­реть.

(27)  При­ят­но ведь смот­реть в ком­па­нии. (28)  Как кар­ти­ны в му­зе­ях...

(1)  Алёнка уви­де­ла жен­щи­ну, про­да­вав­шую воз­душ­ные ша­ри­ки, и оста­но­ви­лась как вко­пан­ная:

—  (2)  Ой, хочу шарик!

(3)  Про­дав­щи­ца улыб­ну­лась:

—  (4)  Вам какой? (5)  Крас­ный, синий, го­лу­бой?

(6)  Алёнка взяла крас­ный, и мы пошли. (7)  И вдруг Алёнка го­во­рит:

—  (8)  Хо­чешь по­но­сить?

(9)  И про­тя­ну­ла мне ни­точ­ку. (10)  Я как взял, так услы­шал, что шарик то­нень­ко-⁠то­нень­ко по­тя­нул за ни­точ­ку! (11)  Ему, на­вер­ное, хо­те­лось уле­теть. (12)  Тогда я не­множ­ко от­пу­стил ни­точ­ку и опять услы­шал, как он на­стой­чи­во по­тя­ги­ва­ет­ся из рук, будто про­сит­ся уле­теть. (13)  И мне вдруг стало его жалко: вот он может ле­тать, а я держу его на при­вя­зи. (14)  Я взял и вы­пу­стил его. (15)  И шарик сна­ча­ла даже не от­ле­тел от меня, будто не по­ве­рил, а потом сразу рва­нул­ся впра­во и до­ле­тел до фо­на­ря.

(16)  Алёнка за­пла­ка­ла:

—  (17)  Ой, зачем ты его упу­стил?..

(18)  Но я не от­ве­тил: я смот­рел вверх. (19)  Шарик летел квер­ху плав­но и спо­кой­но, как будто этого и хотел всю жизнь.

(20)  И я стоял, за­драв го­ло­ву, и смот­рел, и Алёнка тоже. (21)  И мно­гие взрос­лые по­за­ди­ра­ли го­ло­вы  — по­смот­реть, как летит шарик. (22)  А он всё летел, всё умень­шал­ся. (23)  Вот он про­ле­тел по­след­ний этаж боль­шо­го дома, и кто-то вы­су­нул­ся из окна и махал ему вслед, а он ещё выше, выше ан­тенн и го­лу­бей... (24)  И вот его не стало.

(25)  И тут все пошли по своим делам, и мы пошли. (26)  Мы мол­ча­ли. (27)  А я думал, как это кра­си­во, когда весна на дворе, все на­ряд­ные, весёлые, а в синее-⁠синее небо уле­та­ет от нас крас­ный шарик. (28)  И ещё я думал, как жалко, что я не могу, не умею это рас­ска­зать Алёнке. (29)  А если бы смог, всё равно Алёнка бы не по­ня­ла, она ведь ма­лень­кая. (30)  Вот она идёт рядом, при­тих­шая, и слёзы еще не про­сох­ли на щеках. (31)  Ей, на­вер­ное, жаль свой шарик.

(32)  И мы шли и мол­ча­ли, а возле наших ворот Алёнка ска­за­ла:

—  (33)  Если бы у меня были день­ги, я бы ку­пи­ла ещё один шарик...

(34)  Чтобы ты его вы­пу­стил.

(1)  Семён Пет­ро­вич под­нял меня с места и пред­ста­вил го­стям:

—  (2)  Вот Иван, самый боль­шой ори­ги­нал из всех дру­зей моей до­че­ри.

(3)  Не­ожи­дан­но попав в центр вни­ма­ния, я был силь­но смущён и, ка­жет­ся, по­крас­нел. (4)  Гости за­улы­ба­лись, с лю­бо­пыт­ством огля­ды­вая меня, слов­но ожи­дая, что я не­мед­лен­но до­ка­жу спра­вед­ли­вость слов про­фес­со­ра.

