(1)  Среди жиль­цов на­ше­го ста­ро­го де­ре­вен­ско­го дома, кроме кри­во­но­гой таксы Фун­ти­ка, кота Сте­па­на, пе­ту­ха, хо­ди­ков, му­зы­каль­но­го ящика и сквор­ца, были ещё при­ручённая дикая утка, ёж, стра­дав­ший бес­сон­ни­цей, и ба­ро­метр, все­гда по­ка­зы­вав­ший «ве­ли­кую сушь». (2)  Но самым не­обык­но­вен­ным оби­та­те­лем в доме была ля­гуш­ка! (3)  Мы долго при­вы­ка­ли к ней, а потом при­ня­ли в нашу друж­ную семью.

(4)  В длин­ные пас­мур­ные дни, когда мирно шумел по кры­шам и в саду тёплый дождь, мы чи­та­ли ро­ма­ны Валь­те­ра Скот­та. (5)  От уда­ров ма­лень­ких дож­де­вых ка­пель вздра­ги­ва­ли мок­рые ли­стья на де­ре­вьях, вода ли­лась тон­кой и про­зрач­ной струёй из во­до­сточ­ной трубы, а под тру­бой си­де­ла в луже ма­лень­кая зелёная ля­гуш­ка. (6)  Вода ли­лась ей прямо на го­ло­ву, но ля­гуш­ка не дви­га­лась и толь­ко мор­га­ла.

(7)  Когда не было дождя, ля­гуш­ка си­де­ла в лу­жи­це под ру­ко­мой­ни­ком. (8)  Раз в ми­ну­ту ей ка­па­ла на го­ло­ву из ру­ко­мой­ни­ка хо­лод­ная вода. (9)  Из тех же ро­ма­нов Валь­те­ра Скот­та мы знали, что в сред­ние века самой страш­ной пыт­кой было вот такое мед­лен­ное ка­па­нье на го­ло­ву ле­дя­ной воды, и удив­ля­лись ля­гуш­ке.

(10)  А потом ля­гуш­ка стала при­хо­дить по ве­че­рам в дом. (11)  Она пры­га­ла через порог и ча­са­ми могла си­деть и смот­реть на огонь ке­ро­си­но­вой лампы.

(12)  Труд­но было по­нять, чем этот огонь так при­вле­кал нашу ля­гуш­ку. (13)  Но потом мы до­га­да­лись: она при­хо­ди­ла смот­реть на яркий огонь так же, как дети со­би­ра­ют­ся во­круг не­уб­ран­но­го чай­но­го стола по­слу­шать перед сном сказ­ку. (14)  Огонь то вспы­хи­вал, то осла­бе­вал от сго­рав­ших в лам­по­вом стек­ле зелёных мошек. (15)  Долж­но быть, он ка­зал­ся ля­гуш­ке боль­шим ал­ма­зом, где, если долго всмат­ри­вать­ся, можно уви­деть в каж­дой грани целые стра­ны с зо­ло­ты­ми во­до­па­да­ми и ра­дуж­ны­ми звёздами.

(16)  Ля­гуш­ка так увле­ка­лась этой сказ­кой, что за­ми­ра­ла и её при­хо­ди­лось ще­ко­тать пал­кой, чтобы она оч­ну­лась и ушла к себе, под сгнив­шее крыль­цо на­ше­го ста­ро­го дома, на сту­пень­ках ко­то­ро­го ухит­ря­лись рас­цве­тать оду­ван­чи­ки.

(17)  Так мы и жили. (18)  Как в сред­не­ве­ко­вой хар­чев­не из ро­ма­на Валь­те­ра Скот­та, дома нас встре­ча­ли бре­вен­ча­тые тёмные стены, за­ко­но­па­чен­ные жёлтым мхом, пы­ла­ю­щие по­ле­нья в печке и запах тмина. (19)  А из-⁠под крыль­ца при­вет­ствен­но ур­ча­ла наша ма­лень­кая зелёная лю­би­тель­ни­ца ска­зок...

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист. Со­здал много очер­ков, рас­ска­зов, по­ве­стей о при­ро­де, о внут­рен­нем мире че­ло­ве­ка. На­пи­сал серию книг о твор­че­стве и о людях ис­кус­ства: «Орест Ки­прен­ский», «Исаак Ле­ви­тан», «Тарас Шев­чен­ко» и др.

(1)  Мы с мамой пе­ре­еха­ли в этот дом не­дав­но. (2)  Самое ин­те­рес­ное здесь  — двор. (3)  Он боль­шой, зелёный, есть где иг­рать и в мяч, и в пря­тал­ки, и в раз­ные дру­гие игры. (4)  Ре­бя­та иг­ра­ли почти каж­дый день, осо­бен­но летом. (5)  И я по­сте­пен­но пе­ре­зна­ко­мил­ся с ними, и все мы от­но­си­лись друг к другу по-⁠хо­ро­ше­му.

