(1)  Алёнка уви­де­ла жен­щи­ну, про­да­вав­шую воз­душ­ные ша­ри­ки, и оста­но­ви­лась как вко­пан­ная:

—  (2)  Ой, хочу шарик!

(3)  Про­дав­щи­ца улыб­ну­лась:

—  (4)  Вам какой? (5)  Крас­ный, синий, го­лу­бой?

(6)  Алёнка взяла крас­ный, и мы пошли. (7)  И вдруг Алёнка го­во­рит:

—  (8)  Хо­чешь по­но­сить?

(9)  И про­тя­ну­ла мне ни­точ­ку. (10)  Я как взял, так услы­шал, что шарик то­нень­ко-⁠то­нень­ко по­тя­нул за ни­точ­ку! (11)  Ему, на­вер­ное, хо­те­лось уле­теть. (12)  Тогда я не­множ­ко от­пу­стил ни­точ­ку и опять услы­шал, как он на­стой­чи­во по­тя­ги­ва­ет­ся из рук, будто про­сит­ся уле­теть. (13)  И мне вдруг стало его жалко: вот он может ле­тать, а я держу его на при­вя­зи. (14)  Я взял и вы­пу­стил его. (15)  И шарик сна­ча­ла даже не от­ле­тел от меня, будто не по­ве­рил, а потом сразу рва­нул­ся впра­во и до­ле­тел до фо­на­ря.

(16)  Алёнка за­пла­ка­ла:

—  (17)  Ой, зачем ты его упу­стил?..

(18)  Но я не от­ве­тил: я смот­рел вверх. (19)  Шарик летел квер­ху плав­но и спо­кой­но, как будто этого и хотел всю жизнь.

(20)  И я стоял, за­драв го­ло­ву, и смот­рел, и Алёнка тоже. (21)  И мно­гие взрос­лые по­за­ди­ра­ли го­ло­вы  — по­смот­реть, как летит шарик. (22)  А он всё летел, всё умень­шал­ся. (23)  Вот он про­ле­тел по­след­ний этаж боль­шо­го дома, и кто-то вы­су­нул­ся из окна и махал ему вслед, а он ещё выше, выше ан­тенн и го­лу­бей... (24)  И вот его не стало.

(25)  И тут все пошли по своим делам, и мы пошли. (26)  Мы мол­ча­ли. (27)  А я думал, как это кра­си­во, когда весна на дворе, все на­ряд­ные, весёлые, а в синее-⁠синее небо уле­та­ет от нас крас­ный шарик. (28)  И ещё я думал, как жалко, что я не могу, не умею это рас­ска­зать Алёнке. (29)  А если бы смог, всё равно Алёнка бы не по­ня­ла, она ведь ма­лень­кая. (30)  Вот она идёт рядом, при­тих­шая, и слёзы еще не про­сох­ли на щеках. (31)  Ей, на­вер­ное, жаль свой шарик.

(32)  И мы шли и мол­ча­ли, а возле наших ворот Алёнка ска­за­ла:

—  (33)  Если бы у меня были день­ги, я бы ку­пи­ла ещё один шарик...

(34)  Чтобы ты его вы­пу­стил.

(1)  На теп­ло­хо­де Кин­тель под­ме­чал чёрточ­ки чужой жизни, за­бав­ные при­выч­ки, вроде той, когда мать зовёт сына по фа­ми­лии: Са­лаз­кин...

(2)  Од­на­ко скоро он понял, что Са­лаз­кин  — не фа­ми­лия, а до­маш­нее про­зви­ще маль­чиш­ки. (3)  Отец ино­гда окли­кал его: «Саня», мать лас­ко­во звала: «Санки». (4)  Ну и ясно: Сани-⁠Санки-⁠Са­лаз­кин. (5)  А фа­ми­лия у него была Де­ни­сов. (6)  Кин­тель это узнал, когда шли по во­до­хра­ни­ли­щу.

(7)  Пла­ва­ние толь­ко на­чи­на­лось. (8)  Ребят по­про­си­ли со­брать­ся в му­зы­каль­ном са­ло­не. (9)  Объ­яви­ли, что в конце пу­те­ше­ствия будет дет­ский кон­церт и что пока надо вы­явить та­лан­ты.

(10)  Кин­тель, ко­неч­но, не со­би­рал­ся вы­сту­пать, та­лан­тов у него не было. (11)  И этот «дет­ский празд­ник на лу­жай­ке» его мало ин­те­ре­со­вал. (12)  Но хо­ро­шо было си­деть в крес­ле у ши­ро­ко­го, будто ки­но­экран, ил­лю­ми­на­то­ра, смот­реть, как серый про­стор бес­пре­стан­но катит нав­стре­чу пен­ные валы, как в на­сто­я­щем море...

(13)  А в уют­ном са­ло­не тем вре­ме­нем кто-⁠то де­кла­ми­ро­вал стихи, кто-⁠то тан­це­вал, кто-⁠то пел... (14)  Всё му­зы­каль­ное со­про­вож­де­ние взяла на себя мама Са­лаз­ки­на. (15)  И вот он сам вышел к пи­а­ни­но.

(16)  Ве­ду­щий объ­явил:

—  (17)  А те­перь Саня Де­ни­сов споёт...

(18)  Кин­тель не рас­слы­шал на­зва­ния песни. (19)  Да не всё ли равно? (20)  Зачем ему этот мамин Са­лаз­кин?..

(21)  А Саня о чём-⁠то шёпотом пре­пи­рал­ся с ма­те­рью. (22)  Кин­тель разо­брал его слова, ска­зан­ные тихо, но твёрдо: (23)  «А дру­гую я не буду...» (24)  Мать Са­лаз­ки­на, пожав пле­ча­ми, за­иг­ра­ла. (25)  И Саня запел.

(26)  Го­ло­сок у него был так себе, не силь­ный, но пел Са­лаз­кин чисто и с ясным, сразу про­ни­ка­ю­щим в со­зна­ние зво­ном. (27)  И песня была... не о куз­не­чи­ке. (28)  Слов­но сам Саня был ма­лень­кий тру­бач осаждённого вой­ска, и будто он бро­сал вра­гам по­след­ний вызов. (29)  Ме­ло­дия по­ка­за­лась Кин­те­лю зна­ко­мой, а слова... (30)  Ни­ко­гда рань­ше Кин­тель таких не слы­шал. (31)  Он за­дер­жал ды­ха­ние... (32)  Ка­за­лось бы, песня как песня, что та­ко­го. (33)  Но за­зве­не­ла в Кин­те­ле от­вет­ная струн­ка...

(34)  Все по­мол­ча­ли спер­ва, потом за­хло­па­ли  — силь­нее, силь­нее. (35)  Са­лаз­кин стоял по­ту­пив­шись... (36)  А Кин­тель встал и осто­рож­но вы­брал­ся к вы­хо­ду. (37)  По­то­му что ни­ка­ких дру­гих песен ему уже было не надо.

(1)  Мои ро­ди­те­ли часто ез­ди­ли в ко­ман­ди­ров­ки, а я оста­вал­ся с ба­буш­кой  — ма­ми­ной мамой. (2)  В не­бла­го­по­луч­ных се­мьях ро­ди­те­ли, уехав из дому, во­об­ще не при­сы­ла­ют писем, в бла­го­по­луч­ных пишут при­мер­но раз или два в не­де­лю  — мы с ба­буш­кой по­лу­ча­ли пись­ма каж­дый день. (3)  Мои ро­ди­те­ли со­блю­да­ли стро­гую очерёдность: одно пись­мо  — от отца, дру­гое  — от мамы. (4)  По­ря­док ни разу не на­ру­шил­ся. (5)  В конце пись­ма не­из­мен­но сто­я­ла дата, а чуть по­ни­же было на­пи­са­но: «8 часов утра». (6)  Зна­чит, отец и мама пи­са­ли после своей утрен­ней про­беж­ки и перед ра­бо­той.

—  (7)  Фан­та­сти­ка!  — ска­за­ла од­на­ж­ды ба­буш­ка.  —  (8)  Хоть бы раз пе­ре­пу­та­ли оче­редь!..

(9)  Я не мог по­нять: вос­тор­га­ет­ся она моими ро­ди­те­ля­ми или в чём-⁠то их упре­ка­ет? (10)  Я-⁠то вос­хи­щал­ся ими, по­сколь­ку мы часто вос­хи­ща­ем­ся по­ступ­ка­ми, на ко­то­рые сами не спо­соб­ны.

(11)  Ко­неч­но, ба­буш­ка была счаст­ли­ва за свою дочь, гор­ди­лась её мужем, то есть моим отцом, но она, как и я, редко сле­до­ва­ла тем пра­ви­лам, к ко­то­рым нас с ней стре­ми­лись при­учить.

(12)  На­при­мер, мама и отец ста­ра­лись за­ка­лить нас. (13)  Но мы с ба­буш­кой не же­ла­ли об­ти­рать­ся ле­дя­ной водой, вста­вать по вос­кре­се­ньям ещё рань­ше, чем в будни, чтобы идти на лыжах или в поход. (14)  Мы со­зна­ва­ли, что нечётко де­ла­ем гим­на­сти­ку.

(15)  Во­об­ще, мои ро­ди­те­ли то и дело об­ви­ня­ли нас обоих в нечётко­сти: мы нечётко со­об­ща­ли, кто и когда зво­нил маме или отцу по те­ле­фо­ну, нечётко вы­пол­ня­ли режим дня.

(16)  Про­во­див маму с отцом в оче­ред­ную ко­ман­ди­ров­ку, мы с ба­буш­кой тут же, как за­го­вор­щи­ки, со­би­ра­лись на экс­трен­ный совет. (17)  Не­вы­со­кая, су­хонь­кая, с ко­рот­ко под­стри­жен­ны­ми во­ло­са­ми, ба­буш­ка на­по­ми­на­ла озор­но­го маль­чиш­ку. (18)  А этот маль­чиш­ка, как го­во­ри­ли, силь­но сма­хи­вал на меня. (19)  И не толь­ко внеш­не.

—  (20)  Ну-с, сколь­ко денег от­кла­ды­ва­ем на кино?  — спра­ши­ва­ла ба­буш­ка.

—  (21)  По­боль­ше!  — го­во­рил я.

(22)  И ба­буш­ка, лю­бив­шая хо­дить в кино, как и я, от­кла­ды­ва­ла по­боль­ше, а эко­но­ми­лись день­ги потом на обе­дах.

(23)  С точки зре­ния ро­ди­те­лей, мы с ба­буш­кой по­сту­па­ли не­ра­зум­но и были не­пра­виль­ны­ми лю­дь­ми, и это нас объ­еди­ня­ло.

(1)  Как толь­ко у нас с Паш­кой по­яв­лял­ся какой-⁠ни­будь за­мы­сел, не­из­мен­но ока­зы­ва­лось, что в про­шлом кто-⁠то уже опе­ре­дил нас. (2)  Нель­зя же за­но­во изоб­ре­тать самолёт, если его давно изоб­ре­ли, или от­кры­вать новые стра­ны, если всё уже прой­де­но вдоль и поперёк! (3)  Вы­хо­ди­ло, что мы ро­ди­лись слиш­ком позд­но и пути к славе для нас за­кры­ты.

(4)  Я вы­ска­зал­ся в этом смыс­ле дома, но мать, удивлённо по­смот­рев на меня, ска­за­ла:

—  (5)  Экий ты, ока­зы­ва­ет­ся, ещё ду­ра­чок!.. (6)  Иди вон на ого­ро­де славу за­ра­ба­ты­вай...

(7)  Пашка за­ме­тил:

—  (8)  По­че­му это ма­те­ри, как пра­ви­ло, детей любят, а не по­ни­ма­ют? (9)  Вот рань­ше было: (10)  «Бла­го­слов­ляю тебя, сын мой, на по­двиг...». (11)  А тут  — на ого­род!..

(12)  Пашка хочет быть как Циол­ков­ский и все­гда что-⁠ни­будь изоб­ре­та­ет. (13)  Он по­стро­ил ма­ши­ну, чтобы на­ли­вать воду в ко­ло­ду для ко­ро­вы. (14)  Ма­ши­на, прав­да, сама воду на­ли­вать не могла; зато если на­лить вёдрами, то потом до­ста­точ­но на­жать же­лез­ный рычаг, чтобы бо­чо­нок опро­ки­нул­ся и по­ло­ви­на воды по­па­ла в ко­ло­ду.

(15)  Мать по­ру­ги­ва­ла Пашку за то, что он на­го­ро­дил у ко­лод­ца вся­ких палок, од­на­ко всё об­хо­ди­лось. (16)  Но од­на­ж­ды Паш­кин отец в су­мер­ки на­сту­пил на рычаг, и его ока­ти­ло с го­ло­вы до ног. (17)  Он тут же из­ло­мал Паш­ки­ну «ме­ха­ни­ку» и задал бы са­мо­му изоб­ре­та­те­лю, да тот убе­жал.

(18)  У меня нет при­стра­стия к тех­ни­ке  — мне боль­ше нра­вит­ся чи­тать. (19)  Но все книги, какие я мог до­стать, уже чи­та­ны-пе­ре­чи­та­ны, и я по­про­бо­вал на­пи­сать свою.

(20)  Я вы­про­сил у отца боль­шую кон­тор­скую книгу, вывел на об­лож­ке: «(21)  Ле­то­пись. (22)  Древ­няя, сред­няя и новая ис­то­рия де­рев­ни Тыжи, сочинённая Н. И. Бе­ре­зи­ным».

(23)  Вна­ча­ле опи­са­ние де­рев­ни шло глад­ко. (24)  Но после слов: «За­ло­же­на де­рев­ня в...»  — на­ча­лись за­труд­не­ния. (25)  Ос­но­ва­ние де­рев­ни от­но­си­лось, ко­неч­но, к древ­ней ис­то­рии, но ни­ка­ких древ­но­стей мне об­на­ру­жить не уда­лось.

(26)  Ни­че­го, к со­жа­ле­нию, не вышло и со сред­ней ис­то­ри­ей. (27)  Дед Савва, к ко­то­ро­му я при­стал с рас­спро­са­ми, от­мах­нул­ся:

—  (28)  Какая, к ле­ше­му, у нашей де­рев­ни ис­то­рия! (29)  Бе­до­ва­ли в этой ча­що­бе  — вот и вся ис­то­рия.

(30)  Ис­то­рия Тыжи оста­лась не­на­пи­сан­ной, но в де­рев­не меня те­перь зовут не иначе как «Коль­ка-⁠ле­то­пи­сец»...

(31)  Да, мы могли бы уди­вить мир, но пока не знали чем.

* Дубов Ни­ко­лай Ива­но­вич (1910–1983 гг.)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель. Автор пьес «У по­ро­га», «На­сту­па­ет утро», по­ве­стей «На краю земли», «Огни на реке», «Небо с ов­чин­ку» и др., ро­ма­на «Горе од­но­му». В ос­нов­ном его про­из­ве­де­ния осве­ща­ют ост­рые про­бле­мы, пе­ре­лом­ные со­бы­тия в жизни мо­ло­до­го че­ло­ве­ка.

(1)  Для меня му­зы­ка  — это всё. (2)  Я люблю джаз, как дядя Женя. (3)  Что дядя Женя тво­рил на кон­цер­те в Доме куль­ту­ры! (4)  Он сви­стел, кри­чал, ап­ло­ди­ро­вал! (5)  А му­зы­кант всё дул на­про­па­лую в свой сак­со­фон!..

(6)  Там всё про меня, в этой му­зы­ке. (7)  То есть про меня и про мою со­ба­ку. (8)  У меня такса, зовут Кит...

—  (9)  Пред­став­ля­ешь?  — рас­ска­зы­вал дядя Женя.  —  (10)  Он эту му­зы­ку прямо на ходу со­чи­ня­ет.

(11)  Вот это по мне. (12)  Самое ин­те­рес­ное, когда иг­ра­ешь и не зна­ешь, что будет даль­ше. (13)  Мы с Китом тоже: я брен­чу на ги­та­ре и пою, он лает и под­вы­ва­ет. (14)  Ко­неч­но, без слов  — зачем нам с Китом слова?

—  (15)  Ан­дрю­ха, ре­ше­но!  — вскри­чал дядя Женя.  —  (16)  Учись джазу! (17)  3десь, в Доме куль­ту­ры, есть такая сту­дия.

(18)  Джаз, ко­неч­но, это здо­ро­во, но вот за­гвозд­ка: я не могу петь один. (19)  Толь­ко с Китом. (20)  Для Кита пение  — всё, по­это­му я взял его с собой на про­слу­ши­ва­ние.

(21)  Кит, съев варёную кол­ба­су из хо­ло­диль­ни­ка, шагал в чу­дес­ном на­стро­е­нии. (22)  Сколь­ко песен в нас с ним бу­ше­ва­ло, сколь­ко на­дежд!

(23)  Но моя ра­дость уле­ту­чи­лась, когда ока­за­лось, что с со­ба­ка­ми в Дом куль­ту­ры нель­зя.

(24)  В ком­на­ту для про­слу­ши­ва­ния я вошёл без Кита, взял ги­та­ру, но не мог на­чать, хоть ты трес­ни!..

—  (25)  Ты не под­хо­дишь,  — ска­за­ли мне.  —  (26)  Слуха нет. (27)  Кит чуть не умер от ра­до­сти, когда я вышел.

(28)  «Ну?!! (29)  Джаз? (30)  Да?!!»  — всем своим видом го­во­рил он, и хвост его от­би­вал ритм по тро­туа­ру. (31)  Дома я по­зво­нил дяде Жене.

—  (32)  У меня нет слуха,  — го­во­рю.  —  (33)  Я не под­хо­жу.

—  (34)  Слух  — ничто,  — ска­зал дядя Женя с пре­зре­ни­ем.  —  (35)  По­ду­ма­ешь, ты не мо­жешь по­вто­рить чужую ме­ло­дию. (36)  Ты поёшь, как никто ни­ко­гда до тебя не пел. (37)  Это и есть джаз! (38)  Джаз не му­зы­ка; джаз  — это со­сто­я­ние души.

(39)  По­ло­жив труб­ку, я извлёк из ги­та­ры ква­ка­ю­щий звук. (40)  Взвыл Кит. (41)  На этом фоне я изоб­ра­зил ти­ка­нье часов и крики чаек, а Кит  — гудок па­ро­во­за и гудок па­ро­хо­да. (42)  Он знал, как под­нять мой осла­бев­ший дух. (43)  А я вспом­нил, до чего был жут­кий мороз, когда мы с Китом вы­бра­ли друг друга на Пти­чьем рынке...

(44)  И песня пошла...

* Моск­ви­на Ма­ри­на Львов­на (род. в 1954 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, жур­на­лист­ка, ра­дио­ве­ду­щая. За книгу «Моя со­ба­ка любит джаз» была на­граж­де­на Меж­ду­на­род­ным ди­пло­мом Г.-⁠Х. Ан­дер­се­на.

(1)  Пять лет тому назад я по­след­ний раз видел род­ной дом. (2)  Даже число за­пом­ни­лось  — 28 июля. (3)  Ещё не­дав­но наша улица была де­ре­вян­ной, а те­перь от неё оста­лось два до­ми­ка, окружённых де­вя­ти­этаж­ны­ми ко­роб­ка­ми.