(5)  Он хлоп­нул меня по плечу:

—  (6)  Да, молодёжь нынче лю­бо­пыт­ная. (7)  С ней надо го­во­рить, надо об­щать­ся!

(8)  Одна ин­те­рес­ная дама по­вер­ну­лась ко мне:

—  (9)  Вот ска­жи­те мне, Ваня. (10)  У меня дочь пят­на­дца­ти лет, и она це­лы­ми днями слу­ша­ет какой-⁠то визг. (11)  У нас рос­кош­ная биб­лио­те­ка, боль­шая, с ред­ки­ми кни­га­ми, но она ни­че­го­шень­ки не хочет. (12)  Придёт из школы, кое-⁠как уроки сде­ла­ет, вклю­чит маг­ни­то­фон и слу­ша­ет до ве­че­ра.

—  (13)  Это у них на­зы­ва­ет­ся «бал­де­ет»,  — ра­дост­но со­об­щил один из го­стей.

—  (14)  Дух про­ти­во­ре­чия,  — убеждённо ска­зал дру­гой.

—  (15)  А по-⁠моему,  — за­явил под­тя­ну­тый муж­чи­на,  — всё дело в из­ба­ло­ван­но­сти. (16)  Ны­неш­ние мо­ло­дые люди живут как-⁠то слиш­ком легко, без труд­но­стей.

—  (17)  О-⁠о, это ста­рая песня,  — за­сме­я­лась дама.  —  (18)  По­лу­ча­ет­ся, что если нам было тя­же­ло, то пусть и им будет так же? (19)  Глупо!

—  (20)  На­вер­ное, глупо,  — со­гла­сил­ся под­тя­ну­тый. (21)  Он хотел что-⁠то до­ба­вить, но за­меш­кал­ся.

(22)  Семён Пет­ро­вич решил пе­ре­ме­нить тему:

—  (23)  Я на­де­юсь, что вы не бу­де­те про­тив, если моя дочь что-⁠ни­будь споёт?

—  (24)  Пре­крас­но,  — томно ска­за­ла по­жи­лая дама.

(25)  Семён Пет­ро­вич по­вер­нул­ся к Кате, не за­ме­чая её угрю­мо­го взгля­да:

—  (26)  Ка­тю­ша, давай-⁠ка «Со­ло­вья» аля­бьев­ско­го...

—  (27)  Зна­чит, «Со­ло­вья»?  — спро­си­ла Катя.

(28)  Она мягко кос­ну­лась паль­ца­ми кла­виш  — нежно за­зву­ча­ло вступ­ле­ние. (29)  Катя за­пе­ла то­нень­ким го­лос­ком:

—  (30)  Со­ло­вей мой, со­ло­вей,

            Чтоб ты сдох­нул, Бар­ма­лей!..

—  (31)  Что?  — рас­те­рян­но про­бор­мо­та­ла мама.

(32)  Катя пе­ре­ста­ла иг­рать и по­вер­ну­ла к нам раз­го­рячённое лицо:

—  (33)  Я этого «Со­ло­вья» с пяти лет пою. (34)  К нам гости  — тут я со своим «Со­ловьём»! (35)  Я, если б он мне по­пал­ся, этот со­ло­вей, его на мед­лен­ном огне из­жа­ри­ла бы!.. (36)  Как вы счи­та­е­те, ре­бя­та?

(37)  Ото­ро­пев­шие «ре­бя­та» не могли вы­мол­вить ни слова.

(1)  В дет­стве я не знал, кем хочу стать. (2)  Мне все люди во­круг нра­ви­лись и все ра­бо­ты тоже. (3)  В го­ло­ве у меня была пу­та­ни­ца, я был какой-⁠то рас­те­рян­ный и никак не мог тол­ком ре­шить, за что же мне при­ни­мать­ся.