(6)  Потом меня стали на­зна­чать судьёй в во­лей­боль­ных встре­чах. (7)  Су­дить никто не любил, все хо­те­ли иг­рать, а я  — все­гда по­жа­луй­ста: как не по­мочь дру­зьям?.. (8)  А бы­ва­ло, что на ши­ро­ком крыль­це со­сед­не­го де­ре­вян­но­го дома мы иг­ра­ли в шах­ма­ты и лото.

(9)  Из­ред­ка ре­бя­та при­хо­ди­ли ко мне домой. (10)  Пла­стин­ки слу­ша­ли, иг­ра­ли моей же­лез­ной до­ро­гой, бол­та­ли о том о сём, но ни о чём серьёзном.

(11)  И ещё ре­бя­та лю­би­ли, когда я пус­кал с бал­ко­на бу­маж­ных го­лу­бей. (12)  Точ­нее го­во­ря, это были не со­всем го­лу­би. (13)  Я на­учил­ся де­лать из бу­ма­ги пти­чек, по­хо­жих на ле­та­ю­щие блюд­ца.

(14)  Со­всем круг­лых, толь­ко со склад­кой по­се­ре­ди­не и с тре­уголь­ным клю­ви­ком. (15)  Они здо­ро­во ле­та­ли, плав­ны­ми ши­ро­ки­ми кру­га­ми. (16)  Ино­гда ветер поды­мал их на при­лич­ную вы­со­ту и уно­сил со двора.

(17)  Ре­бя­та тол­пой го­ня­лись за каж­дым го­луб­ком  — кто пер­вый схва­тит! (18)  Чтобы не было свал­ки, ре­ше­но было за­ра­нее го­во­рить, ка­ко­го го­луб­ка я кому по­сы­лаю.

(19)  Дело в том, что каж­до­го го­луб­ка я раз­ри­со­вы­вал фло­ма­сте­ра­ми. (20)  На одном ри­со­вал вся­кие узоры, на дру­гом  — ко­раб­ли­ки среди моря, на тре­тьем  — ска­зоч­ные го­ро­да, на четвёртом  — цветы и ба­бо­чек. (21)  И вся­кие кос­ми­че­ские кар­тин­ки. (22)  И ещё много всего  — по­лу­ча­лось кра­си­во и ин­те­рес­но.

(23)  Ре­бя­там это, ко­неч­но, нра­ви­лось, но я всё равно был среди них чужим. (24)  И вдруг я рас­хо­тел пус­кать с бал­ко­на го­луб­ков.

(25)  Я сде­лал по­след­не­го и  — сам не знаю по­че­му  — на­ри­со­вал ве­чер­нее небо, оран­же­вое солн­це на го­ри­зон­те и до­ро­гу, по ко­то­рой идут рядом двое маль­чи­шек.

(26)  Хотя нет, я знал, по­че­му на­ри­со­вал такое. (27)  Хо­те­лось, чтобы по­явил­ся друг. (28)  Не слу­чай­ный, не на час, когда за­бе­га­ет по­иг­рать в шах­ма­ты или по­слу­шать Пола Мак­карт­ни, а на­сто­я­щий...

(29)  Я пу­стил го­луб­ка с бал­ко­на, и ветер схва­тил и унёс его за то­по­ля. (30)  И я по­ду­мал: вот найдёт кто-⁠ни­будь, до­га­да­ет­ся, придёт ко мне...

* Кра­пи­вин Вла­ди­слав Пет­ро­вич (род. в 1938 г.)  — со­вре­мен­ный пи­са­тель, жур­на­лист, автор книг о детях и для детей, в том числе фан­та­сти­че­ских.

(1)  В че­тыр­на­дцать лет я прочёл «Порт­рет До­ри­а­на Грея» и во­об­ра­зил себя лор­дом Генри. (2)  Я стал при­да­вать огром­ное зна­че­ние внеш­но­сти. (3)  Счи­тал себя очень не­кра­си­вым, и это было му­чи­тель­но. (4)  Мне хо­те­лось быть ярким, вы­ра­зи­тель­ным, не­по­хо­жим на дру­гих.

(5)  В те дни я был влюблён в хо­ро­шень­кую гим­на­зист­ку Таню, а у неё, как у мно­гих де­во­чек тогда, был за­вет­ный аль­бом. (6)  В нём по­дру­ги и по­клон­ни­ки от­ве­ча­ли, на­при­мер, на во­про­сы: «(7)  Какой ваш лю­би­мый цве­ток, де­ре­во? (8)  Какое лю­би­мое блюдо? (9)  Какой лю­би­мый пи­са­тель?»

(10)  Гим­на­зист­ки пи­са­ли: цве­ток  — роза; де­ре­во  — берёза или липа. (11)  Блюдо  — мо­ро­же­ное или ряб­чик. (12)  Пи­са­тель  — Чар­ская.

(13)  Гим­на­зи­сты пред­по­чи­та­ли из де­ре­вьев дуб или ель, из блюд  — гуся и борщ, из пи­са­те­лей  — Валь­те­ра Скот­та и Жюля Верна.