(4)  Я прошёлся по ком­на­там, вышел во двор. (5)  От крыль­ца до сарая тя­нет­ся до­рож­ка, по ко­то­рой я сде­лал пер­вые в жизни шаги. (6)  Когда-⁠то эта узкая по­лос­ка между са­ра­ем и ого­ро­дом слу­жи­ла нам фут­боль­ным полем, тут мы про­во­ди­ли и нашу дво­ро­вую олим­пи­а­ду. (7)  Те­перь она за­рос­ла вы­со­ки­ми ро­маш­ка­ми, оду­ван­чи­ка­ми.

(8)  По одну сто­ро­ну до­рож­ки  — кусты ка­ли­ны, ко­то­рые были для нас тёмными за­рос­ля­ми  — оби­те­лью диких иро­ке­зов. (9)  А на дру­гом конце, у са­ра­ев, сто­я­ли ши­фер­ные виг­ва­мы мо­ги­кан. (10)  Когда-⁠то тут была боль­шая ря­би­на, но она под­гни­ла и упала. (11)  Мы обе­да­ли на кухне, как вдруг что-⁠то тяжёлое уда­ри­лось о землю и стало свет­ло. (12)  Мы ки­ну­лись к окну, а ря­би­ны нет.

(13)  Там, где раз­рос­лись кусты ка­ли­ны,  — тёмный уго­лок. (14)  Тень бро­са­ет ясень, све­сив­ший свою мо­гу­чую рас­ки­ди­стую крону на забор и сарай. (15)  Сарай мы по­че­му-⁠то на­зы­ва­ли ам­ба­ром, хотя тут хра­ни­лись ло­па­ты, граб­ли, пилы, трёхлит­ро­вые банки, за­иг­ран­ные пла­стин­ки и тут же ле­жа­ли под­шив­ки ста­рых жур­на­лов и газет. (16)  В этом тёмном угол­ке  — са­мо­дель­ные ка­че­ли.

(17)  К ам­ба­ру при­стро­ен ку­рят­ник. (18)  Кур, прав­да, тут давно нет. (19)  При игре в прят­ки это было самым укром­ным ме­стом, а ве­че­ром туда во­об­ще за­хо­дить бо­я­лись.

(20)  На­ле­во от до­рож­ки  — ого­род. (21)  Вер­нее, это был сад-⁠ого­род. (22)  Тут росли семь яб­лонь, чёрная смо­ро­ди­на, кры­жов­ник, клуб­ни­ка, огур­цы, по­ми­до­ры, кар­тош­ка, лилии, гла­дио­лу­сы, флок­сы, тюль­па­ны и, может быть, что-⁠ни­будь и ещё. (23)  В углу сада была бе­сед­ка.

(24)  Как счаст­ли­во жили мы в этом доме! (25)  Я очень мно­гое помню из той поры, самые мел­кие де­та­ли. (26)  Но с те­че­ни­ем вре­ме­ни всё силь­нее вкра­ды­ва­ет­ся мысль: было ли это в яви или когда-то при­сни­лось? (27)  Ко­неч­но, дом  — это вос­по­ми­на­ние. (28)  Это  — дет­ство.

(29)  Те­перь дом сло­ма­ли  — дет­ство кон­чи­лось…

(30)  Уез­жая из род­но­го го­ро­да, где уже не было на­ше­го ста­ро­го дома, мы с бра­том дали обе­ща­ние: когда вы­рас­тем, по­стро­им вме­сте дом, точно такой же, как тот, в ко­то­ром про­шло наше дет­ство. (31)  И чтоб сад был, и двор, и сараи такие же.

* Бахрéвский Лео­нид Вла­ди­сла­во­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель, автор очер­ков, эссе и рас­ска­зов. Наи­бо­лее из­вест­ные из них  — «Из­бран­ник», «Пелé».

(1)  Сразу после пе­ре­ме­ны Анна Ни­ко­ла­ев­на за­да­ла во­прос:

—  (2)  Кто за­пи­сал­ся в биб­лио­те­ку?

(3)  Руки под­ня­ли все.

—  (4)  Зна­чит, Та­тья­ну Львов­ну все зна­е­те?  — спро­си­ла она.

(5)  Класс ра­дост­но за­гал­дел.

—  (6)  И зна­е­те, что биб­лио­те­ка за­кры­та? (7)  У Та­тья­ны Львов­ны за­бо­лел внук, она не может от него отой­ти, а се­год­ня для биб­лио­те­ки при­ве­зут дрова. (8)  И она при­сла­ла за­пис­ку. (9)  Про­сит нас по­мочь. (10)  Надо их убрать, по­то­му что в про­шлый раз дрова рас­та­щи­ли. (11)  Сами по­ни­ма­е­те, время-⁠то во­ен­ное.

(12)  Анна Ни­ко­ла­ев­на ни к чему не при­зы­ва­ла, ни­че­го не тре­бо­ва­ла. (13)  Она про­сто смот­ре­ла на нас как на взрос­лых, и улыб­ка всё отчётли­вее про­сту­па­ла на лице. (14)  Её взгляд сколь­зил по рядам, и, точно сле­дуя взгля­ду учи­тель­ни­цы, мы под­ни­ма­ли руки.

—  (15)  Я не со­мне­ва­лась,  — ска­за­ла она.

(16)  Когда мы при­шли после уро­ков к биб­лио­те­ке, там уже гу­де­ла целая толпа. (17)  На двери по-⁠преж­не­му висел замок, а во дворе ва­ля­лись брёвна, сбро­шен­ные, видно, с ма­ши­ны как по­па­ло.

—  (18)  Что ж,  — ска­за­ла Анна Ни­ко­ла­ев­на,  — придётся по­до­ждать. (19)  На­вер­ное, сей­час по­дой­дут пиль­щи­ки.

(20)  Мы по­топ­та­лись пол­ча­са  — ни­ко­го не было. (21)  Толпа стала ре­деть. (22)  Среди самых стар­ших я уви­дел дев­чон­ку, с ко­то­рой раз­го­ва­ри­вал днём. (23)  Дев­чон­ка очень нерв­ни­ча­ла, всё за­ди­ра­ла на самый лоб свою пу­хо­вую шапку с длин­ны­ми ушами. (24)  Не­мно­го по­го­дя она по­до­шла к Анне Ни­ко­ла­ев­не и ска­за­ла:

—  (25)  Наши сей­час все в ки­нош­ку уде­рут, что-⁠то надо де­лать!

—  (26)  Не страш­но,  — от­ве­ти­ла Анна Ни­ко­ла­ев­на,  — зато оста­нут­ся самые от­вет­ствен­ные.

(27)  Она ска­за­ла это гром­ко, чтобы слы­ша­ли не толь­ко мы, но и все осталь­ные, од­на­ко за­вол­но­ва­лась.

—  (28)  Да­вай­те при­несём пилы,  — ска­за­ла дев­чон­ка,  — я, на­при­мер, рядом живу.

—  (29)  Кто же пи­лить будет?  — спро­си­ла Анна Ни­ко­ла­ев­на.

(30)  За­ора­ли почти все маль­чиш­ки.

(31)  В общем, ещё минут через два­дцать такой во дворе скрип под­нял­ся! (32)  На­вер­ное, пил пять при­та­щи­ли. (33)  А чтобы дело быст­рей шло, ра­бо­тать ре­ши­ли изо всех сил и, раз на­ро­ду много, часто ме­нять­ся.

(34)  Не­мно­го по­го­дя во дворе по­явил­ся креп­кий ста­рик, как ока­за­лось, дед той дев­чон­ки. (35)  Он начал ру­бить дрова, да так, что толь­ко треск стоял.

(36)  А через пят­на­дцать минут во двор, при­дер­жи­вая пла­ток, во­рва­лась Та­тья­на Львов­на.

—  (37)  Мои зо­ло­тые!  — за­кри­ча­ла она ещё из­да­ле­ка.  — (38)  Спа­си­бо! (39)  Анна Ни­ко­ла­ев­на, го­лу­буш­ка! (40)  Бла­го­дар­ствую! (41)  Дети и книги не долж­ны мёрз­нуть! (42)  Ни­ко­гда!

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Тёплый дождь», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

—  (1)  Мне ка­жет­ся, что сей­час все люди на одно лицо...  — ска­зал Роман.  —  (2)  Зна­ешь, как я это за­ме­тил? (3)  Пе­ре­стал раз­ли­чать дик­торш те­ле­ви­де­ния. (4)  Все с глаз­ка­ми, все с но­си­ка­ми, и ни­ка­кой раз­ни­цы. (5)  А потом огля­дел­ся: ба­тюш­ки, все люди, окру­жа­ю­щие нас, не про­сто бра­тья, а од­но­яй­це­вые близ­не­цы.

(6)  Сашка по­до­зри­тель­но по­смот­рел на Ро­ма­на. (7)  Такое за­яв­ле­ние об оди­на­ко­во­сти не­со­вер­шен­но­го че­ло­ве­че­ства впол­не может быть за­ду­ман­ной про­во­ка­ци­ей: вы­звать его, Сашку, на раз­го­вор, в ко­то­ром он ни бе ни ме, а Роман-⁠то всю про­блем­ку уже об­ду­мал до зёрныш­ка.

—  (8)  Есть ин­ди­ви­ду­аль­но­сти,  — про­бур­чал Сашка.

—  (9)  Их всё мень­ше,  — ска­зал Роман.  —  (10)  Очень долго не было си­ту­а­ции, при ко­то­рой лич­ность про­яв­ля­ет свой мак­си­мум. (11)  Войны, на­при­мер, го­ло­да, оле­де­не­ния... (12)  Все живут оди­на­ко­во, и все ста­но­вят­ся по­хо­жи­ми друг на друга.

—  (13)  Ну, ты даёшь!  — разо­злил­ся Сашка.  — (14)  Все живут оди­на­ко­во? (15)  Где ты это видел? (16)  У одних ма­ши­ны, у дру­гих  — от по­луч­ки до по­луч­ки, одни ничем не гну­ша­ют­ся, дру­гие всю жизнь в трам­вае стоят, по­то­му что стес­ня­ют­ся си­деть. (17)  Одни верят во что-⁠то, дру­гие ни во что не верят...

(18)  Роман скри­вил­ся.

—  (19)  Нель­зя же по­ни­мать всё бук­валь­но... (20)  Во все­об­щей оди­на­ко­во­сти тоже есть за­ко­ны роста от нуля до ста, к при­ме­ру. (21)  Всё, что ты го­во­ришь, сюда укла­ды­ва­ет­ся. (22)  Про­сто для того, чтобы стать лич­но­стью, надо выйти за эти за­ко­ны.

—  (23)  И что сде­лать?

—  (24)  В том-⁠то и дело, что, когда ищешь, что сде­лать, это тоже по­ис­ки себя. (25)  Что, по-⁠тво­е­му, может при­ду­мать ор­ди­нар­ный че­ло­век?

—  (26)  Ну, зна­ешь, войны я не хочу,  — ска­зал Сашка.

—  (27)  А я хочу? (28)  Но ма­ши­на  — это во­площённая пош­лость.

(29)  Сашка пожал пле­ча­ми. (30)  Да, он мог ска­зать, что когда у че­ло­ве­ка за­бот­ли­вая мать, когда у него нет про­блем с бра­тья­ми и сёстра­ми, когда рубль в кар­ма­не все­гда, то, ко­неч­но, при­ста­ло время по­ду­мать и о ми­ро­вых про­бле­мах. (31)  Но он этого не ска­зал, по­то­му что по­лу­ча­лось, будто он ци­ти­ру­ет соб­ствен­ную мать. (32)  Мать же так стре­ми­лась, чтоб всё у них было, как у всех, как у людей. (33)  А ин­ди­ви­ду­аль­ность  — это с жиру. (34)  Это чтоб себя по­ка­зать. (35)  Вот, ока­зы­ва­ет­ся, в чём был гвоздь.

(36)  И Сашка мол­чал, хотя что-то в сло­вах Ро­ма­на вы­зы­ва­ло его не­воль­ный про­тест.

* Щер­ба­ко­ва Га­ли­на Ни­ко­ла­ев­на  — со­вре­мен­ный про­за­ик, автор более 20 по­ве­стей и ро­ма­нов для юных и взрос­лых чи­та­те­лей: «Вам и не сни­лось», «Дверь в чужую жизнь», «Ак­три­са и ми­ли­ци­о­нер», «Ко­сточ­ка аво­ка­до» и др. По по­ве­сти «Вам и не сни­лось» был снят од­но­имённый фильм.

(1)  Этой осе­нью я но­че­вал у деда Ла­ри­о­на на Ур­жен­ском озере. (2)  Со­звез­дия, хо­лод­ные, как кру­пин­ки льда, пла­ва­ли в воде. (3)  Утки зябли в за­рос­лях и кря­ка­ли всю ночь.

(4)  Деду не спа­лось. (5)  Он по­ста­вил са­мо­вар  — от него окна в избе сразу за­по­те­ли. (6)  В сенях мирно спал заяц, дедов лю­би­мец, и из­ред­ка во сне гром­ко сту­чал зад­ней лапой по гни­лой по­ло­ви­це.

(7)  Мы пили чай ночью, до­жи­да­ясь не­ре­ши­тель­но­го рас­све­та, и за чаем дед по­ве­дал мне ис­то­рию о зайце.

(8)  В ав­гу­сте дед пошёл охо­тить­ся на се­вер­ный берег озера. (9)  Леса сто­я­ли сухие, как порох. (10)  Деду по­пал­ся зай­чо­нок с рва­ным левым ухом. (11)  Дед вы­стре­лил в него, но про­мах­нул­ся, и заяц удрал.

(12)  Дед огор­чил­ся и пошёл даль­ше. (13)  Но вдруг за­тре­во­жил­ся: с юга, со сто­ро­ны Ло­пу­хов, силь­но тя­ну­ло гарью. (14)  Под­нял­ся ветер. (15)  Дым гу­стел  — стало труд­но ды­шать.

(16)  Дед понял, что на­чал­ся лес­ной пожар и огонь идёт прямо на него. (17)  Ветер перешёл в ура­ган. (18)  Огонь гнало по земле с не­слы­хан­ной ско­ро­стью.

(19)  Дед по­бе­жал по коч­кам, спо­ты­кал­ся, падал, дым вы­едал ему глаза, а сзади был уже слы­шен ши­ро­кий гул и треск пла­ме­ни.

(20)  Смерть на­сти­га­ла деда, хва­та­ла его за плечи, и в это время из-⁠под ног у деда вы­ско­чил заяц. (21)  Он бежал мед­лен­но и во­ло­чил зад­ние лапы. (22)  Потом толь­ко дед за­ме­тил, что они у зайца об­го­ре­ли.

(23)  Ла­ри­он об­ра­до­вал­ся зайцу, будто род­но­му. (24)  Дед, ста­рый лес­ной жи­тель, знал, что звери го­раз­до лучше че­ло­ве­ка чуют, от­ку­да идёт огонь, и все­гда спа­са­ют­ся. (25)  Гиб­нут они толь­ко тогда, когда огонь их окру­жа­ет.

(26)  Дед бежал за зай­цем, пла­кал от стра­ха и кри­чал: «(27)  По­го­ди, милый, не беги так-⁠то шибко!»

(28)  Заяц вывел деда из огня. (29)  Когда они вы­бе­жа­ли из леса к озеру, то оба упали от уста­ло­сти. (30)  Дед по­до­брал зайца и понёс домой. (31)  У зайца были опа­ле­ны зад­ние ноги и живот. (32)  Дед вы­ле­чил его и оста­вил у себя.

—  (33)  Этот заяц,  — ска­зал дед,  — спа­си­тель мой: я ему жиз­нью обя­зан­ный. (34)  Я, можно ска­зать, бла­го­дар­ность ему ока­зы­вать дол­жен, а ты го­во­ришь  — бро­сить...

(35)  Так и живут вме­сте  — ста­рый дед Ла­ри­он, его внук Вань­ка да заяц с рва­ным ухом.

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист. Со­здал много очер­ков, рас­ска­зов, по­ве­стей о при­ро­де, о внут­рен­нем мире че­ло­ве­ка. На­пи­сал серию книг о твор­че­стве и о людях ис­кус­ства: «Орест Ки­прен­ский», «Исаак Ле­ви­тан», «Тарас Шев­чен­ко» и др.

(1)  Всё, что было до войны, ка­за­лось мне те­перь освещённым ясным и мяг­ким све­том не­за­кат­но-⁠сол­неч­но­го дня, того са­мо­го, когда мы с отцом зашли в та­бач­ный ма­га­зин.

(2)  Солн­це брело по кры­шам, тени ста­но­ви­лись длин­нее, и моя душа ося­за­ла про­зрач­ность воз­ду­ха и даже, ка­жет­ся, не­ви­ди­мую дугу  — след ла­сточ­ки, раз­ма­ши­стый её полёт в покое и слад­ко­звуч­ной ти­ши­не.

(3)  Такой мне ка­за­лась жизнь до войны.

(4)  Там, до войны, мы были с отцом в та­бач­ном ма­га­зи­не, он купил па­пи­ро­сы, три пачки, но потом на­ча­лась война, табак стали да­вать по кар­точ­кам, ма­га­зин за­крыл­ся, и вот туда пе­ре­еха­ла дет­ская биб­лио­те­ка.

(5)  Что я по­чув­ство­вал, вновь пе­ре­сту­пив зна­ко­мый порог?

(6)  Силь­ную обиду, обделённость, обман. (7)  Будто я что-⁠то по­те­рял и знаю, что по­те­рял без воз­вра­та, на­ве­ки. (8)  Я стоял, как тогда, до войны, у са­мо­го по­ро­га, и было на душе у меня пусто, будто я ночью иду по пу­стой до­ро­ге. (9)  И батя мне всё мнил­ся. (10)  Вот он там стоял, у са­мо­го при­лав­ка, пла­тил день­ги, а сам так часто-⁠часто на меня огля­ды­вал­ся, и улыб­ка не схо­ди­ла с его лица. (11)  А я ведь тогда та­ра­щил­ся на кра­си­вые цвет­ные ко­роб­ки, всё со­би­рал­ся спро­сить отца, по­че­му он не купит себе труб­ку, и так и не спро­сил.

(12)  И много чего дру­го­го не успел я сде­лать там, до войны, пока отец был так не­прав­до­по­доб­но близ­ко. (13)  На­при­мер, по­ры­ба­чить не успел, схо­дить с ним на охоту.

(14)  Я вспом­нил, как отец ухо­дил с ружьём. (15)  Яркой вспыш­кой оза­ри­ло меня про­шед­шее, но не за­бы­тое мгно­ве­ние, точ­нее, чув­ство: мы с мамой про­во­жа­ем его до угла, где висит поч­то­вый ящик. (16)  За­кат­ное солн­це сле­пит меня, бор­до­вое, зло­ве­щее, гроз­ное, на его фоне рас­ка­чи­ва­ет­ся ке­поч­ка отца, гор­ба­тит­ся ве­ще­вой мешок и тор­чит ствол ружья. (17)  Мне от­че­го-⁠то душно, мне тя­же­ло. (18)  Я боюсь за отца: по­че­му он ухо­дит от нас? (19)  Зачем эта охота? (20)  Пусть лучше вернётся. (21)  И в гла­зах у мамы я тоже вижу слёзы.