(4)  Пом­нит­ся, то я хотел быть аст­ро­но­мом, то меч­тал стать ка­пи­та­ном даль­не­го пла­ва­ния, а то хо­те­лось пре­вра­тить­ся в ма­ши­ни­ста метро или на­чаль­ни­ка стан­ции. (5)  А од­на­ж­ды мне при­спи­чи­ло стать боксёром, по­то­му что я уви­дел в те­ле­ви­зо­ре тяжёлую ко­жа­ную «грушу»  — такой про­дол­го­ва­тый мяч, по ко­то­ро­му надо бить изо всех сил, чтобы раз­ви­вать силу удара. (6)  И я решил стать самым силь­ным че­ло­ве­ком во дворе.

(7)  Я по­про­сил папу ку­пить мне ко­жа­ную боксёрскую грушу. (8)  А мама вдруг до­ста­ла от­ку­да-то здо­ро­вен­но­го плю­ше­во­го Мишку, бро­си­ла его на диван и ска­за­ла:

—  (9)  Чем не груша?

(10)  Я устро­ил Мишку по­удоб­нее на ди­ва­не, чтобы мне спод­руч­ней было об него тре­ни­ро­вать­ся и раз­ви­вать силу удара.

(11)  Он сидел пе­ре­до мной такой шо­ко­лад­ный, но здо­ро­во об­лез­лый, и у него были раз­ные глаза: один жёлтый, стек­лян­ный, а дру­гой боль­шой, белый  — из пу­го­ви­цы от на­во­лоч­ки, и я даже не пом­нил, когда он по­явил­ся. (12)  Но это было не важно, по­то­му что Мишка озор­но смот­рел на меня сво­и­ми раз­ны­ми гла­за­ми, рас­ста­вил ноги и вы­пя­тил мне нав­стре­чу живот, а обе руки под­нял квер­ху, как будто уже за­ра­нее сда­вал­ся...

(13)  И я вдруг вспом­нил, как дав­ным-⁠давно я с этим Миш­кой ни на ми­ну­ту не рас­ста­вал­ся, и сажал его за стол обе­дать, и у него такая за­бав­ная мор­доч­ка ста­но­ви­лась, когда я его чем-⁠ни­будь пе­ре­ма­зы­вал, прямо как живая, и я его спать с собой укла­ды­вал, и, ука­чи­вая его, шеп­тал ему раз­ные сказ­ки прямо в его бар­хат­ные ушки. (14)  Я его любил тогда всей душой, я за него тогда жизнь бы отдал. (15)  И вот он сидит сей­час на ди­ва­не, мой быв­ший самый луч­ший друг, на­сто­я­щий друг дет­ства. (16)  Он сидит, смеётся раз­ны­ми гла­за­ми, а я хочу тре­ни­ро­вать об него силу удара...

—  (17)  Что с тобой?  — спро­си­ла по­до­шед­шая мама.

(18)  А я не знал, что со мной, и за­драл го­ло­ву к по­тол­ку, чтобы слёзы вка­ти­лись об­рат­но, и потом ска­зал:

—  (19)  Я раз­ду­мал. (20)  Я ни­ко­гда не буду боксёром.

(1)  Го­во­ря по-⁠чест­но­му, гор­до­стью нашей семьи долж­на быть сест­ра Люд­ми­ла: она кан­ди­дат наук, ра­бо­та­ет в ар­хи­тек­тур­ной ма­стер­ской. (2)  А гор­дят­ся все в доме мной. (3)  Это не­спра­вед­ли­во.

(4)  Чтобы за­мас­ки­ро­вать эту не­спра­вед­ли­вость, отец хва­лит меня как бы в шутку.

(5)  Даже за трой­ки, при­несённые из школы, меня не ру­га­ют.

—  (6)  Вот ведь спо­соб­ный какой, а! (7)  Со­всем вчера не учил уро­ков, а на трой­ку от­ве­тил!

(8)  Отец го­во­рит это ра­дост­но, и свои вос­тор­ги он, как обыч­но, за­кан­чи­ва­ет сло­ва­ми из песни:

—  (9)  И в воде он не уто­нет, и в огне он не сго­рит!..

(10)  Или что-⁠ни­будь вроде этого.