(14)  Когда оче­редь дошла до меня, я на­пи­сал не за­ду­мы­ва­ясь: «(15)  Цве­ток  — ор­хи­дея. (16)  Де­ре­во  — бао­баб. (17)  Пи­са­тель  — Оскар Уайльд. (18)  Блюдо  — ка­нан­дер».

(19)  Эф­фект по­лу­чил­ся пол­ный, даже боль­ший, чем я ожи­дал. (20)  Все поблёкли, сту­ше­ва­лись пе­ре­до мною. (21)  Я об­легчённо вздох­нул и по­чув­ство­вал, что у меня боль­ше нет со­пер­ни­ков и что Таня от­да­ла мне своё серд­це.

(22)  Дома я не мог сдер­жать­ся и по­де­лил­ся с ма­те­рью впе­чат­ле­ни­ем, про­из­ведённым моими от­ве­та­ми. (23)  Она вы­слу­ша­ла меня с ин­те­ре­сом, как, впро­чем, и все­гда вы­слу­ши­ва­ла всё, что ка­са­лось меня.

—  (24)  По­вто­ри, Ко­лень­ка, какое твоё лю­би­мое блюдо, а то я не рас­слы­ша­ла.

—  (25)  Ка­нан­дер,  — важно от­ве­тил я.

—  (26)  Ка­нан­дер?  — не­до­уме­вая, пе­ре­спро­си­ла она.

—  (27)  Это, мама, фран­цуз­ский очень до­ро­гой и вкус­ный сыр, разве ты не зна­ешь?

(28)  Она всплес­ну­ла ру­ка­ми и за­сме­я­лась:

—  (29)  Ка­мам­бер, Ко­лень­ка, ка­мам­бер, а не ка­нан­дер!

(30)  Я был по­трясён: из героя ве­че­ра я сразу пре­вра­тил­ся в по­сме­ши­ще. (31)  Ведь Таня и все её при­я­те­ли могут спро­сить, узнать о «ка­нан­де­ре». (32)  И, боже мой, как они ста­нут надо мной из­де­вать­ся!..

(33)  Я всю ночь думал, как мне быть. (34)  К утру я решил от­ка­зать­ся от толь­ко что раз­делённой любви и боль­ше не встре­чать­ся ни с Таней, ни с её при­я­те­ля­ми.

(35)  Таня на­прас­но при­сы­ла­ла мне за­пис­ки с при­гла­ше­ни­я­ми то на име­нин­ный пирог, то на пик­ник, то на ёлку. (36)  Я бо­ял­ся на них от­ве­чать. (37)  А на гим­на­зи­че­ском балу она про­шла мимо, не от­ве­тив на мой по­клон.

* Одо­ев­це­ва Ирина  — рус­ская по­этес­са и пи­са­тель­ни­ца. В на­ча­ле 20 века была уче­ни­цей зна­ме­ни­то­го поэта Н. Гу­ми­ле­ва. В 1922 году эми­гри­ро­ва­ла в Париж. На­пи­са­ла имев­шие боль­шой успех ро­ма­ны «Изоль­да», «Зер­ка­ло», «Оставь на­деж­ду на­все­гда», не­сколь­ко сбор­ни­ков сти­хов. В конце 80-⁠х годов вер­ну­лась в Рос­сию, жила в Ле­нин­гра­де (Пе­тер­бур­ге), вы­пу­сти­ла ме­му­а­ры о жизни рус­ской ху­до­же­ствен­ной ин­тел­ли­ген­ции на­ча­ла 20 века.

(1)  От го­ро­да, по-⁠ви­ди­мо­му, ни­че­го уже не оста­лось. (2)  Немцы бом­бят его с утра до ве­че­ра, над ним не­про­хо­дя­щее об­ла­ко дыма и пыли. (3)  Горят неф­те­хра­ни­ли­ща. (4)  Чёрный, как ко­поть, дым за­сти­ла­ет солн­це, так что на него можно смот­реть не щу­рясь, как смот­рят сквозь силь­но за­копчённое стек­ло во время за­тме­ния.

(5)  В нашем овра­ге, как го­во­рит­ся, без пе­ре­мен. (6)  Как-⁠то ночью про­шли две наши ди­ви­зии. (7)  Шли долго, бес­пре­рыв­но, всю ночь на­пролёт, ба­та­льон за ба­та­льо­ном. (8)  Раза два немцы пы­та­лись сго­ря­ча пе­ре­брать­ся через овраг, и тогда на­чи­на­лась ав­то­мат­ная трес­кот­ня.

(9)  Ге­ор­гий Аки­мо­вич как-то ска­зал:

—  (10)  Мы будем во­е­вать до по­след­не­го сол­да­та. (11)  Рус­ские все­гда так воюют. (12)  Но шан­сов у нас всё-⁠таки мало. (13)  Нас может спа­сти толь­ко чудо, иначе нас за­да­вят. (14)  За­да­вят ор­га­ни­зо­ван­но­стью и тан­ка­ми.

(15)  Чудо?..

