(1)  Од­на­ж­ды папа при­гла­сил меня на празд­нич­ный вечер в боль­ни­цу, то есть к себе на ра­бо­ту... (2)  Я со­гла­сил­ся: я сразу по­чув­ство­вал себя как-то уве­рен­ней и взрос­лее.

(3)  В зале, укра­шен­ном пла­ка­та­ми и цве­та­ми, ни од­но­го школь­ни­ка, кроме меня, не было, по­это­му на меня все об­ра­ща­ли вни­ма­ние. (4)  Мно­гие под­хо­ди­ли к папе и, ста­ра­ясь сде­лать ему при­ят­ное, го­во­ри­ли, что я на него очень похож.

—  (5)  Сей­час мы по­го­во­рим о луч­ших людях нашей боль­ни­цы,  — ска­зал папин на­чаль­ник в мик­ро­фон.  —  (6)  Мы при­гла­си­ли сюда наших быв­ших боль­ных. (7)  Пусть они ска­жут...

(8)  Я при­сталь­но огля­дел­ся, но не смог от­ли­чить быв­ших боль­ных от про­сто здо­ро­вых. (9)  Тут к три­бу­не за­ша­гал огром­ный муж­чи­на. (10)  Мне по­ка­за­лось, что здо­ро­вее его в зале не было ни од­но­го че­ло­ве­ка.

(11)  Раз­гля­дев его, я вспом­нил этого быв­ше­го па­пи­но­го па­ци­ен­та. (12)  «Если бы мне уда­лось по­ста­вить Ан­дрю­шу на ноги!»  — когда-⁠то го­во­рил папа. (13)  Ему уда­лось…  —  (14)  Я играю в хок­кей!  — ска­зал Ан­дрю­ша.  —  (15)  А по­то­му, что есть на свете такой че­ло­век...

(16)  И ещё двое быв­ших боль­ных ска­за­ли, что с по­мо­щью папы они «вто­рой раз ро­ди­лись». (17)  Все в зале за­ап­ло­ди­ро­ва­ли, а я за­вол­но­вал­ся. (18)  За папу...

(19)  Я сидел и делал фан­та­сти­че­ские пред­по­ло­же­ния. (20)  «Если бы вдруг я учил­ся на одни пятёрки и меня бы стали хва­лить на школь­ном со­бра­нии, мно­гим ре­бя­там это бы не по­нра­ви­лось». (21)  А тут все врачи, медсёстры и ня­неч­ки так улы­ба­лись, слов­но им самим за что-⁠то го­во­ри­ли спа­си­бо. (22)  «По­че­му?»  — думал я.

(23)  Когда вечер за­кон­чил­ся и мы спу­сти­лись вниз, к папе вдруг под­бе­жал за­пы­хав­ший­ся муж­чи­на в белом ха­ла­те и что-⁠то шеп­нул на ухо.

—  (24)  Про­во­ди­те, по­жа­луй­ста, моего сына...  — по­про­сил папа Ан­дрю­шу и по­бе­жал вслед за муж­чи­ной в белом ха­ла­те.

—  (25)  Опять спа­сать кого-⁠ни­будь будет...  — ска­зал Ан­дрю­ша.

(26)  Под­хо­дя к на­ше­му дому, он не удер­жал­ся и за­ме­тил:

—  (27)  А ты похож на отца!

(28)  Ска­зал так, будто на­гра­дил меня. (29)  А я в ту ми­ну­ту по­ду­мал, что, на­вер­ное, похож на папу толь­ко с виду, внеш­не... (30)  «А чтобы быть на него по­хо­жим по-⁠на­сто­я­ще­му,  — думал я,  — мне ещё мно­гое надо сде­лать!»

(1)  Она дрем­лет в элек­трич­ке, лёжа на лавке и под­ло­жив руку под го­ло­ву; лицо спо­кой­но, даже уми­ро­творённо. (2)  Одета бедно, в кур­гу­зое паль­тиш­ко и тёплые, не по се­зо­ну бо­тин­ки; на го­ло­ве  — серый обтёрхан­ный пла­ток. (3)  Не­ожи­дан­но под­хва­ты­ва­ет­ся:

—  (4)  Что, ещё не Ра­мень?

(5)  Потом са­дит­ся и, уви­дев, что за окном дождь, огорчённо, с сер­ди­той оза­бо­чен­но­стью вос­кли­ца­ет:

—  (6)  Вот враг!.. (7)  Ну надо же!

—  (8)  Гриб­ной дож­дик  — чем он вам по­ме­шал?

(9)  Она смот­рит не­до­умен­но и, со­об­ра­зив, что перед ней го­ро­жа­не, по­яс­ня­ет:

—  (10)  Для хле­бов он те­перь не нужон.  —  (11)  И с мяг­кой уко­риз­ной, ве­се­ло:  —  (12)  Чай, хле­бом кор­мим­ся-⁠то, а не гри­ба­ми!..

(13)  Не­вы­со­кая, за­го­ре­лая, мор­щи­ни­стая. (14)  Ста­рень­кая-⁠ста­рень­кая  — лет вось­ми­де­ся­ти, на­вер­ное, не мень­ше, но ещё до­воль­но живая. (15)  И руки за­ско­руз­лые, креп­кие. (16)  Во рту спе­ре­ди тор­чат два жёлтых зуба.

(17)  По­прав­ля­ет сбив­ший­ся пла­ток и, при­вет­ли­во улы­ба­ясь, охот­но раз­го­ва­ри­ва­ет и рас­ска­зы­ва­ет о себе.

(18)  Сама она из-под Ир­кут­ска. (19)  Сын погиб, а дочь умер­ла, и род­ных  — ни­ко­го. (20)  Ез­ди­ла в Моск­ву насчёт пен­сии, да к тому же, как вы­яс­ня­ет­ся,  — без би­ле­та. (21)  И нет у неё ни ба­га­жа, ни хотя бы кро­хот­но­го узел­ка...

—  (22)  Как же так, без би­ле­та? (23)  И не сса­ди­ли?..  — удив­ля­ют­ся во­круг.  —  (24)  А кон­троль-⁠то был?

—  (25)  Два раза при­хо­дил. (26)  А что кон­троль?..  — слабо улы­ба­ет­ся она.  —  (27)  Кон­троль тоже ведь люди. (28)  Кру­гом люди!..  — убеждённо и ра­дост­но со­об­ща­ет она и, слов­но оправ­ды­ва­ясь, до­бав­ля­ет:  —  (29)  Я ведь не так, я по делу...

(30)  В этом её «Кру­гом люди!» столь­ко веры и оп­ти­миз­ма, что всем ста­но­вит­ся как-⁠то лучше, свет­лее...

(31)  Про­ехать без би­ле­та и без денег по­ло­ви­ну Рос­сии, более пяти тысяч ки­ло­мет­ров, и точно так же воз­вра­щать­ся  — уму не­по­сти­жи­мо. (32)  Но ей верят. (33)  Её лицо, глаза и улыб­ка так и све­тят­ся при­вет­ли­во­стью, она столь чи­сто­сер­деч­на  — вся на­ру­жу, что ей про­сто нель­зя не ве­рить.

(34)  Кто-⁠то из пас­са­жи­ров уго­стил её пи­рож­ком, она взяла, с до­сто­ин­ством по­бла­го­да­рив, охот­но жам­ка­ет сво­и­ми двумя зу­ба­ми.

(35)  Меж тем за окном про­гля­ну­ло сол­ныш­ко, свер­ка­ю­щее осле­пи­тель­но мил­ли­о­на­ми ро­си­нок на траве, на ли­стьях и на кры­шах.

(36)  И, оста­вив пи­ро­жок, она, ра­дост­ная, си­я­ю­щая, щуря блёклые стар­че­ские глаза, смот­рит как за­во­рожённая в окно и вос­тор­жен­но про­из­но­сит:

—  (37)  Ба­тюш­ки, кра­со­та-то какая!.. (38)  Нет, вы по­гля­ди­те...

* Бо­го­мо­лов Вла­ди­мир Оси­по­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, очер­кист. Участ­ник Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны, на­граждён ор­де­на­ми и ме­да­ля­ми. Автор по­лу­чив­ших ши­ро­кую из­вест­ность и пе­ре­ведённых на де­сят­ки язы­ков про­из­ве­де­ний: ро­ма­на «Мо­мент ис­ти­ны» («В ав­гу­сте сорок четвёртого...»), по­ве­стей «Иван», «Зося» и мно­гих рас­ска­зов.

(1)  В школе я дру­жи­ла с Лялей Ива­шо­вой и Машей За­вья­ло­вой.

(2)  Маша умела всё: ри­со­вать, петь, хо­дить на руках. (3)  Со­рев­но­вать­ся с ней было бес­смыс­лен­но, как с Лео­нар­до да Винчи. (4)  Учи­те­ля могли бы ста­вить ей пятёрки, не вы­зы­вая к доске. (5)  Она бес­по­щад­но экс­пе­ри­мен­ти­ро­ва­ла на себе самой: то вы­ду­мы­ва­ла причёску, ко­то­рую впол­не можно было вы­дви­нуть на пре­мию по раз­де­лу ар­хи­тек­тур­ных со­ору­же­ний, то изоб­ре­та­ла юбку с таким ко­ли­че­ством скла­док, что на ней хо­те­лось сыг­рать, как на гар­мо­ни.

(6)  Маша со­чи­ня­ла стихи и за­бы­ва­ла их на тет­рад­ных об­лож­ках, на про­мо­каш­ках. (7)  Я со­би­ра­ла чет­ве­ро­сти­шия, ста­ви­ла внизу даты, пря­та­ла их, сбе­ре­гая для потом­ства, а мно­гие пом­ни­ла на­и­зусть.

(8)  С мо­цар­тов­ской лёгко­стью Маша пе­ре­ла­га­ла свои стихи на му­зы­ку и ис­пол­ня­ла их под ги­та­ру.

(9)  Лицо её было по­движ­ным, как у кло­у­на: она и им рас­по­ря­жа­лась без на­ту­ги. (10)  Разо­ча­ро­ва­ние, вос­торг, изум­ле­ние  — все эти чув­ства сме­ня­ли друг друга, не остав­ляя места не­опре­делённо­сти. (11)  От­сут­ствие од­но­об­ра­зия и было Ма­ши­ным об­ра­зом.

(12)  Никто не счи­тал Машу чем­пи­он­кой клас­са по «мно­го­бо­рью», так как она ни с кем не бо­ро­лась, по­сколь­ку её пер­вен­ство было бес­спор­ным.

(13)  Во всём, кроме жен­ствен­но­сти и кра­со­ты: тут пер­вой счи­та­лась Ляля.

(14)  Кра­си­вые жен­щи­ны даже во сне не за­бы­ва­ют, что они кра­си­вы. (15)  Кра­са­ви­цы при­вы­ка­ют к жерт­вен­но­му по­кло­не­нию и уже не могут без него об­хо­дить­ся. (16)  Ляля вос­хищённых взо­ров не за­ме­ча­ла, и они от этого ста­но­ви­лись ещё вос­хищённее.

(17)  Мне самой от по­клон­ни­ков не при­хо­ди­лось обо­ро­нять­ся  — и я обо­ро­ня­ла от них Лялю.

—  (18)  Не живи чужой жиз­нью!  — уго­ва­ри­ва­ла меня мама, видя это.

(19)  Маше су­ли­ли чин ака­де­ми­ка, Ляле  — по­ко­ри­тель­ни­цы силь­но­го пола и со­зда­тель­ни­цы счаст­ли­вой семьи, а я про­сто была их по­дру­гой. (20)  Мне ни­че­го не су­ли­ли.

(21)  Я гор­ди­лась Ля­ли­ной кра­со­той и Ма­ши­ны­ми та­лан­та­ми более гром­ко, чем соб­ствен­ны­ми до­сто­ин­ства­ми, имен­но по­то­му, что эти до­сто­ин­ства были всё-таки не моими: в не­скром­но­сти меня об­ви­нить не могли.

—  (22)  Ты про­дол­жа­ешь жить чужой жиз­нью, вос­тор­га­ешь­ся не сво­и­ми успе­ха­ми,  — кон­ста­ти­ро­ва­ла мама.

—  (23)  Это, по-⁠тво­е­му, плохо?  — уди­ви­лась я.

—  (24)  Сиять отражённым све­том?  —  (25)  Она за­ду­ма­лась и по­вто­ри­ла то, что я уже слы­ша­ла от неё:

—  Смот­ря чьим све­том!

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и др., по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  Как толь­ко у нас с Паш­кой по­яв­лял­ся какой-⁠ни­будь за­мы­сел, не­из­мен­но ока­зы­ва­лось, что в про­шлом кто-⁠то уже опе­ре­дил нас. (2)  Нель­зя же за­но­во изоб­ре­тать самолёт, если его давно изоб­ре­ли, или от­кры­вать новые стра­ны, если всё уже прой­де­но вдоль и поперёк! (3)  Вы­хо­ди­ло, что мы ро­ди­лись слиш­ком позд­но и пути к славе для нас за­кры­ты.

(4)  Я вы­ска­зал­ся в этом смыс­ле дома, но мать, удивлённо по­смот­рев на меня, ска­за­ла:

—  (5)  Экий ты, ока­зы­ва­ет­ся, ещё ду­ра­чок!.. (6)  Иди вон на ого­ро­де славу за­ра­ба­ты­вай...

(7)  Пашка за­ме­тил:

—  (8)  По­че­му это ма­те­ри, как пра­ви­ло, детей любят, а не по­ни­ма­ют? (9)  Вот рань­ше было: (10)  «Бла­го­слов­ляю тебя, сын мой, на по­двиг...». (11)  А тут  — на ого­род!..

(12)  Пашка хочет быть как Циол­ков­ский и все­гда что-⁠ни­будь изоб­ре­та­ет. (13)  Он по­стро­ил ма­ши­ну, чтобы на­ли­вать воду в ко­ло­ду для ко­ро­вы. (14)  Ма­ши­на, прав­да, сама воду на­ли­вать не могла; зато если на­лить вёдрами, то потом до­ста­точ­но на­жать же­лез­ный рычаг, чтобы бо­чо­нок опро­ки­нул­ся и по­ло­ви­на воды по­па­ла в ко­ло­ду.

(15)  Мать по­ру­ги­ва­ла Пашку за то, что он на­го­ро­дил у ко­лод­ца вся­ких палок, од­на­ко всё об­хо­ди­лось. (16)  Но од­на­ж­ды Паш­кин отец в су­мер­ки на­сту­пил на рычаг, и его ока­ти­ло с го­ло­вы до ног. (17)  Он тут же из­ло­мал Паш­ки­ну «ме­ха­ни­ку» и задал бы са­мо­му изоб­ре­та­те­лю, да тот убе­жал.

(18)  У меня нет при­стра­стия к тех­ни­ке  — мне боль­ше нра­вит­ся чи­тать. (19)  Но все книги, какие я мог до­стать, уже чи­та­ны-пе­ре­чи­та­ны, и я по­про­бо­вал на­пи­сать свою.

(20)  Я вы­про­сил у отца боль­шую кон­тор­скую книгу, вывел на об­лож­ке: «(21)  Ле­то­пись. (22)  Древ­няя, сред­няя и новая ис­то­рия де­рев­ни Тыжи, сочинённая Н. И. Бе­ре­зи­ным».

(23)  Вна­ча­ле опи­са­ние де­рев­ни шло глад­ко. (24)  Но после слов: «За­ло­же­на де­рев­ня в...»  — на­ча­лись за­труд­не­ния. (25)  Ос­но­ва­ние де­рев­ни от­но­си­лось, ко­неч­но, к древ­ней ис­то­рии, но ни­ка­ких древ­но­стей мне об­на­ру­жить не уда­лось.

(26)  Ни­че­го, к со­жа­ле­нию, не вышло и со сред­ней ис­то­ри­ей. (27)  Дед Савва, к ко­то­ро­му я при­стал с рас­спро­са­ми, от­мах­нул­ся:

—  (28)  Какая, к ле­ше­му, у нашей де­рев­ни ис­то­рия! (29)  Бе­до­ва­ли в этой ча­що­бе  — вот и вся ис­то­рия.

(30)  Ис­то­рия Тыжи оста­лась не­на­пи­сан­ной, но в де­рев­не меня те­перь зовут не иначе как «Коль­ка-⁠ле­то­пи­сец»...

(31)  Да, мы могли бы уди­вить мир, но пока не знали чем.

* Дубов Ни­ко­лай Ива­но­вич (1910–1983 гг.)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель. Автор пьес «У по­ро­га», «На­сту­па­ет утро», по­ве­стей «На краю земли», «Огни на реке», «Небо с ов­чин­ку» и др., ро­ма­на «Горе од­но­му». В ос­нов­ном его про­из­ве­де­ния осве­ща­ют ост­рые про­бле­мы, пе­ре­лом­ные со­бы­тия в жизни мо­ло­до­го че­ло­ве­ка.

(1)  Я люблю вспо­ми­нать своё дет­ство. (2)  У меня теп­ле­ет на душе и щемит серд­це, когда я его вспо­ми­наю.

(3)  Дет­ство  — самая глав­ная, самая важ­ная часть жизни. (4)  У поэта, по­верь­те, не­пре­мен­но долж­но быть очень счаст­ли­вое дет­ство. (5)  Или очень не­счаст­ное. (6)  Но никак не такое, как у всех, не скуч­ное, сред­нее, серое.

(7)  Я ро­дил­ся по­этом, а не стал им, как дру­гие: моё дет­ство было до стран­но­сти вол­шеб­ным. (8)  Я был кол­дов­ским ребёнком. (9)  Я жил в каком-⁠то мною самим со­здан­ном мире, ещё не по­ни­мая, что это мир по­э­зии. (10)  Стран­но, но я, не­смот­ря на моё по­э­ти­че­ское вос­при­я­тие жизни, тогда о сти­хах не по­мыш­лял. (11)  Я ста­рал­ся во­об­ра­же­ни­ем про­ник­нуть в тай­ную суть вещей. (12)  Не толь­ко вещей, но и жи­вот­ных. (13)  Так, у нашей кошки Мурки были кры­лья, и она но­ча­ми уле­та­ла в окно. (14)  А со­ба­ка моей сест­ры, ста­рая и жир­ная, толь­ко при­ки­ды­ва­лась со­ба­кой, на самом деле она была жабой, и я один это знал. (15)  Но и люди во­круг меня были не теми, кем ка­за­лись...

(16)  Да, я и прав­да был кол­дов­ским ребёнком, ма­лень­ким магом, ча­ро­де­ем. (17)  Таким я, по край­ней мере, сам себя счи­тал. (18)  Тогда уже во мне воз­ник­ло и по­сте­пен­но раз­рос­лось же­ла­ние во­пло­тить мечту мою, «бу­дить по­всю­ду обо­жа­нье».

(19)  Но меня и так очень лю­би­ли и ба­ло­ва­ли в дет­стве. (20)  Мать лю­би­ла меня фан­та­сти­че­ски, и я любил её боль­ше всего на свете. (21)  Я хотел, чтобы она гор­ди­лась мной. (22)  Од­на­ко это не ме­ша­ло мне и всех дру­гих в нашем доме лю­бить всем серд­цем.

(23)  Моё дет­ское серд­це... (24)  Для поэта важ­нее всего со­хра­нить дет­ское серд­це и спо­соб­ность ви­деть мир пре­об­ражённым.

(25)  Я хотел бы вер­нуть­ся в то далёкое, не­воз­вра­ти­мое, осо­бен­ное время. (26)  Можно ли когда-⁠ни­будь за­быть его, вы­ле­чить­ся от дет­ства? (27)  Мне, слава богу, не уда­лось. (28)  Ничто так не по­мо­га­ет пи­сать стихи, как вос­по­ми­на­ния дет­ства. (29)  Когда я на­хо­жусь в осо­бен­но твор­че­ском со­сто­я­нии, я живу будто двой­ной жиз­нью: на­по­ло­ви­ну здесь, в се­го­дняш­нем дне, на­по­ло­ви­ну там, в про­шлом, в зо­ло­той не­воз­врат­ной поре. (30)  И тогда я чув­ствую, что сей­час, сей­час про­изойдёт чудо и в моих ушах за­зву­чат строч­ки новых сти­хов.

* Одо­ев­це­ва Ирина  — рус­ская по­этес­са и пи­са­тель­ни­ца. В на­ча­ле 20 века была уче­ни­цей зна­ме­ни­то­го поэта Н. Гумилёва. В 1922 году эми­гри­ро­ва­ла в Париж. На­пи­са­ла имев­шие боль­шой успех ро­ма­ны «Изоль­да», «Зер­ка­ло», «Оставь на­деж­ду на­все­гда», не­сколь­ко сбор­ни­ков сти­хов. В конце 80-⁠х годов вер­ну­лась в Рос­сию, жила в Ле­нин­гра­де (Пе­тер­бур­ге), вы­пу­сти­ла ме­му­а­ры о жизни рус­ской ху­до­же­ствен­ной ин­тел­ли­ген­ции на­ча­ла 20 века.

(1)  Когда я был школь­ни­ком, я ходил в фо­то­кру­жок. (2)  Там я впер­вые узнал, что такое твор­че­ство, а глав­ное, я ис­пы­тал серьёзное и взрос­лое от­но­ше­ние к себе.

(3)  Од­на­ко вы­да­ю­щих­ся успе­хов я как фо­то­граф не до­бил­ся. (4)  Я не чув­ство­вал света, не видел того, что видит обыч­ный фо­то­граф, ка­за­лось бы, в обыч­ной си­ту­а­ции. (5)  Я не умел вы­би­рать людей, ко­то­рые на фо­то­гра­фи­ях были вы­ра­зи­тель­ны­ми, а в жизни не­вид­ны­ми. (6)  Я тогда пе­ре­жи­вал ужас­но. (7)  Я сам по­ни­мал, что у меня ни­че­го не по­лу­ча­ет­ся, и видел огорчённое лицо на­ше­го ру­ко­во­ди­те­ля  — На­чаль­ни­ка, как мы его на­зы­ва­ли.

—  (8)  Вот скажи, зачем ты фо­то­гра­фи­ро­вал этот гру­зо­вик?  — спра­ши­вал он меня, рас­смат­ри­вая мои сним­ки.

—  (9)  Гру­зо­вик мощ­ный, страш­ный,  — го­во­рил я пе­чаль­но.

—  (10)  Ты же не гру­зо­вик дол­жен сни­мать, а де­лать фо­то­гра­фию,  — почти от­ча­ян­но го­во­рил На­чаль­ник.  —  (11)  Гру­зо­вик, ко­то­рый мимо тебя ехал, был боль­шой, мощ­ный и страш­ный. (12)  Так?! (13)  А на твоей фо­то­гра­фии не видно, что гру­зо­вик мощ­ный и что тебе страш­но. (14)  Ни­че­го не видно! (15)  А долж­но чув­ство­вать­ся, что ты хотел ска­зать, какие пе­ре­жи­ва­ния пе­ре­дать.

(16)  В дру­гой раз, глядя на мой сни­мок, он го­во­рил:

—  (17)  В жизни ком­по­зи­ции нет, а в пей­за­же ком­по­зи­ция есть. (18)  Ты не жизнь фо­то­гра­фи­ру­ешь, а де­ла­ешь фо­то­гра­фию, а она живёт по дру­гим за­ко­нам.  —  (19)  А глав­ное, что на чужих фо­то­гра­фи­ях ты всё ви­дишь, вкус-⁠то у тебя есть. (20)  А сам?!

