(1)Ле­то­пись  — ис­то­ри­че­ское про­из­ве­де­ние, в ко­то­ром по­вест­ву­ет­ся о прав­ле­нии кня­зей, бит­вах и по­хо­дах, стро­и­тель­стве церк­вей, не­обык­но­вен­ных и ужас­ных при­род­ных яв­ле­ни­ях, страш­ных эпи­де­ми­ях. (2)Впер­вые на Руси на­ча­ли за­пи­сы­вать све­де­ния о про­ис­хо­див­ших со­бы­ти­ях более ты­ся­чи лет назад, в XI веке. (3)Одним из пер­вых рус­ских ле­то­пис­цев был монах Не­стор, по­ра­зи­тель­но одарённый че­ло­век: он знал ви­зан­тий­ские ис­то­ри­че­ские хро­ни­ки, в ко­то­рых за­пись ве­лась по годам, ста­рин­ные до­го­во­ры, на­род­ные пре­да­ния, со­би­рал и за­пи­сы­вал рас­ска­зы со­вре­мен­ни­ков. (4)Ле­то­пи­сец ста­рал­ся вы­яс­нить, «от­ку­да есть пошла рус­ская земля», его ин­те­ре­со­ва­ли имена пер­вых рус­ских кня­зей; с болью и не­го­до­ва­ни­ем опи­сы­вал Не­стор кня­же­ские рас­при, бед­ствия сво­е­го на­ро­да, на­бе­ги за­хват­чи­ков. (5)С те­че­ни­ем вре­ме­ни во мно­же­стве боль­ших и малых рус­ских го­ро­дов стали со­зда­вать свои ле­то­пи­си, а после об­ра­зо­ва­ния еди­но­го Рус­ско­го го­су­дар­ства, в конце XV века, ве­де­ние ле­то­пи­сей стало го­су­дар­ствен­ным делом.

(1)Ле­то­пись  — ис­то­ри­че­ское про­из­ве­де­ние, в ко­то­ром по­вест­ву­ет­ся о прав­ле­нии кня­зей, бит­вах и по­хо­дах, стро­и­тель­стве церк­вей, не­обык­но­вен­ных и ужас­ных при­род­ных яв­ле­ни­ях, страш­ных эпи­де­ми­ях. (2)Впер­вые на Руси на­ча­ли за­пи­сы­вать све­де­ния о про­ис­хо­див­ших со­бы­ти­ях более ты­ся­чи лет назад, в XI веке. (3)Одним из пер­вых рус­ских ле­то­пис­цев был монах Не­стор, по­ра­зи­тель­но одарённый че­ло­век: он знал ви­зан­тий­ские ис­то­ри­че­ские хро­ни­ки, в ко­то­рых за­пись ве­лась по годам, ста­рин­ные до­го­во­ры, на­род­ные пре­да­ния, со­би­рал и за­пи­сы­вал рас­ска­зы со­вре­мен­ни­ков. (4)Ле­то­пи­сец ста­рал­ся вы­яс­нить, «от­ку­да есть пошла рус­ская земля», его ин­те­ре­со­ва­ли имена пер­вых рус­ских кня­зей; с болью и не­го­до­ва­ни­ем опи­сы­вал Не­стор кня­же­ские рас­при, бед­ствия сво­е­го на­ро­да, на­бе­ги за­хват­чи­ков. (5)С те­че­ни­ем вре­ме­ни во мно­же­стве боль­ших и малых рус­ских го­ро­дов стали со­зда­вать свои ле­то­пи­си, а после об­ра­зо­ва­ния еди­но­го Рус­ско­го го­су­дар­ства, в конце XV века, ве­де­ние ле­то­пи­сей стало го­су­дар­ствен­ным делом.

(1)  Через не­сколь­ко дней дед ска­зал мне:

— Ло­жись се­год­ня рань­ше, чуть свет раз­бу­жу, в лес пойдём за дро­ва­ми...

— (2)  А я тра­вок по­со­би­раю,  — за­яви­ла ба­буш­ка.