(16)  Вот не­дав­но ночью шли мимо сол­да­ты. (17)  Я де­жу­рил у те­ле­фо­на и вышел по­ку­рить. (18)  Они шли и пели, тихо, впол­го­ло­са. (19)  Я даже не видел их, я толь­ко слы­шал их шаги по ас­фаль­ту и тихую, не­мно­го даже груст­ную песню. (20)  Я подошёл. (21)  Бойцы рас­по­ло­жи­лись на отдых вдоль до­ро­ги, на при­мя­той траве. (22)  Ми­га­ли огонь­ки ци­га­рок. (23)  И чей-⁠то мо­ло­дой, не­гром­кий голос до­но­сил­ся от­ку­да-⁠то из-⁠под де­ре­вьев.

—  (24)  Нет, Вась... (25)  Ты уж не го­во­ри... (26)  Лучше нашей нигде не сы­щешь. (27)  Как масло, земля  — жир­ная, на­сто­я­щая.  —  (28)  Он даже при­чмок­нул как-⁠то по-⁠осо­бен­но­му.  —  (29)  А хлеб взойдёт  — с го­ло­вой за­кро­ет...

(30)  А город пылал, и крас­ные от­све­ты пры­га­ли по сте­нам цехов, и где-⁠то со­всем не­да­ле­ко тре­ща­ли ав­то­ма­ты, то чаще, то реже, и взле­та­ли ра­ке­ты, и впе­ре­ди были не­из­вест­ность и почти не­ми­ну­е­мая смерть.

(31)  Я так и не уви­дел того, кто это ска­зал. (32)  Раз­дал­ся чей-⁠то крик: «(33)  При­го­то­вить­ся к дви­же­нию!» (34)  Все за­ше­ве­ли­лись, за­гре­ме­ли ко­тел­ка­ми. (35)  И пошли. (36)  Пошли мед­лен­ным, раз­ме­рен­ным, тяжёлым сол­дат­ским шагом. (37)  Пошли к тому не­из­вест­но­му месту, ко­то­рое на карте их ко­ман­ди­ра от­ме­че­но, долж­но быть, обык­но­вен­ным крас­ным кре­сти­ком.

(38)  Я долго стоял ещё и при­слу­ши­вал­ся к уда­ляв­шим­ся и за­тих­шим потом со­всем шагам сол­дат.

(39)  Есть де­та­ли, ко­то­рые за­по­ми­на­ют­ся на всю жизнь. (40)  И не толь­ко за­по­ми­на­ют­ся. (41)  Ма­лень­кие, как будто не­зна­чи­тель­ные, они въеда­ют­ся, впи­ты­ва­ют­ся как-⁠то в тебя, на­чи­на­ют про­рас­тать, вы­рас­та­ют во что-⁠то боль­шое, зна­чи­тель­ное, вби­ра­ют в себя всю сущ­ность про­ис­хо­дя­ще­го, ста­но­вят­ся как бы сим­во­лом.

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По его сце­на­ри­ям сняты ки­но­филь­мы.

(1)  В пер­вый год моей жизни, в день ка­ко­го-то празд­ни­ка, по ста­ро­му по­ве­рью, ро­ди­те­ли мои устро­и­ли га­да­ние: они раз­ло­жи­ли крест, дет­скую саблю, рюмку и книж­ку. (2)  К чему пер­во­му при­тро­нусь, то и пред­опре­де­лит мою судь­бу. (3)  При­нес­ли меня. (4)  Я тот­час по­тя­нул­ся к сабле, потом по­иг­рал рюм­кой, а до про­че­го не хо­те­лось до­тра­ги­вать­ся.

(5)  Рас­ска­зы­вая мне впо­след­ствии об этой сцен­ке, отец сме­ял­ся: «Ну, думаю, дело плохо! (6)  Будет мой сын ру­ба­кой и пья­ни­цей!»

(7)  Ста­рин­ное это га­да­нье, од­на­ко, и сбы­лось, и не сбы­лось. (8)  Сабля, дей­стви­тель­но, пред­ре­ши­ла мою жиз­нен­ную до­ро­гу, но и от книж­ной пре­муд­ро­сти я не отрёкся. (9)  В че­тыр­на­дцать лет увлечённо читал и писал стихи, в пят­на­дцать перешёл на «Анну Ка­ре­ни­ну», а в шест­на­дцать про­чи­ты­вал и раз­би­рал с то­ва­ри­ща­ми всё под­ряд. (10)  А пья­ни­цей, к сча­стью, не стал.

(11)  Рас­ска­зы отца, про­шед­ше­го тер­ни­стый путь от сол­да­та до ка­пи­та­на, дет­ские игры  — всё это на­стра­и­ва­ло на опре­делённый лад. (12)  Маль­чиш­кой я по целым часам про­па­дал в гим­на­сти­че­ском го­род­ке 1-⁠го Стрел­ко­во­го ба­та­льо­на, стре­лял в тире по­гра­нич­ни­ков. (13)  Ходил вер­сты за три на стрель­би­ще стрел­ко­вых рот, про­би­рал­ся с сол­да­та­ми, счи­тав­ши­ми про­бо­и­ны, в укры­тие перед ми­ше­ня­ми. (14)  Пули сви­сте­ли над го­ло­ва­ми; было страш­но, но очень за­нят­но. (15)  На об­рат­ном пути вме­сте со стрел­ка­ми под­тя­ги­вал сол­дат­скую песню:

(16)  Греми, слава, тру­бой

За Ду­на­ем за рекой.