(21)  В общем, как фо­то­граф я не со­сто­ял­ся, но по­сто­ян­но ходил в кру­жок, уже даже не пы­та­ясь фо­то­гра­фи­ро­вать. (22)  У меня по­яви­лось моё осо­бен­ное место в жизни фо­то­круж­ка: я стал там при­знан­ным экс­пер­том и кри­ти­ком.

—  (23)  По­тру­дись найти слова и объ­яс­нить мне, что ты нашёл в этой фо­то­гра­фии,  — го­ря­чил­ся На­чаль­ник.

(24)  И я впер­вые ста­рал­ся найти точ­ные, яркие слова, ко­то­рых от меня ис­крен­не ждал взрос­лый и ав­то­ри­тет­ный для меня че­ло­век. (25)  Я чув­ство­вал, как это слож­но. (26)  И очень гор­дил­ся, когда уда­ва­лось что-то смут­ное вы­ра­зить сло­ва­ми. (27)  А На­чаль­ник слу­шал. (28)  Меня в пер­вый раз так слу­ша­ли.

(1)  В это утро Динка просну­лась с тре­во­гой на душе и, как толь­ко от­кры­ла глаза, вспом­ни­ла про Ан­дрея, вспом­ни­ла, что се­год­ня, как обыч­но, при­е­дет он, Хо­хо­лок. (2)  Надо было хо­ро­шень­ко об­ду­мать, как ска­зать ему, что она, Динка, по­взрос­ле­ла и ни­ко­гда боль­ше не сядет на раму его ве­ло­си­пе­да, не по­едет с ним ка­тать­ся. (3)  Ни в лес, ни в поле, ни по длин­ной троп­ке среди моря ко­ло­сьев ржи. (4)  Ни­че­го этого боль­ше не будет! (5)  Не будет и тайн, рас­ска­зан­ных вер­но­му другу дет­ства Хо­хол­ку.

(6)  Тре­вож­но на душе у Динки. (7)  Она уже не ду­ма­ет о себе, она ду­ма­ет, как смяг­чить не­за­слу­жен­ную обиду, чтобы об­лег­чить удар. (8)  Ей вспо­ми­на­ет­ся, как труд­но было Хо­хол­ку при­об­ре­сти ве­ло­си­пед и с каким тор­же­ством он при­мчал­ся на нём в пер­вый раз. (9)  «Те­перь я буду ка­тать тебя каж­дое вос­кре­се­нье!»  — ска­зал он тогда. (10)  И с тех пор, уже вто­рое лето, каж­дое вос­кре­се­нье он обя­за­тель­но мчал её куда-⁠ни­будь.

(11)  Одно толь­ко вос­по­ми­на­ние об этом не­стер­пи­мо му­чи­ло Динку, она ви­де­ла перед собой зна­ко­мые глаза и хо­ро­шо знала: эти умные глаза чи­та­ют в её душе... (12)  И об­ма­ны­вать их бес­по­лез­но. (13)  Да и как можно об­ма­ны­вать друга?

(14)  Ко­неч­но, много мел­ких вы­кру­чи­ва­ний, много дет­ско­го вра­нья лежит на со­ве­сти преж­ней Динки. (15)  Но ведь всё это было дру­гое.

(16)  А Динка росла, и жизнь ста­ви­ла за­да­чи всё труд­нее, серьёзнее. (17)  Эти за­да­чи тре­бо­ва­ли сме­лых ре­ше­ний, но ещё ни разу они не тре­бо­ва­ли от Динки такой жерт­вы  — от­ка­зать­ся от од­но­го ради дру­го­го.

(18)  Динка молча си­де­ла за сто­лом, рас­се­ян­но улы­ба­лась Лёне, не за­ме­чая, что он давно сле­дит за ней бес­по­кой­ным взгля­дом. (19)  «Как я скажу Ан­дрею?»  — му­чи­тель­но ду­ма­ла Динка. (20)  А в глу­би­не тер­ра­сы стоял Лёня, и серд­це его сдав­ли­ва­ла боль.

(21)  Про­сле­див оста­но­вив­ший­ся взгляд Динки, Лёня уви­дел въез­жа­ю­щий с до­ро­ги ве­ло­си­пед.

—  (22)  Не го­во­ри ему ни­че­го,  — сжи­мая хо­лод­ную руку по­дру­ги, быст­ро ска­зал Лёня.  —  (23)  Слы­шишь меня?..

—  (24)  Слышу,  — про­шеп­та­ла Динка, и губы её дрог­ну­ли.  — (25)  Я, ко­неч­но, всё по­ни­маю, Лёня... (26)  Нас было трое дру­зей. (27)  А те­перь долж­но быть двое! (28)  И из нас троих нель­зя об­ма­нуть ни­ко­го!

* Осе­е­ва-Хмелёва Ва­лен­ти­на Алек­сан­дров­на (1902–1969 гг.)  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца. Са­мы­ми из­вест­ны­ми её про­из­ве­де­ни­я­ми стали по­ве­сти «Динка», «Динка про­ща­ет­ся с дет­ством».

(1)  Когда Иван Пав­лыч Ко­раблёв пришёл про­ве­дать меня в гос­пи­та­ле, я сразу понял, что раз­го­вор, не­смот­ря на мою бо­лезнь, будет серьёзным. (2)  И не ошиб­ся.

(3)  На­ча­лось с того, что Ко­раблёв спро­сил, кем я хочу быть.

—  (4)  Не знаю,  — от­ве­чал я не­уве­рен­но.  —  (5)  Может быть, ху­дож­ни­ком.

(6)  Он под­нял брови и воз­ра­зил:

—  (7)  Не вый­дет. (8)  По мно­гим при­чи­нам. (9)  Пре­жде всего по­то­му, что у тебя сла­бая воля и ты не уве­рен в себе.

(10)  Я был поражён. (11)  Мне и в го­ло­ву не при­хо­ди­ло, что у меня сла­бая воля.

—  (12)  Ни­че­го по­доб­но­го,  — воз­ра­зил я мрач­но.

—  (13)  Нет, сла­бая. (14)  Какая же воля может быть у че­ло­ве­ка, ко­то­рый не знает, что он сде­ла­ет через час? (15)  Если бы у тебя была силь­ная воля и ты верил в свои силы, ты бы хо­ро­шо учил­ся. (16)  А ты учишь­ся плохо.

—  (17)  Иван Пав­лыч,  — ска­зал я со стра­да­ни­ем,  — у меня один «неуд».

—  (18)  Да. (19)  А мог бы учить­ся от­лич­но.

(20)  Он по­до­ждал, не скажу ли я ещё что-⁠ни­будь. (21)  Но я мол­чал: ска­зать мне было не­че­го.

—  (22)  И во­об­ще пора тебе по­ду­мать, кто ты такой и зачем су­ще­ству­ешь на белом свете! (23)  Вот ты го­во­ришь: хочу быть ху­дож­ни­ком. (24)  Для этого, милый друг, нужно стать со­всем дру­гим че­ло­ве­ком,  — ска­зал Иван Пав­лыч и, рас­про­щав­шись, ушёл.

(25)  А я стал ду­мать. (26)  Я был не со­гла­сен, что плохо учусь. (27)  Один «неуд», и то по ма­те­ма­ти­ке.

(28)  Но всё-⁠таки я чув­ство­вал, что Иван Пав­лыч в чём-⁠то прав. (29)  А что если у меня дей­стви­тель­но сла­бая воля? (30)  Это нужно про­ве­рить, это долж­но быть про­ве­ре­но! (31)  Нужно ре­шить что-⁠ни­будь и не­пре­мен­но ис­пол­нить. (32)  На­при­мер, про­чи­тать «За­пис­ки охот­ни­ка», ко­то­рые я в про­шлом году бро­сил, по­то­му что они по­ка­за­лись мне скуч­ны­ми. (33)  И я дал себе слово, даже про­шеп­тал его под оде­я­лом.

(34)  Слово нужно дер­жать, и я всё-⁠таки прочёл «За­пис­ки охот­ни­ка». (35)  Нет, Ко­раблёв оши­ба­ет­ся: у меня силь­ная воля! (36)  Я могу!

(37)Ра­зу­ме­ет­ся, нужно было бы про­ве­рить себя ещё раз. (38)  Ска­жем, каж­дое утро об­ти­рать­ся хо­лод­ной водой. (39)  Или выйти по ма­те­ма­ти­ке на «от­лич­но». (40)  Но всё это я от­ло­жил до сво­е­го вы­здо­ров­ле­ния, а пока толь­ко думал и думал...

* Ка­ве­рин Ве­ни­а­мин Алек­сан­дро­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель. Ран­ние рас­ска­зы на­пи­са­ны на фан­та­сти­че­ские сю­же­ты. Об­ра­ще­ние к ре­аль­ной жизни от­ра­зи­лось в ро­ма­не «Де­вять де­ся­тых судь­бы». Самое из­вест­ное про­из­ве­де­ние  — роман «Два ка­пи­та­на», ко­то­рый был экра­ни­зи­ро­ван, а также стал ос­но­вой мю­зик­ла «Норд-⁠Ост».

(1)  Со­ло­вей и ля­гуш­ки поют все­гда вме­сте.

(2)  Певец любви, прав­ду ска­зать, гряз­ну­ля по­ря­доч­ный. (3)  Он во­дит­ся среди сырых ку­стов, юрко шны­ря­ет мышью по ниж­ним вет­вям, во­ро­шит сухие ли­стья, до­бы­вая из-⁠под них жуч­ков. (4)  Ни­че­го уди­ви­тель­но­го, что тут же сидят ля­гуш­ки. (5)  Не­под­хо­дя­щее место для песен о любви.

(6)  Моё зна­ком­ство с со­ловьём на­ча­лось ошиб­кой. (7)  Меня, ко­то­ро­му тогда толь­ко ис­пол­ни­лось де­вять лет, в жар­кий ве­сен­ний вечер по­за­бы­ли на бе­ре­гу озера. (8)  Пред­ставь­те по­ло­же­ние маль­чиш­ки, впер­вые в жизни очу­тив­ше­го­ся перед огром­ной вод­ной пу­сты­ней. (9)  Когда исчез ог­нен­ный круг солн­ца, на­пол­няв­ший от­блес­ка­ми вод­ную гладь, и по земле по­полз­ли тени, со всех сто­рон по­слы­ша­лось стран­ное угро­жа­ю­щее ур­ча­ние. (10)  Я в ужасе при­та­ил­ся под ку­стом, ожи­дая своей по­ги­бе­ли.

(11)  И вдруг из ближ­ней гряды каких-⁠то цве­ту­щих за­ро­с­лей гря­нул за­ли­ви­стый длин­ный свист, понёсся, обо­рвал­ся тре­лью, щёлкнул, за­ска­кал, рас­сы­пал­ся и се­реб­ри­стым эхом ото­звал­ся везде: и в ку­стах, и в лесу, сто­яв­шем тёмной сте­ной, и на дру­гом бе­ре­гу за­снув­ше­го озера. (12)  И я, ни­ко­гда до тех пор не слы­шав­ший со­ло­вья, сразу понял: вот он! (13)  А угро­жа­ю­щее ур­ча­ние  — это ля­гуш­ки урчат, и ни­сколь­ко это не страш­но.

(14)  Про­шло лет де­сять. (15)  За это время я не толь­ко слы­шал, но и видел не раз, как поёт со­ло­вей. (16)  Он ни­ко­гда не по­ме­ща­ет­ся на ветке де­ре­ва, а не­пре­мен­но в кусте, не­вы­со­ко от земли, сидит, как бы не­сколь­ко сгор­бив­шись, слег­ка рас­пу­стив кры­лья.

(17)  Ко­неч­но, не все­гда он поёт. (18)  Он пры­га­ет по грязи, он ро­ет­ся в му­со­ре, ест чер­вей. (19)  А когда поёт, то его не­из­мен­но со­про­вож­да­ет голос ля­гу­шек, ква­ка­ю­щих из гряз­но­го бо­ло­та...

(20)  Од­на­ж­ды ве­че­ром я ма­ял­ся на ма­лень­кой стан­ции в ожи­да­нии по­ез­да. (21)  Бес­чис­лен­ные ля­гуш­ки над­сад­но кри­ча­ли над рекой. (22)  И этот ква­ка­ю­щий хор, и душ­ный воз­дух прожжённой за день солн­цем стан­ции, и скука ожи­да­ния  — всё сли­ва­лось в тя­гост­ное впе­чат­ле­ние без­надёжной тоски.

(23)  И вдруг брыз­ну­ли с реки звон­кие со­ло­вьи­ные песни. (24)  Ля­гу­ша­чий хор про­дол­жал гре­меть оже­сточённо, но те­перь он зву­чал иначе: он до­пол­нял, от­те­нял звон­кие го­ло­са пер­на­тых пев­цов. (25)  Раз­но­го­ло­си­цы не было. (26)  Всё пело... про лю­бовь.

(27)  И когда по­до­шел так долго ждан­ный поезд, жаль было по­ки­дать не­на­вист­ную стан­цию.

* Дуб­ров­ский Ев­ге­ний Ва­си­лье­вич  — рус­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист пер­вой по­ло­ви­ны 20 века. Писал книги о при­ро­де, о жи­вот­ных, о жизни леса как для детей, так и для взрос­лых: «Волк», «Са­мо­лов», «Пер­вый снег», «Те­те­ревёнок-⁠ве­ли­кан», «Встре­чи в лесу», «Далёкие годы», «Лес­ной шум».

(1)  Дверь при­от­кры­лась. (2)  Я встал.

—  (3)  Сиди, сиди... (4)  По­лу­ноч­ни­ча­ешь? (5)  Я так и по­ду­мал, что это ты.

(6)  Ди­рек­тор учи­ли­ща прошёл и уста­ло опу­стил­ся на стул подле рояля.  —  (7)  Ну-⁠ка, дай по­смот­рю...

(8)  Я по­кор­но про­тя­нул лист. (9)  Ведь он всё равно знал, что я со­чи­няю му­зы­ку. (10)  Он всё знал про своих вос­пи­тан­ни­ков, да и во­об­ще, по-моему, всё знал и по­ни­мал.

(11)  Его глаза скольз­ну­ли по строч­кам слева на­пра­во и свер­ху вниз.

—  (12)  Плохо?  — на­пря­мик спро­сил я.

—  (13)  Нет, по­че­му же?.. (14)  Толь­ко, ви­дишь ли, друг мой... (15)  Сразу видно, что ты со­чи­нял на фор­те­пья­но. (16)  А ведь хор  — это со­всем, со­всем дру­гая сти­хия... (17)  Ты дол­жен был это услы­шать иначе, так как ты сам пел в хоре.

(18)  Да, пел. (19)  В хоре и без хора. (20)  Было когда-⁠то.

(21)  Я сидел, опу­стив го­ло­ву.

(22)  Вла­ди­мир Кон­стан­ти­но­вич за­сме­ял­ся:

—  (23)  Что при­уныл? (24)  Грех не­ве­лик. (25)  И не думай, не с тобой одним при­клю­чил­ся этот грех. (26)  Вон у Скря­би­на в Пер­вой сим­фо­нии не по­лу­чил­ся хор. (27)  Поют, поют, а всё не хор... (28)  А ведь я, Женя, видел его, слы­хал... (29)  Да. (30)  В один­на­дца­том году. (31)  Впер­вые иг­ра­ли «Про­ме­тея», и за ро­я­лем был Скря­бин... (32)  Как он играл, как играл, брат ты мой!.. (33)  Мороз по коже!..

(34)  Не­ужто он и впрямь слу­шал Скря­би­на? (35)  Не­ужто он так стар, наш ста­рик?

—  (36)  Есть у тебя что-⁠ни­будь но­вень­кое для фор­те­пья­но?  — вдруг спро­сил он, из­ме­нив тон.  —  (37)  Ну-⁠ка, вы­кла­ды­вай...

(38)  Я рас­крыл порт­фель. (39)  Подал ему опус, ко­то­рый со­чи­нил на про­шлой не­де­ле. (40)  Мне са­мо­му он очень нра­вил­ся.

(41)  Вла­ди­мир Кон­стан­ти­но­вич снова при­нял­ся за чте­ние. (42)  Потом ска­зал:

—  (43)  М-⁠да.

—  (44)  Что? (45)  Тоже плохо?

(46)  Я был в от­ча­я­нии.

—  (47)  А ты ду­ма­ешь, я знаю?

(48)  Он за­го­вор­щиц­ки скло­нил­ся ко мне.

—  (49)  Ты, зна­чит, ду­ма­ешь, что я всё знаю? (50)  Хор  — вот это, дей­стви­тель­но, я знаю. (51)  А тут... (52)  Пойми меня пра­виль­но, Женя. (53)  То, что ты на­пи­сал, уже слиш­ком серьёзно, чтобы я мог су­дить, хо­ро­шо ли это или плохо. (54)  Это уже не от­мет­ка, чтобы про­став­лять в днев­ник! (55)  Тут нужен дру­гой судья... (56)  Зна­ешь, сходи-⁠ка ты к нему.

(57)  К кому схо­дить, он не ска­зал, но я понял... (58)  Но как я пойду? (59)  Ему сей­час нет рав­но­го в мире, а кто я такой?

* Ре­кем­чук Алек­сандр Ев­се­е­вич  — со­вре­мен­ный пи­са­тель, сце­на­рист. Мно­гие его про­из­ве­де­ния экра­ни­зи­ро­ва­ны, так по­яви­лись филь­мы «Время лет­них от­пус­ков», «Мо­ло­до-⁠зе­ле­но», а по по­ве­сти «То­ва­рищ Ганс» снят фильм «Они не прой­дут».

(1)  Ро­ди­те­ли по­да­ри­ли мне на день рож­де­ния фо­то­ап­па­рат. (2)  Это был взрос­лый по­да­рок.

(3)  Но иметь фо­то­ап­па­рат  — это было пол­де­ла: ещё нужно было уметь им поль­зо­вать­ся. (4)  И я пошёл за­пи­сы­вать­ся в фо­то­кру­жок, к На­чаль­ни­ку, как его все на­зы­ва­ли.

(5)  Меня встре­тил муж­чи­на лет трид­ца­ти пяти, су­ту­лый, стро­гий, с очень ост­рым лицом.

—  (6)  Фо­то­гра­фи­ро­вать уме­ешь?  — спро­сил он.

—  (7)  Нет, не умею, но хочу на­учить­ся,  — от­ве­тил я.

—  (8)  На­учить­ся чему? (9)  На кноп­ку на­жи­мать?

—  (10)  И на кноп­ку на­жи­мать, и чтобы в итоге по­лу­чи­лась фо­то­гра­фия.

—  (11)  Мо­ло­дец!  — тут же за­улы­бал­ся он.  —  (12)  В итоге фо­то­гра­фия, го­во­ришь? (13)  Это пра­виль­но. (14)  Толь­ко вот что будет на этой фо­то­гра­фии? (15)  Вот во­прос. (16)  От тво­е­го от­ве­та за­ви­сит, будем ли мы об­щать­ся по-⁠на­сто­я­ще­му или нам придётся по­про­щать­ся раз и на­все­гда.

(17)  Он подошёл к столу, взял с него стоп­ку фо­то­гра­фий.

—  (18)  По­смот­ри эти фо­то­гра­фии и вы­бе­ри три, ко­то­рые тебе боль­ше всего при­гля­нут­ся, а я чай по­став­лю.

(19)  Он вышел, а я стал рас­смат­ри­вать фо­то­гра­фии. (20)  Там были раз­ные сним­ки, но все они были чёрно-⁠белые. (21)  Го­род­ские пей­за­жи, ло­ша­ди, де­ре­вья...

(22)  Я вы­брал три фо­то­гра­фии. (23)  Это, пом­нит­ся, был порт­рет ху­до­го ста­ри­ка, у него было стран­ное лицо. (24)  А ещё я вы­брал фо­то­гра­фию ноч­но­го го­ро­да, ко­то­рый был снят свер­ху. (25)  Огни фар ав­то­мо­би­лей вы­тя­ну­лись в длин­ные линии. (26)  Мне не­по­нят­но было, как так по­лу­чи­лось. (27)  Тре­тья фо­то­гра­фия мне по­нра­ви­лась боль­ше всех. (28)  На ней был луг и ле­жа­щий на лугу туман. (29)  Это явно было хо­лод­ное ав­гу­стов­ское утро.

—  (30)  Ну что, вы­брал?  — спро­сил На­чаль­ник, вер­нув­шись.

—  (31)  Вот,  — я про­тя­нул ему фо­то­гра­фии.

(32)  Он рас­смот­рел мой выбор вни­ма­тель­но.

—  (33)  По­нят­но,  — раз­мыш­ляя, ска­зал он.  —  (34)  А здесь что, по­че­му ты её вы­брал?

(35)  Он по­ка­зал мне ноч­ной пей­заж с ли­ни­я­ми фар.

— (36)  Кра­си­во,  — от­ве­тил я, по­ду­мав.

— (37)  Нет, не кра­си­во, а тех­нич­но, ты хотел ска­зать, на­вер­ное? (38)  Ну, а эту?  — он по­ка­зал туман.

— (39)  А эта мне нра­вит­ся,  — тут я за­пнул­ся.  —  (40)  Это ав­густ. (41)  Утро. (42)  Я такое видел.

—  (43)  Мо­ло­дец! (44)  Пошли чай пить,  — ска­зал На­чаль­ник.

(45)  И я стал хо­дить в фо­то­кру­жок.

(1)  Когда я шёл из бас­сей­на домой, у меня было очень хо­ро­шее на­стро­е­ние. (2)  Мне нра­ви­лись все трол­лей­бу­сы, по­то­му что они такие про­зрач­ные и всех ви­дать, кто в них едет, и мо­ро­жен­щи­цы нра­ви­лись, по­то­му что они весёлые, и нра­ви­лось, что не жарко на улице и ве­те­рок хо­ло­дит мою растрёпан­ную мок­рую го­ло­ву. (3)  Но осо­бен­но мне нра­ви­лось, что я занял тре­тье место в стиле бат­тер­фляй и что я сей­час рас­ска­жу об этом папе,  — он давно хотел, чтобы я на­учил­ся пла­вать. (4)  Он го­во­рит, что все маль­чиш­ки долж­ны уметь пла­вать, по­то­му что они муж­чи­ны.

(5)  И вот я се­год­ня занял тре­тье место и сей­час скажу об этом папе. (6)  Я очень ра­до­вал­ся, и, когда пришёл, мама сразу спро­си­ла:

—  (7)  Ты что так си­я­ешь?

—  (8)  А у нас се­год­ня было со­рев­но­ва­ние.

(9)  Папа ска­зал:

—  (10)  Это какое же?

—  (11)  За­плыв на два­дцать пять мет­ров в стиле бат­тер­фляй.

—  (12)  Ну и как?

—  (13)  Тре­тье место!  — ра­дост­но ска­зал я.

(14)  Папа прямо весь расцвёл.

—  (15)  Ну да?  — ска­зал он.  —  (16)  Вот здо­ро­во!  —  (17)  Он от­ло­жил в сто­ро­ну га­зе­ту. (18)  — Мо­лод­чи­на!

(19)  Я так и знал, что он об­ра­ду­ет­ся. (20)  Так и по­лу­чи­лось, и у меня ещё лучше на­стро­е­ние стало.

—  (21)  Ну, а кто же пер­вое занял?  — спро­сил папа.

—  (22)  Пер­вое занял Вовка, он уже давно умеет пла­вать. (23)  Ему это не труд­но было...

—  (24)  Ай да Вовка! (25)  Так, а кто же занял вто­рое место?

—  (26)  А вто­рое занял ры­жень­кий один маль­чиш­ка, не знаю, как зовут. (27)  На ля­гу­шон­ка похож, осо­бен­но в воде.