(3)  Лес, ело­вый и берёзовый, стоял на бо­ло­те, вер­стах в трёх от сло­бо­ды. (4)  Оби­лен лес су­хо­сто­ем и ва­леж­ни­ком, над его мяг­кой ще­ти­ной чёрным ша­тром вы­со­ко под­ни­ма­лась сос­но­вая чаща.

(5)  Вот и мы трое идём на рас­све­те по зелёно-се­реб­ря­но­му от росы полю. (6)  Тёмною ратью дви­га­ет­ся лес нав­стре­чу нам. (7)  Кры­ла­тые ели как боль­шие птицы, берёзы точно де­вуш­ки. (8)  Тёмной рукой ба­буш­ка сры­ва­ет травы и рас­ска­зы­ва­ет мне о це­леб­ных свой­ствах зве­робоя, бук­ви­цы, по­до­рож­ни­ка, о та­ин­ствен­ной силе па­по­рот­ни­ка, клей­ко­го иван-чая, пыль­ной травы-пла­ву­на.

(9)  Дед рубит ва­леж­ник, а я дол­жен сно­сить на­руб­лен­ное в одно место, но я не­за­мет­но ухожу в чащу, вслед за ба­буш­кой. (10)  Она ти­хонь­ко пла­ва­ет среди мо­гу­чих ство­лов и, точно ныряя, всё скло­ня­ет­ся к земле, осы­пан­ной хвоей. (11)  Ходит и го­во­рит сама с собой. (12)  Я иду за ней молча, осто­рож­но, за­бо­тясь, чтобы она не за­ме­ча­ла меня: мне не хо­чет­ся ме­шать её бе­се­де с тра­ва­ми, пти­ца­ми, ля­гуш­ка­ми... (13)  Но она видит меня.

— (14)  Сбе­жал от деда-то?

(15)  Она в лесу точно хо­зяй­ка и род­ная всему во­круг: она ходит мед­ве­ди­цей, всё видит, всё хва­лит и за всё бла­го­да­рит. (16)  От неё точно тепло течёт по лесу, и когда мох, при­мя­тый её ногой, рас­прав­ля­ет­ся и встаёт, мне осо­бен­но при­ят­но это ви­деть.

(17)  Я при­вык счи­тать ба­буш­ку су­ще­ством выс­шим среди всех людей, самым доб­рым и муд­рым на земле, а она не­устан­но укреп­ля­ла это убеж­де­ние.

(18)  Как-то ве­че­ром, на­брав белых гри­бов, мы по до­ро­ге домой вышли на опуш­ку леса; ба­буш­ка при­се­ла от­дох­нуть, а я зашёл за де­ре­вья: нет ли ещё гриба?

(19)  Вдруг слышу её голос и вижу: сидя на тропе, она спо­кой­но сре­за­ет корни гри­бов, а около неё, све­сив язык, стоит серая под­жа­рая со­ба­ка.

— (20)  А ты иди, иди прочь!  — го­во­рит ей ба­буш­ка.

(21)  Мне очень за­хо­те­лось при­ма­нить эту со­ба­ку. (22)  Я вы­бе­жал на тропу, со­ба­ка стран­но изо­гну­лась, взгля­ну­ла на меня зелёным взгля­дом го­лод­ных глаз и прыг­ну­ла в чащу леса, под­жав хвост. (23)  Осан­ка у неё, вне вся­ко­го со­мне­ния, была не со­ба­чья, и, когда я свист­нул, она дико бро­си­лась в кусты.

— (24)  Видал?  — улы­ба­ясь, спро­си­ла ба­буш­ка.  — (25)  А я вна­ча­ле опо­зна­лась, ду­ма­ла  — со­ба­ка, гляжу  — ан клыки-то вол­чьи, да и шея тоже! (26)  Ис­пу­га­лась даже: ну, го­во­рю, коли ты волк, так иди прочь! (27)  Хо­ро­шо, что летом волки сми­рен­ны, что не на­па­да­ют серые на людей...