(17)  Моё страст­ное увле­че­ние при­да­ва­ло мне вес в гла­зах маль­чи­шек и вы­зы­ва­ло их за­висть...

(18)  Сло­вом, при­жил­ся в во­ен­ной среде, при­об­ре­тя при­я­те­лей среди офи­цер­ства, а ещё более  — среди сол­дат.

(19)  Бу­ду­щая офи­цер­ская жизнь пред­став­ля­лась мне тогда в орео­ле сплош­но­го ве­се­лья и ли­хо­сти, а не в бре­ме­ни тру­дов и забот, как это бы­ва­ет в дей­стви­тель­но­сти.

(20)  По мере пе­ре­хо­да в выс­шие клас­сы сво­бод­но­го вре­ме­ни, ко­неч­но, ста­но­ви­лось мень­ше, по­яви­лись дру­гие ин­те­ре­сы, и во­ин­ские упраж­не­ния мои почти пре­кра­ти­лись. (21)  Не бро­сил я толь­ко гим­на­сти­ки и пре­успе­вал в «во­ен­ном строе», ко­то­рый был введён в про­грам­му ре­аль­но­го учи­ли­ща в 1889 году.

(22)  Во вся­ком слу­чае, когда я окон­чил учи­ли­ще, хотя вы­со­кие баллы по ма­те­ма­ти­че­ским пред­ме­там су­ли­ли лёгкую воз­мож­ность по­ступ­ле­ния в любое выс­шее тех­ни­че­ское за­ве­де­ние, об этом и речи не было. (23)  Я из­брал во­ен­ную ка­рье­ру.

(24)  Было ли это след­стви­ем га­да­ния? (25)  Не знаю...

* Де­ни­кин Антон Ива­но­вич (1872–1947 гг.)  — рус­ский во­е­на­чаль­ник, по­ли­ти­че­ский и об­ще­ствен­ный де­я­тель, пи­са­тель, ме­му­а­рист, пуб­ли­цист и во­ен­ный до­ку­мен­та­лист.

(1)  Где-⁠то да­ле­ко стре­ля­ют зе­нит­ки, бро­дят про­жек­то­ра по небу, взды­ха­ет во сне Ва­ле­га. (2)  Он лежит в двух шагах от меня, свер­нув­шись ко­моч­ком.

(3)  Ма­лень­кий круг­ло­го­ло­вый мой Ва­ле­га! (4)  Сколь­ко ис­хо­ди­ли мы с тобой за эти ме­ся­цы, сколь­ко каши съели из од­но­го ко­тел­ка...

(5)  А как ты не хотел идти в ор­ди­нар­цы ко мне. (6)  Три дня при­ш­лось ула­мы­вать. (7)  Стоял по­ту­пясь и мычал что-⁠то не­внят­ное: не умею, мол, не при­вык. (8)  Тебе стыд­но было от своих ребят ухо­дить. (9)  Вме­сте с ними ты по пе­ре­до­вой лазил, вме­сте горе хле­бал, а тут ты вдруг пошёл к на­чаль­ни­ку в связ­ные. (10)  Во­е­вать я, что ли, не умею, или я хуже дру­гих?

(11)  При­вык я к тебе, чер­тов­ски при­вык... (12)  Нет, это не при­выч­ка, это что-⁠то дру­гое, боль­шее. (13)  Я ни­ко­гда не думал об этом, про­сто не было вре­ме­ни.

(14)  Ведь у меня и рань­ше были дру­зья. (15)  Много дру­зей. (16)  Вме­сте росли, учи­лись, спо­ри­ли об ис­кус­стве, о вы­со­ких ма­те­ри­ях... (17)  Но до­ста­точ­но ли этого? (18)  Так на­зы­ва­е­мых общих ин­те­ре­сов, общей куль­ту­ры?

(19)  Вадим Ка­ст­риц­кий  — умный, раз­но­сто­рон­не одарённый, тон­кий па­рень. (20)  Мне все­гда с ним было ин­те­рес­но. (21)  А вы­та­щил бы он меня, ра­не­но­го, с поля боя? (22)  Меня рань­ше это и не ин­те­ре­со­ва­ло. (23)  А Ва­ле­га вы­та­щит. (24)  Это я знаю... (25)  Или Сер­гей Ве­лед­ниц­кий. (26)  Пошёл бы я с ним в раз­вед­ку? (27)  Не знаю. (28)  А с Ва­ле­гой  — хоть на край света.