—  (28)  А ты, зна­чит, пришёл тре­тьим?  —  (29)  Папа улыб­нул­ся, и мне это было очень при­ят­но.  —  (30)  Тре­тье место тоже при­зо­вое, брон­зо­вая ме­даль! (31)  Ну, а кто же на четвёртом остал­ся?

—  (32)  Четвёртое место никто не занял, папа!

(33)  Он очень уди­вил­ся.

—  (34)  Мы все тре­тье место за­ня­ли: и я, и Мишка, и Толь­ка, и Кимка  — все во­сем­на­дцать че­ло­век. (35)  Так ин­струк­тор ска­зал!

—  (36)  Ах, вот оно что... (37)  Всё по­нят­но!..

(38)  И папа, вздох­нув, снова уткнул­ся в га­зе­ты.

(39)  А у меня по­че­му-⁠то со­всем про­па­ло хо­ро­шее на­стро­е­ние.

(1)  Слав­ка за­ме­тил кар­ти­ну на туск­ло-⁠зелёной стене бил­ли­ард­ной слу­чай­но. (2)  Обыч­но она ви­се­ла в тени, а в тот раз на неё па­да­ли лучи. (3)  На кар­ти­не было лун­ное море. (4)  Сама луна скры­ва­лась за свет­лы­ми об­ла­ка­ми, но её лучи про­ни­зы­ва­ли воз­дух и рас­сы­па­ли свет по вы­со­ким вол­нам. (5)  Среди волн шёл двух­мач­то­вый па­рус­ник. (6)  Не­смот­ря на волны, он шёл ровно и спо­кой­но. (7)  У него были сплошь ды­ря­вые па­ру­са, и сквозь них вид­не­лось небо, но всё равно он шёл уве­рен­но. (8)  В этих рва­ных и гор­дых па­ру­сах, в этой уве­рен­но­сти ма­лень­ко­го судна была за­гад­ка. (9)  Какая-⁠то за­ман­чи­вость и при­тя­га­тель­ная сила. (10)  И была в лун­ном не­спо­кой­ном про­сто­ре му­зы­ка  — не по­хо­жая ни на что.

(11)  Слав­ка молча привёл за руку слег­ка ис­пу­ган­ную маму и толь­ко тогда шёпотом спро­сил:

—  (12)  Это что?

—  (13)  Это бриг «Мер­ку­рий». (14)  Копия кар­ти­ны ху­дож­ни­ка Ай­ва­зов­ско­го.  —  (15)  Что тебя ис­пу­га­ло?

(16)  Слав­ка до­сад­ли­во по­мор­щил­ся. (17)  Его ни­че­го не ис­пу­га­ло. (18)  Про­сто он не хотел го­во­рить гром­ко, когда рядом тайна, мечта...

—  (19)  По­че­му рва­ные па­ру­са?

—  (20)  Ка­жет­ся, после боя. (21)  Это рус­ский ко­рабль, он сра­жал­ся. (22)  Вра­же­ских ко­раб­лей было много, а он один, но он по­бе­дил.

—  (23)  Что такое «бриг»?

—  (24)  Ты же сам ви­дишь  — ко­рабль...

—  (25)  Нет, по­че­му «бриг»?

—  (26)  Ты меня умо­ришь,  — ска­за­ла мама.

(27)  Она не по­ни­ма­ла! (28)  У Слав­ки ото­зва­лось в душе зву­ча­ние когда-⁠то слы­шан­ных и за­вет­ных мор­ских слов: «Бриг... брег... ре­га­та... фре­гат... на­ви­га­тор...» (29)  Это были слова про тайну, свя­зан­ную с этим лун­ным морем, про что-⁠то за­га­доч­ное. (30)  А где их раз­гад­ка?

(31)  Мама, вздох­нув, по­ве­ла Слав­ку в биб­лио­те­ку. (32)  Там она отыс­ка­ла ста­рую книгу, ко­то­рая на­зы­ва­лась «Мор­ской сло­варь».

—  (33)  Если хо­чешь и есть ещё во­про­сы, читай и раз­би­рай­ся.

(34)  Слав­ка нашёл быст­ро. (35)  Про­чи­тал и почти ни­че­го не понял. (36)  Но не­зна­ко­мые ко­ра­бель­ные слова опять ото­зва­лись в нём стран­ной зо­ву­щей му­зы­кой. (37)  И он стал ис­кать даль­ше, слово за сло­вом. (38)  С того дня Слав­ка почти по­за­был про всё на свете. (39)  Он ушёл в чте­ние сло­ва­ря, как ухо­дят в даль­нее пла­ва­ние  — на­дол­го и без огляд­ки...

(1)  Пом­нишь ли ты свою первую книгу?

(2)  Не ту, что про­чи­та­ла ба­буш­ка или мама возле по­сте­ли, когда у тебя была ан­ги­на и тебе от­че­го-⁠то хо­те­лось пла­кать. (3)  И не ту тон­кую кни­жи­цу, по ко­то­рой ты, слов­но про­буя звуки соб­ствен­но­го го­ло­са, скла­ды­вал из букв слова.

(4)  Нет, я спра­ши­ваю про книгу, ко­то­рую ты вы­брал сам среди мно­же­ства дру­гих. (5)  Остав­шись один, ты рас­крыл её дома, и она на­все­гда за­па­ла в твою па­мять. (6)  Она оста­лась с тобой чу­дес­ны­ми мыс­ля­ми, вол­ну­ю­щи­ми сло­ва­ми, ри­сун­ка­ми, даже за­па­хом  — рез­ким за­па­хом ти­по­граф­ской крас­ки, сме­шан­ной с клеем, или осо­бым за­па­хом биб­лио­те­ки.

(7)  Я помню свою первую книгу очень хо­ро­шо.

(8)  Эта книга была боль­шой и тол­стой. (9)  Вы­пу­щен­ная перед вой­ной, к тре­тьей во­ен­ной осени она вспух­ла от при­кос­но­ве­ния мно­гих рук, кар­тон­ная об­лож­ка обтёрлась и по­трес­ка­лась, как будто это кусок гли­ни­стой земли, пе­ре­сох­шей от без­во­дья. (10)  А внут­ри на не­ко­то­рых стра­ни­цах встре­ча­лись следы паль­цев, даже си­не­ли чер­ниль­ные кляк­сы. (11)  Но тем милей ка­за­лась мне эта книга!

(12)  Едва вы­учив уроки, я уса­жи­вал­ся за свой «де­серт», за это ла­ко­мое блюдо. (13)  Герой книги плыл по Волге на па­ро­хо­де, и вме­сте с ним плыл я.

(14)  Но всё дело в том, что там, на Волге, ещё зимой шла война. (15)  Каж­дое утро Анна Ни­ко­ла­ев­на пе­ре­дви­га­ла на карте в нашем клас­се крас­ные флаж­ки из бу­ма­ги, и про­шлой зимой там, у са­мо­го Ста­лин­гра­да, флаж­ки за­стря­ли у какой-то пре­гра­ды. (16)  Анна Ни­ко­ла­ев­на тогда при­хо­ди­ла хму­рая, пока флаж­ки на Волге вдруг не за­ше­ве­ли­лись и не при­ня­лись дви­гать­ся вперёд, к гра­ни­це.

(17)  Потом, кста­ти, она нам рас­ска­зы­ва­ла, что знала про Ста­лин­град­скую битву, про то, как наши дер­жа­лись за каж­дый ка­мень. (18)  Рас­ска­зы­ва­ла, как на­ко­нец-⁠то окру­жи­ли фа­ши­стов, за­хва­ти­ли кле­ща­ми, будто ржа­вый гвоздь, и вы­дер­ну­ли его.

(19)  В кино тогда по­ка­зы­ва­ли плен­ных нем­цев, как идут они длин­ны­ми ко­лон­на­ми, а наши смот­рят на них пре­зри­тель­но. (20)  И во­круг одни печи тор­чат вме­сто домов...

(21)  А в книж­ке, ко­то­рая мне до­ста­лась, по Волге плывёт па­ро­ход, белый и чи­стый, и на нём маль­чик, ко­то­рый видит много вся­ко­го ин­те­рес­но­го. (22)  И ни­ка­кой войны нет.

(23)  Пер­вый раз в моей жизни про­шлое не по­хо­ди­ло на на­сто­я­щее, и я, читая свою первую книгу, был со­вер­шен­но счаст­лив.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Тёплый дождь», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

(1)  Сидя в го­сти­ной на бар­хат­ных крес­лах, мы всё бо­им­ся, что они за­тре­щат под нами,  — такие они хруп­кие и изящ­ные, и такие гру­бые и не­лов­кие мы. (2)  На стене бёкли­нов­ский «Ост­ров мёртвых». (3)  В углу рояль с бю­сти­ком Бет­хо­ве­на. (4)  Люся иг­ра­ет «Кам­па­нел­лу» Листа.

(5)  Две тол­стые свечи мед­лен­но оплы­ва­ют в под­свеч­ни­ках. (6)  Диван мяг­кий, с по­ка­той спин­кой. (7)  Я под­кла­ды­ваю под спину рас­ши­тую би­се­ром взби­тую по­душ­ку, вы­тя­ги­ваю ноги.

(8)  У Люси ак­ку­рат­но стри­жен­ный за­ты­лок. (9)  Паль­цы её быст­ро бе­га­ют по кла­ви­шам, ве­ро­ят­но, в тех­ни­ку­ме она за эту быст­ро­ту все­гда пятёрки имела. (10)  Я слу­шаю «Кам­па­нел­лу», смот­рю на Бёклина, на гип­со­во­го Бет­хо­ве­на, на ве­ре­ни­цу ураль­ских ка­мен­ных сло­ни­ков в бу­фе­те, но по­че­му-⁠то всё это мне ка­жет­ся чужим, далёким, точно за­тя­ну­тым ту­ма­ном.

(11)  Сколь­ко раз на фрон­те я меч­тал о таких ми­ну­тах, когда во­круг ничто не стре­ля­ет, не рвётся. (12)  И си­дишь ты на ди­ва­не, слу­ша­ешь му­зы­ку, и рядом с тобой хо­ро­шень­кая де­вуш­ка. (13)  И вот я сижу сей­час на ди­ва­не, слу­шаю му­зы­ку... (14)  И по­че­му-⁠то мне не­при­ят­но. (15)  По­че­му? (16)  Не знаю. (17)  А толь­ко с того мо­мен­та, как мы ушли из Оско­ла, как от­сту­па­ем всё даль­ше, у меня на душе какой-то про­тив­ный оса­док...

(18)  Ве­че­ром мы бро­дим с Люсей по на­бе­реж­ной. (19)  Небо крас­ное, зло­ве­щее. (20)  Об­ла­ка точно гу­стой, чёрный дым. (21)  Волга от ветра шер­ша­вая, без вся­ко­го блес­ка. (22)  И плоты, плоты без конца, а ещё об­мо­тан­ные мас­ки­ро­воч­ной зе­ле­нью бук­си­ры.

(23)  Мы идём об руку, ино­гда оста­нав­ли­ва­ем­ся около ка­мен­но­го па­ра­пе­та, об­ло­ка­чи­ва­ем­ся на него, чтобы по­смот­реть вдаль. (24)  И Люся что-⁠то го­во­рит, ка­жет­ся, о Блоке и Есе­ни­не, спра­ши­ва­ет меня что-⁠то, и я что-⁠то от­ве­чаю. (25)  И по­че­му-⁠то мне не по себе, и я не хочу го­во­рить ни о Блоке, ни о Есе­ни­не.

(26)  Всё это когда-⁠то ин­те­ре­со­ва­ло меня, а сей­час ото­шло да­ле­ко, да­ле­ко... (27)  Ар­хи­тек­ту­ра, жи­во­пись, ли­те­ра­ту­ра... (28)  Я за время войны ни одной книж­ки не прочёл. (29)  И не хо­чет­ся. (30)  Не тянет.

(31)  Всё это потом, потом...

(32)  А зав­тра опять будет этот ре­зерв, по два­дцать раз раз­би­рай и со­би­рай пулемёт Дег­тярёва. (33)  И по­сле­зав­тра, и по­сле­по­сле­зав­тра. (34)  И опять майор будет го­во­рить нам, что надо ждать, что, когда при­ка­жут, тогда и от­пра­вят нас на фронт...

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По его сце­на­ри­ям сняты ки­но­филь­мы.

(1)  Этой осе­нью я но­че­вал у деда Ла­ри­о­на на Ур­жен­ском озере. (2)  Со­звез­дия, хо­лод­ные, как кру­пин­ки льда, пла­ва­ли в воде. (3)  Утки зябли в за­рос­лях и кря­ка­ли всю ночь.

(4)  Деду не спа­лось. (5)  Он по­ста­вил са­мо­вар  — от него окна в избе сразу за­по­те­ли. (6)  В сенях мирно спал заяц, дедов лю­би­мец, и из­ред­ка во сне гром­ко сту­чал зад­ней лапой по гни­лой по­ло­ви­це.

(7)  Мы пили чай ночью, до­жи­да­ясь не­ре­ши­тель­но­го рас­све­та, и за чаем дед по­ве­дал мне ис­то­рию о зайце.

(8)  В ав­гу­сте дед пошёл охо­тить­ся на се­вер­ный берег озера. (9)  Леса сто­я­ли сухие, как порох. (10)  Деду по­пал­ся зай­чо­нок с рва­ным левым ухом. (11)  Дед вы­стре­лил в него, но про­мах­нул­ся, и заяц удрал.

(12)  Дед огор­чил­ся и пошёл даль­ше. (13)  Но вдруг за­тре­во­жил­ся: с юга, со сто­ро­ны Ло­пу­хов, силь­но тя­ну­ло гарью. (14)  Под­нял­ся ветер. (15)  Дым гу­стел  — стало труд­но ды­шать.

(16)  Дед понял, что на­чал­ся лес­ной пожар и огонь идёт прямо на него. (17)  Ветер перешёл в ура­ган. (18)  Огонь гнало по земле с не­слы­хан­ной ско­ро­стью.

(19)  Дед по­бе­жал по коч­кам, спо­ты­кал­ся, падал, дым вы­едал ему глаза, а сзади был уже слы­шен ши­ро­кий гул и треск пла­ме­ни.

(20)  Смерть на­сти­га­ла деда, хва­та­ла его за плечи, и в это время из-⁠под ног у деда вы­ско­чил заяц. (21)  Он бежал мед­лен­но и во­ло­чил зад­ние лапы. (22)  Потом толь­ко дед за­ме­тил, что они у зайца об­го­ре­ли.

(23)  Ла­ри­он об­ра­до­вал­ся зайцу, будто род­но­му. (24)  Дед, ста­рый лес­ной жи­тель, знал, что звери го­раз­до лучше че­ло­ве­ка чуют, от­ку­да идёт огонь, и все­гда спа­са­ют­ся. (25)  Гиб­нут они толь­ко тогда, когда огонь их окру­жа­ет.

(26)  Дед бежал за зай­цем, пла­кал от стра­ха и кри­чал: «(27)  По­го­ди, милый, не беги так-⁠то шибко!»

(28)  Заяц вывел деда из огня. (29)  Когда они вы­бе­жа­ли из леса к озеру, то оба упали от уста­ло­сти. (30)  Дед по­до­брал зайца и понёс домой. (31)  У зайца были опа­ле­ны зад­ние ноги и живот. (32)  Дед вы­ле­чил его и оста­вил у себя.

—  (33)  Этот заяц,  — ска­зал дед,  — спа­си­тель мой: я ему жиз­нью обя­зан­ный. (34)  Я, можно ска­зать, бла­го­дар­ность ему ока­зы­вать дол­жен, а ты го­во­ришь  — бро­сить...

(35)  Так и живут вме­сте  — ста­рый дед Ла­ри­он, его внук Вань­ка да заяц с рва­ным ухом.

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист. Со­здал много очер­ков, рас­ска­зов, по­ве­стей о при­ро­де, о внут­рен­нем мире че­ло­ве­ка. На­пи­сал серию книг о твор­че­стве и о людях ис­кус­ства: «Орест Ки­прен­ский», «Исаак Ле­ви­тан», «Тарас Шев­чен­ко» и др.

(1)  Кин­тель уви­дел ма­лень­кую скри­пач­ку в по­след­ний день ав­гу­ста, когда шагал на рынок за кар­тош­кой. (2)  Спер­ва он услы­шал му­зы­ку. (3)  У за­бо­ра за­бро­шен­ной строй­ки по­лу­коль­цом сто­я­ли ре­бя­та и взрос­лые, че­ло­век пят­на­дцать. (4)  А на фоне тёмных и рва­ных афиш иг­ра­ла на скрип­ке де­воч­ка. (5)  Од­но­го с Кин­те­лем воз­рас­та.

(6)  Она была то­нень­кая, кур­но­сая, с ко­рот­ки­ми и растрёпан­ны­ми, как у маль­чиш­ки, во­ло­са­ми. (7)  Она по­ка­чи­ва­лась на за­го­ре­лых ногах, как на сте­бель­ках, за­дум­чи­во смот­ре­ла мимо людей и во­ди­ла смыч­ком.

(8)  У ног де­воч­ки, в пыль­ных по­до­рож­ни­ках, лежал скри­пич­ный фу­тляр, в от­ки­ну­той крыш­ке его белел бу­маж­ный лист. (9)  На нем круп­но было на­пи­са­но: (10)  «За­ра­ба­ты­ваю на скрип­ку».

(11)  На­вер­но, ны­неш­няя скрип­ка у де­воч­ки была чужая. (12)  Или не очень хо­ро­шая. (13)  Но даже на ней де­воч­ка иг­ра­ла вос­хи­ти­тель­но. (14)  По край­ней мере, Кин­те­ля пе­чаль­ная и свет­лая му­зы­ка взяла в плен сразу же, и сама де­воч­ка  — тоже. (15)  Кин­тель смот­рел на юную скри­пач­ку, и серд­це у него за­хо­ди­лось в слад­кой тоске. (16)  Было что-⁠то уди­ви­тель­но милое в этой скри­пич­ной ме­ло­дии и в том, кто её играл,  — в быст­рых тон­ких паль­цах, в дро­жа­нии волос, в за­дум­чи­вых гла­зах и стро­гих бро­вях. (17)  И ещё была в де­воч­ке до­вер­чи­вая без­за­щит­ность и оди­но­че­ство. (18)  А во­круг сто­я­ли люди.

(19)  Люди слу­ша­ли вни­ма­тель­но, и в скри­пич­ном фу­тля­ре ле­жа­ло уже не­ма­ло мятых бу­ма­жек.

(20)  У Кин­те­ля в кар­ма­не были лишь день­ги, ко­то­рые дал дед и ко­то­рые можно было тра­тить толь­ко на кар­тош­ку. (21)  А будь у него свои день­ги  — хоть сто руб­лей!  — он тут же вы­ло­жил бы их в фу­тляр, к ногам де­воч­ки. (22)  Хотя... по­смел бы он? (23)  Все сразу на­ча­ли бы гля­деть на него. (24)  И она по­смот­ре­ла бы  — на не­лов­ко­го, стри­жен­но­го аре­стант­ским ёжиком, в мятой, узлом на пузе за­вя­зан­ной ру­баш­ке... (25)  Он и так уже стоит здесь, на­вер­но, пол­ча­са, по­это­му все, ко­неч­но, до­га­да­лись о его за­во­рожённо­сти...

(26)  Кин­тель по­пя­тил­ся, чув­ствуя, как на­ли­ва­ют­ся теп­ло­той уши и щёки.

(27)  И пошёл, пошёл, не ре­ша­ясь огля­нуть­ся. (28)  И долго ещё слы­шал скрип­ку...

(1)  Когда Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич уви­дел свой дом, серд­це у него силь­но за­би­лось. (2)  Каж­дая жилка дро­жа­ла у него внут­ри при встре­че с домом, ко­то­рый был для него его жиз­нью, его ко­лы­бе­лью.

(3)  Целый год до его при­ез­да дом про­сто­ял за­ко­ло­чен­ный.

(4)  По па­мя­ти дом все­гда ка­зал­ся ему боль­шим, про­стор­ным, пах­ну­щим тёплым воз­ду­хом печей и све­же­вы­мы­ты­ми по­ла­ми. (5)  И ещё, когда Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич был ма­лень­ким маль­чи­ком, он все­гда думал, что у них в доме живут не толь­ко «живые люди», а ещё и те, ко­то­рые на кар­ти­нах, раз­ве­шан­ных по сте­нам во всех пяти ком­на­тах.

(6)  Это были в ос­нов­ном его пред­ки. (7)  Бабы и му­жи­ки в до­мо­тка­ных одеж­дах, со спо­кой­ны­ми и стро­ги­ми ли­ца­ми. (8)  Дамы и гос­по­да в при­чуд­ли­вых ко­стю­мах. (9)  Жен­щи­ны в рас­ши­тых зо­ло­том пла­тьях. (10)  Муж­чи­ны в белых, го­лу­бых, зелёных мун­ди­рах, в са­по­гах с зо­ло­ты­ми и се­реб­ря­ны­ми шпо­ра­ми.

(11)  Даже когда он стал взрос­лым, то, бу­дучи в самых слож­ных пе­ре­дел­ках, он, вспо­ми­ная дом, думал не толь­ко о род­ных, ко­то­рые на­се­ля­ли его, но и о «людях с кар­тин», ко­то­рых ни­ко­гда не знал...

(12)  Дело в том, что пра­пра­дед Ни­ко­лая Ни­ко­ла­е­ви­ча был ху­дож­ни­ком, а отец отдал мно­гие годы жизни, чтобы со­брать его кар­ти­ны. (13)  И эти кар­ти­ны, ка­за­лось, все­гда за­ни­ма­ли глав­ное место в их доме...

(14)  Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич от­во­рил дверь с не­ко­то­рой опас­кой. (15)  В доме пахло сы­ро­стью и затх­ло­стью... (16)  Ужас овла­дел Ни­ко­ла­ем Ни­ко­ла­е­ви­чем: кар­ти­ны ис­чез­ли! (17)  Он по­про­бо­вал сде­лать шаг, но по­скольз­нул­ся и еле усто­ял: пол был по­крыт тон­ким слоем лёгкого инея. (18)  Тогда он за­сколь­зил даль­ше.

(19)  Ещё ком­на­та! (20)  Ещё!.. (21)  Кар­тин нигде не было!

(22)  И тут Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич вспом­нил: сест­ра пи­са­ла ему, что спря­та­ла кар­ти­ны, сло­жи­ла на ан­тре­со­ли в самой сухой ком­на­те.

(23)  Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич, сдер­жи­вая себя, вошёл в эту ком­на­ту, влез на ан­тре­со­ли и дро­жа­щи­ми ру­ка­ми стал вы­тас­ки­вать одну кар­ти­ну за дру­гой, боясь, что они по­гиб­ли: промёрзли или от­сы­ре­ли.

(24)  Но про­изо­шло чудо, и кар­ти­ны были живы. (25)  И дом ожил, за­го­во­рил, запел... (26)  Мно­же­ство людей, ко­то­рых он, ка­за­лось, хо­ро­шо знал, вошло в ком­на­ту, окру­жи­ло Ни­ко­лая Ни­ко­ла­е­ви­ча... (27)  Впер­вые за по­след­ние годы он осво­бождённо и бла­жен­но вздох­нул. (28)  Те­перь можно было брать­ся за дела.