(11)  Ча­стень­ко отец про­сит меня на­пом­нить ему со­дер­жа­ние филь­ма или книги, про­чи­тан­ной нами обо­и­ми.

—  (12)  Какая ди­ко­вин­ная па­мять, а! (13)  Всё пом­нит, будто вчера читал... (14)  А я вот всё по­за­был, всё пе­ре­пу­тал!

(15)  Мне ка­жет­ся, отец про­сто счаст­лив, что всё за­бы­ва­ет и пу­та­ет.

(16)  После того как я сма­зал по фи­зио­но­мии Ко­сти­ку, отец ска­зал:

—  (17)  Драть­ся, ко­неч­но, не­хо­ро­шо. (18)  А всё-⁠таки сме­лый какой, а! (19)  Ниже на две го­ло­вы, а пошёл в на­ступ­ле­ние, ре­шил­ся!..

(20)  Вот до чего до­во­дит лю­бовь!

(21)  А мне вовсе не нра­вит­ся, что дома мною вос­хи­ща­ют­ся. (22)  Труд­но разве от­ве­тить на трой­ку? (23)  Или за­пом­нить со­дер­жа­ние книги? (24)  Кре­тин я, что ли, какой? (25)  И по­че­му надо ра­до­вать­ся, что я «на целых две го­ло­вы» ниже Ко­сти­ка? (26)  (Хотя на самом деле всего на пол­го­ло­вы.)

(27)  Отец и мама, мне ка­жет­ся, хо­те­ли бы, чтоб я и вовсе не рос. (28)  Они-⁠то ведь ждали ребёнка и хотят, чтоб я на всю жизнь им остал­ся. (29)  А меня спро­си­ли?

(30)  Как-⁠то я услы­шал по радио, что, если в семье не­сколь­ко детей, не­хо­ро­шо од­но­го из них вы­де­лять. (31)  Я ска­зал об этом ро­ди­те­лям.

—  (32)  Дру­гой бы гор­дил­ся, что его вы­де­ля­ют, а этот ду­ма­ет о сест­ре. (33)  Какой доб­рый, а!  — вос­клик­нул отец.

—  (34)  Зна­чит, лю­бовь и за­бо­та не сде­ла­ли тебя эго­и­стом,  — за­клю­чи­ла мама.

—  (35)  Мы очень рады.

(36)  Вот вам и всё! (37)  Они очень рады. (38)  А я?

(1)  Проснув­шись, Ника сразу вспо­ми­на­ет о не­вы­учен­ной фи­зи­ке, и день на­чи­на­ет­ся с ощу­ще­ния враж­деб­но­сти окру­жа­ю­ще­го. (2)  Мать отдёрги­ва­ет штору, рас­па­хи­ва­ет окно, за­то­пив ком­на­ту све­том, блес­ком и све­же­стью май­ско­го утра. (3)  Ве­се­лее, од­на­ко, от этого не де­ла­ет­ся: вся­ко­му по­нят­но, что по­каз­ное ве­ли­ко­ле­пие при­ро­ды лишь при­кры­ва­ет собою мрач­ную сущ­ность ми­ро­зда­ния.

(4)  Стрел­ки часов не­умо­ли­мо при­бли­жа­ют­ся к вось­ми, а Ника, оби­жен­ная на весь свет, ещё пьёт свой чай.

—  (5)  Ну, всё,  — го­во­рит отец и, со­брав бу­ма­ги, щёлкает зам­ка­ми «ди­пло­ма­та».  —  (6)  Давай, Ве­ро­ни­ка, по­еха­ли...

—  (7)  Беги,  — стро­го го­во­рит мать, втай­не лю­бу­ясь до­че­рью.

—  (8)  Ни­че­го не за­бы­ла?

—  (9)  Ма­муль, я, ка­жет­ся, не ма­лень­кая...

—  (10)  Ты мо­жешь по­то­ро­пить­ся?  — раз­дражённо кри­чит с пло­щад­ки отец.  —  (11)  Каж­дое утро одно и то же!