(28)  Я стал почти каж­дый день про­сить ба­буш­ку:

— Пойдём в лес!

(29)  Она охот­но со­гла­ша­лась, и так мы про­жи­ли всё лето, до позд­ней осени со­би­рая травы, ягоды, грибы и орехи.

(30)  Ба­буш­ка ни­ко­гда не плу­та­ла в лесу, без­оши­боч­но опре­де­ляя до­ро­гу к дому. (31)  По за­па­хам трав она знала, какие грибы долж­ны быть в этом месте, какие  — в ином, и часто эк­за­ме­но­ва­ла меня.

— (32)  А какое де­ре­во рыжик любит? (33)  А как ты от­ли­чишь хо­ро­шую сы­ро­еж­ку от ядо­ви­той? (34)  А какой гриб любит па­по­рот­ник?

(35)  По не­за­мет­ным ца­ра­пи­нам на коре де­ре­ва она ука­зы­ва­ла мне бе­ли­чьи дупла.

(36)  Лес вы­зы­вал у меня чув­ство ду­шев­но­го покоя и уюта; в этом чув­стве ис­че­за­ли все мои огор­че­ния, за­бы­ва­лось не­при­ят­ное, и в то же время у меня росла осо­бен­ная на­сто­ро­жен­ность ощу­ще­ний: слух и зре­ние ста­но­ви­лись ост­рее, па­мять  — более чут­кой, вме­сти­ли­ще впе­чат­ле­ний  — глуб­же.

(По М. Горь­ко­му*)

*Мак­сим Горь­кий (на­сто­я­щее имя  — Алек­сей Мак­си­мо­вич Пеш­ков; 1868−1936)  — зна­ме­ни­тый рус­ский и со­вет­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, мыс­ли­тель.

(1)  Через не­сколь­ко дней дед ска­зал мне:

— Ло­жись се­год­ня рань­ше, чуть свет раз­бу­жу, в лес пойдём за дро­ва­ми...

— (2)  А я тра­вок по­со­би­раю,  — за­яви­ла ба­буш­ка.

(3)  Лес, ело­вый и берёзовый, стоял на бо­ло­те, вер­стах в трёх от сло­бо­ды. (4)  Оби­лен лес су­хо­сто­ем и ва­леж­ни­ком, над его мяг­кой ще­ти­ной чёрным ша­тром вы­со­ко под­ни­ма­лась сос­но­вая чаща.

(5)  Вот и мы трое идём на рас­све­те по зелёно-се­реб­ря­но­му от росы полю. (6)  Тёмною ратью дви­га­ет­ся лес нав­стре­чу нам. (7)  Кры­ла­тые ели как боль­шие птицы, берёзы точно де­вуш­ки. (8)  Тёмной рукой ба­буш­ка сры­ва­ет травы и рас­ска­зы­ва­ет мне о це­леб­ных свой­ствах зве­робоя, бук­ви­цы, по­до­рож­ни­ка, о та­ин­ствен­ной силе па­по­рот­ни­ка, клей­ко­го иван-чая, пыль­ной травы-пла­ву­на.

(9)  Дед рубит ва­леж­ник, а я дол­жен сно­сить на­руб­лен­ное в одно место, но я не­за­мет­но ухожу в чащу, вслед за ба­буш­кой. (10)  Она ти­хонь­ко пла­ва­ет среди мо­гу­чих ство­лов и, точно ныряя, всё скло­ня­ет­ся к земле, осы­пан­ной хвоей. (11)  Ходит и го­во­рит сама с собой. (12)  Я иду за ней молча, осто­рож­но, за­бо­тясь, чтобы она не за­ме­ча­ла меня: мне не хо­чет­ся ме­шать её бе­се­де с тра­ва­ми, пти­ца­ми, ля­гуш­ка­ми... (13)  Но она видит меня.

— (14)  Сбе­жал от деда-то?