* Же­лез­ни­ков Вла­ди­мир Кар­по­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский пи­са­тель, ки­но­дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния пе­ре­ве­де­ны на мно­гие языки мира. В ос­нов­ном пишет об от­но­ше­ни­ях между лю­дь­ми, про­бле­мах взрос­ле­ния, дет­стве, от­ро­че­стве. Самое из­вест­ное его про­из­ве­де­ние  — роман «Чу­че­ло»  — рас­ска­зы­ва­ет о ста­нов­ле­нии ха­рак­те­ра ге­ро­и­ни и её не­про­стых от­но­ше­ни­ях с од­но­класс­ни­ка­ми.

—  (1)  Мне ка­жет­ся, что сей­час все люди на одно лицо...  — ска­зал Роман.  —  (2)  Зна­ешь, как я это за­ме­тил? (3)  Пе­ре­стал раз­ли­чать дик­торш те­ле­ви­де­ния. (4)  Все с глаз­ка­ми, все с но­си­ка­ми, и ни­ка­кой раз­ни­цы. (5)  А потом огля­дел­ся: ба­тюш­ки, все люди, окру­жа­ю­щие нас, не про­сто бра­тья, а од­но­яй­це­вые близ­не­цы.

(6)  Сашка по­до­зри­тель­но по­смот­рел на Ро­ма­на. (7)  Такое за­яв­ле­ние об оди­на­ко­во­сти не­со­вер­шен­но­го че­ло­ве­че­ства впол­не может быть за­ду­ман­ной про­во­ка­ци­ей: вы­звать его, Сашку, на раз­го­вор, в ко­то­ром он ни бе ни ме, а Роман-⁠то всю про­блем­ку уже об­ду­мал до зёрныш­ка.

—  (8)  Есть ин­ди­ви­ду­аль­но­сти,  — про­бур­чал Сашка.

—  (9)  Их всё мень­ше,  — ска­зал Роман.  —  (10)  Очень долго не было си­ту­а­ции, при ко­то­рой лич­ность про­яв­ля­ет свой мак­си­мум. (11)  Войны, на­при­мер, го­ло­да, оле­де­не­ния... (12)  Все живут оди­на­ко­во, и все ста­но­вят­ся по­хо­жи­ми друг на друга.

—  (13)  Ну, ты даёшь!  — разо­злил­ся Сашка.  — (14)  Все живут оди­на­ко­во? (15)  Где ты это видел? (16)  У одних ма­ши­ны, у дру­гих  — от по­луч­ки до по­луч­ки, одни ничем не гну­ша­ют­ся, дру­гие всю жизнь в трам­вае стоят, по­то­му что стес­ня­ют­ся си­деть. (17)  Одни верят во что-⁠то, дру­гие ни во что не верят...

(18)  Роман скри­вил­ся.

—  (19)  Нель­зя же по­ни­мать всё бук­валь­но... (20)  Во все­об­щей оди­на­ко­во­сти тоже есть за­ко­ны роста от нуля до ста, к при­ме­ру. (21)  Всё, что ты го­во­ришь, сюда укла­ды­ва­ет­ся. (22)  Про­сто для того, чтобы стать лич­но­стью, надо выйти за эти за­ко­ны.

—  (23)  И что сде­лать?

—  (24)  В том-⁠то и дело, что, когда ищешь, что сде­лать, это тоже по­ис­ки себя. (25)  Что, по-⁠тво­е­му, может при­ду­мать ор­ди­нар­ный че­ло­век?

—  (26)  Ну, зна­ешь, войны я не хочу,  — ска­зал Сашка.

—  (27)  А я хочу? (28)  Но ма­ши­на  — это во­площённая пош­лость.

(29)  Сашка пожал пле­ча­ми. (30)  Да, он мог ска­зать, что когда у че­ло­ве­ка за­бот­ли­вая мать, когда у него нет про­блем с бра­тья­ми и сёстра­ми, когда рубль в кар­ма­не все­гда, то, ко­неч­но, при­ста­ло время по­ду­мать и о ми­ро­вых про­бле­мах. (31)  Но он этого не ска­зал, по­то­му что по­лу­ча­лось, будто он ци­ти­ру­ет соб­ствен­ную мать. (32)  Мать же так стре­ми­лась, чтоб всё у них было, как у всех, как у людей. (33)  А ин­ди­ви­ду­аль­ность  — это с жиру. (34)  Это чтоб себя по­ка­зать. (35)  Вот, ока­зы­ва­ет­ся, в чём был гвоздь.

(36)  И Сашка мол­чал, хотя что-то в сло­вах Ро­ма­на вы­зы­ва­ло его не­воль­ный про­тест.

* Щер­ба­ко­ва Га­ли­на Ни­ко­ла­ев­на  — со­вре­мен­ный про­за­ик, автор более 20 по­ве­стей и ро­ма­нов для юных и взрос­лых чи­та­те­лей: «Вам и не сни­лось», «Дверь в чужую жизнь», «Ак­три­са и ми­ли­ци­о­нер», «Ко­сточ­ка аво­ка­до» и др. По по­ве­сти «Вам и не сни­лось» был снят од­но­имённый фильм.

(1)  Солн­це ещё не на­ча­ло как сле­ду­ет при­пе­кать, а дед Ни­ки­та уже устро­ил­ся на за­ва­лин­ке. (2)  Он раз­ло­жил связ­ки лыка, не­за­кон­чен­ный ла­поть, но при­оста­но­вил­ся и, на­кло­нив го­ло­ву, при­слу­шал­ся. (3)  На до­ро­гу из-⁠за угла вы­бе­жа­ла стай­ка маль­чу­га­нов, босых, в хол­стин­ных шта­нах и цвет­ных ру­баш­ках. (4)  Впе­ре­ди, от­дель­но, шёл маль­чик в белой майке. (5)  Его не­за­го­ре­лая кожа ка­за­лась ещё белее от тем­но­во­ло­сой го­ло­вы. (6)  Дру­гие же маль­чи­ки, на­о­бо­рот, за­го­ре­ли до чер­но­ты, а во­ло­сы их, вы­бе­лен­ные солн­цем, по­хо­ди­ли на свет­лый лён.

(7)  Дед Ни­ки­та под­нял го­ло­ву.

—  (8)  Ты чей же бу­дешь?  — спро­сил он но­вень­ко­го.

—  (9)  Ан­то­на, де­душ­ка,  — на­пе­ре­бой за­кри­ча­ли маль­чиш­ки,  — в Мин­ске ко­то­рый жил. (10)  Он при­е­хал к ба­буш­ке Улья­не. (11)  Мамку у него на войну взяли, она ко­ман­дир.

—  (12)  Как это можно? (13)  Баба она или нет?

(14)  Маль­чик в майке стро­го по­гля­дел на деда.

—  (15)  Как это  — баба?  — спро­сил он с не­до­уме­ни­ем.  —  (16)  Моя мама врач, её мо­би­ли­зо­ва­ли, она те­перь стар­ший лей­те­нант и на фронт уеха­ла. (17)  А ба­буш­ка Улья­на  — ма­ми­на мама, так что я к ней и при­е­хал, пока война не кон­чит­ся.

—  (18)  Мамка на фрон­те, а сам... (19)  Гуса-⁠ак,  — на­смеш­ли­во про­тя­нул самый вы­со­кий маль­чик и, за­су­нув два паль­ца в рот, гром­ко свист­нул прямо в лицо но­вень­ко­му.

(20)  Ре­бя­та рас­хо­хо­та­лись, а но­вень­кий стоял рас­те­рян­ный, не зная, что от­ве­тить. (21)  От обиды у него даже слёзы вы­сту­пи­ли на гла­зах, и это сму­ти­ло его ещё боль­ше. (22)  Он вспых­нул, сде­лал шаг вперёд.

—  (23)  Чего тебя гу­са­ком-⁠то драз­нят?  — спро­сил дед.

—  (24)  Меня зовут Саша,  — от­ве­чал он.  —  (25)  А гу­са­ка я не за­ме­тил, он сбоку стоял. (26)  Ну и под­прыг­нул, когда он за­ши­пел. (27)  А они сме­ют­ся, что я трус. (28)  И про маму... (29)  Я те­перь и сам с ними дру­жить не хочу. (30)  Я сюда один по­ез­дом при­е­хал, а те­перь один и уеду.

(31)  Саша, до­го­во­рив, от­вер­нул­ся и, вы­со­ко под­няв го­ло­ву, пошёл назад по до­ро­ге.

—  (32)  Домой уеду,  — по­вто­рял он упря­мо.  —  (33)  Сей­час!

(34)  Но тут кто-⁠то по­тя­нул его за руку. (35)  Маль­чик огля­нул­ся: перед ним, смущённо улы­ба­ясь, стоял го­лу­бо­гла­зый Иваш­ка, за ним, куч­кой,  — все ре­бя­та. (36)  Толь­ко вы­со­кий дер­жал­ся по­одаль, от­вер­нув­шись, как будто он не со всеми шёл, а ока­зал­ся тут слу­чай­но.

—  (37)  Идём с нами раков ло­вить,  — про­го­во­рил Иваш­ка.  —  (38)  Их там страсть сколь­ко...

* Рад­зи­ев­ская Софья Бо­ри­сов­на  — со­вет­ская дет­ская пи­са­тель­ни­ца, пу­те­ше­ствен­ни­ца, участ­ни­ца мно­гих на­уч­ных экс­пе­ди­ций. Пи­са­ла о при­ро­де, о войне, о при­клю­че­ни­ях, но глав­ное  — о на­сто­я­щих че­ло­ве­че­ских цен­но­стях. Наи­бо­лее из­вест­ные про­из­ве­де­ния  — «Рас­ска­зы о жи­вот­ных», «Джум­бо», «Бо­лот­ные ро­бин­зо­ны».

(1)  Динка огля­де­лась. (2)  Уютно бе­ле­ю­щая в зе­ле­ни хата вб­ли­зи ока­за­лась ста­рой, врос­шей в землю, об­луп­лен­ной до­ждя­ми и вет­ра­ми. (3)  Одной сто­ро­ной хата сто­я­ла на краю об­ры­ва, и кри­вая тро­пин­ка, сбе­гая вниз, при­во­ди­ла к за­бро­шен­но­му ко­лод­цу.

(4)  Яков сидел у рас­кры­то­го окна на ни­зень­кой ска­ме­еч­ке перед из­ре­зан­ным са­пож­ным ножом сто­ли­ком и, скло­нив­шись, тачал са­по­ги. (5)  Иось­ка, раз­ма­хи­вая ру­ка­ми, что-⁠то ве­се­ло рас­ска­зы­вал отцу, на щеке его вспры­ги­ва­ла лу­ка­вая ямоч­ка. (6)  Отец и сын си­де­ли в един­ствен­ной, но очень про­стор­ной ком­на­те с огром­ной рус­ской печ­кой.

(7)  Осто­рож­но войдя в сени и за­гля­нув в ком­на­ту, Динка оста­но­ви­лась от не­ожи­дан­но­сти. (8)  Прямо перед ней, в про­стен­ке между двумя ок­на­ми, где стоял са­пож­ный сто­лик и было свет­лее, воз­вы­шал­ся порт­рет мо­ло­дой жен­щи­ны со стро­гой улыб­кой, в го­род­ском пла­тье, с чёрным кру­жев­ным шар­фом. (9)  Она была изоб­ра­же­на во весь рост и так, как будто то­ро­пи­лась куда-⁠то, на­ки­нув свой лёгкий шарф.

(10)  Но боль­ше всего по­ра­зи­ли Динку её глаза. (11)  Огром­ные, пол­ные какой-⁠то внут­рен­ней тре­во­ги, умо­ля­ю­щие и тре­бо­ва­тель­ные. (12)  Оста­но­вив­шись на по­ро­ге, Динка не могла ото­рвать глаз от этого порт­ре­та. (13)  Ка­за­лось, она где-то уже ви­де­ла эти глаза, улыб­ку и ямоч­ку на щеке.

(14)  3абыв­шись, она молча пе­ре­во­ди­ла глаза с порт­ре­та ма­те­ри на сына...

(15)  Иось­ка смолк и на­сто­рожённо смот­рел на не­про­ше­ную го­стью. (16)  Яков тоже под­нял глаза, и на лице его по­яви­лось уже зна­ко­мое Динке вы­ра­же­ние со­сре­до­то­чен­ной стро­го­сти.

—  (17)  3драв­ствуй­те, ба­рыш­ня!  — ска­зал он, под­ни­ма­ясь нав­стре­чу.

—  (18)  3драв­ствуй­те, Яков Ильич!  — низко кла­ня­ясь, про­шеп­та­ла оро­бев­шая Динка.

(19)  Порт­рет Катри, её живые, го­ря­щие глаза, при­тих­ший двой­ник порт­ре­та, Иось­ка, и сам не­счаст­ный, уеди­нив­ший­ся здесь после смер­ти жены скри­пач  — всё это вну­ша­ло ей ужас. (20)  Ноги её, ка­за­лось, при­рос­ли к по­ро­гу, и, не зная, что ей де­лать, она жа­лост­но по­про­си­ла:

—  (21)  Сыг­рай­те, Яков Ильич.

(22)  Иось­ка с го­тов­но­стью подал отцу скрип­ку. (23)  Яков кив­нул сыну и, по­вер­нув­шись к порт­ре­ту, под­нял смы­чок, при­кос­нул­ся к стру­нам...

(24)  Как толь­ко по­ли­лись звуки скрип­ки, страх Динки прошёл. (25)  Играя, Яков смот­рел на порт­рет и, дви­гая в такт му­зы­ке бро­вя­ми, улы­бал­ся. (26)  И Катря от­ве­ча­ла ему неж­ной, стро­гой улыб­кой. (27)  А Иось­ка сидел на са­пож­ной та­бу­рет­ке и, сло­жив на ко­ле­нях ла­до­шки, смот­рел то на отца, то на мать.

* Осе­е­ва-Хмелёва Ва­лен­ти­на Алек­сан­дров­на (1902–1969 гг.)  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца. Са­мы­ми из­вест­ны­ми её про­из­ве­де­ни­я­ми стали по­ве­сти «Динка», «Динка про­ща­ет­ся с дет­ством».

(1)  Шта­бов так много, что найти нуж­ный нам отдел со­всем не про­сто. (2)  Везде ча­со­вые, на­тя­ну­та ко­лю­чая про­во­ло­ка.

(3)  К ве­че­ру всё-таки на­хо­дим.

(4)  Се­год­ня ночью, ока­зы­ва­ет­ся, долж­на пе­ре­прав­лять­ся на пе­ре­до­вую 184-⁠я ди­ви­зия, а утром, во время бомбёжки, вышли из строя ди­ви­зи­он­ный ин­же­нер и ко­ман­дир взво­да.

(5)  Майор про­тя­ги­ва­ет мне кон­верт, скле­ен­ный из потрёпан­ной то­по­гра­фи­че­ской карты.

—  (6)  Со­ве­тую пой­мать 184-⁠ю здесь.

(7)  Мы молча до­хо­дим до ре­гу­ли­ров­щи­ка.

—  (8)  Сто во­семь­де­сят четвёртая ещё не про­хо­ди­ла,  — го­во­рит ре­гу­ли­ров­щик, не­мо­ло­дой уже, с ры­жи­ми усами.

(9)  Мы са­дим­ся в кузов раз­би­той ма­ши­ны. (10)  Солн­це зашло, но ещё свет­ло. (11)  На за­па­де, над Ста­лин­гра­дом, небо со­всем крас­ное, и труд­но ска­зать, от­че­го это  — от за­хо­дя­ще­го солн­ца или от по­жа­ра. (12)  Три чёрных ды­мо­вых стол­ба мед­лен­но рас­плы­ва­ют­ся в воз­ду­хе. (13)  Внизу они тон­кие, гу­стые и чёрные, как сажа. (14)  Чем выше, тем они всё боль­ше рас­плы­ва­ют­ся, а со­всем вы­со­ко сли­ва­ют­ся в сплош­ную длин­ную тучу. (15)  Она плос­кая и не­по­движ­ная, и, хотя в неё по­сту­па­ют всё новые и новые пор­ции дыма, она не удли­ня­ет­ся и не утол­ща­ет­ся. (16)  Вот уже более двух не­дель стоит она такая, спо­кой­ная и не­по­движ­ная, над го­ря­щим го­ро­дом.

(17)  А кру­гом нас зо­ло­тые осин­ки на чёрном фоне, тон­кие, неж­ные. (18)  По до­ро­ге про­ез­жа­ют ма­ши­ны. (19)  Оста­нав­ли­ва­ют­ся, спра­ши­ва­ют, как про­ехать на пе­ре­пра­ву, и едут даль­ше. (20)  До­ро­га ши­ро­кая, разъ­ез­жен­ная, вся в ром­би­ках от шин. (21)  Труд­но по­нять, где её края и куда она за­во­ра­чи­ва­ет. (22)  Още­ти­нив­ший­ся ука­за­тель­ный столб когда-то, долж­но быть, стоял на обо­чи­не. (23)  Сей­час он на самом фар­ва­те­ре, и кто-⁠то на него уже на­е­хал. (24)  Он на­кре­нил­ся, и таб­лич­ка с над­пи­сью «Ста­лин­град  — 6 км» ука­зы­ва­ет прямо в небо.

—  (25)  До­ро­га в рай,  — мрач­но из­ре­ка­ет Ва­ле­га.

(26)  Ока­зы­ва­ет­ся, он тоже не лишён юмора.

(27)  Под­хо­дит ре­гу­ли­ров­щик:

—  (28)  Во-он жу­рав­ли по­ле­те­ли,  — и тычет гряз­ным, гру­бым паль­цем в небо.  —  (29)  Ни­ка­кой войны для них нет.

(30)  Мы долго сле­дим за би­сер­ным, точно вы­ши­тым в небе, тре­уголь­ни­ком, плы­ву­щим на юг. (31)  Слыш­но даже, как кур­лы­чут жу­рав­ли.

—  (32)  Со­всем как самолёты,  — го­во­рит ре­гу­ли­ров­щик.

(33)  Эта ас­со­ци­а­ция про­мельк­ну­ла, по-⁠ви­ди­мо­му, у всех нас, и мы смеёмся.

—  (34)  Что, туда или от­ту­да?  — спра­ши­ва­ет ре­гу­ли­ров­щик.

—  (35)  Туда.

(36)  Он ка­ча­ет го­ло­вой.

—  (37)  Да... (38)  Не­ве­се­ло там, что и го­во­рить...  — и от­хо­дит.

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По его сце­на­ри­ям сняты ки­но­филь­мы.

(1)  В ин­сти­тут­ский буфет вошёл па­рень  — ху­день­кий, не­вы­со­кий, свет­лые во­ло­сы стри­же­ны ёжиком. (2)  Он волок всего две кар­ти­ны  — не­за­чехлённые, без рамок. (3)  По­ста­вил и подошёл к бу­фет­ной стой­ке.

(4)  Я гля­нул на его хол­сты, гля­нул не­бреж­но, даже предубеждённо, ни во что не веря. (5)  Гля­нул и уди­вил­ся.

(6)  Два порт­ре­та сто­я­ли, будто взяв­шись за руки, хотя каж­дый из них был от­дель­ным. (7)  На одном было на­кле­е­но: «Отец», на дру­гом  — «Мать».

(8)  Отец был мо­ло­дой, чуть ли не мо­ло­же этого парня, в форме же­лез­но­до­рож­но­го ма­ши­ни­ста, в фу­раж­ке. (9)  Го­лу­бые глаза мер­ца­ли мо­ло­дым вос­тор­гом жизни, но в лёгком их блес­ке как бы скво­зи­ла чуть-⁠чуть тре­вож­ная тень  — тень ожи­да­ния чего-⁠то.

(10)  А мать си­де­ла прямо, на­пряжённо. (11)  Кре­стьян­ское лицо, го­род­ское пла­тье. (12)  Но чув­ство­ва­лось, что живут не в де­рев­не, а где-⁠то в при­го­ро­де, может быть, на разъ­ез­де. (13)  И, видно, из де­рев­ни не­дав­но. (14)  Руки её вы­ра­жа­ли не­лов­кость, будто не ху­дож­ник-⁠сын ри­со­вал её, а си­де­ла она перед фо­то­гра­фом, и это было ей не­при­выч­но. (15)  Да и во­об­ще было видно, что ей не­при­выч­но си­деть, а при­вык­ла она дви­гать­ся, спе­шить, кор­мить детей, вы­во­дить ско­ти­ну.

(16)  Руки были сло­же­ны ак­ку­рат­но, паль­чик к паль­чи­ку, на одном се­реб­ря­ное ко­леч­ко по­свер­ки­ва­ло. (17)  Улы­ба­лась она смущённо и с лю­бо­пыт­ством, будто это не вы раз­гля­ды­ва­ли её, а она, чуть робея, гля­де­ла на вас.

(18)  Вы­пол­не­но всё это было пре­дель­но безыс­кус­но, но как-⁠то уди­ви­тель­но... (19)  Я даже не мог по­нять, в чём тут сек­рет. (20)  Но я не­слыш­но, про себя, ахнул от ощу­ще­ния зре­лой силы этой кисти. (21)  Осо­бен­но на фоне пронёсшей­ся пе­ре­до мной гро­мад­ной вы­став­ки бес­цвет­ных зна­ков псев­до­жиз­ни  — не­про­жи­той, не­вы­стра­дан­ной, усреднённой, но ис­кус­но упо­ря­до­чен­ной и оправ­лен­ной в рамы. (22)  Эти два порт­ре­та не то чтобы вы­де­ля­лись ма­стер­ством  — они про­сто были жи­вы­ми...

(23)  А автор уже воз­вра­щал­ся с под­но­сом, где оди­но­ко вы­сил­ся ста­кан чая и лежал бу­тер­брод с сыром.

—  (24)  А по­че­му у тебя отец такой мо­ло­дой?  — спро­сил я.

—  (25)  Я батю толь­ко так и за­пом­нил... (26)  Не вер­нул­ся с войны, а где полёг, не узна­ли  — без вести... (27)  Ждём вот уже де­сять лет. (28)  Всё уж ясно как будто, а мать и сей­час к поч­та­льо­ну бе­га­ет.

(29)  И он пошёл, под­хва­тив свои порт­ре­ты.

* Вла­ди­мир Ильич Ам­лин­ский  — рос­сий­ский пи­са­тель вто­рой по­ло­ви­ны XX века, автор рас­ска­зов и по­ве­стей о молодёжи: «Стан­ция пер­вой любви», «Пер­вая бес­сон­ни­ца», «На рас­све­те, в на­ча­ле до­ро­ги» и дру­гих.

(1)  Для меня му­зы­ка  — это всё. (2)  Я люблю джаз, как дядя Женя. (3)  Что дядя Женя тво­рил на кон­цер­те в Доме куль­ту­ры! (4)  Он сви­стел, кри­чал, ап­ло­ди­ро­вал! (5)  А му­зы­кант всё дул на­про­па­лую в свой сак­со­фон!..

(6)  Там всё про меня, в этой му­зы­ке. (7)  То есть про меня и про мою со­ба­ку. (8)  У меня такса, зовут Кит...

—  (9)  Пред­став­ля­ешь?  — рас­ска­зы­вал дядя Женя.  —  (10)  Он эту му­зы­ку прямо на ходу со­чи­ня­ет.

(11)  Вот это по мне. (12)  Самое ин­те­рес­ное, когда иг­ра­ешь и не зна­ешь, что будет даль­ше. (13)  Мы с Китом тоже: я брен­чу на ги­та­ре и пою, он лает и под­вы­ва­ет. (14)  Ко­неч­но, без слов  — зачем нам с Китом слова?