(29)  На войне узнаёшь людей по-на­сто­я­ще­му. (30)  Она как лак­му­со­вая бу­маж­ка, как про­яви­тель какой-⁠то осо­бен­ный. (31)  Ва­ле­га вот чи­та­ет по скла­дам, в де­ле­нии пу­та­ет­ся, не знает, сколь­ко семью во­семь. (32)  И спро­си его, что такое ро­ди­на, он, на­вер­ное, тол­ком не объ­яс­нит. (33)  Но за эту ро­ди­ну  — за меня, за Игоря, за то­ва­ри­щей своих по полку, за свою по­ко­сив­шу­ю­ся хи­бар­ку где-⁠то на Алтае  — он будет драть­ся до по­след­не­го па­тро­на. (34)  Сидя в око­пах, он будет боль­ше стар­ши­ну ру­гать, чем нем­цев, а дойдёт до дела  — по­ка­жет себя. (35)  А де­лить, умно­жать, чи­тать не по скла­дам на­учит­ся, когда будет время, когда придёт же­ла­ние...

(36)  Ва­ле­га что-⁠то вор­чит во сне, пе­ре­во­ра­чи­ва­ет­ся на дру­гой бок.

(37)  Спи, спи, друг... (38)  Скоро опять окопы, опять бес­сон­ные ночи. (39)  Дрых­ни пока. (40)  А когда кон­чит­ся война, если оста­нем­ся живы, при­ду­ма­ем что-⁠ни­будь.

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По его сце­на­ри­ям сняты ки­но­филь­мы.

(1)  Кин­тель уви­дел ма­лень­кую скри­пач­ку в по­след­ний день ав­гу­ста, когда шагал на рынок за кар­тош­кой. (2)  Спер­ва он услы­шал му­зы­ку. (3)  У за­бо­ра за­бро­шен­ной строй­ки по­лу­коль­цом сто­я­ли ре­бя­та и взрос­лые, че­ло­век пят­на­дцать. (4)  А на фоне тёмных и рва­ных афиш иг­ра­ла на скрип­ке де­воч­ка. (5)  Од­но­го с Кин­те­лем воз­рас­та.

(6)  Она была то­нень­кая, кур­но­сая, с ко­рот­ки­ми и растрёпан­ны­ми, как у маль­чиш­ки, во­ло­са­ми. (7)  Она по­ка­чи­ва­лась на за­го­ре­лых ногах, как на сте­бель­ках, за­дум­чи­во смот­ре­ла мимо людей и во­ди­ла смыч­ком.

(8)  У ног де­воч­ки, в пыль­ных по­до­рож­ни­ках, лежал скри­пич­ный фу­тляр, в от­ки­ну­той крыш­ке его белел бу­маж­ный лист. (9)  На нем круп­но было на­пи­са­но: (10)  «За­ра­ба­ты­ваю на скрип­ку».

(11)  На­вер­но, ны­неш­няя скрип­ка у де­воч­ки была чужая. (12)  Или не очень хо­ро­шая. (13)  Но даже на ней де­воч­ка иг­ра­ла вос­хи­ти­тель­но. (14)  По край­ней мере, Кин­те­ля пе­чаль­ная и свет­лая му­зы­ка взяла в плен сразу же, и сама де­воч­ка  — тоже. (15)  Кин­тель смот­рел на юную скри­пач­ку, и серд­це у него за­хо­ди­лось в слад­кой тоске. (16)  Было что-⁠то уди­ви­тель­но милое в этой скри­пич­ной ме­ло­дии и в том, кто её играл,  — в быст­рых тон­ких паль­цах, в дро­жа­нии волос, в за­дум­чи­вых гла­зах и стро­гих бро­вях. (17)  И ещё была в де­воч­ке до­вер­чи­вая без­за­щит­ность и оди­но­че­ство. (18)  А во­круг сто­я­ли люди.

(19)  Люди слу­ша­ли вни­ма­тель­но, и в скри­пич­ном фу­тля­ре ле­жа­ло уже не­ма­ло мятых бу­ма­жек.

(20)  У Кин­те­ля в кар­ма­не были лишь день­ги, ко­то­рые дал дед и ко­то­рые можно было тра­тить толь­ко на кар­тош­ку. (21)  А будь у него свои день­ги  — хоть сто руб­лей!  — он тут же вы­ло­жил бы их в фу­тляр, к ногам де­воч­ки. (22)  Хотя... по­смел бы он? (23)  Все сразу на­ча­ли бы гля­деть на него. (24)  И она по­смот­ре­ла бы  — на не­лов­ко­го, стри­жен­но­го аре­стант­ским ёжиком, в мятой, узлом на пузе за­вя­зан­ной ру­баш­ке... (25)  Он и так уже стоит здесь, на­вер­но, пол­ча­са, по­это­му все, ко­неч­но, до­га­да­лись о его за­во­рожённо­сти...

(26)  Кин­тель по­пя­тил­ся, чув­ствуя, как на­ли­ва­ют­ся теп­ло­той уши и щёки.