(12)  Ника с оби­жен­ным видом спус­ка­ет­ся за ним и са­дит­ся в ма­ши­ну. (13)  По­да­вив вздох, ко­сит­ся на отца, на его руки, уве­рен­но ле­жа­щие на руле. (14)  Вот уж кого, без­услов­но, не тре­во­жат мысли о не­со­вер­шен­стве ми­ро­зда­ния!

(15)  Стран­но: во­круг так много взрос­лых, а по­го­во­рить по-⁠на­сто­я­ще­му не с кем. (16)  Слиш­ком у этих взрос­лых всё раз­ло­же­но по по­лоч­кам. (17)  Быть тро­еч­ни­цей  — позор, серьёзной любви в школь­ном воз­расте быть не может, че­ло­век без выс­ше­го об­ра­зо­ва­ния  — не че­ло­век...

(18)  Отец в это же время по­смат­ри­ва­ет впра­во  — на над­мен­ный дев­чо­но­чий про­филь в об­рам­ле­нии тёмных волос: (19)  «Сидит, мол­чит, о чём-⁠то ду­ма­ет... (20)  А о чём  — поди узнай...»

—  (21)  Пап, а бы­ва­ют жен­щи­ны-⁠ака­де­ми­ки?  — вдруг спра­ши­ва­ет Ника.

—  (22)  А по­че­му не бы­ва­ет, у нас жен­щи­ны рав­но­прав­ны.

—  (23)  Ну, это уж во­об­ще... (24)  Всю жизнь учить­ся! (25)  Я думаю, это они от не­до­стат­ка лич­ной жизни.

—  (26)  Что-что?

—  (27)  Я чи­та­ла про Ели­за­ве­ту Ан­глий­скую,  — уве­рен­но объ­яс­ня­ет она,  — ту, рань­ше, при Марии Стю­арт. (28)  У неё было не­бла­го­по­луч­но с лич­ной жиз­нью, и по­это­му она всю энер­гию вкла­ды­ва­ла в го­су­дар­ствен­ные дела, в по­ли­ти­ку...

(29)  На это у отца про­сто не на­хо­дит­ся что ска­зать. (30)  «Какая, од­на­ко, взрос­лая де­ви­ца»,  — удив­ля­ет­ся и од­но­вре­мен­но ра­ду­ет­ся он. (31)  Но время еже­утрен­не­го кон­так­та с до­че­рью ис­те­ка­ет, они при­е­ха­ли.

(32)  А Ника, про­стив­шись с отцом и выйдя из ма­ши­ны, про­дол­жа­ет свой путь уже безо вся­кой уве­рен­но­сти. (33)  Твёрдо она уве­ре­на лишь в том, что жизнь к ней не­ми­ло­сти­ва и двой­ка по фи­зи­ке ей се­год­ня обес­пе­че­на.

* Сле­пу­хин Юрий Гри­го­рье­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист. Автор 10 ро­ма­нов, 3 по­ве­стей, мно­же­ства пуб­ли­ци­сти­че­ских ста­тей, писем. Ро­ма­ны о войне ос­но­ва­ны на лич­ных впе­чат­ле­ни­ях. В по­сле­во­ен­ное время писал о се­мей­ных про­бле­мах, о слож­но­стях че­ло­ве­че­ских от­но­ше­ний, о труд­но­стях взрос­ле­ния (ро­ма­ны «Ким­ме­рий­ское лето», «Южный крест» и дру­гие).

(1)  Ро­ди­те­ли по­да­ри­ли мне на день рож­де­ния фо­то­ап­па­рат. (2)  Это был взрос­лый по­да­рок.

(3)  Но иметь фо­то­ап­па­рат  — это было пол­де­ла: ещё нужно было уметь им поль­зо­вать­ся. (4)  И я пошёл за­пи­сы­вать­ся в фо­то­кру­жок, к На­чаль­ни­ку, как его все на­зы­ва­ли.

(5)  Меня встре­тил муж­чи­на лет трид­ца­ти пяти, су­ту­лый, стро­гий, с очень ост­рым лицом.