—  (15)  Ан­дрю­ха, ре­ше­но!  — вскри­чал дядя Женя.  —  (16)  Учись джазу! (17)  3десь, в Доме куль­ту­ры, есть такая сту­дия.

(18)  Джаз, ко­неч­но, это здо­ро­во, но вот за­гвозд­ка: я не могу петь один. (19)  Толь­ко с Китом. (20)  Для Кита пение  — всё, по­это­му я взял его с собой на про­слу­ши­ва­ние.

(21)  Кит, съев варёную кол­ба­су из хо­ло­диль­ни­ка, шагал в чу­дес­ном на­стро­е­нии. (22)  Сколь­ко песен в нас с ним бу­ше­ва­ло, сколь­ко на­дежд!

(23)  Но моя ра­дость уле­ту­чи­лась, когда ока­за­лось, что с со­ба­ка­ми в Дом куль­ту­ры нель­зя.

(24)  В ком­на­ту для про­слу­ши­ва­ния я вошёл без Кита, взял ги­та­ру, но не мог на­чать, хоть ты трес­ни!..

—  (25)  Ты не под­хо­дишь,  — ска­за­ли мне.  —  (26)  Слуха нет. (27)  Кит чуть не умер от ра­до­сти, когда я вышел.

(28)  «Ну?!! (29)  Джаз? (30)  Да?!!»  — всем своим видом го­во­рил он, и хвост его от­би­вал ритм по тро­туа­ру. (31)  Дома я по­зво­нил дяде Жене.

—  (32)  У меня нет слуха,  — го­во­рю.  —  (33)  Я не под­хо­жу.

—  (34)  Слух  — ничто,  — ска­зал дядя Женя с пре­зре­ни­ем.  —  (35)  По­ду­ма­ешь, ты не мо­жешь по­вто­рить чужую ме­ло­дию. (36)  Ты поёшь, как никто ни­ко­гда до тебя не пел. (37)  Это и есть джаз! (38)  Джаз не му­зы­ка; джаз  — это со­сто­я­ние души.

(39)  По­ло­жив труб­ку, я извлёк из ги­та­ры ква­ка­ю­щий звук. (40)  Взвыл Кит. (41)  На этом фоне я изоб­ра­зил ти­ка­нье часов и крики чаек, а Кит  — гудок па­ро­во­за и гудок па­ро­хо­да. (42)  Он знал, как под­нять мой осла­бев­ший дух. (43)  А я вспом­нил, до чего был жут­кий мороз, когда мы с Китом вы­бра­ли друг друга на Пти­чьем рынке...

(44)  И песня пошла...

* Моск­ви­на Ма­ри­на Львов­на (род. в 1954 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, жур­на­лист­ка, ра­дио­ве­ду­щая. За книгу «Моя со­ба­ка любит джаз» была на­граж­де­на Меж­ду­на­род­ным ди­пло­мом Г.-⁠Х. Ан­дер­се­на.

(1)  От го­ро­да, по-⁠ви­ди­мо­му, ни­че­го уже не оста­лось. (2)  Немцы бом­бят его с утра до ве­че­ра, над ним не­про­хо­дя­щее об­ла­ко дыма и пыли. (3)  Горят неф­те­хра­ни­ли­ща. (4)  Чёрный, как ко­поть, дым за­сти­ла­ет солн­це, так что на него можно смот­реть не щу­рясь, как смот­рят сквозь силь­но за­копчённое стек­ло во время за­тме­ния.

(5)  В нашем овра­ге, как го­во­рит­ся, без пе­ре­мен. (6)  Как-⁠то ночью про­шли две наши ди­ви­зии. (7)  Шли долго, бес­пре­рыв­но, всю ночь на­пролёт, ба­та­льон за ба­та­льо­ном. (8)  Раза два немцы пы­та­лись сго­ря­ча пе­ре­брать­ся через овраг, и тогда на­чи­на­лась ав­то­мат­ная трес­кот­ня.

(9)  Ге­ор­гий Аки­мо­вич как-то ска­зал:

—  (10)  Мы будем во­е­вать до по­след­не­го сол­да­та. (11)  Рус­ские все­гда так воюют. (12)  Но шан­сов у нас всё-⁠таки мало. (13)  Нас может спа­сти толь­ко чудо, иначе нас за­да­вят. (14)  За­да­вят ор­га­ни­зо­ван­но­стью и тан­ка­ми.

(15)  Чудо?..

(16)  Вот не­дав­но ночью шли мимо сол­да­ты. (17)  Я де­жу­рил у те­ле­фо­на и вышел по­ку­рить. (18)  Они шли и пели, тихо, впол­го­ло­са. (19)  Я даже не видел их, я толь­ко слы­шал их шаги по ас­фаль­ту и тихую, не­мно­го даже груст­ную песню. (20)  Я подошёл. (21)  Бойцы рас­по­ло­жи­лись на отдых вдоль до­ро­ги, на при­мя­той траве. (22)  Ми­га­ли огонь­ки ци­га­рок. (23)  И чей-⁠то мо­ло­дой, не­гром­кий голос до­но­сил­ся от­ку­да-⁠то из-⁠под де­ре­вьев.

—  (24)  Нет, Вась... (25)  Ты уж не го­во­ри... (26)  Лучше нашей нигде не сы­щешь. (27)  Как масло, земля  — жир­ная, на­сто­я­щая.  —  (28)  Он даже при­чмок­нул как-⁠то по-⁠осо­бен­но­му.  —  (29)  А хлеб взойдёт  — с го­ло­вой за­кро­ет...

(30)  А город пылал, и крас­ные от­све­ты пры­га­ли по сте­нам цехов, и где-⁠то со­всем не­да­ле­ко тре­ща­ли ав­то­ма­ты, то чаще, то реже, и взле­та­ли ра­ке­ты, и впе­ре­ди были не­из­вест­ность и почти не­ми­ну­е­мая смерть.

(31)  Я так и не уви­дел того, кто это ска­зал. (32)  Раз­дал­ся чей-⁠то крик: «(33)  При­го­то­вить­ся к дви­же­нию!» (34)  Все за­ше­ве­ли­лись, за­гре­ме­ли ко­тел­ка­ми. (35)  И пошли. (36)  Пошли мед­лен­ным, раз­ме­рен­ным, тяжёлым сол­дат­ским шагом. (37)  Пошли к тому не­из­вест­но­му месту, ко­то­рое на карте их ко­ман­ди­ра от­ме­че­но, долж­но быть, обык­но­вен­ным крас­ным кре­сти­ком.

(38)  Я долго стоял ещё и при­слу­ши­вал­ся к уда­ляв­шим­ся и за­тих­шим потом со­всем шагам сол­дат.

(39)  Есть де­та­ли, ко­то­рые за­по­ми­на­ют­ся на всю жизнь. (40)  И не толь­ко за­по­ми­на­ют­ся. (41)  Ма­лень­кие, как будто не­зна­чи­тель­ные, они въеда­ют­ся, впи­ты­ва­ют­ся как-⁠то в тебя, на­чи­на­ют про­рас­тать, вы­рас­та­ют во что-⁠то боль­шое, зна­чи­тель­ное, вби­ра­ют в себя всю сущ­ность про­ис­хо­дя­ще­го, ста­но­вят­ся как бы сим­во­лом.

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По его сце­на­ри­ям сняты ки­но­филь­мы.

(1)  В пер­вый год моей жизни, в день ка­ко­го-то празд­ни­ка, по ста­ро­му по­ве­рью, ро­ди­те­ли мои устро­и­ли га­да­ние: они раз­ло­жи­ли крест, дет­скую саблю, рюмку и книж­ку. (2)  К чему пер­во­му при­тро­нусь, то и пред­опре­де­лит мою судь­бу. (3)  При­нес­ли меня. (4)  Я тот­час по­тя­нул­ся к сабле, потом по­иг­рал рюм­кой, а до про­че­го не хо­те­лось до­тра­ги­вать­ся.

(5)  Рас­ска­зы­вая мне впо­след­ствии об этой сцен­ке, отец сме­ял­ся: «Ну, думаю, дело плохо! (6)  Будет мой сын ру­ба­кой и пья­ни­цей!»

(7)  Ста­рин­ное это га­да­нье, од­на­ко, и сбы­лось, и не сбы­лось. (8)  Сабля, дей­стви­тель­но, пред­ре­ши­ла мою жиз­нен­ную до­ро­гу, но и от книж­ной пре­муд­ро­сти я не отрёкся. (9)  В че­тыр­на­дцать лет увлечённо читал и писал стихи, в пят­на­дцать перешёл на «Анну Ка­ре­ни­ну», а в шест­на­дцать про­чи­ты­вал и раз­би­рал с то­ва­ри­ща­ми всё под­ряд. (10)  А пья­ни­цей, к сча­стью, не стал.

(11)  Рас­ска­зы отца, про­шед­ше­го тер­ни­стый путь от сол­да­та до ка­пи­та­на, дет­ские игры  — всё это на­стра­и­ва­ло на опре­делённый лад. (12)  Маль­чиш­кой я по целым часам про­па­дал в гим­на­сти­че­ском го­род­ке 1-⁠го Стрел­ко­во­го ба­та­льо­на, стре­лял в тире по­гра­нич­ни­ков. (13)  Ходил вер­сты за три на стрель­би­ще стрел­ко­вых рот, про­би­рал­ся с сол­да­та­ми, счи­тав­ши­ми про­бо­и­ны, в укры­тие перед ми­ше­ня­ми. (14)  Пули сви­сте­ли над го­ло­ва­ми; было страш­но, но очень за­нят­но. (15)  На об­рат­ном пути вме­сте со стрел­ка­ми под­тя­ги­вал сол­дат­скую песню:

(16)  Греми, слава, тру­бой

За Ду­на­ем за рекой.

(17)  Моё страст­ное увле­че­ние при­да­ва­ло мне вес в гла­зах маль­чи­шек и вы­зы­ва­ло их за­висть...

(18)  Сло­вом, при­жил­ся в во­ен­ной среде, при­об­ре­тя при­я­те­лей среди офи­цер­ства, а ещё более  — среди сол­дат.

(19)  Бу­ду­щая офи­цер­ская жизнь пред­став­ля­лась мне тогда в орео­ле сплош­но­го ве­се­лья и ли­хо­сти, а не в бре­ме­ни тру­дов и забот, как это бы­ва­ет в дей­стви­тель­но­сти.

(20)  По мере пе­ре­хо­да в выс­шие клас­сы сво­бод­но­го вре­ме­ни, ко­неч­но, ста­но­ви­лось мень­ше, по­яви­лись дру­гие ин­те­ре­сы, и во­ин­ские упраж­не­ния мои почти пре­кра­ти­лись. (21)  Не бро­сил я толь­ко гим­на­сти­ки и пре­успе­вал в «во­ен­ном строе», ко­то­рый был введён в про­грам­му ре­аль­но­го учи­ли­ща в 1889 году.

(22)  Во вся­ком слу­чае, когда я окон­чил учи­ли­ще, хотя вы­со­кие баллы по ма­те­ма­ти­че­ским пред­ме­там су­ли­ли лёгкую воз­мож­ность по­ступ­ле­ния в любое выс­шее тех­ни­че­ское за­ве­де­ние, об этом и речи не было. (23)  Я из­брал во­ен­ную ка­рье­ру.

(24)  Было ли это след­стви­ем га­да­ния? (25)  Не знаю...

* Де­ни­кин Антон Ива­но­вич (1872–1947 гг.)  — рус­ский во­е­на­чаль­ник, по­ли­ти­че­ский и об­ще­ствен­ный де­я­тель, пи­са­тель, ме­му­а­рист, пуб­ли­цист и во­ен­ный до­ку­мен­та­лист.

(1)  В че­тыр­на­дцать лет я прочёл «Порт­рет До­ри­а­на Грея» и во­об­ра­зил себя лор­дом Генри. (2)  Я стал при­да­вать огром­ное зна­че­ние внеш­но­сти. (3)  Счи­тал себя очень не­кра­си­вым, и это было му­чи­тель­но. (4)  Мне хо­те­лось быть ярким, вы­ра­зи­тель­ным, не­по­хо­жим на дру­гих.

(5)  В те дни я был влюблён в хо­ро­шень­кую гим­на­зист­ку Таню, а у неё, как у мно­гих де­во­чек тогда, был за­вет­ный аль­бом. (6)  В нём по­дру­ги и по­клон­ни­ки от­ве­ча­ли, на­при­мер, на во­про­сы: «(7)  Какой ваш лю­би­мый цве­ток, де­ре­во? (8)  Какое лю­би­мое блюдо? (9)  Какой лю­би­мый пи­са­тель?»

(10)  Гим­на­зист­ки пи­са­ли: цве­ток  — роза; де­ре­во  — берёза или липа. (11)  Блюдо  — мо­ро­же­ное или ряб­чик. (12)  Пи­са­тель  — Чар­ская.

(13)  Гим­на­зи­сты пред­по­чи­та­ли из де­ре­вьев дуб или ель, из блюд  — гуся и борщ, из пи­са­те­лей  — Валь­те­ра Скот­та и Жюля Верна.

(14)  Когда оче­редь дошла до меня, я на­пи­сал не за­ду­мы­ва­ясь: «(15)  Цве­ток  — ор­хи­дея. (16)  Де­ре­во  — бао­баб. (17)  Пи­са­тель  — Оскар Уайльд. (18)  Блюдо  — ка­нан­дер».

(19)  Эф­фект по­лу­чил­ся пол­ный, даже боль­ший, чем я ожи­дал. (20)  Все поблёкли, сту­ше­ва­лись пе­ре­до мною. (21)  Я об­легчённо вздох­нул и по­чув­ство­вал, что у меня боль­ше нет со­пер­ни­ков и что Таня от­да­ла мне своё серд­це.

(22)  Дома я не мог сдер­жать­ся и по­де­лил­ся с ма­те­рью впе­чат­ле­ни­ем, про­из­ведённым моими от­ве­та­ми. (23)  Она вы­слу­ша­ла меня с ин­те­ре­сом, как, впро­чем, и все­гда вы­слу­ши­ва­ла всё, что ка­са­лось меня.

—  (24)  По­вто­ри, Ко­лень­ка, какое твоё лю­би­мое блюдо, а то я не рас­слы­ша­ла.

—  (25)  Ка­нан­дер,  — важно от­ве­тил я.

—  (26)  Ка­нан­дер?  — не­до­уме­вая, пе­ре­спро­си­ла она.

—  (27)  Это, мама, фран­цуз­ский очень до­ро­гой и вкус­ный сыр, разве ты не зна­ешь?

(28)  Она всплес­ну­ла ру­ка­ми и за­сме­я­лась:

—  (29)  Ка­мам­бер, Ко­лень­ка, ка­мам­бер, а не ка­нан­дер!

(30)  Я был по­трясён: из героя ве­че­ра я сразу пре­вра­тил­ся в по­сме­ши­ще. (31)  Ведь Таня и все её при­я­те­ли могут спро­сить, узнать о «ка­нан­де­ре». (32)  И, боже мой, как они ста­нут надо мной из­де­вать­ся!..

(33)  Я всю ночь думал, как мне быть. (34)  К утру я решил от­ка­зать­ся от толь­ко что раз­делённой любви и боль­ше не встре­чать­ся ни с Таней, ни с её при­я­те­ля­ми.

(35)  Таня на­прас­но при­сы­ла­ла мне за­пис­ки с при­гла­ше­ни­я­ми то на име­нин­ный пирог, то на пик­ник, то на ёлку. (36)  Я бо­ял­ся на них от­ве­чать. (37)  А на гим­на­зи­че­ском балу она про­шла мимо, не от­ве­тив на мой по­клон.

* Одо­ев­це­ва Ирина  — рус­ская по­этес­са и пи­са­тель­ни­ца. В на­ча­ле 20 века была уче­ни­цей зна­ме­ни­то­го поэта Н. Гу­ми­ле­ва. В 1922 году эми­гри­ро­ва­ла в Париж. На­пи­са­ла имев­шие боль­шой успех ро­ма­ны «Изоль­да», «Зер­ка­ло», «Оставь на­деж­ду на­все­гда», не­сколь­ко сбор­ни­ков сти­хов. В конце 80-⁠х годов вер­ну­лась в Рос­сию, жила в Ле­нин­гра­де (Пе­тер­бур­ге), вы­пу­сти­ла ме­му­а­ры о жизни рус­ской ху­до­же­ствен­ной ин­тел­ли­ген­ции на­ча­ла 20 века.

(1)  В нашем ста­ром доме жило много ста­рых вещей. (2)  Когда-⁠то давно эти вещи были нужны, а сей­час они пы­ли­лись на чер­да­ке и в них ко­по­ши­лись мыши.

(3)  Из­ред­ка мы устра­и­ва­ли на чер­да­ке рас­коп­ки, и среди раз­би­тых окон­ных рам и за­на­ве­сей из мох­на­той па­у­ти­ны об­на­ру­жи­вал­ся то ящик от мас­ля­ных кра­сок, то сло­ман­ный пер­ла­мут­ро­вый веер, то мед­ная ко­фей­ная мель­ни­ца времён се­ва­сто­поль­ской обо­ро­ны.

(4)  Как-⁠то на чер­да­ке мы нашли де­ре­вян­ную чёрную шка­тул­ку. (5)  На крыш­ке её была вы­ло­же­на ан­глий­ская над­пись: «(6)  Эдин­бург, Шот­лан­дия, делал ма­стер Галь­ве­стон».

(7)  Шка­тул­ку при­нес­ли в ком­на­ты, осто­рож­но вы­тер­ли с неё пыль и от­кры­ли крыш­ку. (8)  Внут­ри были мед­ные ва­ли­ки с тон­ки­ми сталь­ны­ми ши­па­ми. (9)  Около каж­до­го ва­ли­ка си­де­ла мед­ная стре­ко­за, ба­боч­ка или жук.

(10)  Это была му­зы­каль­ная шка­тул­ка! (11)  Мы за­ве­ли её, но она не иг­ра­ла.

(12)  За ве­чер­ним чаем мы за­го­во­ри­ли о та­ин­ствен­ном ма­сте­ре Галь­ве­сто­не. (13)  Все со­шлись на том, что это был весёлый по­жи­лой шот­лан­дец в клет­ча­том жи­ле­те и ко­жа­ном фар­ту­ке. (14)  Об­та­чи­вая в тис­ках мед­ные ва­ли­ки, он, на­вер­ное, на­сви­сты­вал пе­сен­ку о де­вуш­ке, со­би­ра­ю­щей хво­рост в горах. (15)  Как все хо­ро­шие ма­сте­ра, он раз­го­ва­ри­вал с ве­ща­ми, ко­то­рые делал, и пред­ска­зы­вал их бу­ду­щее. (16)  Но, ко­неч­но, он никак не мог до­га­дать­ся, что эта чёрная му­зы­каль­ная шка­тул­ка попадёт в пу­стын­ные леса за Окой, в де­рев­ню, где толь­ко одни пе­ту­хи поют, как в Шот­лан­дии.

(17)  С тех пор ма­стер Галь­ве­стон стал одним из не­ви­ди­мых оби­та­те­лей ста­ро­го де­ре­вен­ско­го дома. (18)  Порой нам ка­за­лось, что мы слы­шим его хрип­лый ка­шель, когда он не­взна­чай по­перхнётся дымом из труб­ки.

(19)  Шка­тул­ку по­ста­ви­ли на стол и в конце кон­цов за­бы­ли о ней. (20)  Но как-⁠то позд­ней осе­нью в ста­ром гул­ком доме раз­дал­ся стек­лян­ный пе­ре­ли­ва­ю­щий­ся звон, будто кто-⁠то уда­рял ма­лень­ки­ми мо­ло­точ­ка­ми по ко­ло­коль­чи­кам, и из этого чу­дес­но­го звона воз­ник­ла и по­ли­лась неж­ная ме­ло­дия. (21)  Это не­ожи­дан­но просну­лась после мно­го­лет­не­го сна и за­иг­ра­ла шка­тул­ка, на­пол­няя дом та­ин­ствен­ным зво­ном,  — даже хо­ди­ки при­тих­ли от изум­ле­ния.

(22)  Шка­тул­ка про­иг­ра­ла свои песни, за­мол­ча­ла, и как мы ни би­лись, но за­ста­вить её снова иг­рать не смог­ли. (23)Долго потом мы на­сви­сты­ва­ли ме­ло­дии ма­сте­ра Галь­ве­сто­на, а в ста­ром доме с тех пор на­все­гда по­се­ли­лась му­зы­ка...

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист. Со­здал много очер­ков, рас­ска­зов, по­ве­стей о при­ро­де, о внут­рен­нем мире че­ло­ве­ка. На­пи­сал серию книг о твор­че­стве и о людях ис­кус­ства: «Орест Ки­прен­ский», «Исаак Ле­ви­тан», «Тарас Шев­чен­ко» и др.

(1)  Сразу после пе­ре­ме­ны Анна Ни­ко­ла­ев­на за­да­ла во­прос:

—  (2)  Кто за­пи­сал­ся в биб­лио­те­ку?

(3)  Руки под­ня­ли все.

—  (4)  Зна­чит, Та­тья­ну Львов­ну все зна­е­те?  — спро­си­ла она.

(5)  Класс ра­дост­но за­гал­дел.

—  (6)  И зна­е­те, что биб­лио­те­ка за­кры­та? (7)  У Та­тья­ны Львов­ны за­бо­лел внук, она не может от него отой­ти, а се­год­ня для биб­лио­те­ки при­ве­зут дрова. (8)  И она при­сла­ла за­пис­ку. (9)  Про­сит нас по­мочь. (10)  Надо их убрать, по­то­му что в про­шлый раз дрова рас­та­щи­ли. (11)  Сами по­ни­ма­е­те, время-⁠то во­ен­ное.

(12)  Анна Ни­ко­ла­ев­на ни к чему не при­зы­ва­ла, ни­че­го не тре­бо­ва­ла. (13)  Она про­сто смот­ре­ла на нас как на взрос­лых, и улыб­ка всё отчётли­вее про­сту­па­ла на лице. (14)  Её взгляд сколь­зил по рядам, и, точно сле­дуя взгля­ду учи­тель­ни­цы, мы под­ни­ма­ли руки.

—  (15)  Я не со­мне­ва­лась,  — ска­за­ла она.

(16)  Когда мы при­шли после уро­ков к биб­лио­те­ке, там уже гу­де­ла целая толпа. (17)  На двери по-⁠преж­не­му висел замок, а во дворе ва­ля­лись брёвна, сбро­шен­ные, видно, с ма­ши­ны как по­па­ло.

—  (18)  Что ж,  — ска­за­ла Анна Ни­ко­ла­ев­на,  — придётся по­до­ждать. (19)  На­вер­ное, сей­час по­дой­дут пиль­щи­ки.

(20)  Мы по­топ­та­лись пол­ча­са  — ни­ко­го не было. (21)  Толпа стала ре­деть. (22)  Среди самых стар­ших я уви­дел дев­чон­ку, с ко­то­рой раз­го­ва­ри­вал днём. (23)  Дев­чон­ка очень нерв­ни­ча­ла, всё за­ди­ра­ла на самый лоб свою пу­хо­вую шапку с длин­ны­ми ушами. (24)  Не­мно­го по­го­дя она по­до­шла к Анне Ни­ко­ла­ев­не и ска­за­ла:

—  (25)  Наши сей­час все в ки­нош­ку уде­рут, что-⁠то надо де­лать!

—  (26)  Не страш­но,  — от­ве­ти­ла Анна Ни­ко­ла­ев­на,  — зато оста­нут­ся самые от­вет­ствен­ные.