(27)  И пошёл, пошёл, не ре­ша­ясь огля­нуть­ся. (28)  И долго ещё слы­шал скрип­ку...

(1)  Для меня му­зы­ка  — это всё. (2)  Я люблю джаз, как дядя Женя. (3)  Что дядя Женя тво­рил на кон­цер­те в Доме куль­ту­ры! (4)  Он сви­стел, кри­чал, ап­ло­ди­ро­вал! (5)  А му­зы­кант всё дул на­про­па­лую в свой сак­со­фон!..

(6)  Там всё про меня, в этой му­зы­ке. (7)  То есть про меня и про мою со­ба­ку. (8)  У меня такса, зовут Кит...

—  (9)  Пред­став­ля­ешь?  — рас­ска­зы­вал дядя Женя.  —  (10)  Он эту му­зы­ку прямо на ходу со­чи­ня­ет.

(11)  Вот это по мне. (12)  Самое ин­те­рес­ное, когда иг­ра­ешь и не зна­ешь, что будет даль­ше. (13)  Мы с Китом тоже: я брен­чу на ги­та­ре и пою, он лает и под­вы­ва­ет. (14)  Ко­неч­но, без слов  — зачем нам с Китом слова?

—  (15)  Ан­дрю­ха, ре­ше­но!  — вскри­чал дядя Женя.  —  (16)  Учись джазу! (17)  3десь, в Доме куль­ту­ры, есть такая сту­дия.

(18)  Джаз, ко­неч­но, это здо­ро­во, но вот за­гвозд­ка: я не могу петь один. (19)  Толь­ко с Китом. (20)  Для Кита пение  — всё, по­это­му я взял его с собой на про­слу­ши­ва­ние.

(21)  Кит, съев варёную кол­ба­су из хо­ло­диль­ни­ка, шагал в чу­дес­ном на­стро­е­нии. (22)  Сколь­ко песен в нас с ним бу­ше­ва­ло, сколь­ко на­дежд!

(23)  Но моя ра­дость уле­ту­чи­лась, когда ока­за­лось, что с со­ба­ка­ми в Дом куль­ту­ры нель­зя.

(24)  В ком­на­ту для про­слу­ши­ва­ния я вошёл без Кита, взял ги­та­ру, но не мог на­чать, хоть ты трес­ни!..

—  (25)  Ты не под­хо­дишь,  — ска­за­ли мне.  —  (26)  Слуха нет. (27)  Кит чуть не умер от ра­до­сти, когда я вышел.

(28)  «Ну?!! (29)  Джаз? (30)  Да?!!»  — всем своим видом го­во­рил он, и хвост его от­би­вал ритм по тро­туа­ру. (31)  Дома я по­зво­нил дяде Жене.

—  (32)  У меня нет слуха,  — го­во­рю.  —  (33)  Я не под­хо­жу.

—  (34)  Слух  — ничто,  — ска­зал дядя Женя с пре­зре­ни­ем.  —  (35)  По­ду­ма­ешь, ты не мо­жешь по­вто­рить чужую ме­ло­дию. (36)  Ты поёшь, как никто ни­ко­гда до тебя не пел. (37)  Это и есть джаз! (38)  Джаз не му­зы­ка; джаз  — это со­сто­я­ние души.

(39)  По­ло­жив труб­ку, я извлёк из ги­та­ры ква­ка­ю­щий звук. (40)  Взвыл Кит. (41)  На этом фоне я изоб­ра­зил ти­ка­нье часов и крики чаек, а Кит  — гудок па­ро­во­за и гудок па­ро­хо­да. (42)  Он знал, как под­нять мой осла­бев­ший дух. (43)  А я вспом­нил, до чего был жут­кий мороз, когда мы с Китом вы­бра­ли друг друга на Пти­чьем рынке...

(44)  И песня пошла...

* Моск­ви­на Ма­ри­на Львов­на (род. в 1954 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, жур­на­лист­ка, ра­дио­ве­ду­щая. За книгу «Моя со­ба­ка любит джаз» была на­граж­де­на Меж­ду­на­род­ным ди­пло­мом Г.-⁠Х. Ан­дер­се­на.

(1)  Динка огля­де­лась. (2)  Уютно бе­ле­ю­щая в зе­ле­ни хата вб­ли­зи ока­за­лась ста­рой, врос­шей в землю, об­луп­лен­ной до­ждя­ми и вет­ра­ми. (3)  Одной сто­ро­ной хата сто­я­ла на краю об­ры­ва, и кри­вая тро­пин­ка, сбе­гая вниз, при­во­ди­ла к за­бро­шен­но­му ко­лод­цу.

(4)  Яков сидел у рас­кры­то­го окна на ни­зень­кой ска­ме­еч­ке перед из­ре­зан­ным са­пож­ным ножом сто­ли­ком и, скло­нив­шись, тачал са­по­ги. (5)  Иось­ка, раз­ма­хи­вая ру­ка­ми, что-⁠то ве­се­ло рас­ска­зы­вал отцу, на щеке его вспры­ги­ва­ла лу­ка­вая ямоч­ка. (6)  Отец и сын си­де­ли в един­ствен­ной, но очень про­стор­ной ком­на­те с огром­ной рус­ской печ­кой.