(22)  Что это было? (23)  Пред­чув­ствие? (24)  Но война на­ча­лась через год, и много было ещё и смеха и слез до её при­хо­да, а я всё пом­нил тот вечер и чув­ство­вал ту тре­во­гу...

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

(1)  Всё, что было до войны, ка­за­лось мне те­перь освещённым ясным и мяг­ким све­том не­за­кат­но-⁠сол­неч­но­го дня, того са­мо­го, когда мы с отцом зашли в та­бач­ный ма­га­зин.

(2)  Солн­це брело по кры­шам, тени ста­но­ви­лись длин­нее, и моя душа ося­за­ла про­зрач­ность воз­ду­ха и даже, ка­жет­ся, не­ви­ди­мую дугу  — след ла­сточ­ки, раз­ма­ши­стый её полёт в покое и слад­ко­звуч­ной ти­ши­не.

(3)  Такой мне ка­за­лась жизнь до войны.

(4)  Там, до войны, мы были с отцом в та­бач­ном ма­га­зи­не, он купил па­пи­ро­сы, три пачки, но потом на­ча­лась война, табак стали да­вать по кар­точ­кам, ма­га­зин за­крыл­ся, и вот туда пе­ре­еха­ла дет­ская биб­лио­те­ка.

(5)  Что я по­чув­ство­вал, вновь пе­ре­сту­пив зна­ко­мый порог?

(6)  Силь­ную обиду, обделённость, обман. (7)  Будто я что-⁠то по­те­рял и знаю, что по­те­рял без воз­вра­та, на­ве­ки. (8)  Я стоял, как тогда, до войны, у са­мо­го по­ро­га, и было на душе у меня пусто, будто я ночью иду по пу­стой до­ро­ге. (9)  И батя мне всё мнил­ся. (10)  Вот он там стоял, у са­мо­го при­лав­ка, пла­тил день­ги, а сам так часто-⁠часто на меня огля­ды­вал­ся, и улыб­ка не схо­ди­ла с его лица. (11)  А я ведь тогда та­ра­щил­ся на кра­си­вые цвет­ные ко­роб­ки, всё со­би­рал­ся спро­сить отца, по­че­му он не купит себе труб­ку, и так и не спро­сил.

(12)  И много чего дру­го­го не успел я сде­лать там, до войны, пока отец был так не­прав­до­по­доб­но близ­ко. (13)  На­при­мер, по­ры­ба­чить не успел, схо­дить с ним на охоту.

(14)  Я вспом­нил, как отец ухо­дил с ружьём. (15)  Яркой вспыш­кой оза­ри­ло меня про­шед­шее, но не за­бы­тое мгно­ве­ние, точ­нее, чув­ство: мы с мамой про­во­жа­ем его до угла, где висит поч­то­вый ящик. (16)  За­кат­ное солн­це сле­пит меня, бор­до­вое, зло­ве­щее, гроз­ное, на его фоне рас­ка­чи­ва­ет­ся ке­поч­ка отца, гор­ба­тит­ся ве­ще­вой мешок и тор­чит ствол ружья. (17)  Мне от­че­го-⁠то душно, мне тя­же­ло. (18)  Я боюсь за отца: по­че­му он ухо­дит от нас? (19)  Зачем эта охота? (20)  Пусть лучше вернётся. (21)  И в гла­зах у мамы я тоже вижу слёзы.

(22)  Что это было? (23)  Пред­чув­ствие? (24)  Но война на­ча­лась через год, и много было ещё и смеха и слез до её при­хо­да, а я всё пом­нил тот вечер и чув­ство­вал ту тре­во­гу...

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

(1)  Динка огля­де­лась. (2)  Уютно бе­ле­ю­щая в зе­ле­ни хата вб­ли­зи ока­за­лась ста­рой, врос­шей в землю, об­луп­лен­ной до­ждя­ми и вет­ра­ми. (3)  Одной сто­ро­ной хата сто­я­ла на краю об­ры­ва, и кри­вая тро­пин­ка, сбе­гая вниз, при­во­ди­ла к за­бро­шен­но­му ко­лод­цу.

(4)  Яков сидел у рас­кры­то­го окна на ни­зень­кой ска­ме­еч­ке перед из­ре­зан­ным са­пож­ным ножом сто­ли­ком и, скло­нив­шись, тачал са­по­ги. (5)  Иось­ка, раз­ма­хи­вая ру­ка­ми, что-⁠то ве­се­ло рас­ска­зы­вал отцу, на щеке его вспры­ги­ва­ла лу­ка­вая ямоч­ка. (6)  Отец и сын си­де­ли в един­ствен­ной, но очень про­стор­ной ком­на­те с огром­ной рус­ской печ­кой.

(7)  Осто­рож­но войдя в сени и за­гля­нув в ком­на­ту, Динка оста­но­ви­лась от не­ожи­дан­но­сти. (8)  Прямо перед ней, в про­стен­ке между двумя ок­на­ми, где стоял са­пож­ный сто­лик и было свет­лее, воз­вы­шал­ся порт­рет мо­ло­дой жен­щи­ны со стро­гой улыб­кой, в го­род­ском пла­тье, с чёрным кру­жев­ным шар­фом. (9)  Она была изоб­ра­же­на во весь рост и так, как будто то­ро­пи­лась куда-⁠то, на­ки­нув свой лёгкий шарф.

(10)  Но боль­ше всего по­ра­зи­ли Динку её глаза. (11)  Огром­ные, пол­ные какой-⁠то внут­рен­ней тре­во­ги, умо­ля­ю­щие и тре­бо­ва­тель­ные. (12)  Оста­но­вив­шись на по­ро­ге, Динка не могла ото­рвать глаз от этого порт­ре­та. (13)  Ка­за­лось, она где-то уже ви­де­ла эти глаза, улыб­ку и ямоч­ку на щеке.

(14)  3абыв­шись, она молча пе­ре­во­ди­ла глаза с порт­ре­та ма­те­ри на сына...

(15)  Иось­ка смолк и на­сто­рожённо смот­рел на не­про­ше­ную го­стью. (16)  Яков тоже под­нял глаза, и на лице его по­яви­лось уже зна­ко­мое Динке вы­ра­же­ние со­сре­до­то­чен­ной стро­го­сти.

—  (17)  3драв­ствуй­те, ба­рыш­ня!  — ска­зал он, под­ни­ма­ясь нав­стре­чу.

—  (18)  3драв­ствуй­те, Яков Ильич!  — низко кла­ня­ясь, про­шеп­та­ла оро­бев­шая Динка.

(19)  Порт­рет Катри, её живые, го­ря­щие глаза, при­тих­ший двой­ник порт­ре­та, Иось­ка, и сам не­счаст­ный, уеди­нив­ший­ся здесь после смер­ти жены скри­пач  — всё это вну­ша­ло ей ужас. (20)  Ноги её, ка­за­лось, при­рос­ли к по­ро­гу, и, не зная, что ей де­лать, она жа­лост­но по­про­си­ла:

—  (21)  Сыг­рай­те, Яков Ильич.

(22)  Иось­ка с го­тов­но­стью подал отцу скрип­ку. (23)  Яков кив­нул сыну и, по­вер­нув­шись к порт­ре­ту, под­нял смы­чок, при­кос­нул­ся к стру­нам...

(24)  Как толь­ко по­ли­лись звуки скрип­ки, страх Динки прошёл. (25)  Играя, Яков смот­рел на порт­рет и, дви­гая в такт му­зы­ке бро­вя­ми, улы­бал­ся. (26)  И Катря от­ве­ча­ла ему неж­ной, стро­гой улыб­кой. (27)  А Иось­ка сидел на са­пож­ной та­бу­рет­ке и, сло­жив на ко­ле­нях ла­до­шки, смот­рел то на отца, то на мать.

* Осе­е­ва-Хмелёва Ва­лен­ти­на Алек­сан­дров­на (1902–1969 гг.)  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца. Са­мы­ми из­вест­ны­ми её про­из­ве­де­ни­я­ми стали по­ве­сти «Динка», «Динка про­ща­ет­ся с дет­ством».

(1)  Для меня му­зы­ка  — это всё. (2)  Я люблю джаз, как дядя Женя. (3)  Что дядя Женя тво­рил на кон­цер­те в Доме куль­ту­ры! (4)  Он сви­стел, кри­чал, ап­ло­ди­ро­вал! (5)  А му­зы­кант всё дул на­про­па­лую в свой сак­со­фон!..

(6)  Там всё про меня, в этой му­зы­ке. (7)  То есть про меня и про мою со­ба­ку. (8)  У меня такса, зовут Кит...

—  (9)  Пред­став­ля­ешь?  — рас­ска­зы­вал дядя Женя.  —  (10)  Он эту му­зы­ку прямо на ходу со­чи­ня­ет.

(11)  Вот это по мне. (12)  Самое ин­те­рес­ное, когда иг­ра­ешь и не зна­ешь, что будет даль­ше. (13)  Мы с Китом тоже: я брен­чу на ги­та­ре и пою, он лает и под­вы­ва­ет. (14)  Ко­неч­но, без слов  — зачем нам с Китом слова?

—  (15)  Ан­дрю­ха, ре­ше­но!  — вскри­чал дядя Женя.  —  (16)  Учись джазу! (17)  3десь, в Доме куль­ту­ры, есть такая сту­дия.

(18)  Джаз, ко­неч­но, это здо­ро­во, но вот за­гвозд­ка: я не могу петь один. (19)  Толь­ко с Китом. (20)  Для Кита пение  — всё, по­это­му я взял его с собой на про­слу­ши­ва­ние.

(21)  Кит, съев варёную кол­ба­су из хо­ло­диль­ни­ка, шагал в чу­дес­ном на­стро­е­нии. (22)  Сколь­ко песен в нас с ним бу­ше­ва­ло, сколь­ко на­дежд!

(23)  Но моя ра­дость уле­ту­чи­лась, когда ока­за­лось, что с со­ба­ка­ми в Дом куль­ту­ры нель­зя.

(24)  В ком­на­ту для про­слу­ши­ва­ния я вошёл без Кита, взял ги­та­ру, но не мог на­чать, хоть ты трес­ни!..

—  (25)  Ты не под­хо­дишь,  — ска­за­ли мне.  —  (26)  Слуха нет. (27)  Кит чуть не умер от ра­до­сти, когда я вышел.

(28)  «Ну?!! (29)  Джаз? (30)  Да?!!»  — всем своим видом го­во­рил он, и хвост его от­би­вал ритм по тро­туа­ру. (31)  Дома я по­зво­нил дяде Жене.

—  (32)  У меня нет слуха,  — го­во­рю.  —  (33)  Я не под­хо­жу.

—  (34)  Слух  — ничто,  — ска­зал дядя Женя с пре­зре­ни­ем.  —  (35)  По­ду­ма­ешь, ты не мо­жешь по­вто­рить чужую ме­ло­дию. (36)  Ты поёшь, как никто ни­ко­гда до тебя не пел. (37)  Это и есть джаз! (38)  Джаз не му­зы­ка; джаз  — это со­сто­я­ние души.

(39)  По­ло­жив труб­ку, я извлёк из ги­та­ры ква­ка­ю­щий звук. (40)  Взвыл Кит. (41)  На этом фоне я изоб­ра­зил ти­ка­нье часов и крики чаек, а Кит  — гудок па­ро­во­за и гудок па­ро­хо­да. (42)  Он знал, как под­нять мой осла­бев­ший дух. (43)  А я вспом­нил, до чего был жут­кий мороз, когда мы с Китом вы­бра­ли друг друга на Пти­чьем рынке...

(44)  И песня пошла...

* Моск­ви­на Ма­ри­на Львов­на (род. в 1954 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, жур­на­лист­ка, ра­дио­ве­ду­щая. За книгу «Моя со­ба­ка любит джаз» была на­граж­де­на Меж­ду­на­род­ным ди­пло­мом Г.-⁠Х. Ан­дер­се­на.

(1)  Сидя в го­сти­ной на бар­хат­ных крес­лах, мы всё бо­им­ся, что они за­тре­щат под нами,  — такие они хруп­кие и изящ­ные, и такие гру­бые и не­лов­кие мы. (2)  На стене бёкли­нов­ский «Ост­ров мёртвых». (3)  В углу рояль с бю­сти­ком Бет­хо­ве­на. (4)  Люся иг­ра­ет «Кам­па­нел­лу» Листа.

(5)  Две тол­стые свечи мед­лен­но оплы­ва­ют в под­свеч­ни­ках. (6)  Диван мяг­кий, с по­ка­той спин­кой. (7)  Я под­кла­ды­ваю под спину рас­ши­тую би­се­ром взби­тую по­душ­ку, вы­тя­ги­ваю ноги.

(8)  У Люси ак­ку­рат­но стри­жен­ный за­ты­лок. (9)  Паль­цы её быст­ро бе­га­ют по кла­ви­шам, ве­ро­ят­но, в тех­ни­ку­ме она за эту быст­ро­ту все­гда пятёрки имела. (10)  Я слу­шаю «Кам­па­нел­лу», смот­рю на Бёклина, на гип­со­во­го Бет­хо­ве­на, на ве­ре­ни­цу ураль­ских ка­мен­ных сло­ни­ков в бу­фе­те, но по­че­му-⁠то всё это мне ка­жет­ся чужим, далёким, точно за­тя­ну­тым ту­ма­ном.

(11)  Сколь­ко раз на фрон­те я меч­тал о таких ми­ну­тах, когда во­круг ничто не стре­ля­ет, не рвётся. (12)  И си­дишь ты на ди­ва­не, слу­ша­ешь му­зы­ку, и рядом с тобой хо­ро­шень­кая де­вуш­ка. (13)  И вот я сижу сей­час на ди­ва­не, слу­шаю му­зы­ку... (14)  И по­че­му-⁠то мне не­при­ят­но. (15)  По­че­му? (16)  Не знаю. (17)  А толь­ко с того мо­мен­та, как мы ушли из Оско­ла, как от­сту­па­ем всё даль­ше, у меня на душе какой-то про­тив­ный оса­док...

(18)  Ве­че­ром мы бро­дим с Люсей по на­бе­реж­ной. (19)  Небо крас­ное, зло­ве­щее. (20)  Об­ла­ка точно гу­стой, чёрный дым. (21)  Волга от ветра шер­ша­вая, без вся­ко­го блес­ка. (22)  И плоты, плоты без конца, а ещё об­мо­тан­ные мас­ки­ро­воч­ной зе­ле­нью бук­си­ры.

(23)  Мы идём об руку, ино­гда оста­нав­ли­ва­ем­ся около ка­мен­но­го па­ра­пе­та, об­ло­ка­чи­ва­ем­ся на него, чтобы по­смот­реть вдаль. (24)  И Люся что-⁠то го­во­рит, ка­жет­ся, о Блоке и Есе­ни­не, спра­ши­ва­ет меня что-⁠то, и я что-⁠то от­ве­чаю. (25)  И по­че­му-⁠то мне не по себе, и я не хочу го­во­рить ни о Блоке, ни о Есе­ни­не.

(26)  Всё это когда-⁠то ин­те­ре­со­ва­ло меня, а сей­час ото­шло да­ле­ко, да­ле­ко... (27)  Ар­хи­тек­ту­ра, жи­во­пись, ли­те­ра­ту­ра... (28)  Я за время войны ни одной книж­ки не прочёл. (29)  И не хо­чет­ся. (30)  Не тянет.

(31)  Всё это потом, потом...

(32)  А зав­тра опять будет этот ре­зерв, по два­дцать раз раз­би­рай и со­би­рай пулемёт Дег­тярёва. (33)  И по­сле­зав­тра, и по­сле­по­сле­зав­тра. (34)  И опять майор будет го­во­рить нам, что надо ждать, что, когда при­ка­жут, тогда и от­пра­вят нас на фронт...

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По его сце­на­ри­ям сняты ки­но­филь­мы.

(1)  Когда Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич уви­дел свой дом, серд­це у него силь­но за­би­лось. (2)  Каж­дая жилка дро­жа­ла у него внут­ри при встре­че с домом, ко­то­рый был для него его жиз­нью, его ко­лы­бе­лью.

(3)  Целый год до его при­ез­да дом про­сто­ял за­ко­ло­чен­ный.

(4)  По па­мя­ти дом все­гда ка­зал­ся ему боль­шим, про­стор­ным, пах­ну­щим тёплым воз­ду­хом печей и све­же­вы­мы­ты­ми по­ла­ми. (5)  И ещё, когда Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич был ма­лень­ким маль­чи­ком, он все­гда думал, что у них в доме живут не толь­ко «живые люди», а ещё и те, ко­то­рые на кар­ти­нах, раз­ве­шан­ных по сте­нам во всех пяти ком­на­тах.

(6)  Это были в ос­нов­ном его пред­ки. (7)  Бабы и му­жи­ки в до­мо­тка­ных одеж­дах, со спо­кой­ны­ми и стро­ги­ми ли­ца­ми. (8)  Дамы и гос­по­да в при­чуд­ли­вых ко­стю­мах. (9)  Жен­щи­ны в рас­ши­тых зо­ло­том пла­тьях. (10)  Муж­чи­ны в белых, го­лу­бых, зелёных мун­ди­рах, в са­по­гах с зо­ло­ты­ми и се­реб­ря­ны­ми шпо­ра­ми.

(11)  Даже когда он стал взрос­лым, то, бу­дучи в самых слож­ных пе­ре­дел­ках, он, вспо­ми­ная дом, думал не толь­ко о род­ных, ко­то­рые на­се­ля­ли его, но и о «людях с кар­тин», ко­то­рых ни­ко­гда не знал...

(12)  Дело в том, что пра­пра­дед Ни­ко­лая Ни­ко­ла­е­ви­ча был ху­дож­ни­ком, а отец отдал мно­гие годы жизни, чтобы со­брать его кар­ти­ны. (13)  И эти кар­ти­ны, ка­за­лось, все­гда за­ни­ма­ли глав­ное место в их доме...

(14)  Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич от­во­рил дверь с не­ко­то­рой опас­кой. (15)  В доме пахло сы­ро­стью и затх­ло­стью... (16)  Ужас овла­дел Ни­ко­ла­ем Ни­ко­ла­е­ви­чем: кар­ти­ны ис­чез­ли! (17)  Он по­про­бо­вал сде­лать шаг, но по­скольз­нул­ся и еле усто­ял: пол был по­крыт тон­ким слоем лёгкого инея. (18)  Тогда он за­сколь­зил даль­ше.

(19)  Ещё ком­на­та! (20)  Ещё!.. (21)  Кар­тин нигде не было!

(22)  И тут Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич вспом­нил: сест­ра пи­са­ла ему, что спря­та­ла кар­ти­ны, сло­жи­ла на ан­тре­со­ли в самой сухой ком­на­те.

(23)  Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич, сдер­жи­вая себя, вошёл в эту ком­на­ту, влез на ан­тре­со­ли и дро­жа­щи­ми ру­ка­ми стал вы­тас­ки­вать одну кар­ти­ну за дру­гой, боясь, что они по­гиб­ли: промёрзли или от­сы­ре­ли.