(27)  Она ска­за­ла это гром­ко, чтобы слы­ша­ли не толь­ко мы, но и все осталь­ные, од­на­ко за­вол­но­ва­лась.

—  (28)  Да­вай­те при­несём пилы,  — ска­за­ла дев­чон­ка,  — я, на­при­мер, рядом живу.

—  (29)  Кто же пи­лить будет?  — спро­си­ла Анна Ни­ко­ла­ев­на.

(30)  За­ора­ли почти все маль­чиш­ки.

(31)  В общем, ещё минут через два­дцать такой во дворе скрип под­нял­ся! (32)  На­вер­ное, пил пять при­та­щи­ли. (33)  А чтобы дело быст­рей шло, ра­бо­тать ре­ши­ли изо всех сил и, раз на­ро­ду много, часто ме­нять­ся.

(34)  Не­мно­го по­го­дя во дворе по­явил­ся креп­кий ста­рик, как ока­за­лось, дед той дев­чон­ки. (35)  Он начал ру­бить дрова, да так, что толь­ко треск стоял.

(36)  А через пят­на­дцать минут во двор, при­дер­жи­вая пла­ток, во­рва­лась Та­тья­на Львов­на.

—  (37)  Мои зо­ло­тые!  — за­кри­ча­ла она ещё из­да­ле­ка.  — (38)  Спа­си­бо! (39)  Анна Ни­ко­ла­ев­на, го­лу­буш­ка! (40)  Бла­го­дар­ствую! (41)  Дети и книги не долж­ны мёрз­нуть! (42)  Ни­ко­гда!

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Тёплый дождь», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

(1)  Среди жиль­цов на­ше­го ста­ро­го де­ре­вен­ско­го дома, кроме кри­во­но­гой таксы Фун­ти­ка, кота Сте­па­на, пе­ту­ха, хо­ди­ков, му­зы­каль­но­го ящика и сквор­ца, были ещё при­ручённая дикая утка, ёж, стра­дав­ший бес­сон­ни­цей, и ба­ро­метр, все­гда по­ка­зы­вав­ший «ве­ли­кую сушь». (2)  Но самым не­обык­но­вен­ным оби­та­те­лем в доме была ля­гуш­ка! (3)  Мы долго при­вы­ка­ли к ней, а потом при­ня­ли в нашу друж­ную семью.

(4)  В длин­ные пас­мур­ные дни, когда мирно шумел по кры­шам и в саду тёплый дождь, мы чи­та­ли ро­ма­ны Валь­те­ра Скот­та. (5)  От уда­ров ма­лень­ких дож­де­вых ка­пель вздра­ги­ва­ли мок­рые ли­стья на де­ре­вьях, вода ли­лась тон­кой и про­зрач­ной струёй из во­до­сточ­ной трубы, а под тру­бой си­де­ла в луже ма­лень­кая зелёная ля­гуш­ка. (6)  Вода ли­лась ей прямо на го­ло­ву, но ля­гуш­ка не дви­га­лась и толь­ко мор­га­ла.

(7)  Когда не было дождя, ля­гуш­ка си­де­ла в лу­жи­це под ру­ко­мой­ни­ком. (8)  Раз в ми­ну­ту ей ка­па­ла на го­ло­ву из ру­ко­мой­ни­ка хо­лод­ная вода. (9)  Из тех же ро­ма­нов Валь­те­ра Скот­та мы знали, что в сред­ние века самой страш­ной пыт­кой было вот такое мед­лен­ное ка­па­нье на го­ло­ву ле­дя­ной воды, и удив­ля­лись ля­гуш­ке.

(10)  А потом ля­гуш­ка стала при­хо­дить по ве­че­рам в дом. (11)  Она пры­га­ла через порог и ча­са­ми могла си­деть и смот­реть на огонь ке­ро­си­но­вой лампы.

(12)  Труд­но было по­нять, чем этот огонь так при­вле­кал нашу ля­гуш­ку. (13)  Но потом мы до­га­да­лись: она при­хо­ди­ла смот­реть на яркий огонь так же, как дети со­би­ра­ют­ся во­круг не­уб­ран­но­го чай­но­го стола по­слу­шать перед сном сказ­ку. (14)  Огонь то вспы­хи­вал, то осла­бе­вал от сго­рав­ших в лам­по­вом стек­ле зелёных мошек. (15)  Долж­но быть, он ка­зал­ся ля­гуш­ке боль­шим ал­ма­зом, где, если долго всмат­ри­вать­ся, можно уви­деть в каж­дой грани целые стра­ны с зо­ло­ты­ми во­до­па­да­ми и ра­дуж­ны­ми звёздами.

(16)  Ля­гуш­ка так увле­ка­лась этой сказ­кой, что за­ми­ра­ла и её при­хо­ди­лось ще­ко­тать пал­кой, чтобы она оч­ну­лась и ушла к себе, под сгнив­шее крыль­цо на­ше­го ста­ро­го дома, на сту­пень­ках ко­то­ро­го ухит­ря­лись рас­цве­тать оду­ван­чи­ки.

(17)  Так мы и жили. (18)  Как в сред­не­ве­ко­вой хар­чев­не из ро­ма­на Валь­те­ра Скот­та, дома нас встре­ча­ли бре­вен­ча­тые тёмные стены, за­ко­но­па­чен­ные жёлтым мхом, пы­ла­ю­щие по­ле­нья в печке и запах тмина. (19)  А из-⁠под крыль­ца при­вет­ствен­но ур­ча­ла наша ма­лень­кая зелёная лю­би­тель­ни­ца ска­зок...

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист. Со­здал много очер­ков, рас­ска­зов, по­ве­стей о при­ро­де, о внут­рен­нем мире че­ло­ве­ка. На­пи­сал серию книг о твор­че­стве и о людях ис­кус­ства: «Орест Ки­прен­ский», «Исаак Ле­ви­тан», «Тарас Шев­чен­ко» и др.

(1)  Где-⁠то да­ле­ко стре­ля­ют зе­нит­ки, бро­дят про­жек­то­ра по небу, взды­ха­ет во сне Ва­ле­га. (2)  Он лежит в двух шагах от меня, свер­нув­шись ко­моч­ком.

(3)  Ма­лень­кий круг­ло­го­ло­вый мой Ва­ле­га! (4)  Сколь­ко ис­хо­ди­ли мы с тобой за эти ме­ся­цы, сколь­ко каши съели из од­но­го ко­тел­ка...

(5)  А как ты не хотел идти в ор­ди­нар­цы ко мне. (6)  Три дня при­ш­лось ула­мы­вать. (7)  Стоял по­ту­пясь и мычал что-⁠то не­внят­ное: не умею, мол, не при­вык. (8)  Тебе стыд­но было от своих ребят ухо­дить. (9)  Вме­сте с ними ты по пе­ре­до­вой лазил, вме­сте горе хле­бал, а тут ты вдруг пошёл к на­чаль­ни­ку в связ­ные. (10)  Во­е­вать я, что ли, не умею, или я хуже дру­гих?

(11)  При­вык я к тебе, чер­тов­ски при­вык... (12)  Нет, это не при­выч­ка, это что-⁠то дру­гое, боль­шее. (13)  Я ни­ко­гда не думал об этом, про­сто не было вре­ме­ни.

(14)  Ведь у меня и рань­ше были дру­зья. (15)  Много дру­зей. (16)  Вме­сте росли, учи­лись, спо­ри­ли об ис­кус­стве, о вы­со­ких ма­те­ри­ях... (17)  Но до­ста­точ­но ли этого? (18)  Так на­зы­ва­е­мых общих ин­те­ре­сов, общей куль­ту­ры?

(19)  Вадим Ка­ст­риц­кий  — умный, раз­но­сто­рон­не одарённый, тон­кий па­рень. (20)  Мне все­гда с ним было ин­те­рес­но. (21)  А вы­та­щил бы он меня, ра­не­но­го, с поля боя? (22)  Меня рань­ше это и не ин­те­ре­со­ва­ло. (23)  А Ва­ле­га вы­та­щит. (24)  Это я знаю... (25)  Или Сер­гей Ве­лед­ниц­кий. (26)  Пошёл бы я с ним в раз­вед­ку? (27)  Не знаю. (28)  А с Ва­ле­гой  — хоть на край света.

(29)  На войне узнаёшь людей по-на­сто­я­ще­му. (30)  Она как лак­му­со­вая бу­маж­ка, как про­яви­тель какой-⁠то осо­бен­ный. (31)  Ва­ле­га вот чи­та­ет по скла­дам, в де­ле­нии пу­та­ет­ся, не знает, сколь­ко семью во­семь. (32)  И спро­си его, что такое ро­ди­на, он, на­вер­ное, тол­ком не объ­яс­нит. (33)  Но за эту ро­ди­ну  — за меня, за Игоря, за то­ва­ри­щей своих по полку, за свою по­ко­сив­шу­ю­ся хи­бар­ку где-⁠то на Алтае  — он будет драть­ся до по­след­не­го па­тро­на. (34)  Сидя в око­пах, он будет боль­ше стар­ши­ну ру­гать, чем нем­цев, а дойдёт до дела  — по­ка­жет себя. (35)  А де­лить, умно­жать, чи­тать не по скла­дам на­учит­ся, когда будет время, когда придёт же­ла­ние...

(36)  Ва­ле­га что-⁠то вор­чит во сне, пе­ре­во­ра­чи­ва­ет­ся на дру­гой бок.

(37)  Спи, спи, друг... (38)  Скоро опять окопы, опять бес­сон­ные ночи. (39)  Дрых­ни пока. (40)  А когда кон­чит­ся война, если оста­нем­ся живы, при­ду­ма­ем что-⁠ни­будь.

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По его сце­на­ри­ям сняты ки­но­филь­мы.

(1)  На рас­све­те мы с Лёнькой на­пи­лись чаю и пошли на мшары ис­кать глу­ха­рей. (2)  Идти было скуч­но.

—  (3)  Ты бы, Лёня, рас­ска­зал чего-⁠ни­будь по­ве­се­лей.

—  (4)  Чего рас­ска­зы­вать?  — от­ве­тил Лёнька.  —  (5)  Разве про ста­ру­шек в нашей де­рев­не. (6)  Ста­руш­ки эти  — до­че­ри зна­ме­ни­тей­ше­го ху­дож­ни­ка По­жа­ло­сти­на. (7)  Ака­де­мик он был, а вышел из наших пас­ту­шат, из соп­ли­вых. (8)  Его гра­вю­ры висят в му­зе­ях в Па­ри­же, Лон­до­не и у нас в Ря­за­ни. (9)  Не­бось ви­де­ли?

(10)  Я вспом­нил пре­крас­ные, чуть по­жел­тев­шие от вре­ме­ни гра­вю­ры на сте­нах своей ком­на­ты в доме у двух хло­пот­ли­вых ста­рух. (11)  Вспом­ни­лось мне и пер­вое, очень стран­ное ощу­ще­ние от гра­вюр. (12)  То были порт­ре­ты ста­ро­мод­ных людей, и я никак не мог из­ба­вить­ся от их взгля­дов. (13)  Толпа дам и муж­чин в на­глу­хо застёгну­тых сюр­ту­ках, толпа се­ми­де­ся­тых годов де­вят­на­дца­то­го сто­ле­тия, смот­ре­ла на меня со стен с глу­бо­ким вни­ма­ни­ем.

—  (14)  При­хо­дит как-то в сель­со­вет куз­нец Егор,  — про­дол­жил Лёня.  —  (15)  Нечем, го­во­рит, чи­нить то, что тре­бу­ет­ся, по­то­му да­вай­те ко­ло­ко­ла сни­мать.

(16)  Встре­ва­ет тут Фе­до­сья, баба из Пу́стыни: (17)  «У По­жа­ло­сти­ных в доме ста­ру­хи по мед­ным дос­кам ходят. (18)  Что-⁠то на тех дос­ках на­ца­ра­па­но  — не пойму. (19)  Эти доски и при­го­дят­ся».

(20)  Я пришёл к По­жа­ло­сти­ным, ска­зал, в чём дело, и по­про­сил эти доски по­ка­зать. (21)  Ста­руш­ка вы­но­сит доски, завёрну­тые в чи­стый руш­ник. (22)  Я взгля­нул и замер. (23)  Мать чест­на́я, до чего тон­кая ра­бо­та, до чего твёрдо вы­ре­за­но! (24)  Осо­бен­но порт­рет Пугачёва  — гля­деть долго нель­зя: ка­жет­ся, с ним самим раз­го­ва­ри­ва­ешь. (25)  «Да­вай­те мне доски на хра­не­ние, иначе их на гвоз­ди пе­ре­пла­вят»,  — го­во­рю ей.

(26)  3апла­ка­ла она и го­во­рит: (27)  «Что вы! (28)  Это на­род­ная цен­ность, я их ни за что не отдам».

(29)  В общем, спас­ли мы эти доски  — от­пра­ви­ли в Ря­зань, в музей.

(30)  Потом со­зва­ли со­бра­ние, чтобы меня су­дить за то, что доски спря­тал. (31)  Я вышел и го­во­рю: (32)  «Не вы, а ваши дети пой­мут цен­ность этих гра­вюр, а труд чужой по­чи­тать надо. (33)  Че­ло­век вышел из пас­ту­хов, де­сят­ки лет учил­ся на чёрном хлебе и воде, в каж­дую доску столь­ко труда вло­же­но, бес­сон­ных ночей, му­че­ний че­ло­ве­че­ских, та­лан­та...»

—  (34)  Та­лан­та!  — по­вто­рил Лёня гром­че.  —  (35)  Это по­ни­мать надо! (36)  Это бе­речь и це­нить надо! (37)  Ведь прав­да?

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич (1892–1968 гг.)  — рус­ский пи­са­тель и пуб­ли­цист, ма­стер ли­ри­ко-ро­ман­ти­че­ской прозы, автор про­из­ве­де­ний о при­ро­де, ис­то­ри­че­ских по­ве­стей, ху­до­же­ствен­ных ме­му­а­ров.

(1)  Так я и не смог по­нять, по­че­му биб­лио­те­ка ино­гда полна на­ро­ду, а ино­гда в ней со­вер­шен­но ни­ко­го нет. (2)  Во вся­ком слу­чае, когда мы при­шли туда с мамой, биб­лио­те­кар­ша Та­тья­на Львов­на была одна, под­ме­та­ла ве­ни­ком пол.

(3)  За­бав­ное зна­ком­ство по­лу­чи­лось у них  — у по­клон­ни­цы ба­ле­та с быв­шей ба­ле­ри­ной. (4)  Мама вы­хва­ти­ла у ста­руш­ки веник и при­ня­лась им ору­до­вать, от­чи­ты­вая Та­тья­ну Львов­ну:

—  (5)  Ну, что же это вы, а? (6)  Или де­воч­ки сюда не ходят?

(7)  Она взгля­ну­ла на биб­лио­те­кар­шу, толь­ко когда разо­гну­лась.

—  (8)  А хо­ло­ди­на-⁠то! (9)  Как вы здесь ра­бо­та­е­те?

—  (10)  А вот так,  — ска­за­ла ве­се­ло Та­тья­на Львов­на и дви­же­ни­ем, ко­неч­но же, ар­ти­сти­че­ским, цар­ствен­ным рас­пах­ну­ла своё на­ряд­ное паль­то, как плащ или какую-⁠ни­будь на­кид­ку. (11)  Мы рас­хо­хо­та­лись, когда под бар­ха­том ока­за­лась обык­но­вен­ная те­ло­грей­ка, под­по­я­сан­ная бле­стя­щим ре­меш­ком.

—  (12)  А вы что,  — за­ди­ри­сто спро­си­ла ста­руш­ка маму,  — из ис­пол­ко­ма?

(13)  Мама не на шутку сму­ти­лась.

—  (14)  Да нет... (15)  Я ро­ди­тель­ни­ца... (16)  Вот этого маль­чи­ка.

—  (17)  Або­не­мент одна ты­ся­ча три­на­дцать. (18)  Коля…

(19)  Я под­ска­зал фа­ми­лию. (20)  Пока Та­тья­на Львов­на ис­ка­ла мою кар­точ­ку, мама вол­но­ва­лась.

—  (21)  Так же нель­зя. (22)  Мы с Колей при­везём вам не­множ­ко дров, уж не оби­жай­тесь.

—  (23)  Ой!  — об­ра­до­ва­лась Та­тья­на Львов­на.  —  (24)  Как я бла­го­дар­на. (25)  А то чер­ни­ла за­мер­за­ют.

—  (26)  Что  — чер­ни­ла! (27)  Вы же тут целый день. (28)  Про­сты­не­те!

—  (29)  А дети? (30)  А книги?

(31)  Мама улыб­ну­лась.

—  (32)  Дети при­дут и уйдут, а книги не замёрзнут.

—  (33)  Да вы что!  — вскри­ча­ла Та­тья­на Львов­на.  —  (34)  Книги стра­да­ют не мень­ше людей, толь­ко ска­зать не могут. (35)  Клей в ко­реш­ках рас­сы­па­ет­ся, бу­ма­га пух­нет, со­всем как че­ло­век от го­ло­да. (36)  Ведь осе­нью здесь было сыро. (37)  И во­об­ще! (38)  Как че­ло­век ви­но­ват перед ними! (39)  Мы в Ле­нин­гра­де, пред­став­ля­е­те, то­пи­ли кни­га­ми печки. (40)  Серд­це кро­вью об­ли­ва­ет­ся, а что де­лать? (41)  Ни еду сва­рить, ни со­греть­ся. (42)  Вот я и ре­ши­ла тут: пойду ра­бо­тать в биб­лио­те­ку, и не­пре­мен­но в дет­скую, по­ни­ма­е­те?

—  (43)  А как же балет?  — не вы­дер­жа­ла мама.

—  (44)  Ах, как всё это да­ле­ко!  — рас­сме­я­лась Та­тья­на Львов­на.  —  (45)  А мы с вами в дру­гой жизни. (46)  Война, холод, дет­ские книги. (47)  Да, здесь не сцена, а прав­да.

—  (48)  Зачем нам,  — про­го­во­ри­ла мама, опу­стив го­ло­ву,  — такая прав­да?

—  (49)  Её не вы­би­ра­ют,  — от­ве­ти­ла ста­руш­ка и при­ба­ви­ла:  —  (50)  Не уны­вай­те, всё ещё будет: и театр, и за­на­вес, и му­зы­ка.

* Аль­берт Ана­то­лье­вич Ли­ха­нов  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» был снят од­но­имённый фильм.

(1)  Мы с мамой пе­ре­еха­ли в этот дом не­дав­но. (2)  Самое ин­те­рес­ное здесь  — двор. (3)  Он боль­шой, зелёный, есть где иг­рать и в мяч, и в пря­тал­ки, и в раз­ные дру­гие игры. (4)  Ре­бя­та иг­ра­ли почти каж­дый день, осо­бен­но летом. (5)  И я по­сте­пен­но пе­ре­зна­ко­мил­ся с ними, и все мы от­но­си­лись друг к другу по-⁠хо­ро­ше­му.

(6)  Потом меня стали на­зна­чать судьёй в во­лей­боль­ных встре­чах. (7)  Су­дить никто не любил, все хо­те­ли иг­рать, а я  — все­гда по­жа­луй­ста: как не по­мочь дру­зьям?.. (8)  А бы­ва­ло, что на ши­ро­ком крыль­це со­сед­не­го де­ре­вян­но­го дома мы иг­ра­ли в шах­ма­ты и лото.

(9)  Из­ред­ка ре­бя­та при­хо­ди­ли ко мне домой. (10)  Пла­стин­ки слу­ша­ли, иг­ра­ли моей же­лез­ной до­ро­гой, бол­та­ли о том о сём, но ни о чём серьёзном.

(11)  И ещё ре­бя­та лю­би­ли, когда я пус­кал с бал­ко­на бу­маж­ных го­лу­бей. (12)  Точ­нее го­во­ря, это были не со­всем го­лу­би. (13)  Я на­учил­ся де­лать из бу­ма­ги пти­чек, по­хо­жих на ле­та­ю­щие блюд­ца.

(14)  Со­всем круг­лых, толь­ко со склад­кой по­се­ре­ди­не и с тре­уголь­ным клю­ви­ком. (15)  Они здо­ро­во ле­та­ли, плав­ны­ми ши­ро­ки­ми кру­га­ми. (16)  Ино­гда ветер поды­мал их на при­лич­ную вы­со­ту и уно­сил со двора.

(17)  Ре­бя­та тол­пой го­ня­лись за каж­дым го­луб­ком  — кто пер­вый схва­тит! (18)  Чтобы не было свал­ки, ре­ше­но было за­ра­нее го­во­рить, ка­ко­го го­луб­ка я кому по­сы­лаю.

(19)  Дело в том, что каж­до­го го­луб­ка я раз­ри­со­вы­вал фло­ма­сте­ра­ми. (20)  На одном ри­со­вал вся­кие узоры, на дру­гом  — ко­раб­ли­ки среди моря, на тре­тьем  — ска­зоч­ные го­ро­да, на четвёртом  — цветы и ба­бо­чек. (21)  И вся­кие кос­ми­че­ские кар­тин­ки. (22)  И ещё много всего  — по­лу­ча­лось кра­си­во и ин­те­рес­но.

(23)  Ре­бя­там это, ко­неч­но, нра­ви­лось, но я всё равно был среди них чужим. (24)  И вдруг я рас­хо­тел пус­кать с бал­ко­на го­луб­ков.

(25)  Я сде­лал по­след­не­го и  — сам не знаю по­че­му  — на­ри­со­вал ве­чер­нее небо, оран­же­вое солн­це на го­ри­зон­те и до­ро­гу, по ко­то­рой идут рядом двое маль­чи­шек.

(26)  Хотя нет, я знал, по­че­му на­ри­со­вал такое. (27)  Хо­те­лось, чтобы по­явил­ся друг. (28)  Не слу­чай­ный, не на час, когда за­бе­га­ет по­иг­рать в шах­ма­ты или по­слу­шать Пола Мак­карт­ни, а на­сто­я­щий...

(29)  Я пу­стил го­луб­ка с бал­ко­на, и ветер схва­тил и унёс его за то­по­ля. (30)  И я по­ду­мал: вот найдёт кто-⁠ни­будь, до­га­да­ет­ся, придёт ко мне...

* Кра­пи­вин Вла­ди­слав Пет­ро­вич (род. в 1938 г.)  — со­вре­мен­ный пи­са­тель, жур­на­лист, автор книг о детях и для детей, в том числе фан­та­сти­че­ских.

(1)  Что де­ла­ют летом маль­чиш­ки на всех ули­цах и во дво­рах? (2)  Чи­та­ют книги, чинно бе­се­ду­ют о судь­бах мира? (3)  Нет, они иг­ра­ют в фут­бол. (4)  Наши маль­чиш­ки ничем не от­ли­ча­лись от дру­гих, а по­ло­же­ние у них было даже вы­год­нее, по­то­му что улицы здесь ещё толь­ко на­ме­ча­лись и каж­дый пу­стырь мог слу­жить фут­боль­ным полем...

(5)  Од­на­ж­ды в вос­кре­се­нье Фёдор Ми­хай­ло­вич повёл Боя гу­лять, и Антон пошёл с ними. (6)  Огром­ный Бой бегал, де­я­тель­но об­жи­вал новые места, но, когда они по­вер­ну­ли за угол дома, исчез. (7)  За домом был пу­стырь, а на нём орава ре­бя­ти­шек с усер­ди­ем ко­ло­ти­ла но­га­ми по мячу. (8)  В эту ораву и во­рвал­ся чёрным ура­га­ном нью­фа­унд­ленд.