(15)  Она в лесу точно хо­зяй­ка и род­ная всему во­круг: она ходит мед­ве­ди­цей, всё видит, всё хва­лит и за всё бла­го­да­рит. (16)  От неё точно тепло течёт по лесу, и когда мох, при­мя­тый её ногой, рас­прав­ля­ет­ся и встаёт, мне осо­бен­но при­ят­но это ви­деть.

(17)  Я при­вык счи­тать ба­буш­ку су­ще­ством выс­шим среди всех людей, самым доб­рым и муд­рым на земле, а она не­устан­но укреп­ля­ла это убеж­де­ние.

(18)  Как-то ве­че­ром, на­брав белых гри­бов, мы по до­ро­ге домой вышли на опуш­ку леса; ба­буш­ка при­се­ла от­дох­нуть, а я зашёл за де­ре­вья: нет ли ещё гриба?

(19)  Вдруг слышу её голос и вижу: сидя на тропе, она спо­кой­но сре­за­ет корни гри­бов, а около неё, све­сив язык, стоит серая под­жа­рая со­ба­ка.

— (20)  А ты иди, иди прочь!  — го­во­рит ей ба­буш­ка.

(21)  Мне очень за­хо­те­лось при­ма­нить эту со­ба­ку. (22)  Я вы­бе­жал на тропу, со­ба­ка стран­но изо­гну­лась, взгля­ну­ла на меня зелёным взгля­дом го­лод­ных глаз и прыг­ну­ла в чащу леса, под­жав хвост. (23)  Осан­ка у неё, вне вся­ко­го со­мне­ния, была не со­ба­чья, и, когда я свист­нул, она дико бро­си­лась в кусты.

— (24)  Видал?  — улы­ба­ясь, спро­си­ла ба­буш­ка.  — (25)  А я вна­ча­ле опо­зна­лась, ду­ма­ла  — со­ба­ка, гляжу  — ан клыки-то вол­чьи, да и шея тоже! (26)  Ис­пу­га­лась даже: ну, го­во­рю, коли ты волк, так иди прочь! (27)  Хо­ро­шо, что летом волки сми­рен­ны, что не на­па­да­ют серые на людей...

(28)  Я стал почти каж­дый день про­сить ба­буш­ку:

— Пойдём в лес!

(29)  Она охот­но со­гла­ша­лась, и так мы про­жи­ли всё лето, до позд­ней осени со­би­рая травы, ягоды, грибы и орехи.

(30)  Ба­буш­ка ни­ко­гда не плу­та­ла в лесу, без­оши­боч­но опре­де­ляя до­ро­гу к дому. (31)  По за­па­хам трав она знала, какие грибы долж­ны быть в этом месте, какие  — в ином, и часто эк­за­ме­но­ва­ла меня.

— (32)  А какое де­ре­во рыжик любит? (33)  А как ты от­ли­чишь хо­ро­шую сы­ро­еж­ку от ядо­ви­той? (34)  А какой гриб любит па­по­рот­ник?

(35)  По не­за­мет­ным ца­ра­пи­нам на коре де­ре­ва она ука­зы­ва­ла мне бе­ли­чьи дупла.

(36)  Лес вы­зы­вал у меня чув­ство ду­шев­но­го покоя и уюта; в этом чув­стве ис­че­за­ли все мои огор­че­ния, за­бы­ва­лось не­при­ят­ное, и в то же время у меня росла осо­бен­ная на­сто­ро­жен­ность ощу­ще­ний: слух и зре­ние ста­но­ви­лись ост­рее, па­мять  — более чут­кой, вме­сти­ли­ще впе­чат­ле­ний  — глуб­же.

(По М. Горь­ко­му*)

*Мак­сим Горь­кий (на­сто­я­щее имя  — Алек­сей Мак­си­мо­вич Пеш­ков; 1868−1936)  — зна­ме­ни­тый рус­ский и со­вет­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, мыс­ли­тель.

(1)  Через не­сколь­ко дней дед ска­зал мне:

— Ло­жись се­год­ня рань­ше, чуть свет раз­бу­жу, в лес пойдём за дро­ва­ми...