(24)  Но про­изо­шло чудо, и кар­ти­ны были живы. (25)  И дом ожил, за­го­во­рил, запел... (26)  Мно­же­ство людей, ко­то­рых он, ка­за­лось, хо­ро­шо знал, вошло в ком­на­ту, окру­жи­ло Ни­ко­лая Ни­ко­ла­е­ви­ча... (27)  Впер­вые за по­след­ние годы он осво­бождённо и бла­жен­но вздох­нул. (28)  Те­перь можно было брать­ся за дела.

* Же­лез­ни­ков Вла­ди­мир Кар­по­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский пи­са­тель, ки­но­дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния пе­ре­ве­де­ны на мно­гие языки мира. В ос­нов­ном пишет об от­но­ше­ни­ях между лю­дь­ми, про­бле­мах взрос­ле­ния, дет­стве, от­ро­че­стве. Самое из­вест­ное его про­из­ве­де­ние  — роман «Чу­че­ло»  — рас­ска­зы­ва­ет о ста­нов­ле­нии ха­рак­те­ра ге­ро­и­ни и её не­про­стых от­но­ше­ни­ях с од­но­класс­ни­ка­ми.

(1)  Ок­тябрь был как ни­ко­гда.

—  (2)  Я сто лет не ви­де­ла таким Бо­та­ни­че­ский!  — вос­хи­ща­лась учи­тель­ни­ца био­ло­гии.  —  (3)  Что-⁠то осо­бен­ное. (4)  Хо­чет­ся упасть в эту кра­со­ту и уме­реть! (5)  Умо­ляю! (6)  По­ве­ди­те сроч­но детей!

(7)  Все за­хо­хо­та­ли, а она не могла по­нять по­че­му.

—  (8)  Чего вы?  — спра­ши­ва­ла она.

—  (9)  Об­на­ру­жи­ли в тебе склон­ность к мас­со­во­му убий­ству. (10)  Всей шко­лой упасть и уме­реть!..

(11)  Уме­реть от кра­со­ты за­хо­те­ли почти все и, долго не раз­ду­мы­вая, от­пра­ви­лись на дру­гой конец Моск­вы на сле­ду­ю­щий же день. (12)  Хо­ди­ли по саду по­чти­тель­но, ар­ти­стич­но всплёски­вая ру­ка­ми, за­ка­ты­ва­ли глаза, и вдруг Сашка с диким во­плем ки­нул­ся к фо­нар­но­му стол­бу.

—  (13)  Брат­цы,  — за­кри­чал он,  — же­лез­ный! (14)  Как это пре­крас­но!

(15)  Все тут же под­хва­ти­ли игру, кар­тин­но вста­ли на ко­ле­ни во­круг стол­ба, а Сашка про­изнёс тор­же­ствен­ный спич в честь Про­ме­тея, Яб­лоч­ко­ва и чу­гу­но­ли­тей­но­го про­из­вод­ства.

(16)  Потом они про­сто гу­ля­ли, а потом, когда шли назад, Юлька и Роман от­ста­ли. (17)  По­че­му-⁠то тогда учи­тель­ни­ца по­ду­ма­ла, что они под­хо­дят друг другу, как две по­ло­ви­ны одной раз­ре­зан­ной кар­тин­ки...

(18)  Судь­ба по­да­ри­ла им не­сколь­ко аб­со­лют­но без­об­лач­ных ме­ся­цев. (19)  Это на­все­гда оста­нет­ся тай­ной, как их до­тош­ные ро­ди­те­ли столь­ко вре­ме­ни были слепы и глухи...

(20)  Они на­зна­ча­ли сви­да­ния в дет­ском от­де­ле уни­вер­ма­га, у бас­сей­на, где вме­сте с зелёными ша­ра­ми мячей пла­ва­ли зелёные кро­ко­ди­лы, гор­би­лись киты, гро­моз­ди­лись че­ре­па­хи. (21)  Роман и Юлька са­ди­лись на ка­фель­ные бе­ре­га бас­сей­на и про­па­да­ли. (22)  Люди ста­но­ви­лись при­ро­дой, и со­вер­шен­но не имело зна­че­ния их ко­ли­че­ство. (23)  А может, чем боль­ше, тем было даже лучше. (24)  Роман и Юлька толь­ко ме­ня­ли место на своём «бе­ре­гу» в за­ви­си­мо­сти от того, как в уни­вер­ма­ге вы­стра­и­ва­лась оче­редь. (25)  Они си­де­ли с авось­ка­ми для хлеба, мо­ло­ка, как с не­во­да­ми, а люди шур­ша­ли, бу­ше­ва­ли, как де­ре­вья, как море, как ветер...

(26)  А вот кро­ко­ди­лы были живые и на­сто­я­щие, звали их Сеня и Веня.

—  (27)  Когда мы по­же­ним­ся, мы заберём их,  — го­во­рит Роман.  —  (28)  Они будут жить в ван­ной, ждать наших детей...

—  (29)  А когда это будет?  — спра­ши­ва­ет Юлька.

—  (30)  Очень скоро. (31)  Де­ся­тый, счи­тай, мы уже за­кон­чи­ли. (32)  Зна­чит, один­на­дца­тый... (33)  Сразу после эк­за­ме­нов.

(34)  Про­дав­щи­цы иг­ру­шеч­но­го от­де­ла пе­ре­гля­ды­ва­ют­ся между собой, улы­ба­ют­ся по­ни­ма­ю­ще. (35)  Одна, сни­мая с полки плю­ше­во­го мишку, го­во­рит дру­гой: «За­ви­дую...»

* Щер­ба­ко­ва Га­ли­на Ни­ко­ла­ев­на  — со­вре­мен­ная рос­сий­ская пи­са­тель­ни­ца, автор более два­дца­ти книг, среди ко­то­рых по­ве­сти, ро­ма­ны: «Дверь в чужую жизнь», «По­дроб­но­сти мел­ких чувств», «Ми­ти­на лю­бовь», «Ра­до­сти жизни». По по­ве­сти Га­ли­ны Щер­ба­ко­вой «Вам и не сни­лось» был снят од­но­имен­ный фильм.

(1)  В вос­кре­се­нье я про­сы­па­юсь рань­ше обыч­но­го. (2)  Игорь ещё спит.

(3)  Сдёрги­ваю с него ши­нель.

—  (4)  Вста­вай, лей­те­нант! (5)  Идём на Волгу ку­пать­ся.

(6)  Он не­до­воль­но мор­щит­ся, вор­чит, но всё-таки встаёт.

(7)  Пляжа в Ста­лин­гра­де нет, и мы пры­га­ем прямо с пло­тов в жир­ные, пер­ла­мут­ро­вые от нефти волны. (8)  Вода тёплая, точно по­до­гре­тая.

(9)  Потом лежим на брёвнах и, со­щу­рив­шись, смот­рим на Волгу. (10)  Можно ча­са­ми ле­жать так и смот­реть, как плы­вут куда-⁠то плоты, как бле­стят неф­тя­ные раз­во­ды, как пых­тит до­по­топ­ный па­ро­хо­дик, шлёпая колёсами. (11)  И я лежу и смот­рю. (12)  Но Игорь го­во­рит, что ему на­до­е­ло без­де­лье.

—  (13)  Идём-⁠ка лучше в биб­лио­те­ку,  — пред­ла­га­ет он.

(14)  Я не воз­ра­жаю.

(15)  В книж­ном зале Игорь на­сла­жда­ет­ся най­ден­ным им «Апол­ло­ном» за 1911 год. (16)  Я  — но­вел­ла­ми в «Ин­тер­на­ци­о­наль­ной ли­те­ра­ту­ре». (17)  Плетёные крес­ла удоб­ны, в ком­на­те тихо, уютно. (18)  Порт­ре­ты Тур­ге­не­ва, Тют­че­ва. (19)  Боль­шие стен­ные часы ме­ло­дич­но бьют каж­дые чет­верть часа. (20)  Ка­жет­ся, что и везде мир и покой.

(21)  Двое ре­бя­ти­шек да­вят­ся от смеха над ил­лю­стра­ци­я­ми Доре к «Мюнх­гау­зе­ну». (22)  У меня тоже, пом­нит­ся, когда-то была эта книга в крас­ном с зо­ло­том пе­ре­плёте, с та­ки­ми же ри­сун­ка­ми. (23)  Я мог её раз по два­дцать на день рас­смат­ри­вать. (24)  Осо­бен­но мне нра­ви­лось, как барон сам себя за косу из бо­ло­та тащит. (25)  И дру­гая кар­тин­ка, где во­ро­та разрéзали коня по­по­лам. (26)  Он стоит, спо­кой­но пьёт воду из фон­та­на, а сзади хле­щет целый во­до­пад.

(27)  Мы сидим до тех пор, пока биб­лио­те­кар­ша не на­ме­ка­ет нам, что скоро биб­лио­те­ка за­кры­ва­ет­ся.

—  (28)  При­хо­ди­те зав­тра, с две­на­дца­ти до шести мы все­гда от­кры­ты.

(29)  Мы про­ща­ем­ся и ухо­дим.

(30)  У вок­за­ла квад­рат­ный чёрный гром­ко­го­во­ри­тель про­сту­жен­но хри­пит:

—  (31)  Граж­да­не, в го­ро­де объ­яв­ле­на воз­душ­ная тре­во­га…

(32)  Из-⁠за вок­за­ла мед­лен­но, тор­же­ствен­но, точно на па­ра­де, плы­вут са­мо­ле­ты. (33)  Их так много, что труд­но разо­брать, от­ку­да они летят. (34)  Всё небо усе­я­но плев­ка­ми зе­ни­ток.

(35)  Немцы летят низко  — видны жёлтые концы кры­льев, обведённые белым кре­сты, шасси, точно вы­пу­щен­ные когти. (36)  Из-⁠под кры­льев вы­ва­ли­ва­ют­ся чёрные точки. (37)  Одна... две... де­сять...

(38)  Потом ни­че­го нель­зя уже разо­брать. (39)  Сплош­ной гро­хот, ни­че­го не видно: всё за­тя­ну­то чем-⁠то мут­ным.

(40)  Вок­зал горит. (41)  Домик пра­вее вок­за­ла горит. (42)  Там, ка­жет­ся, была ре­дак­ция. (43)  Левее, там, от­ку­да мы толь­ко что ушли, сплош­ное за­ре­во... (44)  Не­уже­ли биб­лио­те­ка?..

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По сце­на­ри­ям Вик­то­ра Не­кра­со­ва сняты ки­но­филь­мы.

(1)  У нас в клас­се сто­я­ло пи­а­ни­но, ста­рень­кое и об­шар­пан­ное. (2)  Когда в боль­шую пе­ре­ме­ну Нинка села к нему и от­кры­ла его по­трес­кав­шу­ю­ся де­ре­вян­ную крыш­ку, дев­чон­ки окру­жи­ли пи­а­ни­но плот­ным коль­цом. (3)  И Нинка за­иг­ра­ла.

(4)  Я и по­ду­мать не мог, что она умеет так иг­рать! (5)  Нет, не чи­жи­ка-пы­жи­ка, не упраж­не­ние номер 24 иг­ра­ла Нинка. (6)  Ста­рень­кое, об­шар­пан­ное пи­а­ни­но сто­на­ло всеми стру­на­ми, рож­дая уди­ви­тель­ные звуки. (7)  Я не знал, что иг­ра­ет Нинка, но это по­хо­ди­ло на море. (8)  Волны то на­ка­ты­ва­ли, свер­кая брыз­га­ми, то от­сту­па­ли, и всё это было в му­зы­ке.

(9)  Дев­чон­ки, окру­жив­шие Нинку, сто­я­ли от­крыв рот, и даже самые ше­бут­ные маль­чиш­ки не орали. (10)  Все слу­ша­ли му­зы­ку, и всем, даже ни­че­го не по­ни­мав­шим в ней, она нра­ви­лась.

(11)  Меня будто мороз по коже про­драл  — стало хо­лод­но и тор­же­ствен­но. (12)  Я видел толь­ко Нин­кин вен­чик, сде­лан­ный из ко­сич­ки, её ко­ро­ну, и Нинка, ко­неч­но, не взгля­ну­ла на меня. (13)  Но я знал, я чув­ство­вал, что эта уди­ви­тель­ная му­зы­ка имеет от­но­ше­ние ко мне.

(14)  Волна бла­го­дар­но­сти за­кру­жи­ла мне го­ло­ву. (15)  За­хо­те­лось сей­час, сию ми­ну­ту сде­лать что-⁠ни­будь до­стой­ное, ры­цар­ское, чтобы и Нинка по­ня­ла моё к ней от­но­ше­ние. (16)  Как толь­ко она вста­ла, пе­ре­став иг­рать, я, крас­нея, подошёл к пи­а­ни­но и одним духом вы­па­лил всё, что знал: упраж­не­ние номер 24 и два дру­гих, новых…

(17)  Кто-⁠то из маль­чи­шек хлоп­нул меня по плечу, крик­нул в ухо мод­ную в клас­се при­сказ­ку: «И ты, брут­то, ска­за­ло нетто...»

(18)  Смеш­ная по­го­вор­ка, ко­то­рой я не при­да­вал рань­ше зна­че­ния, вдруг при­об­ре­ла для меня осо­бый смысл.

(19)  Я готов был сго­реть со стыда, но всё-⁠таки взгля­нул на Нинку: она смот­ре­ла в сто­ро­ну. (20)  Мне стало горь­ко.

(21)  Про­та­рах­тел в ко­ри­до­ре зво­нок, и на­чал­ся урок, а я всё не мог прий­ти в себя. (22)  Было так хо­ро­шо, и вот...

(23)  Ах, как клял я себя! (24)  «И ты, брут­то, ска­за­ло нетто...» (25)  Ду­рац­кая при­ба­ут­ка вер­те­лась в го­ло­ве, и было тошно. (26)  Мне ка­за­лось, что все смот­рят на меня, и я сидел, уткнув­шись в тет­радь. (27)  На­ко­нец я под­нял го­ло­ву, и глаза мои сами собой по­смот­ре­ли на Нинку.

(28)  Она смот­ре­ла на меня и улы­ба­лась, ни­чуть не сер­дясь.

(29)  Тяж­кий груз сва­лил­ся с меня. (30)  Я понял, что мне опять хо­ро­шо.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Тёплый дождь», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

(1)  Шёл к концу по­след­ний час по­след­не­го дня 1934 года... (2)  Мы были в ре­сто­ран­ном зале.

(3)  Всё было со­вер­шен­но в одес­ском духе: шумно, пёстро, крик­ли­во. (4)  Гре­мел и виз­жал, как нигде в мире боль­ше не гре­мит и не виз­жит, джаз-⁠банд. (5)  В воз­ду­хе в чу­до­вищ­ном изоби­лии зме­и­лись ленты сер­пан­ти­на, ко­лы­ха­лись ты­ся­чи воз­душ­ных ша­ри­ков. (6)  И всё, что может быть осы­па­но,  — плечи, столы, за­кус­ки, причёски тан­цу­ю­щих  — было осы­па­но раз­но­цвет­ны­ми ко­пе­еч­ка­ми кон­фет­ти.

(7)  Тан­цу­ю­щих было боль­ше, чем мог вме­стить зал. (8)  Тан­це­ва­ли фокс­трот. (9)  И тан­це­ва­ли его, ра­зу­ме­ет­ся, тоже одес­ским ма­не­ром: энер­гич­но ра­бо­тая лок­тя­ми, по­мо­гая ор­кест­ру оглу­ши­тель­ным шар­ка­ньем и каким-то ещё ни­ко­гда не слы­шан­ным мною па­ро­воз­ным ши­пе­ни­ем. (10)  Ходят, кар­тин­но обняв своих дам, по-полотёрски усерд­но ра­бо­та­ют но­га­ми и всем залом друж­но при­шепёты­ва­ют: «Чу-⁠чу-⁠чу-⁠чу!»

(11)  Мы си­де­ли, по­вер­нув­шись впо­ло­бо­ро­та к тан­цу­ю­щим, и с усмеш­кой, а может быть, и с удо­воль­стви­ем на­блю­да­ли за этим эк­зо­ти­че­ским дей­ством. (12)  А потом, когда ор­кестр для от­ды­ха или для раз­но­об­ра­зия за­иг­рал что-⁠то не такое буй­ное, какой-⁠то блюз или мед­лен­ный фокс­трот, эти двое пе­ре­гля­ну­лись, под­ня­лись, она по­ло­жи­ла ему на плечо руку, и они пошли...

(13)  Я не зна­ток и не такой уж лю­би­тель так на­зы­ва­е­мых баль­ных тан­цев. (14)  И уж со­всем редко я по­лу­чал удо­воль­ствие от зре­ли­ща валь­си­ру­ю­щих. (15)  Когда-⁠то давно, в далёкой юно­сти, за­лю­бо­вал­ся, помню, Утёсовым, ко­то­рый тан­це­вал фокс­трот в ре­сто­ра­не ле­нин­град­ско­го Дома ис­кусств. (16)  Тан­це­вал он ар­ти­стич­но, эле­гант­но, кра­си­во и вме­сте с тем с лёгким юмо­ром, чуть-⁠чуть иро­нич­но, кого-⁠то как будто слег­ка па­ро­ди­руя  — может быть, тех же своих зем­ля­ков-⁠одес­си­тов.

(17)  Эта же пара тан­це­ва­ла серьёзно, они не тан­це­ва­ли, а мед­лен­но и за­дум­чи­во хо­ди­ли, глу­бо­ко и нежно глядя друг другу в глаза. (18)  Ка­за­лось, как толь­ко они на­ча­ли танец, для них не стало ни­ко­го и ни­че­го во­круг. (19)  Но при этом тан­це­ва­ли они без какой-⁠либо стра­сти, на­о­бо­рот, сдер­жан­но, скром­но и изящ­но, гра­ци­оз­но, с той чуть за­мет­ной улыб­кой в гла­зах и на губах, ко­то­рую на­зы­ва­ют затаённой и ко­то­рая так редко встре­ча­ет­ся.

(20)  Мне было тогда два­дцать семь лет, им  — под сорок. (21)  Оба они долж­ны были ка­зать­ся мне лю­дь­ми не­мо­ло­ды­ми. (22)  А я сидел, по­лу­от­крыв рот, смот­рел на них и  — лю­бо­вал­ся...

* Лео­нид Пан­те­ле­ев (Алек­сей Ива­но­вич Ере­ме­ев) (1908–1987)  — рос­сий­ский про­за­ик; автор очер­ков и рас­ска­зов, по­свящённых бло­кад­но­му Ле­нин­гра­ду, а также вос­по­ми­на­ний о С. Мар­ша­ке, Е. Швар­це, М. Горь­ком. Не­ко­то­рые по­ве­сти и рас­ска­зы пи­са­те­ля были экра­ни­зи­ро­ва­ны: «Часы», «Чест­ное слово», «Рес­пуб­ли­ка Шкид», «Пакет».