(9)  Что про­из­ве­ло боль­шее впе­чат­ле­ние: ве­ли­чи­на, ско­рость бега или ра­зи­ну­тая клы­ка­стая пасть? (10)  Как бы там ни было, в не­сколь­ко се­кунд всех бес­страш­ных на­па­да­ю­щих, не­сги­ба­е­мых за­щит­ни­ков и твёрдых, как скала, вра­та­рей сдуло с пу­сты­ря. (11)  Вопли ужаса си­ре­на­ми про­ре­за­ли воз­дух.

(12)  В от­кры­тых окнах по­яви­лись ис­пу­ган­ные лица взрос­лых, раз­да­лись крики:

—  (13)  Что?.. (14)  Со­ба­ка?.. (15)  Какая там со­ба­ка!.. (16)  Мед­ведь бе­ше­ный... (17)  В ми­ли­цию надо по­зво­нить...

(18)  Фёдор Ми­хай­ло­вич на­хму­рил­ся и резко ско­ман­до­вал:

—  (19)  Бой, ко мне! (20)  Дай мяч!  —  (21)  Мяч шлёпнул­ся на тре­бо­ва­тель­но под­став­лен­ную ла­донь.  —  (22)  Идём, ху­ли­ган.

(23)  Они вышли на се­ре­ди­ну пу­сты­ря.

—  (24)  Что же вы по­пря­та­лись? (25)  Не бой­тесь, ре­бя­та, он зря не тро­га­ет. (26)  Про­сто он, как и вы, очень любит иг­рать в фут­бол.

—  (27)  Ну да, рас­ска­зы­вай­те...

—  (28)  Вот уви­ди­те. (29)  Ста­но­ви­тесь в круг и па­суй­те друг другу. (30)  А глав­ное  — не бой­тесь…

(31)  Фёдор Ми­хай­ло­вич под­дал ногой мяч  — Бой мет­нул­ся за ним. (32)  Когда нью­фа­унд­ленд уже на­сти­гал мяч, Антон отбил даль­ше. (33)  Бой за­ме­тал­ся по кругу. (34)  Ре­бя­та ста­ра­лись как можно даль­ше от­бить мяч. (35)  Они бо­я­лись и по­то­му часто про­ма­хи­ва­лись. (36)  Тогда Бой бро­сал­ся, за­хва­ты­вал мяч в пасть и, по­бед­но вски­нув го­ло­ву, под­няв сул­та­ном пу­ши­стый хвост, бежал по кругу.

(37)  Мало-⁠по­ма­лу фут­бо­ли­сты успо­ко­и­лись, стали бить лучше. (38)  Бой бро­сал­ся мячу на­пе­ре­рез, а если тот шёл по­вер­ху, под­пры­ги­вал и от­би­вал носом.

(39)  Через де­сять минут ре­бя­та орали и виз­жа­ли, но уже не от стра­ха, а от вос­тор­га. (40)  Фёдор Ми­хай­ло­вич улы­бал­ся, Антон сиял: Бой по­бе­дил.

* Дубов Ни­ко­лай Ива­но­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель пер­вой по­ло­ви­ны 20 века. Автор пьес «У по­ро­га», «На­сту­па­ет утро», по­ве­стей «На краю земли», «Огни на реке», «Небо с ов­чин­ку» и дру­гих, ро­ма­на «Горе од­но­му». В ос­нов­ном его про­из­ве­де­ния осве­ща­ют ост­рые про­бле­мы, пе­ре­лом­ные со­бы­тия в жизни мо­ло­дых людей, чаще всего  — под­рост­ков.

(1)  Мы со­би­ра­лись на ры­бал­ку, когда при­бе­жа­ла На­таш­ка.

—  (2)  К тёте Марье род­ствен­ник при­е­хал,  — за­та­ра­то­ри­ла она.  —  (3)  Вышел на лу­жай­ку и пры­га­ет через го­ло­ву…

—  (4)  То-⁠то ты вы­ря­ди­лась,  — ска­зал Мишка.

—  (5)  А со­ба­ка у него  — с телёнка.

—  (6)  С ло­шадь,  — ска­зал Мишка.

—  (7)  Со слона,  — под­дак­нул я.

(8)  На­таш­ка взяла же­стя­ную банку с чер­вя­ми и, за­гля­нув внутрь, пре­зри­тель­но ска­за­ла:

—  (9)  Разве это черви? (10)  Вот у тёти Марьи на ого­ро­де...

(11)  И вы­ва­ли­ла наших чер­вей в глу­бо­чен­ную яму, при­го­тов­лен­ную для си­ло­са. (12)  Мы с Миш­кой ах­ну­ли: этих чер­вей мы, может, с пол­ча­са ко­па­ли у ко­нюш­ни.

(13)  Я бы по­ка­зал На­таш­ке за эти штуч­ки, но из-⁠за Мишки не стал. (14)  В по­след­нее время я за­ме­тил, что Мишка пе­ре­стал воз­ра­жать На­таш­ке. (15)  А когда она улы­ба­ет­ся и её на­смеш­ли­вые глаза смот­рят на него, он от­во­ра­чи­ва­ет­ся, даже крас­не­ет...

(16)  Мишка ска­зал:

—  (17)  Ладно, пошли к Марье. (18)  Крас­ных на­ко­па­ем...

(19)  На­таш­ка не об­ма­ну­ла: таких огром­ных собак мы не ви­да­ли сроду. (20)  Как толь­ко мы оста­но­ви­лись у ка­лит­ки, со­ба­ка по­до­шла и, встав на зад­ние лапы, про­су­ну­ла между жер­ди­на­ми чёрный нос, об­ню­хи­вая Миш­ки­ну го­ло­ву.

—  (21)  Она сей­час Мишке го­ло­ву от­ку­сит!  — чуть слыш­но про­шеп­та­ла На­таш­ка.

(22)  Но со­ба­ка не стала от­ку­сы­вать, она рас­кры­ла крас­ную пасть и оглу­ши­тель­но гавк­ну­ла.

(23)  Дверь рас­пах­ну­лась, и на по­ро­ге по­ка­зал­ся вы­со­кий маль­чиш­ка в курт­ке на бле­стя­щей мол­нии.

—  (24)  Орион!  — ска­зал маль­чиш­ка.  —  (25)  Ко мне!

(26)  Со­ба­ка, виляя хво­стом, под­бе­жа­ла к нему.

—  (27)  Он ку­са­ет­ся?  — спро­си­ла На­таш­ка.

(28)  Маль­чиш­ка улыб­нул­ся.

—  (29)  По­гладь,  — раз­ре­шил он.

(30)  На­таш­ка тут же за­пу­сти­ла паль­цы в гу­стую со­ба­чью шерсть и спро­си­ла:

—  (31)  А что такое Орион?

—  (32)  Такую че­пу­ху не знает...  — ска­зал Мишка.  — (33)  Звез­да какая-⁠то...

(34)  Маль­чиш­ка по­пра­вил:

—  (35)  Так на­зы­ва­ет­ся со­звез­дие, оно на­хо­дит­ся как раз над эк­ва­то­ром...

—  (36)  А как тебя зовут?  — спро­си­ла На­таш­ка.

—  (37)  Женя,  — от­ве­тил маль­чиш­ка.  —  (38)  А тебя?

(39)  На­таш­ка ска­за­ла. (40)  Мишка ис­под­ло­бья взгля­нул на неё и от­вер­нул­ся.

—  (41)  А какой по­ро­ды Орион?  — снова спро­си­ла На­таш­ка.

—  (42)  Нью­фа­унд­ленд,  — ска­зал Женя.

—  (43)  А что это такое?

—  (44)  Такую че­пу­ху не знает...  — ска­зал Мишка.  —  (45)  По­лу­ост­ров в Аме­ри­ке.

—  (46)Ост­ров,  — опять по­пра­вил маль­чиш­ка.  —  (47)  От Аме­ри­ки он от­де­ля­ет­ся про­ли­вом.

(48)  Мишка готов был лоп­нуть от зло­сти.

—  (49)  А ты... видел когда-⁠ни­будь ро­пу­ху?  — спро­сил он.

—  (50)  Ро­пу­ху?  — уди­вил­ся Женя.  —  (51)  А что это такое?

—  (52)  То-⁠то,  — ска­зал Мишка и кив­нул мне:  — (53)  Пошли от­сю­да!

¹Ро­пу­ха  — жаба (укр.).

* Коз­лов Ви­льям Фёдо­ро­вич  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский пи­са­тель, автор около пя­ти­де­ся­ти книг для детей и взрос­лых, в том числе сбор­ни­ка рас­ска­зов «Ва­лер­ка-пред­се­да­тель», по­ве­стей «Во­ло­сы Ве­ро­ни­ки», «Юрка Гусь» и др.

(1)  Ран­ним утром ли­си­ца вышла из норы и рыс­цой по­бе­жа­ла прямо к бо­ло­ту: на­ка­ну­не она за­ме­ти­ла на кочке ути­ное гнез­до, но, имея много дру­гих забот, не успе­ла с ним разо­брать­ся. (2)  В норе у неё оста­лось шесть не­дав­но ро­див­ших­ся лисят. (3)  Они вечно хотят есть, но нужно по­ду­мать, чем уто­лить этот голод. (4)  Детей нель­зя кор­мить пер­вой по­пав­шей­ся дря­нью: дети  — дело неж­ное.

(5)  Ли­си­ца уже при­го­то­ви­лась пе­ре­прыг­нуть не­ши­ро­кую лужу, от­де­ляв­шую зна­ко­мую кочку от бе­ре­га, когда вдруг прямо перед её носом на воду шлёпну­лась утка и за­тре­пы­ха­лась. (6)  Забыв про всё на свете, ли­си­ца прыг­ну­ла, схва­ти­ла ла­па­ми, лязг­ну­ла зу­ба­ми, но... утка ис­чез­ла. (7)  И, вся вы­пач­кан­ная, мок­рая, ли­си­ца, фыр­кая и отплёвы­ва­ясь, вы­бра­лась на берег в бе­шен­стве.

(8)  Вот что на­зы­ва­ет­ся вля­пать­ся в гряз­ную ис­то­рию. (9)  Дать себя оду­ра­чить! (10)  И кому же  — утке! (11)  Глу­пая кряк­ва, оче­вид­но, ныр­ну­ла у неё между ла­па­ми в по­след­ний миг. (12)  Пора бы уж знать эти шутки. (13)  Те­перь вот вы­ти­рай­ся, су­шись тут, а там дети пищат, да и у самой внут­рен­но­сти сво­дит от го­ло­да.

(14)  И ли­си­ца, злоб­но по­виз­ги­вая, ка­та­лась по траве, вы­ти­ра­лась, вска­ки­ва­ла, встря­хи­ва­ясь, и опять ёрзала то одним ухом, то дру­гим по траве. (15)  Такой уж у неё ха­рак­тер: на себе она и шер­стин­ки гряз­ной не по­тер­пит.

(16)  А глу­пая кряк­ва, об­ле­тев по­ря­доч­ный круг и убе­див­шись, что ли­си­ца ушла, опу­сти­лась на своё гнез­до, про­ве­ри­ла, все ли один­на­дцать блед­но-зелёных яиц на­ли­цо, и, опу­стив нос, по­лу­з­а­дре­ма­ла.

(17)  Что ж, вся­кий за­щи­ща­ет своих детёнышей так, как умеет. (18)  Она, кряк­ва, драть­ся не может никак: клюв у неё плос­кий, мяг­кий, лапы тоже мяг­кие. (19)  Ей это от­лич­но из­вест­но, и она доб­ро­со­вест­но пред­ла­га­ет врагу съесть её, глу­пую, вме­сто её детёнышей. (20)  Но... если в по­след­ний миг можно улиз­нуть, то от­че­го же не вос­поль­зо­вать­ся слу­ча­ем? (21)  И дрем­лет, слег­ка по­кря­ки­вая, кряк­ва: ли­си­ца к этой кочке уже не придёт. (22)  А зна­чит, можно ещё ей, глу­пой кряк­ве, жить.

(23)  Вот толь­ко бы до­си­деть, вы­ве­сти детей. (24)  Вы­клю­нут­ся ма­лень­кие, круг­лые, тёмно-⁠зелёные. (25)  По­бе­гут, как мыши, по воде, за­пря­чут­ся в тину так, что никто, даже рыжая плу­тов­ка, их не до­ста­нет. (26)  И дрем­лет, дрожа, бед­ная глу­пая кряк­ва: толь­ко бы до­си­деть!

* Дуб­ров­ский Ев­ге­ний Ва­си­лье­вич  — рус­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист пер­вой по­ло­ви­ны XX века. Писал книги о при­ро­де, о жи­вот­ных, о жизни леса как для детей, так и для взрос­лых: «Волк», «Встре­чи в лесу», «Далёкие годы» и др. Умер во время бло­ка­ды Ле­нин­гра­да.

(1)  Ста­ри­чок с длин­ной седой бо­ро­дой сидел на ска­мей­ке и зон­ти­ком чер­тил что-⁠то на песке.

—  (2)  По­двинь­тесь,  — ска­зал ему Пав­лик и при­сел на край.

(3)  Ста­рик по­дви­нул­ся и, взгля­нув на крас­ное сер­ди­тое лицо маль­чи­ка, ска­зал:

—  (4)  С тобой что-⁠то слу­чи­лось?

—  (5)  Ну и ладно! (6)  А вам-⁠то что?  — по­ко­сил­ся на него Пав­лик.

—  (7)  Мне ни­че­го. (8)  А вот ты сей­час кри­чал, пла­кал, ссо­рил­ся с кем-⁠то…

—  (9)  Ещё бы!  — сер­ди­то бурк­нул маль­чик.  —  (10)  Я скоро со­всем убегу из дома. (11)  Из-⁠за одной Ленки убегу.  —  (12)  Пав­лик сжал ку­ла­ки.  —  (13)  Я ей сей­час чуть не под­дал хо­ро­шень­ко! (14)  Ни одной крас­ки не даёт! (15)  А у самой сколь­ко!

—  (16)  Не даёт? (17)  Ну, из-⁠за этого убе­гать не стоит.

—  (18)  Не толь­ко из-⁠за этого. (19)  Ба­буш­ка за одну мор­ков­ку из кухни меня про­гна­ла.

(20)  Пав­лик за­со­пел от обиды.

—  (21)  Пу­стя­ки!  — ска­зал ста­рик.  —  (22)  Один по­ру­га­ет, дру­гой по­жа­ле­ет.

—  (23)  Никто меня не жа­ле­ет!  — крик­нул Пав­лик.  —  (24)  Брат на лодке едет ка­тать­ся, а сам меня брать не хочет. (25)  Я ему го­во­рю: (26)  «Возь­ми лучше, всё равно я от тебя не от­ста­ну, вёсла утащу, в лодку за­ле­зу!»

(27)  Пав­лик стук­нул ку­ла­ком по ска­мей­ке и вдруг за­мол­чал.

—  (28)  А по­че­му вы всё спра­ши­ва­е­те?

(29)  Ста­рик раз­гла­дил длин­ную бо­ро­ду.

—  (30)  Я хочу тебе по­мочь. (31)  Есть такое вол­шеб­ное слово... (32)  Я скажу тебе это слово. (33)  Но помни: го­во­рить его надо тихим го­ло­сом, глядя прямо в глаза... (34)  Помни  — тихим го­ло­сом, глядя прямо в глаза тому, с кем го­во­ришь...

—  (35)  А какое слово?

(36)  Ста­рик на­кло­нил­ся к са­мо­му уху маль­чи­ка и про­шеп­тал что-то.

—  (37)  Я по­про­бую,  — усмех­нул­ся Пав­лик,  — я сей­час же по­про­бую.  —  (38)  Он вско­чил и по­бе­жал домой.

(39)  Лена си­де­ла за сто­лом и ри­со­ва­ла, но, уви­дев, что к ней при­бли­жа­ет­ся брат, она сей­час же сгреб­ла крас­ки в кучу и на­кры­ла рукой. (40)  «Разве такая поймёт вол­шеб­ное слово!»  — с до­са­дой по­ду­мал маль­чик, но всё же подошёл к сест­ре, по­тя­нул её за рукав и, глядя ей в глаза, тихим го­ло­сом ска­зал:

—  (41)  Лена, дай мне одну крас­ку... по­жа­луй­ста...

(42)  Лена ши­ро­ко рас­кры­ла глаза, паль­цы её раз­жа­лись, и, сни­мая руку со стола, она смущённо про­бор­мо­та­ла:

—  (43)  Какую тебе?

—  (44)  Мне синюю,  — робко ска­зал Пав­лик.

(45)  Он взял крас­ку, по­дер­жал её в руках, по­хо­дил с ней по ком­на­те и отдал сест­ре. (46)  Ему не нужна была крас­ка. (47)  Он думал те­перь толь­ко о вол­шеб­ном слове.

(48)  «Пойду к ба­буш­ке. (49)  Она как раз го­то­вит обед. (50)  Про­го­нит или нет?» (51)  Пав­лик от­во­рил дверь в кухню. (52)  Ста­руш­ка сни­ма­ла с про­тив­ня го­ря­чие пи­рож­ки.

(53)  Внук под­бе­жал к ней, обе­и­ми ру­ка­ми по­вер­нул к себе её лицо, за­гля­нул в глаза и про­шеп­тал:

—  (54)  Дай мне ку­со­чек пи­рож­ка... по­жа­луй­ста.

(55)  Ба­буш­ка вы­пря­ми­лась. (56)  Вол­шеб­ное слово так и за­си­я­ло в каж­дой мор­щин­ке, в гла­зах, в улыб­ке.

—  (57)  Го­ря­чень­ко­го за­хо­тел, го­луб­чик мой!  — при­го­ва­ри­ва­ла она, вы­би­рая самый луч­ший, ру­мя­ный пи­ро­жок.

(58)  Пав­лик под­прыг­нул от ра­до­сти и рас­це­ло­вал её в обе щеки.

(59)  «Вол­шеб­ник! Вол­шеб­ник!»  — по­вто­рял он про себя, вспо­ми­ная ста­ри­ка. (60)  За обе­дом Пав­лик сидел при­тих­ший и при­слу­ши­вал­ся к каж­до­му слову брата. (61)  Когда брат ска­зал, что по­едет ка­тать­ся на лодке, Пав­лик по­ло­жил руку на его плечо и ти­хонь­ко по­про­сил:

—  (62)  Возь­ми меня, по­жа­луй­ста.

(63)  За сто­лом все за­мол­ча­ли, а брат под­нял брови и усмех­нул­ся.

—  (64)  Возь­ми его,  — вдруг ска­за­ла сест­ра.  —  (65)  Что тебе стоит!

—  (66)  Ну, от­че­го же не взять?  — улыб­ну­лась ба­буш­ка.  — (67)  Ко­неч­но, возь­ми.

—  (68)  По­жа­луй­ста,  — по­вто­рил Пав­лик.

(69)  Брат гром­ко за­сме­ял­ся, по­тре­пал маль­чи­ка по плечу, взъеро­шил ему во­ло­сы:

—  (70)  Эх ты, пу­те­ше­ствен­ник! (71)  Ну ладно, со­би­рай­ся!

(72)  «По­мог­ло! (73)  Опять по­мог­ло!» (74)  Пав­лик вы­ско­чил из-⁠за стола и по­бе­жал на улицу. (75)  Ни на ска­мей­ке, ни во всём пу­стын­ном скве­ре ста­ри­ка не было. (76)  И толь­ко на песке оста­лись на­чер­чен­ные зон­ти­ком не­по­нят­ные знаки.

* Осе­е­ва-Хмелёва Ва­лен­ти­на Алек­сан­дров­на (1902–1969)  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца. Шест­на­дцать лет про­ра­бо­та­ла с без­над­зор­ны­ми и труд­ны­ми детьми, для ко­то­рых и на­ча­ла пи­сать сказ­ки, стихи и рас­ска­зы. Са­мы­ми из­вест­ны­ми её про­из­ве­де­ни­я­ми стали по­ве­сти «Динка», «Динка про­ща­ет­ся с дет­ством».

(1)  Ок­тябрь был как ни­ко­гда.

—  (2)  Я сто лет не ви­де­ла таким Бо­та­ни­че­ский!  — вос­хи­ща­лась учи­тель­ни­ца био­ло­гии.  —  (3)  Что-⁠то осо­бен­ное. (4)  Хо­чет­ся упасть в эту кра­со­ту и уме­реть! (5)  Умо­ляю! (6)  По­ве­ди­те сроч­но детей!

(7)  Все за­хо­хо­та­ли, а она не могла по­нять по­че­му.

—  (8)  Чего вы?  — спра­ши­ва­ла она.

—  (9)  Об­на­ру­жи­ли в тебе склон­ность к мас­со­во­му убий­ству. (10)  Всей шко­лой упасть и уме­реть!..

(11)  Уме­реть от кра­со­ты за­хо­те­ли почти все и, долго не раз­ду­мы­вая, от­пра­ви­лись на дру­гой конец Моск­вы на сле­ду­ю­щий же день. (12)  Хо­ди­ли по саду по­чти­тель­но, ар­ти­стич­но всплёски­вая ру­ка­ми, за­ка­ты­ва­ли глаза, и вдруг Сашка с диким во­плем ки­нул­ся к фо­нар­но­му стол­бу.

—  (13)  Брат­цы,  — за­кри­чал он,  — же­лез­ный! (14)  Как это пре­крас­но!

(15)  Все тут же под­хва­ти­ли игру, кар­тин­но вста­ли на ко­ле­ни во­круг стол­ба, а Сашка про­изнёс тор­же­ствен­ный спич в честь Про­ме­тея, Яб­лоч­ко­ва и чу­гу­но­ли­тей­но­го про­из­вод­ства.

(16)  Потом они про­сто гу­ля­ли, а потом, когда шли назад, Юлька и Роман от­ста­ли. (17)  По­че­му-⁠то тогда учи­тель­ни­ца по­ду­ма­ла, что они под­хо­дят друг другу, как две по­ло­ви­ны одной раз­ре­зан­ной кар­тин­ки...

(18)  Судь­ба по­да­ри­ла им не­сколь­ко аб­со­лют­но без­об­лач­ных ме­ся­цев. (19)  Это на­все­гда оста­нет­ся тай­ной, как их до­тош­ные ро­ди­те­ли столь­ко вре­ме­ни были слепы и глухи...

(20)  Они на­зна­ча­ли сви­да­ния в дет­ском от­де­ле уни­вер­ма­га, у бас­сей­на, где вме­сте с зелёными ша­ра­ми мячей пла­ва­ли зелёные кро­ко­ди­лы, гор­би­лись киты, гро­моз­ди­лись че­ре­па­хи. (21)  Роман и Юлька са­ди­лись на ка­фель­ные бе­ре­га бас­сей­на и про­па­да­ли. (22)  Люди ста­но­ви­лись при­ро­дой, и со­вер­шен­но не имело зна­че­ния их ко­ли­че­ство. (23)  А может, чем боль­ше, тем было даже лучше. (24)  Роман и Юлька толь­ко ме­ня­ли место на своём «бе­ре­гу» в за­ви­си­мо­сти от того, как в уни­вер­ма­ге вы­стра­и­ва­лась оче­редь. (25)  Они си­де­ли с авось­ка­ми для хлеба, мо­ло­ка, как с не­во­да­ми, а люди шур­ша­ли, бу­ше­ва­ли, как де­ре­вья, как море, как ветер...

(26)  А вот кро­ко­ди­лы были живые и на­сто­я­щие, звали их Сеня и Веня.