— (2)  А я тра­вок по­со­би­раю,  — за­яви­ла ба­буш­ка.

(3)  Лес, ело­вый и берёзовый, стоял на бо­ло­те, вер­стах в трёх от сло­бо­ды. (4)  Оби­лен лес су­хо­сто­ем и ва­леж­ни­ком, над его мяг­кой ще­ти­ной чёрным ша­тром вы­со­ко под­ни­ма­лась сос­но­вая чаща.

(5)  Вот и мы трое идём на рас­све­те по зелёно-се­реб­ря­но­му от росы полю. (6)  Тёмною ратью дви­га­ет­ся лес нав­стре­чу нам. (7)  Кры­ла­тые ели как боль­шие птицы, берёзы точно де­вуш­ки. (8)  Тёмной рукой ба­буш­ка сры­ва­ет травы и рас­ска­зы­ва­ет мне о це­леб­ных свой­ствах зве­робоя, бук­ви­цы, по­до­рож­ни­ка, о та­ин­ствен­ной силе па­по­рот­ни­ка, клей­ко­го иван-чая, пыль­ной травы-пла­ву­на.

(9)  Дед рубит ва­леж­ник, а я дол­жен сно­сить на­руб­лен­ное в одно место, но я не­за­мет­но ухожу в чащу, вслед за ба­буш­кой. (10)  Она ти­хонь­ко пла­ва­ет среди мо­гу­чих ство­лов и, точно ныряя, всё скло­ня­ет­ся к земле, осы­пан­ной хвоей. (11)  Ходит и го­во­рит сама с собой. (12)  Я иду за ней молча, осто­рож­но, за­бо­тясь, чтобы она не за­ме­ча­ла меня: мне не хо­чет­ся ме­шать её бе­се­де с тра­ва­ми, пти­ца­ми, ля­гуш­ка­ми... (13)  Но она видит меня.

— (14)  Сбе­жал от деда-то?

(15)  Она в лесу точно хо­зяй­ка и род­ная всему во­круг: она ходит мед­ве­ди­цей, всё видит, всё хва­лит и за всё бла­го­да­рит. (16)  От неё точно тепло течёт по лесу, и когда мох, при­мя­тый её ногой, рас­прав­ля­ет­ся и встаёт, мне осо­бен­но при­ят­но это ви­деть.

(17)  Я при­вык счи­тать ба­буш­ку су­ще­ством выс­шим среди всех людей, самым доб­рым и муд­рым на земле, а она не­устан­но укреп­ля­ла это убеж­де­ние.

(18)  Как-то ве­че­ром, на­брав белых гри­бов, мы по до­ро­ге домой вышли на опуш­ку леса; ба­буш­ка при­се­ла от­дох­нуть, а я зашёл за де­ре­вья: нет ли ещё гриба?

(19)  Вдруг слышу её голос и вижу: сидя на тропе, она спо­кой­но сре­за­ет корни гри­бов, а около неё, све­сив язык, стоит серая под­жа­рая со­ба­ка.

— (20)  А ты иди, иди прочь!  — го­во­рит ей ба­буш­ка.

(21)  Мне очень за­хо­те­лось при­ма­нить эту со­ба­ку. (22)  Я вы­бе­жал на тропу, со­ба­ка стран­но изо­гну­лась, взгля­ну­ла на меня зелёным взгля­дом го­лод­ных глаз и прыг­ну­ла в чащу леса, под­жав хвост. (23)  Осан­ка у неё, вне вся­ко­го со­мне­ния, была не со­ба­чья, и, когда я свист­нул, она дико бро­си­лась в кусты.

— (24)  Видал?  — улы­ба­ясь, спро­си­ла ба­буш­ка.  — (25)  А я вна­ча­ле опо­зна­лась, ду­ма­ла  — со­ба­ка, гляжу  — ан клыки-то вол­чьи, да и шея тоже! (26)  Ис­пу­га­лась даже: ну, го­во­рю, коли ты волк, так иди прочь! (27)  Хо­ро­шо, что летом волки сми­рен­ны, что не на­па­да­ют серые на людей...