(1)  Пеле  — кот, на­зван­ный так по­то­му, что среди своих бра­тьев и сестёр он от­ли­чал­ся без­мер­ной лю­бо­вью к игре с мячом. (2)  Таким мы уви­де­ли его в пер­вый раз: белая шейка, белые лапки, чёрные го­ло­ва и спина и чёрный, как уголёк, мох­на­тый хвост. (3)  Чи­сто­по­род­ный си­бир­ский кот, он уже вы­ка­зы­вал черты бу­ду­щей ве­ли­ча­во­сти и бла­го­род­ства. (4)  Так и вижу его: сидит, мерно по­ма­хи­вая хво­стом, и у него вни­ма­тель­ный и в то же время какой-⁠то не­за­ви­си­мый, гор­дый взгляд.

(5)  Пеле был не­обыч­ным котом. (6)  Гла­дить себя он не поз­во­лял. (7)  Он резко пе­ре­во­ра­чи­вал­ся на спину, креп­ко за­хва­ты­вая пе­ред­ни­ми ла­па­ми руку, и ко­ло­тил зад­ни­ми, как заяц-⁠ба­ра­бан­щик. (8)  От этого на руке, по­пав­шей в когти, оста­ва­лись длин­ные ца­ра­пи­ны. (9)  Ца­ра­пи­ны быст­ро за­жи­ва­ли, но тот­час по­яв­ля­лись новые. (10)  Друж­ба с котей была ис­пы­та­ни­ем. (11)  Впро­чем, по­ще­ко­тать себя под под­бо­род­ком котя давал.

(12)  К тре­тье­му году жизни он, по-⁠моему, стал хо­зя­и­ном окру­ги. (13)  Раз мы оста­но­ви­лись на ве­ло­си­пе­дах у ворот:

—  (14)  Смот­ри, к нам какой-⁠то рыжий по­бе­жал!  — по­ка­зал мне Жень­ка.

(15)  Чужак вошёл в наш двор, а через не­ко­то­рое время туда же на­пра­вил­ся Пеле.

—  (16)  Ну, он сей­час ему даст!

(17)  Мы по­спе­ши­ли про­на­блю­дать за схват­кой, но её не было: Пеле, удивлённый по­ве­де­ни­ем ры­же­го, по­бе­жал к нему, а тот бро­сил­ся через забор.

(18)  Боль­шую часть дня Пеле спал. (19)  Зато по ве­че­рам и ночам он любил гу­лять и петь. (20)  Причём редко на такие про­гул­ки он от­прав­лял­ся через дверь. (21)  Пеле за­пры­ги­вал в фор­точ­ку, рас­по­ла­гал­ся между ра­ма­ми, мур­лы­ча и мерно по­сту­ки­вая чёрным хво­стом. (22)  Может, он слы­шал какую-то му­зы­ку  — му­зы­ку звёзд и тем­но­ты. (23)  Не­ожи­дан­но он пры­гал вниз и скры­вал­ся в ку­стах си­ре­ни...

(24)  Один раз я встал на под­окон­ник рядом с ним и стал вгля­ды­вать­ся во тьму сада. (25)  Ти­ши­на, свежо, и ка­жет­ся, что этот хо­ло­док, бе­гу­щий по спине, на­ве­ва­ет го­ря­щий в небе месяц. (26)  Пеле по­вер­нул­ся ко мне, и в тем­но­те глаза его сверк­ну­ли диким зелёным огнём. (27)  Сей­час со мной был не милый котя, а дикий сво­бод­ный зверь.

(28)  Сколь­ко тайн ночью! (29)  Пеле мур­лы­кал, над кры­ша­ми чёрных домов мер­ца­ли звез­ды, горел месяц...

(30)  Я на­ри­со­вал тогда кар­ти­ну «Мир кота», ко­то­рую храню до сих пор, ко­то­рая и сей­час мне нра­вит­ся.

* Бахрев­ский Лео­нид Вла­ди­сла­во­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель, автор очер­ков, эссе и рас­ска­зов. Наи­бо­лее из­вест­ные из них  — «Из­бран­ник», «Пеле».

(1)  Не так про­сто вы­рас­тить охот­ни­чью со­ба­ку. (2)  Вот наша такса Кит. (3)  Сей­час он уже в летах. (4)  А луч­шие годы он по­свя­тил уни­что­же­нию всего во­круг себя, всё это он ел!

(5)  Мы страш­но бо­я­лись, что он за­бо­ле­ет и умрёт, но Кит жил при­пе­ва­ю­чи. (6)  Толь­ко од­на­ж­ды он впал в ме­лан­хо­лию, когда из­же­вал мою ре­зи­но­вую га­ло­шу.

(7)  Но мы всё равно дру­зья. (8)  Если, на­при­мер, по­ло­жить в кро­вать ры­же­го пса, ко­то­рый сто­ро­жит со­сед­ский ого­род, он быст­ро вско­чит и удерёт. (9)  А Кит ляжет, устро­ит­ся по­уют­ней и будет пых­теть, чтобы по­жар­че на­греть место сво­е­му то­ва­ри­щу по кро­ва­ти, то есть мне.

(10)  Летом мы с Китом гу­ля­ем в полях. (11)  Он даёт круги, время от вре­ме­ни под­пры­ги­вая и за­ви­сая над ма­лень­ки­ми зелёными ёлками. (12)  Он так хо­ро­шо себя чув­ству­ет в полёте! (13)  Впро­чем, и я себя тоже! (14)  Я тоже, глядя на Кита, ста­ра­юсь пе­ре­прыг­нуть какое-⁠ни­будь де­рев­це, но чаще вы­би­раю всё-⁠таки что-⁠ни­будь менее ко­лю­чее...

(15)  Я даже пред­ста­вить не могу, что у нас когда-⁠то не было Кита. (16)  Мы взяли его ма­лень­ким, и он рос хоть и не­за­мет­но, но прямо на гла­зах  — так, как идут ми­нут­ные стрел­ки. (17)  Я помню, как у него нос вы­тя­ги­вал­ся, уши, ту­ло­ви­ще...

(18)  А когда мы пер­вый раз при­ве­ли его на вы­став­ку, он ока­зал­ся луч­шей со­ба­кой в Москве. (19)  Все были начёсан­ные, причёсан­ные, при­гла­жен­ные  — сло­вом, вос­хи­ти­тель­ные, пи­са­ные кра­сав­цы. (20)  А Кит про­сто вышел с папой на ринг, и судья сразу ска­зал:

—  (21)  Пер­вое место по кра­со­те.

(22)  Когда Кит подошёл к двух­мет­ро­во­му ба­рье­ру, мы ужас­ну­лись: он ни­ко­гда не пры­гал на такую вы­со­ту. (23)  Забор сплош­ной. (24)  Никто ни­ко­го не видит. (25)  Папа встал за ба­рье­ром и крик­нул:

—  (26)  Кит!

(27)  Кит не мог не от­клик­нуть­ся, он тоск­ли­во взвыл  — и пе­ре­прыг­нул.

(28)  А как он охо­тил­ся! (29)  Ме­ха­ни­че­ский заяц умер от стра­ха, когда Кит по­явил­ся на го­ри­зон­те. (30)  Из ува­же­ния к Киту папа даже при­обрёл ружьё и подал за­яв­ку на охоту. (31)  Кит так ве­се­ло на ворон ки­дал­ся, что все они про­сто уле­те­ли из на­ше­го двора и охо­тить­ся стало не на кого.

(32)  С тех пор у Кита во дворе хо­ро­шая ре­пу­та­ция.

* Моск­ви­на Ма­ри­на Львов­на  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, жур­на­лист­ка, ра­дио­ве­ду­щая. На­граж­де­на пре­ми­ей им. В. П. Ка­та­е­ва. Сна­ча­ла пи­са­ла книги для детей, позже на­ча­ла пи­сать и для взрос­лых. За книгу «Моя со­ба­ка любит джаз» по­лу­чи­ла меж­ду­на­род­ный Ди­плом Г.-⁠Х. Ан­дер­се­на.

(1)  Я читал свою тол­стую биб­лио­теч­ную книгу очень долго  — месяц или пол­то­ра.

(2)  Я ку­пал­ся в сча­стье, в солн­це и без­за­бот­но­сти до­во­ен­ной жизни, ко­то­рая уже стала за­бы­вать­ся, ото­дви­гать­ся в даль па­мя­ти, слов­но в те­ат­раль­ные ку­ли­сы.

(3)  Ино­гда ка­за­лось, что война идёт все­гда, что отец целую веч­ность на фрон­те. (4)  Не ве­ри­лось толь­ко од­но­му  — что это будет бес­ко­неч­но. (5)  Не было без­надёжно­сти. (6)  На­деж­да и ожи­да­ние  — един­ствен­ное, чем жили люди. (7)  Всё, что про­ис­хо­ди­ло сей­час, ка­за­лось вре­мен­ным. (8)  Но за­тя­нув­ша­я­ся вре­мен­ность, по­нят­но, тре­бо­ва­ла хоть ко­рот­ких при­кос­но­ве­ний к по­сто­ян­ству.

(9)  Может, я по­то­му так долго и читал книгу о до­во­ен­ной жизни, что это было вос­по­ми­на­ние о по­сто­ян­стве? (10)  Может, я хотел по­доль­ше за­дер­жать­ся там, на мир­ной и тихой Волге, пред­став­ляя героя книж­ки, моего сверст­ни­ка, самим собою? (11)  Может, эта книж­ка была ма­лень­ким ост­ров­ком мира в море войны? (12)  Не помню.

(13)  Помню, что я был бес­ко­неч­но счаст­лив, уса­жи­ва­ясь ве­че­ром с кни­гой в руках по­бли­же к печи и на­тя­нув ды­ря­вый от ста­ро­сти ба­буш­кин шер­стя­ной пла­ток на плечи. (14)  Счаст­лив и про­светлён.

(15)  Книга де­ла­ла чудо: она раз­го­ва­ри­ва­ла со мной раз­ны­ми го­ло­са­ми детей и взрос­лых. (16)  Я чув­ство­вал, как подо мной по­ка­чи­ва­ет­ся па­лу­ба бе­ло­снеж­но­го па­ро­хо­да, видел всплес­ки огром­ных рыб в тяжёлых стру­ях реки. (17)  Я слы­шал ме­тал­ли­че­ский гро­хот якор­ной цепи и чёткие ко­ман­ды ка­пи­та­на, хоть и не мор­ско­го, реч­но­го, а всё-⁠таки с труб­кой в зубах. (18)  Я ощу­щал при­кос­но­ве­ния че­ло­ве­че­ских ла­до­ней, видел ры­бац­кий костёр, чув­ство­вал за­па­хи дыма, ко­то­рый до­но­сил­ся с бе­ре­га, слы­шал мер­ное чмо­ка­нье волны о де­бар­ка­дер, на­сла­ждал­ся са­ха­ри­стым вку­сом аст­ра­хан­ско­го ар­бу­за. (19)  Будто вол­шеб­ная власть уно­си­ла меня в дру­гое про­стран­ство и время, и рас­кры­ва­лись без­мер­ные дали, рас­сту­па­лись об­лач­ные не­бе­са.

(20)  И я любил то, чего ни­ко­гда не видел, и это не ви­дан­ное мною было не­обык­но­вен­но, пре­крас­но и уди­ви­тель­но. (21)  Я читал книгу, на­сла­ждал­ся ею, точно гло­тал вкус­ное мо­ро­же­ное.

(22)  За­кон­чив чи­тать её, я с на­деж­дой от­пра­вил­ся в биб­лио­те­ку.

(23)  На две­рях висел замок, а за стек­лом боль­шо­го окна, при­кле­ен­ная с той сто­ро­ны, бе­ле­ла за­пис­ка: «Биб­лио­те­ка вре­мен­но за­кры­та».

(24)  Я вер­нул­ся домой, по­сло­нял­ся по ком­на­те, по­ли­стал ещё раз свою про­чи­тан­ную книгу и об­на­ру­жил: мне те­перь по ве­че­рам со­вер­шен­но нечем стало за­нять­ся...

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Тёплый дождь», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

(1)  Су­гроб под ёлкой, на ко­то­рой было бе­ли­чье гнез­до, давно уже рас­та­ял, и ворч­ли­вый мед­ведь, зевая и почёсы­ва­ясь, вылез из бер­ло­ги и от­пра­вил­ся бро­дить по лесу до сле­ду­ю­щей осени. (2)  Дымка про­во­ди­ла его сер­ди­той бра­нью на бе­ли­чьем языке, хотя он ей ни­ка­ко­го вреда не сде­лал. (3)  Но такая уж у белок при­выч­ка: вечно они лезут в чужие дела.

(4)  Дымка вы­го­во­ри­ла всё, что, по её мне­нию, по­ла­га­лось, и снова по­пры­га­ла по вет­кам.

(5)  А тем вре­ме­нем около ста­рой ели по­слы­ша­лись шаги, че­ло­ве­че­ские го­ло­са...

—  (6)  Эту, что ли, ва­лить?  — спра­ши­вал один голос.

—  (7)  Эту, а потом вон ту, ря­дыш­ком. (8)  Ре­бя­та, глянь­те, не иначе мед­ведь тут зи­мо­вал. (9)  Вот бы рань­ше про­ве­дать!

—  (10)  Он бы тебе про­ве­дал! (11)  С чем бы ты на него су­нул­ся? (12)  С пилой? (13)  Ну, бол­тать не­ко­гда. (14)  Бе­рись, ре­бя­та.

(15)  В лов­ких руках пила ра­бо­та­ет быст­ро. (16)  Про­шло не­сколь­ко минут  — и ста­рая ель дрог­ну­ла, на­кло­ни­лась, пошла быст­рее, быст­рее. (17)  Тяжёлый удар о землю. (18)  Всё!

—  (19)  Чи­стая ра­бо­та!  — ве­се­ло про­го­во­рил мо­ло­дой паренёк и вдруг за­кри­чал:  —  (20)  Ре­бя­та, гляди! (21)  Бель­ча­та ма­лень­кие в дупле! (22)  И как толь­ко не раз­би­лись. (23)  А это что?

(24)  Пёстрое пти­чье яичко мельк­ну­ло в воз­ду­хе, уда­ри­лось о ствол ёлки. (25)  Дымка вы­ро­ни­ла яйцо, ко­то­рое несла детям. (26)  Не до яйца те­перь! (27)  На мгно­ве­ние она точно за­сты­ла на ветке: огром­ное чу­до­ви­ще хо­те­ло кос­нуть­ся ели, про­тя­ну­ло руку к дуплу... (28)  А там дети, её дети!

(29)  Бе­лоч­ка почти сва­ли­лась на землю, про­мча­лась между но­га­ми сто­яв­ших во­круг ёлки людей и скры­лась в дупле. (30)  Никто не успел про­мол­вить ни слова, а она уже вы­ско­чи­ла из дупла, держа во рту ис­пу­ган­но­го бель­чон­ка. (31)  Про­вор­но за­ки­нув его на спину, опять про­мча­лась под но­га­ми людей и мгно­вен­но ис­чез­ла.

—  (32)  Ви­да­ли?  — вы­го­во­рил на­ко­нец изумлённый паренёк.  —  (33)  Меж паль­цев ско­чит, ровно стра­ху у неё нету. (34)  Гляди! (35)  Опять!

(36)  Дым­ча­тое пу­ши­стое тель­це снова про­мельк­ну­ло под но­га­ми людей и скры­лось в дупле.

—  (37)  Ловко!  — за­сме­ял­ся паренёк.  —  (38)  А я вот её враз шап­кой на­крою! (39)  Ой, дядя Сте­пан, чего ты? (40)  Боль­но!

—  (41)  Я те дам, шап­кой!  — су­ро­во про­го­во­рил ста­рый пиль­щик. (42)  Он с силой дёрнул парня за руку от ёлки.  —  (43)  Не ви­дишь разве? (44)Мать!

—  (45)  Мать!  — тихо по­вто­рил дру­гой пиль­щик. (46)  И люди осто­рож­но рас­сту­пи­лись.

* Рад­зи­ев­ская Софья Бо­ри­сов­на  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца, пу­те­ше­ствен­ни­ца, участ­ни­ца мно­гих на­уч­ных экс­пе­ди­ций. Она пи­са­ла о при­ро­де («Рас­ска­зы о жи­вот­ных», «За лес­ны­ми со­кро­ви­ща­ми», «Джум­бо» и др.), о войне («Бо­лот­ные ро­бин­зо­ны»), о при­клю­че­ни­ях («Ост­ров му­же­ства», «Рам и Гау»), но глав­ное  — о на­сто­я­щих че­ло­ве­че­ских цен­но­стях.

(1)  Пеле  — кот, на­зван­ный так по­то­му, что среди своих бра­тьев и сестёр он от­ли­чал­ся без­мер­ной лю­бо­вью к игре с мячом. (2)  Таким мы уви­де­ли его в пер­вый раз: белая шейка, белые лапки, чёрные го­ло­ва и спина и чёрный, как уголёк, мох­на­тый хвост. (3)  Чи­сто­по­род­ный си­бир­ский кот, он уже вы­ка­зы­вал черты бу­ду­щей ве­ли­ча­во­сти и бла­го­род­ства. (4)  Так и вижу его: сидит, мерно по­ма­хи­вая хво­стом, и у него вни­ма­тель­ный и в то же время какой-⁠то не­за­ви­си­мый, гор­дый взгляд.

(5)  Пеле был не­обыч­ным котом. (6)  Гла­дить себя он не поз­во­лял. (7)  Он резко пе­ре­во­ра­чи­вал­ся на спину, креп­ко за­хва­ты­вая пе­ред­ни­ми ла­па­ми руку, и ко­ло­тил зад­ни­ми, как заяц-⁠ба­ра­бан­щик. (8)  От этого на руке, по­пав­шей в когти, оста­ва­лись длин­ные ца­ра­пи­ны. (9)  Ца­ра­пи­ны быст­ро за­жи­ва­ли, но тот­час по­яв­ля­лись новые. (10)  Друж­ба с котей была ис­пы­та­ни­ем. (11)  Впро­чем, по­ще­ко­тать себя под под­бо­род­ком котя давал.

(12)  К тре­тье­му году жизни он, по-⁠моему, стал хо­зя­и­ном окру­ги. (13)  Раз мы оста­но­ви­лись на ве­ло­си­пе­дах у ворот:

—  (14)  Смот­ри, к нам какой-⁠то рыжий по­бе­жал!  — по­ка­зал мне Жень­ка.

(15)  Чужак вошёл в наш двор, а через не­ко­то­рое время туда же на­пра­вил­ся Пеле.

—  (16)  Ну, он сей­час ему даст!

(17)  Мы по­спе­ши­ли про­на­блю­дать за схват­кой, но её не было: Пеле, удивлённый по­ве­де­ни­ем ры­же­го, по­бе­жал к нему, а тот бро­сил­ся через забор.

(18)  Боль­шую часть дня Пеле спал. (19)  Зато по ве­че­рам и ночам он любил гу­лять и петь. (20)  Причём редко на такие про­гул­ки он от­прав­лял­ся через дверь. (21)  Пеле за­пры­ги­вал в фор­точ­ку, рас­по­ла­гал­ся между ра­ма­ми, мур­лы­ча и мерно по­сту­ки­вая чёрным хво­стом. (22)  Может, он слы­шал какую-то му­зы­ку  — му­зы­ку звёзд и тем­но­ты. (23)  Не­ожи­дан­но он пры­гал вниз и скры­вал­ся в ку­стах си­ре­ни...