—  (6)  Фо­то­гра­фи­ро­вать уме­ешь?  — спро­сил он.

—  (7)  Нет, не умею, но хочу на­учить­ся,  — от­ве­тил я.

—  (8)  На­учить­ся чему? (9)  На кноп­ку на­жи­мать?

—  (10)  И на кноп­ку на­жи­мать, и чтобы в итоге по­лу­чи­лась фо­то­гра­фия.

—  (11)  Мо­ло­дец!  — тут же за­улы­бал­ся он.  —  (12)  В итоге фо­то­гра­фия, го­во­ришь? (13)  Это пра­виль­но. (14)  Толь­ко вот что будет на этой фо­то­гра­фии? (15)  Вот во­прос. (16)  От тво­е­го от­ве­та за­ви­сит, будем ли мы об­щать­ся по-⁠на­сто­я­ще­му или нам придётся по­про­щать­ся раз и на­все­гда.

(17)  Он подошёл к столу, взял с него стоп­ку фо­то­гра­фий.

—  (18)  По­смот­ри эти фо­то­гра­фии и вы­бе­ри три, ко­то­рые тебе боль­ше всего при­гля­нут­ся, а я чай по­став­лю.

(19)  Он вышел, а я стал рас­смат­ри­вать фо­то­гра­фии. (20)  Там были раз­ные сним­ки, но все они были чёрно-⁠белые. (21)  Го­род­ские пей­за­жи, ло­ша­ди, де­ре­вья...

(22)  Я вы­брал три фо­то­гра­фии. (23)  Это, пом­нит­ся, был порт­рет ху­до­го ста­ри­ка, у него было стран­ное лицо. (24)  А ещё я вы­брал фо­то­гра­фию ноч­но­го го­ро­да, ко­то­рый был снят свер­ху. (25)  Огни фар ав­то­мо­би­лей вы­тя­ну­лись в длин­ные линии. (26)  Мне не­по­нят­но было, как так по­лу­чи­лось. (27)  Тре­тья фо­то­гра­фия мне по­нра­ви­лась боль­ше всех. (28)  На ней был луг и ле­жа­щий на лугу туман. (29)  Это явно было хо­лод­ное ав­гу­стов­ское утро.

—  (30)  Ну что, вы­брал?  — спро­сил На­чаль­ник, вер­нув­шись.

—  (31)  Вот,  — я про­тя­нул ему фо­то­гра­фии.

(32)  Он рас­смот­рел мой выбор вни­ма­тель­но.

—  (33)  По­нят­но,  — раз­мыш­ляя, ска­зал он.  —  (34)  А здесь что, по­че­му ты её вы­брал?

(35)  Он по­ка­зал мне ноч­ной пей­заж с ли­ни­я­ми фар.

— (36)  Кра­си­во,  — от­ве­тил я, по­ду­мав.

— (37)  Нет, не кра­си­во, а тех­нич­но, ты хотел ска­зать, на­вер­ное? (38)  Ну, а эту?  — он по­ка­зал туман.

— (39)  А эта мне нра­вит­ся,  — тут я за­пнул­ся.  —  (40)  Это ав­густ. (41)  Утро. (42)  Я такое видел.

—  (43)  Мо­ло­дец! (44)  Пошли чай пить,  — ска­зал На­чаль­ник.

(45)  И я стал хо­дить в фо­то­кру­жок.

(1)  Со­ло­вей и ля­гуш­ки поют все­гда вме­сте.

(2)  Певец любви, прав­ду ска­зать, гряз­ну­ля по­ря­доч­ный. (3)  Он во­дит­ся среди сырых ку­стов, юрко шны­ря­ет мышью по ниж­ним вет­вям, во­ро­шит сухие ли­стья, до­бы­вая из-⁠под них жуч­ков. (4)  Ни­че­го уди­ви­тель­но­го, что тут же сидят ля­гуш­ки. (5)  Не­под­хо­дя­щее место для песен о любви.