—  (27)  Когда мы по­же­ним­ся, мы заберём их,  — го­во­рит Роман.  —  (28)  Они будут жить в ван­ной, ждать наших детей...

—  (29)  А когда это будет?  — спра­ши­ва­ет Юлька.

—  (30)  Очень скоро. (31)  Де­ся­тый, счи­тай, мы уже за­кон­чи­ли. (32)  Зна­чит, один­на­дца­тый... (33)  Сразу после эк­за­ме­нов.

(34)  Про­дав­щи­цы иг­ру­шеч­но­го от­де­ла пе­ре­гля­ды­ва­ют­ся между собой, улы­ба­ют­ся по­ни­ма­ю­ще. (35)  Одна, сни­мая с полки плю­ше­во­го мишку, го­во­рит дру­гой: «За­ви­дую...»

* Щер­ба­ко­ва Га­ли­на Ни­ко­ла­ев­на  — со­вре­мен­ная рос­сий­ская пи­са­тель­ни­ца, автор более два­дца­ти книг, среди ко­то­рых по­ве­сти, ро­ма­ны: «Дверь в чужую жизнь», «По­дроб­но­сти мел­ких чувств», «Ми­ти­на лю­бовь», «Ра­до­сти жизни». По по­ве­сти Га­ли­ны Щер­ба­ко­вой «Вам и не сни­лось» был снят од­но­имен­ный фильм.

(1)  Пеле  — кот, на­зван­ный так по­то­му, что среди своих бра­тьев и сестёр он от­ли­чал­ся без­мер­ной лю­бо­вью к игре с мячом. (2)  Таким мы уви­де­ли его в пер­вый раз: белая шейка, белые лапки, чёрные го­ло­ва и спина и чёрный, как уголёк, мох­на­тый хвост. (3)  Чи­сто­по­род­ный си­бир­ский кот, он уже вы­ка­зы­вал черты бу­ду­щей ве­ли­ча­во­сти и бла­го­род­ства. (4)  Так и вижу его: сидит, мерно по­ма­хи­вая хво­стом, и у него вни­ма­тель­ный и в то же время какой-⁠то не­за­ви­си­мый, гор­дый взгляд.

(5)  Пеле был не­обыч­ным котом. (6)  Гла­дить себя он не поз­во­лял. (7)  Он резко пе­ре­во­ра­чи­вал­ся на спину, креп­ко за­хва­ты­вая пе­ред­ни­ми ла­па­ми руку, и ко­ло­тил зад­ни­ми, как заяц-⁠ба­ра­бан­щик. (8)  От этого на руке, по­пав­шей в когти, оста­ва­лись длин­ные ца­ра­пи­ны. (9)  Ца­ра­пи­ны быст­ро за­жи­ва­ли, но тот­час по­яв­ля­лись новые. (10)  Друж­ба с котей была ис­пы­та­ни­ем. (11)  Впро­чем, по­ще­ко­тать себя под под­бо­род­ком котя давал.

(12)  К тре­тье­му году жизни он, по-⁠моему, стал хо­зя­и­ном окру­ги. (13)  Раз мы оста­но­ви­лись на ве­ло­си­пе­дах у ворот:

—  (14)  Смот­ри, к нам какой-⁠то рыжий по­бе­жал!  — по­ка­зал мне Жень­ка.

(15)  Чужак вошёл в наш двор, а через не­ко­то­рое время туда же на­пра­вил­ся Пеле.

—  (16)  Ну, он сей­час ему даст!

(17)  Мы по­спе­ши­ли про­на­блю­дать за схват­кой, но её не было: Пеле, удивлённый по­ве­де­ни­ем ры­же­го, по­бе­жал к нему, а тот бро­сил­ся через забор.

(18)  Боль­шую часть дня Пеле спал. (19)  Зато по ве­че­рам и ночам он любил гу­лять и петь. (20)  Причём редко на такие про­гул­ки он от­прав­лял­ся через дверь. (21)  Пеле за­пры­ги­вал в фор­точ­ку, рас­по­ла­гал­ся между ра­ма­ми, мур­лы­ча и мерно по­сту­ки­вая чёрным хво­стом. (22)  Может, он слы­шал какую-то му­зы­ку  — му­зы­ку звёзд и тем­но­ты. (23)  Не­ожи­дан­но он пры­гал вниз и скры­вал­ся в ку­стах си­ре­ни...

(24)  Один раз я встал на под­окон­ник рядом с ним и стал вгля­ды­вать­ся во тьму сада. (25)  Ти­ши­на, свежо, и ка­жет­ся, что этот хо­ло­док, бе­гу­щий по спине, на­ве­ва­ет го­ря­щий в небе месяц. (26)  Пеле по­вер­нул­ся ко мне, и в тем­но­те глаза его сверк­ну­ли диким зелёным огнём. (27)  Сей­час со мной был не милый котя, а дикий сво­бод­ный зверь.

(28)  Сколь­ко тайн ночью! (29)  Пеле мур­лы­кал, над кры­ша­ми чёрных домов мер­ца­ли звез­ды, горел месяц...

(30)  Я на­ри­со­вал тогда кар­ти­ну «Мир кота», ко­то­рую храню до сих пор, ко­то­рая и сей­час мне нра­вит­ся.

* Бахрев­ский Лео­нид Вла­ди­сла­во­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель, автор очер­ков, эссе и рас­ска­зов. Наи­бо­лее из­вест­ные из них  — «Из­бран­ник», «Пеле».

(1)  В вос­кре­се­нье я про­сы­па­юсь рань­ше обыч­но­го. (2)  Игорь ещё спит.

(3)  Сдёрги­ваю с него ши­нель.

—  (4)  Вста­вай, лей­те­нант! (5)  Идём на Волгу ку­пать­ся.

(6)  Он не­до­воль­но мор­щит­ся, вор­чит, но всё-таки встаёт.

(7)  Пляжа в Ста­лин­гра­де нет, и мы пры­га­ем прямо с пло­тов в жир­ные, пер­ла­мут­ро­вые от нефти волны. (8)  Вода тёплая, точно по­до­гре­тая.

(9)  Потом лежим на брёвнах и, со­щу­рив­шись, смот­рим на Волгу. (10)  Можно ча­са­ми ле­жать так и смот­реть, как плы­вут куда-⁠то плоты, как бле­стят неф­тя­ные раз­во­ды, как пых­тит до­по­топ­ный па­ро­хо­дик, шлёпая колёсами. (11)  И я лежу и смот­рю. (12)  Но Игорь го­во­рит, что ему на­до­е­ло без­де­лье.

—  (13)  Идём-⁠ка лучше в биб­лио­те­ку,  — пред­ла­га­ет он.

(14)  Я не воз­ра­жаю.

(15)  В книж­ном зале Игорь на­сла­жда­ет­ся най­ден­ным им «Апол­ло­ном» за 1911 год. (16)  Я  — но­вел­ла­ми в «Ин­тер­на­ци­о­наль­ной ли­те­ра­ту­ре». (17)  Плетёные крес­ла удоб­ны, в ком­на­те тихо, уютно. (18)  Порт­ре­ты Тур­ге­не­ва, Тют­че­ва. (19)  Боль­шие стен­ные часы ме­ло­дич­но бьют каж­дые чет­верть часа. (20)  Ка­жет­ся, что и везде мир и покой.

(21)  Двое ре­бя­ти­шек да­вят­ся от смеха над ил­лю­стра­ци­я­ми Доре к «Мюнх­гау­зе­ну». (22)  У меня тоже, пом­нит­ся, когда-то была эта книга в крас­ном с зо­ло­том пе­ре­плёте, с та­ки­ми же ри­сун­ка­ми. (23)  Я мог её раз по два­дцать на день рас­смат­ри­вать. (24)  Осо­бен­но мне нра­ви­лось, как барон сам себя за косу из бо­ло­та тащит. (25)  И дру­гая кар­тин­ка, где во­ро­та разрéзали коня по­по­лам. (26)  Он стоит, спо­кой­но пьёт воду из фон­та­на, а сзади хле­щет целый во­до­пад.

(27)  Мы сидим до тех пор, пока биб­лио­те­кар­ша не на­ме­ка­ет нам, что скоро биб­лио­те­ка за­кры­ва­ет­ся.

—  (28)  При­хо­ди­те зав­тра, с две­на­дца­ти до шести мы все­гда от­кры­ты.

(29)  Мы про­ща­ем­ся и ухо­дим.

(30)  У вок­за­ла квад­рат­ный чёрный гром­ко­го­во­ри­тель про­сту­жен­но хри­пит:

—  (31)  Граж­да­не, в го­ро­де объ­яв­ле­на воз­душ­ная тре­во­га…

(32)  Из-⁠за вок­за­ла мед­лен­но, тор­же­ствен­но, точно на па­ра­де, плы­вут са­мо­ле­ты. (33)  Их так много, что труд­но разо­брать, от­ку­да они летят. (34)  Всё небо усе­я­но плев­ка­ми зе­ни­ток.

(35)  Немцы летят низко  — видны жёлтые концы кры­льев, обведённые белым кре­сты, шасси, точно вы­пу­щен­ные когти. (36)  Из-⁠под кры­льев вы­ва­ли­ва­ют­ся чёрные точки. (37)  Одна... две... де­сять...

(38)  Потом ни­че­го нель­зя уже разо­брать. (39)  Сплош­ной гро­хот, ни­че­го не видно: всё за­тя­ну­то чем-⁠то мут­ным.

(40)  Вок­зал горит. (41)  Домик пра­вее вок­за­ла горит. (42)  Там, ка­жет­ся, была ре­дак­ция. (43)  Левее, там, от­ку­да мы толь­ко что ушли, сплош­ное за­ре­во... (44)  Не­уже­ли биб­лио­те­ка?..

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По сце­на­ри­ям Вик­то­ра Не­кра­со­ва сняты ки­но­филь­мы.

(1)  Не так про­сто вы­рас­тить охот­ни­чью со­ба­ку. (2)  Вот наша такса Кит. (3)  Сей­час он уже в летах. (4)  А луч­шие годы он по­свя­тил уни­что­же­нию всего во­круг себя, всё это он ел!

(5)  Мы страш­но бо­я­лись, что он за­бо­ле­ет и умрёт, но Кит жил при­пе­ва­ю­чи. (6)  Толь­ко од­на­ж­ды он впал в ме­лан­хо­лию, когда из­же­вал мою ре­зи­но­вую га­ло­шу.

(7)  Но мы всё равно дру­зья. (8)  Если, на­при­мер, по­ло­жить в кро­вать ры­же­го пса, ко­то­рый сто­ро­жит со­сед­ский ого­род, он быст­ро вско­чит и удерёт. (9)  А Кит ляжет, устро­ит­ся по­уют­ней и будет пых­теть, чтобы по­жар­че на­греть место сво­е­му то­ва­ри­щу по кро­ва­ти, то есть мне.

(10)  Летом мы с Китом гу­ля­ем в полях. (11)  Он даёт круги, время от вре­ме­ни под­пры­ги­вая и за­ви­сая над ма­лень­ки­ми зелёными ёлками. (12)  Он так хо­ро­шо себя чув­ству­ет в полёте! (13)  Впро­чем, и я себя тоже! (14)  Я тоже, глядя на Кита, ста­ра­юсь пе­ре­прыг­нуть какое-⁠ни­будь де­рев­це, но чаще вы­би­раю всё-⁠таки что-⁠ни­будь менее ко­лю­чее...

(15)  Я даже пред­ста­вить не могу, что у нас когда-⁠то не было Кита. (16)  Мы взяли его ма­лень­ким, и он рос хоть и не­за­мет­но, но прямо на гла­зах  — так, как идут ми­нут­ные стрел­ки. (17)  Я помню, как у него нос вы­тя­ги­вал­ся, уши, ту­ло­ви­ще...

(18)  А когда мы пер­вый раз при­ве­ли его на вы­став­ку, он ока­зал­ся луч­шей со­ба­кой в Москве. (19)  Все были начёсан­ные, причёсан­ные, при­гла­жен­ные  — сло­вом, вос­хи­ти­тель­ные, пи­са­ные кра­сав­цы. (20)  А Кит про­сто вышел с папой на ринг, и судья сразу ска­зал:

—  (21)  Пер­вое место по кра­со­те.

(22)  Когда Кит подошёл к двух­мет­ро­во­му ба­рье­ру, мы ужас­ну­лись: он ни­ко­гда не пры­гал на такую вы­со­ту. (23)  Забор сплош­ной. (24)  Никто ни­ко­го не видит. (25)  Папа встал за ба­рье­ром и крик­нул:

—  (26)  Кит!

(27)  Кит не мог не от­клик­нуть­ся, он тоск­ли­во взвыл  — и пе­ре­прыг­нул.

(28)  А как он охо­тил­ся! (29)  Ме­ха­ни­че­ский заяц умер от стра­ха, когда Кит по­явил­ся на го­ри­зон­те. (30)  Из ува­же­ния к Киту папа даже при­обрёл ружьё и подал за­яв­ку на охоту. (31)  Кит так ве­се­ло на ворон ки­дал­ся, что все они про­сто уле­те­ли из на­ше­го двора и охо­тить­ся стало не на кого.

(32)  С тех пор у Кита во дворе хо­ро­шая ре­пу­та­ция.

* Моск­ви­на Ма­ри­на Львов­на  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, жур­на­лист­ка, ра­дио­ве­ду­щая. На­граж­де­на пре­ми­ей им. В. П. Ка­та­е­ва. Сна­ча­ла пи­са­ла книги для детей, позже на­ча­ла пи­сать и для взрос­лых. За книгу «Моя со­ба­ка любит джаз» по­лу­чи­ла меж­ду­на­род­ный Ди­плом Г.-⁠Х. Ан­дер­се­на.

(1)  По воз­вра­ще­нии домой из краёв далёких за­са­жи­вал я свой ого­род в де­рев­не ря­би­на­ми. (2)  Одну ря­бин­ку, рос­шую возле обо­чи­ны со­вре­мен­ной бе­тон­ной до­ро­ги, на кру­том по­во­ро­те да­ви­ло колёсами машин, ца­ра­па­ло, мяло. (3)  Каж­дый пут­ник её бра­нил за то, что в не­удач­ном месте вы­рос­ла. (4)  И решил я: увезу де­рев­це в свой оди­чав­ший ого­род и по­са­жу рядом с дру­ги­ми ря­бин­ка­ми из пи­том­ни­ка.

(5)  Два года спу­стя дичка моя со­всем взрос­лая и весёлая сде­ла­лась. (6)  Одной осе­нью осо­бен­но уж много круп­ных гроз­дей с яр­ки­ми яго­да­ми на ней по­яви­лось.

(7)  И вдруг стая сви­ри­сте­лей на неё свер­ху сва­ли­лась, друж­но на­ча­ли птицы ла­ко­мить­ся яго­дой. (8)  И пе­ре­го­ва­ри­ва­ют­ся, пе­ре­го­ва­ри­ва­ют­ся: вот какую ря­би­ну мы сыс­ка­ли, экую вкус­ня­ти­ну нам лето при­пас­ло. (9)  Минут за де­сять, на­вер­ное, хох­ла­тые на­ряд­ные ра­бот­ни­цы об­чи­сти­ли де­рев­це. (10)  Об­ра­бо­та­ли де­ло­вые птахи дикую ря­бин­ку, а на те, что рядом росли, даже и не при­се­ли. (11)  Думал я, что птицы не­пре­мен­но при­ле­тят позже, когда корма мень­ше по лесам и садам оста­нет­ся. (12)  Нет, не при­ле­те­ли.

(13)  В сле­ду­ю­щие осени, коли слу­ча­лось сви­ри­сте­лям за­ле­тать в мой раз­рос­ший­ся по ого­ро­ду лес, они уж при­выч­но рас­са­жи­ва­лись на ря­бин­ке-⁠дичке, а на де­рев­ца, при­везённые из пи­том­ни­ка, так ни разу и не по­за­ри­лись.

(14)  Есть, есть душа вещей, есть, есть душа рас­те­ний. (15)  Дикая ря­бин­ка со своей бла­го­дар­ной и тихой душой услы­ша­ла, при­ма­ни­ла и на­кор­ми­ла при­хот­ли­вых ла­ко­мок-⁠пти­чек, да и я од­на­ж­ды по­щи­пал с веток ярких пло­дов. (16)  Креп­ки, терп­ки, тай­гою от­да­ют  — со­хра­ни­ло де­рев­це в жилах своих сок таёжный.

(17)  А во­круг ря­би­ны цветы рас­тут  — ме­ду­ни­ца-⁠вес­нян­ка. (18)  После дол­гой зимы пер­вой из цве­тов на­чи­на­ет ра­до­вать глаз. (19)  Пер­вое время густо её цвело по ого­ро­ду, даже на гряд­ках кое-⁠где вы­рас­та­ло по не­сколь­ко бар­хат­ных ку­сти­ков, ко­то­рые сразу же на­чи­на­ли цве­сти. (20)  Сле­дом ка­лен­ду­ла по­яв­ля­ет­ся и всё-⁠то лето све­тит­ся го­ря­чи­ми уго­лья­ми ярко-⁠жёлтых со­цве­тий.

(21)  Тётка моя не­воз­дер­жан­на на слово была, взя­лась по­лоть в ого­ро­де и ну от­ча­ян­но бра­нить ме­ду­ни­цу с ка­лен­ду­лой. (22)  Я  — доб­лест­ный хо­зя­ин  — к тётке под­со­еди­нил­ся и раз-дру­гой об­ру­гал сво­бод­ные не­при­хот­ли­вые рас­те­ния.

(23)  При­ез­жаю сле­ду­ю­щей вес­ной  — в ого­ро­де у меня пусто, скорб­ная земля в про­шло­год­ней траве и пле­се­ни, ни ме­ду­ни­цы, ни ка­лен­ду­лы нет, и дру­гие рас­те­ния как-⁠то ис­пу­ган­но рас­тут, к за­бо­ру жмут­ся, под стро­е­ни­я­ми пря­чут­ся.

(24)  По­скуч­нел мой ого­род, впору его уж участ­ком на­звать. (25)  Лишь позд­ней порой где-⁠то в бо­роз­де, под за­бо­ром, уви­дел я уни­жен­но пря­чу­щу­ю­ся, скром­но си­не­ю­щую не­круп­ны­ми цве­та­ми ме­ду­нич­ку. (26)  Встал я на ко­ле­ни, разгрёб мусор и ста­рую траву во­круг цвет­ка, взрых­лил паль­ца­ми землю и по­про­сил у рас­те­ния про­ще­ния за бран­ные слова.

(27)  Ме­ду­нич­ка имела ми­ло­сти­вую душу, про­сти­ла хо­зя­и­на и растёт ныне по всему ого­ро­ду ши­ро­ко и при­воль­но. (28)  Но ка­лен­ду­лы, уголёчков этих ра­дост­ных, нигде нет... (29)  Про­бо­вал са­жать  — одно лето по­цве­тут, а на сле­ду­ю­щее уже нигде не всхо­дят.

(30)  Вот тут и гляди во­круг, думай, пре­жде чем худое слово уро­нить на землю, пре­жде чем оскор­бить рас­те­ние и бла­го­дать вся­кую.

¹Не­боль­шая птица от­ря­да во­ро­бьи­ных, име­ю­щая мяг­кое шел­ко­ви­стое опе­ре­ние, крас­ные на­ко­неч­ни­ки пе­рьев на кры­льях и пыш­ный хо­хо­лок на го­ло­ве.

* Аста­фьев Вик­тор Пет­ро­вич (1924–2001)  — рус­ский про­за­ик, один из не­мно­гих пи­са­те­лей, кого ещё при жизни на­зы­ва­ли клас­си­ком. В его твор­че­стве в рав­ной мере во­пло­ти­лись две важ­ней­шие темы оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры — во­ен­ная и де­ре­вен­ская.

(1)  У нас в клас­се сто­я­ло пи­а­ни­но, ста­рень­кое и об­шар­пан­ное. (2)  Когда в боль­шую пе­ре­ме­ну Нинка села к нему и от­кры­ла его по­трес­кав­шу­ю­ся де­ре­вян­ную крыш­ку, дев­чон­ки окру­жи­ли пи­а­ни­но плот­ным коль­цом. (3)  И Нинка за­иг­ра­ла.

(4)  Я и по­ду­мать не мог, что она умеет так иг­рать! (5)  Нет, не чи­жи­ка-пы­жи­ка, не упраж­не­ние номер 24 иг­ра­ла Нинка. (6)  Ста­рень­кое, об­шар­пан­ное пи­а­ни­но сто­на­ло всеми стру­на­ми, рож­дая уди­ви­тель­ные звуки. (7)  Я не знал, что иг­ра­ет Нинка, но это по­хо­ди­ло на море. (8)  Волны то на­ка­ты­ва­ли, свер­кая брыз­га­ми, то от­сту­па­ли, и всё это было в му­зы­ке.

(9)  Дев­чон­ки, окру­жив­шие Нинку, сто­я­ли от­крыв рот, и даже самые ше­бут­ные маль­чиш­ки не орали. (10)  Все слу­ша­ли му­зы­ку, и всем, даже ни­че­го не по­ни­мав­шим в ней, она нра­ви­лась.

(11)  Меня будто мороз по коже про­драл  — стало хо­лод­но и тор­же­ствен­но. (12)  Я видел толь­ко Нин­кин вен­чик, сде­лан­ный из ко­сич­ки, её ко­ро­ну, и Нинка, ко­неч­но, не взгля­ну­ла на меня. (13)  Но я знал, я чув­ство­вал, что эта уди­ви­тель­ная му­зы­ка имеет от­но­ше­ние ко мне.

(14)  Волна бла­го­дар­но­сти за­кру­жи­ла мне го­ло­ву. (15)  За­хо­те­лось сей­час, сию ми­ну­ту сде­лать что-⁠ни­будь до­стой­ное, ры­цар­ское, чтобы и Нинка по­ня­ла моё к ней от­но­ше­ние. (16)  Как толь­ко она вста­ла, пе­ре­став иг­рать, я, крас­нея, подошёл к пи­а­ни­но и одним духом вы­па­лил всё, что знал: упраж­не­ние номер 24 и два дру­гих, новых…

(17)  Кто-⁠то из маль­чи­шек хлоп­нул меня по плечу, крик­нул в ухо мод­ную в клас­се при­сказ­ку: «И ты, брут­то, ска­за­ло нетто...»

(18)  Смеш­ная по­го­вор­ка, ко­то­рой я не при­да­вал рань­ше зна­че­ния, вдруг при­об­ре­ла для меня осо­бый смысл.

(19)  Я готов был сго­реть со стыда, но всё-⁠таки взгля­нул на Нинку: она смот­ре­ла в сто­ро­ну. (20)  Мне стало горь­ко.

(21)  Про­та­рах­тел в ко­ри­до­ре зво­нок, и на­чал­ся урок, а я всё не мог прий­ти в себя. (22)  Было так хо­ро­шо, и вот...

(23)  Ах, как клял я себя! (24)  «И ты, брут­то, ска­за­ло нетто...» (25)  Ду­рац­кая при­ба­ут­ка вер­те­лась в го­ло­ве, и было тошно. (26)  Мне ка­за­лось, что все смот­рят на меня, и я сидел, уткнув­шись в тет­радь. (27)  На­ко­нец я под­нял го­ло­ву, и глаза мои сами собой по­смот­ре­ли на Нинку.

(28)  Она смот­ре­ла на меня и улы­ба­лась, ни­чуть не сер­дясь.

(29)  Тяж­кий груз сва­лил­ся с меня. (30)  Я понял, что мне опять хо­ро­шо.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Тёплый дождь», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.