(24)  Один раз я встал на под­окон­ник рядом с ним и стал вгля­ды­вать­ся во тьму сада. (25)  Ти­ши­на, свежо, и ка­жет­ся, что этот хо­ло­док, бе­гу­щий по спине, на­ве­ва­ет го­ря­щий в небе месяц. (26)  Пеле по­вер­нул­ся ко мне, и в тем­но­те глаза его сверк­ну­ли диким зелёным огнём. (27)  Сей­час со мной был не милый котя, а дикий сво­бод­ный зверь.

(28)  Сколь­ко тайн ночью! (29)  Пеле мур­лы­кал, над кры­ша­ми чёрных домов мер­ца­ли звез­ды, горел месяц...

(30)  Я на­ри­со­вал тогда кар­ти­ну «Мир кота», ко­то­рую храню до сих пор, ко­то­рая и сей­час мне нра­вит­ся.

* Бахрев­ский Лео­нид Вла­ди­сла­во­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель, автор очер­ков, эссе и рас­ска­зов. Наи­бо­лее из­вест­ные из них  — «Из­бран­ник», «Пеле».

(1)  Ок­тябрь был как ни­ко­гда.

—  (2)  Я сто лет не ви­де­ла таким Бо­та­ни­че­ский!  — вос­хи­ща­лась учи­тель­ни­ца био­ло­гии.  —  (3)  Что-⁠то осо­бен­ное. (4)  Хо­чет­ся упасть в эту кра­со­ту и уме­реть! (5)  Умо­ляю! (6)  По­ве­ди­те сроч­но детей!

(7)  Все за­хо­хо­та­ли, а она не могла по­нять по­че­му.

—  (8)  Чего вы?  — спра­ши­ва­ла она.

—  (9)  Об­на­ру­жи­ли в тебе склон­ность к мас­со­во­му убий­ству. (10)  Всей шко­лой упасть и уме­реть!..

(11)  Уме­реть от кра­со­ты за­хо­те­ли почти все и, долго не раз­ду­мы­вая, от­пра­ви­лись на дру­гой конец Моск­вы на сле­ду­ю­щий же день. (12)  Хо­ди­ли по саду по­чти­тель­но, ар­ти­стич­но всплёски­вая ру­ка­ми, за­ка­ты­ва­ли глаза, и вдруг Сашка с диким во­плем ки­нул­ся к фо­нар­но­му стол­бу.

—  (13)  Брат­цы,  — за­кри­чал он,  — же­лез­ный! (14)  Как это пре­крас­но!

(15)  Все тут же под­хва­ти­ли игру, кар­тин­но вста­ли на ко­ле­ни во­круг стол­ба, а Сашка про­изнёс тор­же­ствен­ный спич в честь Про­ме­тея, Яб­лоч­ко­ва и чу­гу­но­ли­тей­но­го про­из­вод­ства.

(16)  Потом они про­сто гу­ля­ли, а потом, когда шли назад, Юлька и Роман от­ста­ли. (17)  По­че­му-⁠то тогда учи­тель­ни­ца по­ду­ма­ла, что они под­хо­дят друг другу, как две по­ло­ви­ны одной раз­ре­зан­ной кар­тин­ки...

(18)  Судь­ба по­да­ри­ла им не­сколь­ко аб­со­лют­но без­об­лач­ных ме­ся­цев. (19)  Это на­все­гда оста­нет­ся тай­ной, как их до­тош­ные ро­ди­те­ли столь­ко вре­ме­ни были слепы и глухи...

(20)  Они на­зна­ча­ли сви­да­ния в дет­ском от­де­ле уни­вер­ма­га, у бас­сей­на, где вме­сте с зелёными ша­ра­ми мячей пла­ва­ли зелёные кро­ко­ди­лы, гор­би­лись киты, гро­моз­ди­лись че­ре­па­хи. (21)  Роман и Юлька са­ди­лись на ка­фель­ные бе­ре­га бас­сей­на и про­па­да­ли. (22)  Люди ста­но­ви­лись при­ро­дой, и со­вер­шен­но не имело зна­че­ния их ко­ли­че­ство. (23)  А может, чем боль­ше, тем было даже лучше. (24)  Роман и Юлька толь­ко ме­ня­ли место на своём «бе­ре­гу» в за­ви­си­мо­сти от того, как в уни­вер­ма­ге вы­стра­и­ва­лась оче­редь. (25)  Они си­де­ли с авось­ка­ми для хлеба, мо­ло­ка, как с не­во­да­ми, а люди шур­ша­ли, бу­ше­ва­ли, как де­ре­вья, как море, как ветер...

(26)  А вот кро­ко­ди­лы были живые и на­сто­я­щие, звали их Сеня и Веня.

—  (27)  Когда мы по­же­ним­ся, мы заберём их,  — го­во­рит Роман.  —  (28)  Они будут жить в ван­ной, ждать наших детей...

—  (29)  А когда это будет?  — спра­ши­ва­ет Юлька.

—  (30)  Очень скоро. (31)  Де­ся­тый, счи­тай, мы уже за­кон­чи­ли. (32)  Зна­чит, один­на­дца­тый... (33)  Сразу после эк­за­ме­нов.

(34)  Про­дав­щи­цы иг­ру­шеч­но­го от­де­ла пе­ре­гля­ды­ва­ют­ся между собой, улы­ба­ют­ся по­ни­ма­ю­ще. (35)  Одна, сни­мая с полки плю­ше­во­го мишку, го­во­рит дру­гой: «За­ви­дую...»

* Щер­ба­ко­ва Га­ли­на Ни­ко­ла­ев­на  — со­вре­мен­ная рос­сий­ская пи­са­тель­ни­ца, автор более два­дца­ти книг, среди ко­то­рых по­ве­сти, ро­ма­ны: «Дверь в чужую жизнь», «По­дроб­но­сти мел­ких чувств», «Ми­ти­на лю­бовь», «Ра­до­сти жизни». По по­ве­сти Га­ли­ны Щер­ба­ко­вой «Вам и не сни­лось» был снят од­но­имен­ный фильм.

(1)  Я читал свою тол­стую биб­лио­теч­ную книгу очень долго  — месяц или пол­то­ра.

(2)  Я ку­пал­ся в сча­стье, в солн­це и без­за­бот­но­сти до­во­ен­ной жизни, ко­то­рая уже стала за­бы­вать­ся, ото­дви­гать­ся в даль па­мя­ти, слов­но в те­ат­раль­ные ку­ли­сы.

(3)  Ино­гда ка­за­лось, что война идёт все­гда, что отец целую веч­ность на фрон­те. (4)  Не ве­ри­лось толь­ко од­но­му  — что это будет бес­ко­неч­но. (5)  Не было без­надёжно­сти. (6)  На­деж­да и ожи­да­ние  — един­ствен­ное, чем жили люди. (7)  Всё, что про­ис­хо­ди­ло сей­час, ка­за­лось вре­мен­ным. (8)  Но за­тя­нув­ша­я­ся вре­мен­ность, по­нят­но, тре­бо­ва­ла хоть ко­рот­ких при­кос­но­ве­ний к по­сто­ян­ству.

(9)  Может, я по­то­му так долго и читал книгу о до­во­ен­ной жизни, что это было вос­по­ми­на­ние о по­сто­ян­стве? (10)  Может, я хотел по­доль­ше за­дер­жать­ся там, на мир­ной и тихой Волге, пред­став­ляя героя книж­ки, моего сверст­ни­ка, самим собою? (11)  Может, эта книж­ка была ма­лень­ким ост­ров­ком мира в море войны? (12)  Не помню.

(13)  Помню, что я был бес­ко­неч­но счаст­лив, уса­жи­ва­ясь ве­че­ром с кни­гой в руках по­бли­же к печи и на­тя­нув ды­ря­вый от ста­ро­сти ба­буш­кин шер­стя­ной пла­ток на плечи. (14)  Счаст­лив и про­светлён.

(15)  Книга де­ла­ла чудо: она раз­го­ва­ри­ва­ла со мной раз­ны­ми го­ло­са­ми детей и взрос­лых. (16)  Я чув­ство­вал, как подо мной по­ка­чи­ва­ет­ся па­лу­ба бе­ло­снеж­но­го па­ро­хо­да, видел всплес­ки огром­ных рыб в тяжёлых стру­ях реки. (17)  Я слы­шал ме­тал­ли­че­ский гро­хот якор­ной цепи и чёткие ко­ман­ды ка­пи­та­на, хоть и не мор­ско­го, реч­но­го, а всё-⁠таки с труб­кой в зубах. (18)  Я ощу­щал при­кос­но­ве­ния че­ло­ве­че­ских ла­до­ней, видел ры­бац­кий костёр, чув­ство­вал за­па­хи дыма, ко­то­рый до­но­сил­ся с бе­ре­га, слы­шал мер­ное чмо­ка­нье волны о де­бар­ка­дер, на­сла­ждал­ся са­ха­ри­стым вку­сом аст­ра­хан­ско­го ар­бу­за. (19)  Будто вол­шеб­ная власть уно­си­ла меня в дру­гое про­стран­ство и время, и рас­кры­ва­лись без­мер­ные дали, рас­сту­па­лись об­лач­ные не­бе­са.

(20)  И я любил то, чего ни­ко­гда не видел, и это не ви­дан­ное мною было не­обык­но­вен­но, пре­крас­но и уди­ви­тель­но. (21)  Я читал книгу, на­сла­ждал­ся ею, точно гло­тал вкус­ное мо­ро­же­ное.

(22)  За­кон­чив чи­тать её, я с на­деж­дой от­пра­вил­ся в биб­лио­те­ку.

(23)  На две­рях висел замок, а за стек­лом боль­шо­го окна, при­кле­ен­ная с той сто­ро­ны, бе­ле­ла за­пис­ка: «Биб­лио­те­ка вре­мен­но за­кры­та».

(24)  Я вер­нул­ся домой, по­сло­нял­ся по ком­на­те, по­ли­стал ещё раз свою про­чи­тан­ную книгу и об­на­ру­жил: мне те­перь по ве­че­рам со­вер­шен­но нечем стало за­нять­ся...

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Тёплый дождь», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

(1)  Ран­ним утром ли­си­ца вышла из норы и рыс­цой по­бе­жа­ла прямо к бо­ло­ту: на­ка­ну­не она за­ме­ти­ла на кочке ути­ное гнез­до, но, имея много дру­гих забот, не успе­ла с ним разо­брать­ся. (2)  В норе у неё оста­лось шесть не­дав­но ро­див­ших­ся лисят. (3)  Они вечно хотят есть, но нужно по­ду­мать, чем уто­лить этот голод. (4)  Детей нель­зя кор­мить пер­вой по­пав­шей­ся дря­нью: дети  — дело неж­ное.

(5)  Ли­си­ца уже при­го­то­ви­лась пе­ре­прыг­нуть не­ши­ро­кую лужу, от­де­ляв­шую зна­ко­мую кочку от бе­ре­га, когда вдруг прямо перед её носом на воду шлёпну­лась утка и за­тре­пы­ха­лась. (6)  Забыв про всё на свете, ли­си­ца прыг­ну­ла, схва­ти­ла ла­па­ми, лязг­ну­ла зу­ба­ми, но... утка ис­чез­ла. (7)  И, вся вы­пач­кан­ная, мок­рая, ли­си­ца, фыр­кая и отплёвы­ва­ясь, вы­бра­лась на берег в бе­шен­стве.

(8)  Вот что на­зы­ва­ет­ся вля­пать­ся в гряз­ную ис­то­рию. (9)  Дать себя оду­ра­чить! (10)  И кому же  — утке! (11)  Глу­пая кряк­ва, оче­вид­но, ныр­ну­ла у неё между ла­па­ми в по­след­ний миг. (12)  Пора бы уж знать эти шутки. (13)  Те­перь вот вы­ти­рай­ся, су­шись тут, а там дети пищат, да и у самой внут­рен­но­сти сво­дит от го­ло­да.

(14)  И ли­си­ца, злоб­но по­виз­ги­вая, ка­та­лась по траве, вы­ти­ра­лась, вска­ки­ва­ла, встря­хи­ва­ясь, и опять ёрзала то одним ухом, то дру­гим по траве. (15)  Такой уж у неё ха­рак­тер: на себе она и шер­стин­ки гряз­ной не по­тер­пит.

(16)  А глу­пая кряк­ва, об­ле­тев по­ря­доч­ный круг и убе­див­шись, что ли­си­ца ушла, опу­сти­лась на своё гнез­до, про­ве­ри­ла, все ли один­на­дцать блед­но-зелёных яиц на­ли­цо, и, опу­стив нос, по­лу­з­а­дре­ма­ла.

(17)  Что ж, вся­кий за­щи­ща­ет своих детёнышей так, как умеет. (18)  Она, кряк­ва, драть­ся не может никак: клюв у неё плос­кий, мяг­кий, лапы тоже мяг­кие. (19)  Ей это от­лич­но из­вест­но, и она доб­ро­со­вест­но пред­ла­га­ет врагу съесть её, глу­пую, вме­сто её детёнышей. (20)  Но... если в по­след­ний миг можно улиз­нуть, то от­че­го же не вос­поль­зо­вать­ся слу­ча­ем? (21)  И дрем­лет, слег­ка по­кря­ки­вая, кряк­ва: ли­си­ца к этой кочке уже не придёт. (22)  А зна­чит, можно ещё ей, глу­пой кряк­ве, жить.

(23)  Вот толь­ко бы до­си­деть, вы­ве­сти детей. (24)  Вы­клю­нут­ся ма­лень­кие, круг­лые, тёмно-⁠зелёные. (25)  По­бе­гут, как мыши, по воде, за­пря­чут­ся в тину так, что никто, даже рыжая плу­тов­ка, их не до­ста­нет. (26)  И дрем­лет, дрожа, бед­ная глу­пая кряк­ва: толь­ко бы до­си­деть!

* Дуб­ров­ский Ев­ге­ний Ва­си­лье­вич  — рус­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист пер­вой по­ло­ви­ны XX века. Писал книги о при­ро­де, о жи­вот­ных, о жизни леса как для детей, так и для взрос­лых: «Волк», «Встре­чи в лесу», «Далёкие годы» и др. Умер во время бло­ка­ды Ле­нин­гра­да.

(1)  Су­гроб под ёлкой, на ко­то­рой было бе­ли­чье гнез­до, давно уже рас­та­ял, и ворч­ли­вый мед­ведь, зевая и почёсы­ва­ясь, вылез из бер­ло­ги и от­пра­вил­ся бро­дить по лесу до сле­ду­ю­щей осени. (2)  Дымка про­во­ди­ла его сер­ди­той бра­нью на бе­ли­чьем языке, хотя он ей ни­ка­ко­го вреда не сде­лал. (3)  Но такая уж у белок при­выч­ка: вечно они лезут в чужие дела.

(4)  Дымка вы­го­во­ри­ла всё, что, по её мне­нию, по­ла­га­лось, и снова по­пры­га­ла по вет­кам.

(5)  А тем вре­ме­нем около ста­рой ели по­слы­ша­лись шаги, че­ло­ве­че­ские го­ло­са...

—  (6)  Эту, что ли, ва­лить?  — спра­ши­вал один голос.

—  (7)  Эту, а потом вон ту, ря­дыш­ком. (8)  Ре­бя­та, глянь­те, не иначе мед­ведь тут зи­мо­вал. (9)  Вот бы рань­ше про­ве­дать!

—  (10)  Он бы тебе про­ве­дал! (11)  С чем бы ты на него су­нул­ся? (12)  С пилой? (13)  Ну, бол­тать не­ко­гда. (14)  Бе­рись, ре­бя­та.

(15)  В лов­ких руках пила ра­бо­та­ет быст­ро. (16)  Про­шло не­сколь­ко минут  — и ста­рая ель дрог­ну­ла, на­кло­ни­лась, пошла быст­рее, быст­рее. (17)  Тяжёлый удар о землю. (18)  Всё!

—  (19)  Чи­стая ра­бо­та!  — ве­се­ло про­го­во­рил мо­ло­дой паренёк и вдруг за­кри­чал:  —  (20)  Ре­бя­та, гляди! (21)  Бель­ча­та ма­лень­кие в дупле! (22)  И как толь­ко не раз­би­лись. (23)  А это что?

(24)  Пёстрое пти­чье яичко мельк­ну­ло в воз­ду­хе, уда­ри­лось о ствол ёлки. (25)  Дымка вы­ро­ни­ла яйцо, ко­то­рое несла детям. (26)  Не до яйца те­перь! (27)  На мгно­ве­ние она точно за­сты­ла на ветке: огром­ное чу­до­ви­ще хо­те­ло кос­нуть­ся ели, про­тя­ну­ло руку к дуплу... (28)  А там дети, её дети!

(29)  Бе­лоч­ка почти сва­ли­лась на землю, про­мча­лась между но­га­ми сто­яв­ших во­круг ёлки людей и скры­лась в дупле. (30)  Никто не успел про­мол­вить ни слова, а она уже вы­ско­чи­ла из дупла, держа во рту ис­пу­ган­но­го бель­чон­ка. (31)  Про­вор­но за­ки­нув его на спину, опять про­мча­лась под но­га­ми людей и мгно­вен­но ис­чез­ла.

—  (32)  Ви­да­ли?  — вы­го­во­рил на­ко­нец изумлённый паренёк.  —  (33)  Меж паль­цев ско­чит, ровно стра­ху у неё нету. (34)  Гляди! (35)  Опять!

(36)  Дым­ча­тое пу­ши­стое тель­це снова про­мельк­ну­ло под но­га­ми людей и скры­лось в дупле.

—  (37)  Ловко!  — за­сме­ял­ся паренёк.  —  (38)  А я вот её враз шап­кой на­крою! (39)  Ой, дядя Сте­пан, чего ты? (40)  Боль­но!

—  (41)  Я те дам, шап­кой!  — су­ро­во про­го­во­рил ста­рый пиль­щик. (42)  Он с силой дёрнул парня за руку от ёлки.  —  (43)  Не ви­дишь разве? (44)Мать!

—  (45)  Мать!  — тихо по­вто­рил дру­гой пиль­щик. (46)  И люди осто­рож­но рас­сту­пи­лись.

* Рад­зи­ев­ская Софья Бо­ри­сов­на  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца, пу­те­ше­ствен­ни­ца, участ­ни­ца мно­гих на­уч­ных экс­пе­ди­ций. Она пи­са­ла о при­ро­де («Рас­ска­зы о жи­вот­ных», «За лес­ны­ми со­кро­ви­ща­ми», «Джум­бо» и др.), о войне («Бо­лот­ные ро­бин­зо­ны»), о при­клю­че­ни­ях («Ост­ров му­же­ства», «Рам и Гау»), но глав­ное  — о на­сто­я­щих че­ло­ве­че­ских цен­но­стях.

(1)  В вос­кре­се­нье я про­сы­па­юсь рань­ше обыч­но­го. (2)  Игорь ещё спит.

(3)  Сдёрги­ваю с него ши­нель.