(6)  Моё зна­ком­ство с со­ловьём на­ча­лось ошиб­кой. (7)  Меня, ко­то­ро­му тогда толь­ко ис­пол­ни­лось де­вять лет, в жар­кий ве­сен­ний вечер по­за­бы­ли на бе­ре­гу озера. (8)  Пред­ставь­те по­ло­же­ние маль­чиш­ки, впер­вые в жизни очу­тив­ше­го­ся перед огром­ной вод­ной пу­сты­ней. (9)  Когда исчез ог­нен­ный круг солн­ца, на­пол­няв­ший от­блес­ка­ми вод­ную гладь, и по земле по­полз­ли тени, со всех сто­рон по­слы­ша­лось стран­ное угро­жа­ю­щее ур­ча­ние. (10)  Я в ужасе при­та­ил­ся под ку­стом, ожи­дая своей по­ги­бе­ли.

(11)  И вдруг из ближ­ней гряды каких-⁠то цве­ту­щих за­ро­с­лей гря­нул за­ли­ви­стый длин­ный свист, понёсся, обо­рвал­ся тре­лью, щёлкнул, за­ска­кал, рас­сы­пал­ся и се­реб­ри­стым эхом ото­звал­ся везде: и в ку­стах, и в лесу, сто­яв­шем тёмной сте­ной, и на дру­гом бе­ре­гу за­снув­ше­го озера. (12)  И я, ни­ко­гда до тех пор не слы­шав­ший со­ло­вья, сразу понял: вот он! (13)  А угро­жа­ю­щее ур­ча­ние  — это ля­гуш­ки урчат, и ни­сколь­ко это не страш­но.

(14)  Про­шло лет де­сять. (15)  За это время я не толь­ко слы­шал, но и видел не раз, как поёт со­ло­вей. (16)  Он ни­ко­гда не по­ме­ща­ет­ся на ветке де­ре­ва, а не­пре­мен­но в кусте, не­вы­со­ко от земли, сидит, как бы не­сколь­ко сгор­бив­шись, слег­ка рас­пу­стив кры­лья.

(17)  Ко­неч­но, не все­гда он поёт. (18)  Он пры­га­ет по грязи, он ро­ет­ся в му­со­ре, ест чер­вей. (19)  А когда поёт, то его не­из­мен­но со­про­вож­да­ет голос ля­гу­шек, ква­ка­ю­щих из гряз­но­го бо­ло­та...

(20)  Од­на­ж­ды ве­че­ром я ма­ял­ся на ма­лень­кой стан­ции в ожи­да­нии по­ез­да. (21)  Бес­чис­лен­ные ля­гуш­ки над­сад­но кри­ча­ли над рекой. (22)  И этот ква­ка­ю­щий хор, и душ­ный воз­дух прожжённой за день солн­цем стан­ции, и скука ожи­да­ния  — всё сли­ва­лось в тя­гост­ное впе­чат­ле­ние без­надёжной тоски.

(23)  И вдруг брыз­ну­ли с реки звон­кие со­ло­вьи­ные песни. (24)  Ля­гу­ша­чий хор про­дол­жал гре­меть оже­сточённо, но те­перь он зву­чал иначе: он до­пол­нял, от­те­нял звон­кие го­ло­са пер­на­тых пев­цов. (25)  Раз­но­го­ло­си­цы не было. (26)  Всё пело... про лю­бовь.

(27)  И когда по­до­шел так долго ждан­ный поезд, жаль было по­ки­дать не­на­вист­ную стан­цию.

* Дуб­ров­ский Ев­ге­ний Ва­си­лье­вич  — рус­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист пер­вой по­ло­ви­ны 20 века. Писал книги о при­ро­де, о жи­вот­ных, о жизни леса как для детей, так и для взрос­лых: «Волк», «Са­мо­лов», «Пер­вый снег», «Те­те­ревёнок-⁠ве­ли­кан», «Встре­чи в лесу», «Далёкие годы», «Лес­ной шум».