(28)  Я стал почти каж­дый день про­сить ба­буш­ку:

— Пойдём в лес!

(29)  Она охот­но со­гла­ша­лась, и так мы про­жи­ли всё лето, до позд­ней осени со­би­рая травы, ягоды, грибы и орехи.

(30)  Ба­буш­ка ни­ко­гда не плу­та­ла в лесу, без­оши­боч­но опре­де­ляя до­ро­гу к дому. (31)  По за­па­хам трав она знала, какие грибы долж­ны быть в этом месте, какие  — в ином, и часто эк­за­ме­но­ва­ла меня.

— (32)  А какое де­ре­во рыжик любит? (33)  А как ты от­ли­чишь хо­ро­шую сы­ро­еж­ку от ядо­ви­той? (34)  А какой гриб любит па­по­рот­ник?

(35)  По не­за­мет­ным ца­ра­пи­нам на коре де­ре­ва она ука­зы­ва­ла мне бе­ли­чьи дупла.

(36)  Лес вы­зы­вал у меня чув­ство ду­шев­но­го покоя и уюта; в этом чув­стве ис­че­за­ли все мои огор­че­ния, за­бы­ва­лось не­при­ят­ное, и в то же время у меня росла осо­бен­ная на­сто­ро­жен­ность ощу­ще­ний: слух и зре­ние ста­но­ви­лись ост­рее, па­мять  — более чут­кой, вме­сти­ли­ще впе­чат­ле­ний  — глуб­же.

(По М. Горь­ко­му*)

*Мак­сим Горь­кий (на­сто­я­щее имя  — Алек­сей Мак­си­мо­вич Пеш­ков; 1868−1936)  — зна­ме­ни­тый рус­ский и со­вет­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, мыс­ли­тель.

(1)  Через не­сколь­ко дней дед ска­зал мне:

— Ло­жись се­год­ня рань­ше, чуть свет раз­бу­жу, в лес пойдём за дро­ва­ми...

— (2)  А я тра­вок по­со­би­раю,  — за­яви­ла ба­буш­ка.

(3)  Лес, ело­вый и берёзовый, стоял на бо­ло­те, вер­стах в трёх от сло­бо­ды. (4)  Оби­лен лес су­хо­сто­ем и ва­леж­ни­ком, над его мяг­кой ще­ти­ной чёрным ша­тром вы­со­ко под­ни­ма­лась сос­но­вая чаща.

(5)  Вот и мы трое идём на рас­све­те по зелёно-се­реб­ря­но­му от росы полю. (6)  Тёмною ратью дви­га­ет­ся лес нав­стре­чу нам. (7)  Кры­ла­тые ели как боль­шие птицы, берёзы точно де­вуш­ки. (8)  Тёмной рукой ба­буш­ка сры­ва­ет травы и рас­ска­зы­ва­ет мне о це­леб­ных свой­ствах зве­робоя, бук­ви­цы, по­до­рож­ни­ка, о та­ин­ствен­ной силе па­по­рот­ни­ка, клей­ко­го иван-чая, пыль­ной травы-пла­ву­на.

(9)  Дед рубит ва­леж­ник, а я дол­жен сно­сить на­руб­лен­ное в одно место, но я не­за­мет­но ухожу в чащу, вслед за ба­буш­кой. (10)  Она ти­хонь­ко пла­ва­ет среди мо­гу­чих ство­лов и, точно ныряя, всё скло­ня­ет­ся к земле, осы­пан­ной хвоей. (11)  Ходит и го­во­рит сама с собой. (12)  Я иду за ней молча, осто­рож­но, за­бо­тясь, чтобы она не за­ме­ча­ла меня: мне не хо­чет­ся ме­шать её бе­се­де с тра­ва­ми, пти­ца­ми, ля­гуш­ка­ми... (13)  Но она видит меня.