—  (4)  Вста­вай, лей­те­нант! (5)  Идём на Волгу ку­пать­ся.

(6)  Он не­до­воль­но мор­щит­ся, вор­чит, но всё-таки встаёт.

(7)  Пляжа в Ста­лин­гра­де нет, и мы пры­га­ем прямо с пло­тов в жир­ные, пер­ла­мут­ро­вые от нефти волны. (8)  Вода тёплая, точно по­до­гре­тая.

(9)  Потом лежим на брёвнах и, со­щу­рив­шись, смот­рим на Волгу. (10)  Можно ча­са­ми ле­жать так и смот­реть, как плы­вут куда-⁠то плоты, как бле­стят неф­тя­ные раз­во­ды, как пых­тит до­по­топ­ный па­ро­хо­дик, шлёпая колёсами. (11)  И я лежу и смот­рю. (12)  Но Игорь го­во­рит, что ему на­до­е­ло без­де­лье.

—  (13)  Идём-⁠ка лучше в биб­лио­те­ку,  — пред­ла­га­ет он.

(14)  Я не воз­ра­жаю.

(15)  В книж­ном зале Игорь на­сла­жда­ет­ся най­ден­ным им «Апол­ло­ном» за 1911 год. (16)  Я  — но­вел­ла­ми в «Ин­тер­на­ци­о­наль­ной ли­те­ра­ту­ре». (17)  Плетёные крес­ла удоб­ны, в ком­на­те тихо, уютно. (18)  Порт­ре­ты Тур­ге­не­ва, Тют­че­ва. (19)  Боль­шие стен­ные часы ме­ло­дич­но бьют каж­дые чет­верть часа. (20)  Ка­жет­ся, что и везде мир и покой.

(21)  Двое ре­бя­ти­шек да­вят­ся от смеха над ил­лю­стра­ци­я­ми Доре к «Мюнх­гау­зе­ну». (22)  У меня тоже, пом­нит­ся, когда-то была эта книга в крас­ном с зо­ло­том пе­ре­плёте, с та­ки­ми же ри­сун­ка­ми. (23)  Я мог её раз по два­дцать на день рас­смат­ри­вать. (24)  Осо­бен­но мне нра­ви­лось, как барон сам себя за косу из бо­ло­та тащит. (25)  И дру­гая кар­тин­ка, где во­ро­та разрéзали коня по­по­лам. (26)  Он стоит, спо­кой­но пьёт воду из фон­та­на, а сзади хле­щет целый во­до­пад.

(27)  Мы сидим до тех пор, пока биб­лио­те­кар­ша не на­ме­ка­ет нам, что скоро биб­лио­те­ка за­кры­ва­ет­ся.

—  (28)  При­хо­ди­те зав­тра, с две­на­дца­ти до шести мы все­гда от­кры­ты.

(29)  Мы про­ща­ем­ся и ухо­дим.

(30)  У вок­за­ла квад­рат­ный чёрный гром­ко­го­во­ри­тель про­сту­жен­но хри­пит:

—  (31)  Граж­да­не, в го­ро­де объ­яв­ле­на воз­душ­ная тре­во­га…

(32)  Из-⁠за вок­за­ла мед­лен­но, тор­же­ствен­но, точно на па­ра­де, плы­вут са­мо­ле­ты. (33)  Их так много, что труд­но разо­брать, от­ку­да они летят. (34)  Всё небо усе­я­но плев­ка­ми зе­ни­ток.

(35)  Немцы летят низко  — видны жёлтые концы кры­льев, обведённые белым кре­сты, шасси, точно вы­пу­щен­ные когти. (36)  Из-⁠под кры­льев вы­ва­ли­ва­ют­ся чёрные точки. (37)  Одна... две... де­сять...

(38)  Потом ни­че­го нель­зя уже разо­брать. (39)  Сплош­ной гро­хот, ни­че­го не видно: всё за­тя­ну­то чем-⁠то мут­ным.

(40)  Вок­зал горит. (41)  Домик пра­вее вок­за­ла горит. (42)  Там, ка­жет­ся, была ре­дак­ция. (43)  Левее, там, от­ку­да мы толь­ко что ушли, сплош­ное за­ре­во... (44)  Не­уже­ли биб­лио­те­ка?..

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По сце­на­ри­ям Вик­то­ра Не­кра­со­ва сняты ки­но­филь­мы.

(1)  Мы со­би­ра­лись на ры­бал­ку, когда при­бе­жа­ла На­таш­ка.

—  (2)  К тёте Марье род­ствен­ник при­е­хал,  — за­та­ра­то­ри­ла она.  —  (3)  Вышел на лу­жай­ку и пры­га­ет через го­ло­ву…

—  (4)  То-⁠то ты вы­ря­ди­лась,  — ска­зал Мишка.

—  (5)  А со­ба­ка у него  — с телёнка.

—  (6)  С ло­шадь,  — ска­зал Мишка.

—  (7)  Со слона,  — под­дак­нул я.

(8)  На­таш­ка взяла же­стя­ную банку с чер­вя­ми и, за­гля­нув внутрь, пре­зри­тель­но ска­за­ла:

—  (9)  Разве это черви? (10)  Вот у тёти Марьи на ого­ро­де...

(11)  И вы­ва­ли­ла наших чер­вей в глу­бо­чен­ную яму, при­го­тов­лен­ную для си­ло­са. (12)  Мы с Миш­кой ах­ну­ли: этих чер­вей мы, может, с пол­ча­са ко­па­ли у ко­нюш­ни.

(13)  Я бы по­ка­зал На­таш­ке за эти штуч­ки, но из-⁠за Мишки не стал. (14)  В по­след­нее время я за­ме­тил, что Мишка пе­ре­стал воз­ра­жать На­таш­ке. (15)  А когда она улы­ба­ет­ся и её на­смеш­ли­вые глаза смот­рят на него, он от­во­ра­чи­ва­ет­ся, даже крас­не­ет...

(16)  Мишка ска­зал:

—  (17)  Ладно, пошли к Марье. (18)  Крас­ных на­ко­па­ем...

(19)  На­таш­ка не об­ма­ну­ла: таких огром­ных собак мы не ви­да­ли сроду. (20)  Как толь­ко мы оста­но­ви­лись у ка­лит­ки, со­ба­ка по­до­шла и, встав на зад­ние лапы, про­су­ну­ла между жер­ди­на­ми чёрный нос, об­ню­хи­вая Миш­ки­ну го­ло­ву.

—  (21)  Она сей­час Мишке го­ло­ву от­ку­сит!  — чуть слыш­но про­шеп­та­ла На­таш­ка.

(22)  Но со­ба­ка не стала от­ку­сы­вать, она рас­кры­ла крас­ную пасть и оглу­ши­тель­но гавк­ну­ла.

(23)  Дверь рас­пах­ну­лась, и на по­ро­ге по­ка­зал­ся вы­со­кий маль­чиш­ка в курт­ке на бле­стя­щей мол­нии.

—  (24)  Орион!  — ска­зал маль­чиш­ка.  —  (25)  Ко мне!

(26)  Со­ба­ка, виляя хво­стом, под­бе­жа­ла к нему.

—  (27)  Он ку­са­ет­ся?  — спро­си­ла На­таш­ка.

(28)  Маль­чиш­ка улыб­нул­ся.

—  (29)  По­гладь,  — раз­ре­шил он.

(30)  На­таш­ка тут же за­пу­сти­ла паль­цы в гу­стую со­ба­чью шерсть и спро­си­ла:

—  (31)  А что такое Орион?

—  (32)  Такую че­пу­ху не знает...  — ска­зал Мишка.  — (33)  Звез­да какая-⁠то...

(34)  Маль­чиш­ка по­пра­вил:

—  (35)  Так на­зы­ва­ет­ся со­звез­дие, оно на­хо­дит­ся как раз над эк­ва­то­ром...

—  (36)  А как тебя зовут?  — спро­си­ла На­таш­ка.

—  (37)  Женя,  — от­ве­тил маль­чиш­ка.  —  (38)  А тебя?

(39)  На­таш­ка ска­за­ла. (40)  Мишка ис­под­ло­бья взгля­нул на неё и от­вер­нул­ся.

—  (41)  А какой по­ро­ды Орион?  — снова спро­си­ла На­таш­ка.

—  (42)  Нью­фа­унд­ленд,  — ска­зал Женя.

—  (43)  А что это такое?

—  (44)  Такую че­пу­ху не знает...  — ска­зал Мишка.  —  (45)  По­лу­ост­ров в Аме­ри­ке.

—  (46)Ост­ров,  — опять по­пра­вил маль­чиш­ка.  —  (47)  От Аме­ри­ки он от­де­ля­ет­ся про­ли­вом.

(48)  Мишка готов был лоп­нуть от зло­сти.

—  (49)  А ты... видел когда-⁠ни­будь ро­пу­ху?  — спро­сил он.

—  (50)  Ро­пу­ху?  — уди­вил­ся Женя.  —  (51)  А что это такое?

—  (52)  То-⁠то,  — ска­зал Мишка и кив­нул мне:  — (53)  Пошли от­сю­да!

¹Ро­пу­ха  — жаба (укр.).

* Коз­лов Ви­льям Фёдо­ро­вич  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский пи­са­тель, автор около пя­ти­де­ся­ти книг для детей и взрос­лых, в том числе сбор­ни­ка рас­ска­зов «Ва­лер­ка-пред­се­да­тель», по­ве­стей «Во­ло­сы Ве­ро­ни­ки», «Юрка Гусь» и др.

(1)  Ста­ри­чок с длин­ной седой бо­ро­дой сидел на ска­мей­ке и зон­ти­ком чер­тил что-⁠то на песке.

—  (2)  По­двинь­тесь,  — ска­зал ему Пав­лик и при­сел на край.

(3)  Ста­рик по­дви­нул­ся и, взгля­нув на крас­ное сер­ди­тое лицо маль­чи­ка, ска­зал:

—  (4)  С тобой что-⁠то слу­чи­лось?

—  (5)  Ну и ладно! (6)  А вам-⁠то что?  — по­ко­сил­ся на него Пав­лик.

—  (7)  Мне ни­че­го. (8)  А вот ты сей­час кри­чал, пла­кал, ссо­рил­ся с кем-⁠то…

—  (9)  Ещё бы!  — сер­ди­то бурк­нул маль­чик.  —  (10)  Я скоро со­всем убегу из дома. (11)  Из-⁠за одной Ленки убегу.  —  (12)  Пав­лик сжал ку­ла­ки.  —  (13)  Я ей сей­час чуть не под­дал хо­ро­шень­ко! (14)  Ни одной крас­ки не даёт! (15)  А у самой сколь­ко!

—  (16)  Не даёт? (17)  Ну, из-⁠за этого убе­гать не стоит.

—  (18)  Не толь­ко из-⁠за этого. (19)  Ба­буш­ка за одну мор­ков­ку из кухни меня про­гна­ла.

(20)  Пав­лик за­со­пел от обиды.

—  (21)  Пу­стя­ки!  — ска­зал ста­рик.  —  (22)  Один по­ру­га­ет, дру­гой по­жа­ле­ет.

—  (23)  Никто меня не жа­ле­ет!  — крик­нул Пав­лик.  —  (24)  Брат на лодке едет ка­тать­ся, а сам меня брать не хочет. (25)  Я ему го­во­рю: (26)  «Возь­ми лучше, всё равно я от тебя не от­ста­ну, вёсла утащу, в лодку за­ле­зу!»

(27)  Пав­лик стук­нул ку­ла­ком по ска­мей­ке и вдруг за­мол­чал.

—  (28)  А по­че­му вы всё спра­ши­ва­е­те?

(29)  Ста­рик раз­гла­дил длин­ную бо­ро­ду.

—  (30)  Я хочу тебе по­мочь. (31)  Есть такое вол­шеб­ное слово... (32)  Я скажу тебе это слово. (33)  Но помни: го­во­рить его надо тихим го­ло­сом, глядя прямо в глаза... (34)  Помни  — тихим го­ло­сом, глядя прямо в глаза тому, с кем го­во­ришь...

—  (35)  А какое слово?

(36)  Ста­рик на­кло­нил­ся к са­мо­му уху маль­чи­ка и про­шеп­тал что-то.

—  (37)  Я по­про­бую,  — усмех­нул­ся Пав­лик,  — я сей­час же по­про­бую.  —  (38)  Он вско­чил и по­бе­жал домой.

(39)  Лена си­де­ла за сто­лом и ри­со­ва­ла, но, уви­дев, что к ней при­бли­жа­ет­ся брат, она сей­час же сгреб­ла крас­ки в кучу и на­кры­ла рукой. (40)  «Разве такая поймёт вол­шеб­ное слово!»  — с до­са­дой по­ду­мал маль­чик, но всё же подошёл к сест­ре, по­тя­нул её за рукав и, глядя ей в глаза, тихим го­ло­сом ска­зал:

—  (41)  Лена, дай мне одну крас­ку... по­жа­луй­ста...

(42)  Лена ши­ро­ко рас­кры­ла глаза, паль­цы её раз­жа­лись, и, сни­мая руку со стола, она смущённо про­бор­мо­та­ла:

—  (43)  Какую тебе?

—  (44)  Мне синюю,  — робко ска­зал Пав­лик.

(45)  Он взял крас­ку, по­дер­жал её в руках, по­хо­дил с ней по ком­на­те и отдал сест­ре. (46)  Ему не нужна была крас­ка. (47)  Он думал те­перь толь­ко о вол­шеб­ном слове.

(48)  «Пойду к ба­буш­ке. (49)  Она как раз го­то­вит обед. (50)  Про­го­нит или нет?» (51)  Пав­лик от­во­рил дверь в кухню. (52)  Ста­руш­ка сни­ма­ла с про­тив­ня го­ря­чие пи­рож­ки.

(53)  Внук под­бе­жал к ней, обе­и­ми ру­ка­ми по­вер­нул к себе её лицо, за­гля­нул в глаза и про­шеп­тал:

—  (54)  Дай мне ку­со­чек пи­рож­ка... по­жа­луй­ста.

(55)  Ба­буш­ка вы­пря­ми­лась. (56)  Вол­шеб­ное слово так и за­си­я­ло в каж­дой мор­щин­ке, в гла­зах, в улыб­ке.

—  (57)  Го­ря­чень­ко­го за­хо­тел, го­луб­чик мой!  — при­го­ва­ри­ва­ла она, вы­би­рая самый луч­ший, ру­мя­ный пи­ро­жок.

(58)  Пав­лик под­прыг­нул от ра­до­сти и рас­це­ло­вал её в обе щеки.

(59)  «Вол­шеб­ник! Вол­шеб­ник!»  — по­вто­рял он про себя, вспо­ми­ная ста­ри­ка. (60)  За обе­дом Пав­лик сидел при­тих­ший и при­слу­ши­вал­ся к каж­до­му слову брата. (61)  Когда брат ска­зал, что по­едет ка­тать­ся на лодке, Пав­лик по­ло­жил руку на его плечо и ти­хонь­ко по­про­сил:

—  (62)  Возь­ми меня, по­жа­луй­ста.

(63)  За сто­лом все за­мол­ча­ли, а брат под­нял брови и усмех­нул­ся.

—  (64)  Возь­ми его,  — вдруг ска­за­ла сест­ра.  —  (65)  Что тебе стоит!

—  (66)  Ну, от­че­го же не взять?  — улыб­ну­лась ба­буш­ка.  — (67)  Ко­неч­но, возь­ми.

—  (68)  По­жа­луй­ста,  — по­вто­рил Пав­лик.

(69)  Брат гром­ко за­сме­ял­ся, по­тре­пал маль­чи­ка по плечу, взъеро­шил ему во­ло­сы:

—  (70)  Эх ты, пу­те­ше­ствен­ник! (71)  Ну ладно, со­би­рай­ся!

(72)  «По­мог­ло! (73)  Опять по­мог­ло!» (74)  Пав­лик вы­ско­чил из-⁠за стола и по­бе­жал на улицу. (75)  Ни на ска­мей­ке, ни во всём пу­стын­ном скве­ре ста­ри­ка не было. (76)  И толь­ко на песке оста­лись на­чер­чен­ные зон­ти­ком не­по­нят­ные знаки.

* Осе­е­ва-Хмелёва Ва­лен­ти­на Алек­сан­дров­на (1902–1969)  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца. Шест­на­дцать лет про­ра­бо­та­ла с без­над­зор­ны­ми и труд­ны­ми детьми, для ко­то­рых и на­ча­ла пи­сать сказ­ки, стихи и рас­ска­зы. Са­мы­ми из­вест­ны­ми её про­из­ве­де­ни­я­ми стали по­ве­сти «Динка», «Динка про­ща­ет­ся с дет­ством».

(1)  Шёл к концу по­след­ний час по­след­не­го дня 1934 года... (2)  Мы были в ре­сто­ран­ном зале.

(3)  Всё было со­вер­шен­но в одес­ском духе: шумно, пёстро, крик­ли­во. (4)  Гре­мел и виз­жал, как нигде в мире боль­ше не гре­мит и не виз­жит, джаз-⁠банд. (5)  В воз­ду­хе в чу­до­вищ­ном изоби­лии зме­и­лись ленты сер­пан­ти­на, ко­лы­ха­лись ты­ся­чи воз­душ­ных ша­ри­ков. (6)  И всё, что может быть осы­па­но,  — плечи, столы, за­кус­ки, причёски тан­цу­ю­щих  — было осы­па­но раз­но­цвет­ны­ми ко­пе­еч­ка­ми кон­фет­ти.

(7)  Тан­цу­ю­щих было боль­ше, чем мог вме­стить зал. (8)  Тан­це­ва­ли фокс­трот. (9)  И тан­це­ва­ли его, ра­зу­ме­ет­ся, тоже одес­ским ма­не­ром: энер­гич­но ра­бо­тая лок­тя­ми, по­мо­гая ор­кест­ру оглу­ши­тель­ным шар­ка­ньем и каким-то ещё ни­ко­гда не слы­шан­ным мною па­ро­воз­ным ши­пе­ни­ем. (10)  Ходят, кар­тин­но обняв своих дам, по-полотёрски усерд­но ра­бо­та­ют но­га­ми и всем залом друж­но при­шепёты­ва­ют: «Чу-⁠чу-⁠чу-⁠чу!»

(11)  Мы си­де­ли, по­вер­нув­шись впо­ло­бо­ро­та к тан­цу­ю­щим, и с усмеш­кой, а может быть, и с удо­воль­стви­ем на­блю­да­ли за этим эк­зо­ти­че­ским дей­ством. (12)  А потом, когда ор­кестр для от­ды­ха или для раз­но­об­ра­зия за­иг­рал что-⁠то не такое буй­ное, какой-⁠то блюз или мед­лен­ный фокс­трот, эти двое пе­ре­гля­ну­лись, под­ня­лись, она по­ло­жи­ла ему на плечо руку, и они пошли...