— (14)  Сбе­жал от деда-то?

(15)  Она в лесу точно хо­зяй­ка и род­ная всему во­круг: она ходит мед­ве­ди­цей, всё видит, всё хва­лит и за всё бла­го­да­рит. (16)  От неё точно тепло течёт по лесу, и когда мох, при­мя­тый её ногой, рас­прав­ля­ет­ся и встаёт, мне осо­бен­но при­ят­но это ви­деть.

(17)  Я при­вык счи­тать ба­буш­ку су­ще­ством выс­шим среди всех людей, самым доб­рым и муд­рым на земле, а она не­устан­но укреп­ля­ла это убеж­де­ние.

(18)  Как-то ве­че­ром, на­брав белых гри­бов, мы по до­ро­ге домой вышли на опуш­ку леса; ба­буш­ка при­се­ла от­дох­нуть, а я зашёл за де­ре­вья: нет ли ещё гриба?

(19)  Вдруг слышу её голос и вижу: сидя на тропе, она спо­кой­но сре­за­ет корни гри­бов, а около неё, све­сив язык, стоит серая под­жа­рая со­ба­ка.

— (20)  А ты иди, иди прочь!  — го­во­рит ей ба­буш­ка.

(21)  Мне очень за­хо­те­лось при­ма­нить эту со­ба­ку. (22)  Я вы­бе­жал на тропу, со­ба­ка стран­но изо­гну­лась, взгля­ну­ла на меня зелёным взгля­дом го­лод­ных глаз и прыг­ну­ла в чащу леса, под­жав хвост. (23)  Осан­ка у неё, вне вся­ко­го со­мне­ния, была не со­ба­чья, и, когда я свист­нул, она дико бро­си­лась в кусты.

— (24)  Видал?  — улы­ба­ясь, спро­си­ла ба­буш­ка.  — (25)  А я вна­ча­ле опо­зна­лась, ду­ма­ла  — со­ба­ка, гляжу  — ан клыки-то вол­чьи, да и шея тоже! (26)  Ис­пу­га­лась даже: ну, го­во­рю, коли ты волк, так иди прочь! (27)  Хо­ро­шо, что летом волки сми­рен­ны, что не на­па­да­ют серые на людей...

(28)  Я стал почти каж­дый день про­сить ба­буш­ку:

— Пойдём в лес!

(29)  Она охот­но со­гла­ша­лась, и так мы про­жи­ли всё лето, до позд­ней осени со­би­рая травы, ягоды, грибы и орехи.

(30)  Ба­буш­ка ни­ко­гда не плу­та­ла в лесу, без­оши­боч­но опре­де­ляя до­ро­гу к дому. (31)  По за­па­хам трав она знала, какие грибы долж­ны быть в этом месте, какие  — в ином, и часто эк­за­ме­но­ва­ла меня.

— (32)  А какое де­ре­во рыжик любит? (33)  А как ты от­ли­чишь хо­ро­шую сы­ро­еж­ку от ядо­ви­той? (34)  А какой гриб любит па­по­рот­ник?

(35)  По не­за­мет­ным ца­ра­пи­нам на коре де­ре­ва она ука­зы­ва­ла мне бе­ли­чьи дупла.

(36)  Лес вы­зы­вал у меня чув­ство ду­шев­но­го покоя и уюта; в этом чув­стве ис­че­за­ли все мои огор­че­ния, за­бы­ва­лось не­при­ят­ное, и в то же время у меня росла осо­бен­ная на­сто­ро­жен­ность ощу­ще­ний: слух и зре­ние ста­но­ви­лись ост­рее, па­мять  — более чут­кой, вме­сти­ли­ще впе­чат­ле­ний  — глуб­же.

(По М. Горь­ко­му*)

*Мак­сим Горь­кий (на­сто­я­щее имя  — Алек­сей Мак­си­мо­вич Пеш­ков; 1868−1936)  — зна­ме­ни­тый рус­ский и со­вет­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, мыс­ли­тель.