(13)  Я не зна­ток и не такой уж лю­би­тель так на­зы­ва­е­мых баль­ных тан­цев. (14)  И уж со­всем редко я по­лу­чал удо­воль­ствие от зре­ли­ща валь­си­ру­ю­щих. (15)  Когда-⁠то давно, в далёкой юно­сти, за­лю­бо­вал­ся, помню, Утёсовым, ко­то­рый тан­це­вал фокс­трот в ре­сто­ра­не ле­нин­град­ско­го Дома ис­кусств. (16)  Тан­це­вал он ар­ти­стич­но, эле­гант­но, кра­си­во и вме­сте с тем с лёгким юмо­ром, чуть-⁠чуть иро­нич­но, кого-⁠то как будто слег­ка па­ро­ди­руя  — может быть, тех же своих зем­ля­ков-⁠одес­си­тов.

(17)  Эта же пара тан­це­ва­ла серьёзно, они не тан­це­ва­ли, а мед­лен­но и за­дум­чи­во хо­ди­ли, глу­бо­ко и нежно глядя друг другу в глаза. (18)  Ка­за­лось, как толь­ко они на­ча­ли танец, для них не стало ни­ко­го и ни­че­го во­круг. (19)  Но при этом тан­це­ва­ли они без какой-⁠либо стра­сти, на­о­бо­рот, сдер­жан­но, скром­но и изящ­но, гра­ци­оз­но, с той чуть за­мет­ной улыб­кой в гла­зах и на губах, ко­то­рую на­зы­ва­ют затаённой и ко­то­рая так редко встре­ча­ет­ся.

(20)  Мне было тогда два­дцать семь лет, им  — под сорок. (21)  Оба они долж­ны были ка­зать­ся мне лю­дь­ми не­мо­ло­ды­ми. (22)  А я сидел, по­лу­от­крыв рот, смот­рел на них и  — лю­бо­вал­ся...

* Лео­нид Пан­те­ле­ев (Алек­сей Ива­но­вич Ере­ме­ев) (1908–1987)  — рос­сий­ский про­за­ик; автор очер­ков и рас­ска­зов, по­свящённых бло­кад­но­му Ле­нин­гра­ду, а также вос­по­ми­на­ний о С. Мар­ша­ке, Е. Швар­це, М. Горь­ком. Не­ко­то­рые по­ве­сти и рас­ска­зы пи­са­те­ля были экра­ни­зи­ро­ва­ны: «Часы», «Чест­ное слово», «Рес­пуб­ли­ка Шкид», «Пакет».

(1)  У нас в клас­се сто­я­ло пи­а­ни­но, ста­рень­кое и об­шар­пан­ное. (2)  Когда в боль­шую пе­ре­ме­ну Нинка села к нему и от­кры­ла его по­трес­кав­шу­ю­ся де­ре­вян­ную крыш­ку, дев­чон­ки окру­жи­ли пи­а­ни­но плот­ным коль­цом. (3)  И Нинка за­иг­ра­ла.

(4)  Я и по­ду­мать не мог, что она умеет так иг­рать! (5)  Нет, не чи­жи­ка-пы­жи­ка, не упраж­не­ние номер 24 иг­ра­ла Нинка. (6)  Ста­рень­кое, об­шар­пан­ное пи­а­ни­но сто­на­ло всеми стру­на­ми, рож­дая уди­ви­тель­ные звуки. (7)  Я не знал, что иг­ра­ет Нинка, но это по­хо­ди­ло на море. (8)  Волны то на­ка­ты­ва­ли, свер­кая брыз­га­ми, то от­сту­па­ли, и всё это было в му­зы­ке.

(9)  Дев­чон­ки, окру­жив­шие Нинку, сто­я­ли от­крыв рот, и даже самые ше­бут­ные маль­чиш­ки не орали. (10)  Все слу­ша­ли му­зы­ку, и всем, даже ни­че­го не по­ни­мав­шим в ней, она нра­ви­лась.

(11)  Меня будто мороз по коже про­драл  — стало хо­лод­но и тор­же­ствен­но. (12)  Я видел толь­ко Нин­кин вен­чик, сде­лан­ный из ко­сич­ки, её ко­ро­ну, и Нинка, ко­неч­но, не взгля­ну­ла на меня. (13)  Но я знал, я чув­ство­вал, что эта уди­ви­тель­ная му­зы­ка имеет от­но­ше­ние ко мне.

(14)  Волна бла­го­дар­но­сти за­кру­жи­ла мне го­ло­ву. (15)  За­хо­те­лось сей­час, сию ми­ну­ту сде­лать что-⁠ни­будь до­стой­ное, ры­цар­ское, чтобы и Нинка по­ня­ла моё к ней от­но­ше­ние. (16)  Как толь­ко она вста­ла, пе­ре­став иг­рать, я, крас­нея, подошёл к пи­а­ни­но и одним духом вы­па­лил всё, что знал: упраж­не­ние номер 24 и два дру­гих, новых…

(17)  Кто-⁠то из маль­чи­шек хлоп­нул меня по плечу, крик­нул в ухо мод­ную в клас­се при­сказ­ку: «И ты, брут­то, ска­за­ло нетто...»

(18)  Смеш­ная по­го­вор­ка, ко­то­рой я не при­да­вал рань­ше зна­че­ния, вдруг при­об­ре­ла для меня осо­бый смысл.

(19)  Я готов был сго­реть со стыда, но всё-⁠таки взгля­нул на Нинку: она смот­ре­ла в сто­ро­ну. (20)  Мне стало горь­ко.

(21)  Про­та­рах­тел в ко­ри­до­ре зво­нок, и на­чал­ся урок, а я всё не мог прий­ти в себя. (22)  Было так хо­ро­шо, и вот...

(23)  Ах, как клял я себя! (24)  «И ты, брут­то, ска­за­ло нетто...» (25)  Ду­рац­кая при­ба­ут­ка вер­те­лась в го­ло­ве, и было тошно. (26)  Мне ка­за­лось, что все смот­рят на меня, и я сидел, уткнув­шись в тет­радь. (27)  На­ко­нец я под­нял го­ло­ву, и глаза мои сами собой по­смот­ре­ли на Нинку.

(28)  Она смот­ре­ла на меня и улы­ба­лась, ни­чуть не сер­дясь.

(29)  Тяж­кий груз сва­лил­ся с меня. (30)  Я понял, что мне опять хо­ро­шо.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Тёплый дождь», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

(1)  Не так про­сто вы­рас­тить охот­ни­чью со­ба­ку. (2)  Вот наша такса Кит. (3)  Сей­час он уже в летах. (4)  А луч­шие годы он по­свя­тил уни­что­же­нию всего во­круг себя, всё это он ел!

(5)  Мы страш­но бо­я­лись, что он за­бо­ле­ет и умрёт, но Кит жил при­пе­ва­ю­чи. (6)  Толь­ко од­на­ж­ды он впал в ме­лан­хо­лию, когда из­же­вал мою ре­зи­но­вую га­ло­шу.

(7)  Но мы всё равно дру­зья. (8)  Если, на­при­мер, по­ло­жить в кро­вать ры­же­го пса, ко­то­рый сто­ро­жит со­сед­ский ого­род, он быст­ро вско­чит и удерёт. (9)  А Кит ляжет, устро­ит­ся по­уют­ней и будет пых­теть, чтобы по­жар­че на­греть место сво­е­му то­ва­ри­щу по кро­ва­ти, то есть мне.

(10)  Летом мы с Китом гу­ля­ем в полях. (11)  Он даёт круги, время от вре­ме­ни под­пры­ги­вая и за­ви­сая над ма­лень­ки­ми зелёными ёлками. (12)  Он так хо­ро­шо себя чув­ству­ет в полёте! (13)  Впро­чем, и я себя тоже! (14)  Я тоже, глядя на Кита, ста­ра­юсь пе­ре­прыг­нуть какое-⁠ни­будь де­рев­це, но чаще вы­би­раю всё-⁠таки что-⁠ни­будь менее ко­лю­чее...

(15)  Я даже пред­ста­вить не могу, что у нас когда-⁠то не было Кита. (16)  Мы взяли его ма­лень­ким, и он рос хоть и не­за­мет­но, но прямо на гла­зах  — так, как идут ми­нут­ные стрел­ки. (17)  Я помню, как у него нос вы­тя­ги­вал­ся, уши, ту­ло­ви­ще...

(18)  А когда мы пер­вый раз при­ве­ли его на вы­став­ку, он ока­зал­ся луч­шей со­ба­кой в Москве. (19)  Все были начёсан­ные, причёсан­ные, при­гла­жен­ные  — сло­вом, вос­хи­ти­тель­ные, пи­са­ные кра­сав­цы. (20)  А Кит про­сто вышел с папой на ринг, и судья сразу ска­зал:

—  (21)  Пер­вое место по кра­со­те.

(22)  Когда Кит подошёл к двух­мет­ро­во­му ба­рье­ру, мы ужас­ну­лись: он ни­ко­гда не пры­гал на такую вы­со­ту. (23)  Забор сплош­ной. (24)  Никто ни­ко­го не видит. (25)  Папа встал за ба­рье­ром и крик­нул:

—  (26)  Кит!

(27)  Кит не мог не от­клик­нуть­ся, он тоск­ли­во взвыл  — и пе­ре­прыг­нул.

(28)  А как он охо­тил­ся! (29)  Ме­ха­ни­че­ский заяц умер от стра­ха, когда Кит по­явил­ся на го­ри­зон­те. (30)  Из ува­же­ния к Киту папа даже при­обрёл ружьё и подал за­яв­ку на охоту. (31)  Кит так ве­се­ло на ворон ки­дал­ся, что все они про­сто уле­те­ли из на­ше­го двора и охо­тить­ся стало не на кого.

(32)  С тех пор у Кита во дворе хо­ро­шая ре­пу­та­ция.

* Моск­ви­на Ма­ри­на Львов­на  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, жур­на­лист­ка, ра­дио­ве­ду­щая. На­граж­де­на пре­ми­ей им. В. П. Ка­та­е­ва. Сна­ча­ла пи­са­ла книги для детей, позже на­ча­ла пи­сать и для взрос­лых. За книгу «Моя со­ба­ка любит джаз» по­лу­чи­ла меж­ду­на­род­ный Ди­плом Г.-⁠Х. Ан­дер­се­на.

(1)  Мы со­би­ра­лись на ры­бал­ку, когда при­бе­жа­ла На­таш­ка.

—  (2)  К тёте Марье род­ствен­ник при­е­хал,  — за­та­ра­то­ри­ла она.  —  (3)  Вышел на лу­жай­ку и пры­га­ет через го­ло­ву…

—  (4)  То-⁠то ты вы­ря­ди­лась,  — ска­зал Мишка.

—  (5)  А со­ба­ка у него  — с телёнка.

—  (6)  С ло­шадь,  — ска­зал Мишка.

—  (7)  Со слона,  — под­дак­нул я.

(8)  На­таш­ка взяла же­стя­ную банку с чер­вя­ми и, за­гля­нув внутрь, пре­зри­тель­но ска­за­ла:

—  (9)  Разве это черви? (10)  Вот у тёти Марьи на ого­ро­де...

(11)  И вы­ва­ли­ла наших чер­вей в глу­бо­чен­ную яму, при­го­тов­лен­ную для си­ло­са. (12)  Мы с Миш­кой ах­ну­ли: этих чер­вей мы, может, с пол­ча­са ко­па­ли у ко­нюш­ни.

(13)  Я бы по­ка­зал На­таш­ке за эти штуч­ки, но из-⁠за Мишки не стал. (14)  В по­след­нее время я за­ме­тил, что Мишка пе­ре­стал воз­ра­жать На­таш­ке. (15)  А когда она улы­ба­ет­ся и её на­смеш­ли­вые глаза смот­рят на него, он от­во­ра­чи­ва­ет­ся, даже крас­не­ет...

(16)  Мишка ска­зал:

—  (17)  Ладно, пошли к Марье. (18)  Крас­ных на­ко­па­ем...

(19)  На­таш­ка не об­ма­ну­ла: таких огром­ных собак мы не ви­да­ли сроду. (20)  Как толь­ко мы оста­но­ви­лись у ка­лит­ки, со­ба­ка по­до­шла и, встав на зад­ние лапы, про­су­ну­ла между жер­ди­на­ми чёрный нос, об­ню­хи­вая Миш­ки­ну го­ло­ву.

—  (21)  Она сей­час Мишке го­ло­ву от­ку­сит!  — чуть слыш­но про­шеп­та­ла На­таш­ка.

(22)  Но со­ба­ка не стала от­ку­сы­вать, она рас­кры­ла крас­ную пасть и оглу­ши­тель­но гавк­ну­ла.

(23)  Дверь рас­пах­ну­лась, и на по­ро­ге по­ка­зал­ся вы­со­кий маль­чиш­ка в курт­ке на бле­стя­щей мол­нии.

—  (24)  Орион!  — ска­зал маль­чиш­ка.  —  (25)  Ко мне!

(26)  Со­ба­ка, виляя хво­стом, под­бе­жа­ла к нему.

—  (27)  Он ку­са­ет­ся?  — спро­си­ла На­таш­ка.

(28)  Маль­чиш­ка улыб­нул­ся.

—  (29)  По­гладь,  — раз­ре­шил он.

(30)  На­таш­ка тут же за­пу­сти­ла паль­цы в гу­стую со­ба­чью шерсть и спро­си­ла:

—  (31)  А что такое Орион?

—  (32)  Такую че­пу­ху не знает...  — ска­зал Мишка.  — (33)  Звез­да какая-⁠то...

(34)  Маль­чиш­ка по­пра­вил:

—  (35)  Так на­зы­ва­ет­ся со­звез­дие, оно на­хо­дит­ся как раз над эк­ва­то­ром...

—  (36)  А как тебя зовут?  — спро­си­ла На­таш­ка.

—  (37)  Женя,  — от­ве­тил маль­чиш­ка.  —  (38)  А тебя?

(39)  На­таш­ка ска­за­ла. (40)  Мишка ис­под­ло­бья взгля­нул на неё и от­вер­нул­ся.

—  (41)  А какой по­ро­ды Орион?  — снова спро­си­ла На­таш­ка.

—  (42)  Нью­фа­унд­ленд,  — ска­зал Женя.

—  (43)  А что это такое?

—  (44)  Такую че­пу­ху не знает...  — ска­зал Мишка.  —  (45)  По­лу­ост­ров в Аме­ри­ке.

—  (46)Ост­ров,  — опять по­пра­вил маль­чиш­ка.  —  (47)  От Аме­ри­ки он от­де­ля­ет­ся про­ли­вом.

(48)  Мишка готов был лоп­нуть от зло­сти.

—  (49)  А ты... видел когда-⁠ни­будь ро­пу­ху?  — спро­сил он.

—  (50)  Ро­пу­ху?  — уди­вил­ся Женя.  —  (51)  А что это такое?

—  (52)  То-⁠то,  — ска­зал Мишка и кив­нул мне:  — (53)  Пошли от­сю­да!

¹Ро­пу­ха  — жаба (укр.).

* Коз­лов Ви­льям Фёдо­ро­вич  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский пи­са­тель, автор около пя­ти­де­ся­ти книг для детей и взрос­лых, в том числе сбор­ни­ка рас­ска­зов «Ва­лер­ка-пред­се­да­тель», по­ве­стей «Во­ло­сы Ве­ро­ни­ки», «Юрка Гусь» и др.

(1)  Ран­ним утром ли­си­ца вышла из норы и рыс­цой по­бе­жа­ла прямо к бо­ло­ту: на­ка­ну­не она за­ме­ти­ла на кочке ути­ное гнез­до, но, имея много дру­гих забот, не успе­ла с ним разо­брать­ся. (2)  В норе у неё оста­лось шесть не­дав­но ро­див­ших­ся лисят. (3)  Они вечно хотят есть, но нужно по­ду­мать, чем уто­лить этот голод. (4)  Детей нель­зя кор­мить пер­вой по­пав­шей­ся дря­нью: дети  — дело неж­ное.

(5)  Ли­си­ца уже при­го­то­ви­лась пе­ре­прыг­нуть не­ши­ро­кую лужу, от­де­ляв­шую зна­ко­мую кочку от бе­ре­га, когда вдруг прямо перед её носом на воду шлёпну­лась утка и за­тре­пы­ха­лась. (6)  Забыв про всё на свете, ли­си­ца прыг­ну­ла, схва­ти­ла ла­па­ми, лязг­ну­ла зу­ба­ми, но... утка ис­чез­ла. (7)  И, вся вы­пач­кан­ная, мок­рая, ли­си­ца, фыр­кая и отплёвы­ва­ясь, вы­бра­лась на берег в бе­шен­стве.

(8)  Вот что на­зы­ва­ет­ся вля­пать­ся в гряз­ную ис­то­рию. (9)  Дать себя оду­ра­чить! (10)  И кому же  — утке! (11)  Глу­пая кряк­ва, оче­вид­но, ныр­ну­ла у неё между ла­па­ми в по­след­ний миг. (12)  Пора бы уж знать эти шутки. (13)  Те­перь вот вы­ти­рай­ся, су­шись тут, а там дети пищат, да и у самой внут­рен­но­сти сво­дит от го­ло­да.

(14)  И ли­си­ца, злоб­но по­виз­ги­вая, ка­та­лась по траве, вы­ти­ра­лась, вска­ки­ва­ла, встря­хи­ва­ясь, и опять ёрзала то одним ухом, то дру­гим по траве. (15)  Такой уж у неё ха­рак­тер: на себе она и шер­стин­ки гряз­ной не по­тер­пит.

(16)  А глу­пая кряк­ва, об­ле­тев по­ря­доч­ный круг и убе­див­шись, что ли­си­ца ушла, опу­сти­лась на своё гнез­до, про­ве­ри­ла, все ли один­на­дцать блед­но-зелёных яиц на­ли­цо, и, опу­стив нос, по­лу­з­а­дре­ма­ла.

(17)  Что ж, вся­кий за­щи­ща­ет своих детёнышей так, как умеет. (18)  Она, кряк­ва, драть­ся не может никак: клюв у неё плос­кий, мяг­кий, лапы тоже мяг­кие. (19)  Ей это от­лич­но из­вест­но, и она доб­ро­со­вест­но пред­ла­га­ет врагу съесть её, глу­пую, вме­сто её детёнышей. (20)  Но... если в по­след­ний миг можно улиз­нуть, то от­че­го же не вос­поль­зо­вать­ся слу­ча­ем? (21)  И дрем­лет, слег­ка по­кря­ки­вая, кряк­ва: ли­си­ца к этой кочке уже не придёт. (22)  А зна­чит, можно ещё ей, глу­пой кряк­ве, жить.

(23)  Вот толь­ко бы до­си­деть, вы­ве­сти детей. (24)  Вы­клю­нут­ся ма­лень­кие, круг­лые, тёмно-⁠зелёные. (25)  По­бе­гут, как мыши, по воде, за­пря­чут­ся в тину так, что никто, даже рыжая плу­тов­ка, их не до­ста­нет. (26)  И дрем­лет, дрожа, бед­ная глу­пая кряк­ва: толь­ко бы до­си­деть!

* Дуб­ров­ский Ев­ге­ний Ва­си­лье­вич  — рус­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист пер­вой по­ло­ви­ны XX века. Писал книги о при­ро­де, о жи­вот­ных, о жизни леса как для детей, так и для взрос­лых: «Волк», «Встре­чи в лесу», «Далёкие годы» и др. Умер во время бло­ка­ды Ле­нин­гра­да.