(7)  Осто­рож­но войдя в сени и за­гля­нув в ком­на­ту, Динка оста­но­ви­лась от не­ожи­дан­но­сти. (8)  Прямо перед ней, в про­стен­ке между двумя ок­на­ми, где стоял са­пож­ный сто­лик и было свет­лее, воз­вы­шал­ся порт­рет мо­ло­дой жен­щи­ны со стро­гой улыб­кой, в го­род­ском пла­тье, с чёрным кру­жев­ным шар­фом. (9)  Она была изоб­ра­же­на во весь рост и так, как будто то­ро­пи­лась куда-⁠то, на­ки­нув свой лёгкий шарф.

(10)  Но боль­ше всего по­ра­зи­ли Динку её глаза. (11)  Огром­ные, пол­ные какой-⁠то внут­рен­ней тре­во­ги, умо­ля­ю­щие и тре­бо­ва­тель­ные. (12)  Оста­но­вив­шись на по­ро­ге, Динка не могла ото­рвать глаз от этого порт­ре­та. (13)  Ка­за­лось, она где-то уже ви­де­ла эти глаза, улыб­ку и ямоч­ку на щеке.

(14)  3абыв­шись, она молча пе­ре­во­ди­ла глаза с порт­ре­та ма­те­ри на сына...

(15)  Иось­ка смолк и на­сто­рожённо смот­рел на не­про­ше­ную го­стью. (16)  Яков тоже под­нял глаза, и на лице его по­яви­лось уже зна­ко­мое Динке вы­ра­же­ние со­сре­до­то­чен­ной стро­го­сти.

—  (17)  3драв­ствуй­те, ба­рыш­ня!  — ска­зал он, под­ни­ма­ясь нав­стре­чу.

—  (18)  3драв­ствуй­те, Яков Ильич!  — низко кла­ня­ясь, про­шеп­та­ла оро­бев­шая Динка.

(19)  Порт­рет Катри, её живые, го­ря­щие глаза, при­тих­ший двой­ник порт­ре­та, Иось­ка, и сам не­счаст­ный, уеди­нив­ший­ся здесь после смер­ти жены скри­пач  — всё это вну­ша­ло ей ужас. (20)  Ноги её, ка­за­лось, при­рос­ли к по­ро­гу, и, не зная, что ей де­лать, она жа­лост­но по­про­си­ла:

—  (21)  Сыг­рай­те, Яков Ильич.

(22)  Иось­ка с го­тов­но­стью подал отцу скрип­ку. (23)  Яков кив­нул сыну и, по­вер­нув­шись к порт­ре­ту, под­нял смы­чок, при­кос­нул­ся к стру­нам...

(24)  Как толь­ко по­ли­лись звуки скрип­ки, страх Динки прошёл. (25)  Играя, Яков смот­рел на порт­рет и, дви­гая в такт му­зы­ке бро­вя­ми, улы­бал­ся. (26)  И Катря от­ве­ча­ла ему неж­ной, стро­гой улыб­кой. (27)  А Иось­ка сидел на са­пож­ной та­бу­рет­ке и, сло­жив на ко­ле­нях ла­до­шки, смот­рел то на отца, то на мать.

* Осе­е­ва-Хмелёва Ва­лен­ти­на Алек­сан­дров­на (1902–1969 гг.)  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца. Са­мы­ми из­вест­ны­ми её про­из­ве­де­ни­я­ми стали по­ве­сти «Динка», «Динка про­ща­ет­ся с дет­ством».

(1)  На рас­све­те мы с Лёнькой на­пи­лись чаю и пошли на мшары ис­кать глу­ха­рей. (2)  Идти было скуч­но.

—  (3)  Ты бы, Лёня, рас­ска­зал чего-⁠ни­будь по­ве­се­лей.

—  (4)  Чего рас­ска­зы­вать?  — от­ве­тил Лёнька.  —  (5)  Разве про ста­ру­шек в нашей де­рев­не. (6)  Ста­руш­ки эти  — до­че­ри зна­ме­ни­тей­ше­го ху­дож­ни­ка По­жа­ло­сти­на. (7)  Ака­де­мик он был, а вышел из наших пас­ту­шат, из соп­ли­вых. (8)  Его гра­вю­ры висят в му­зе­ях в Па­ри­же, Лон­до­не и у нас в Ря­за­ни. (9)  Не­бось ви­де­ли?

(10)  Я вспом­нил пре­крас­ные, чуть по­жел­тев­шие от вре­ме­ни гра­вю­ры на сте­нах своей ком­на­ты в доме у двух хло­пот­ли­вых ста­рух. (11)  Вспом­ни­лось мне и пер­вое, очень стран­ное ощу­ще­ние от гра­вюр. (12)  То были порт­ре­ты ста­ро­мод­ных людей, и я никак не мог из­ба­вить­ся от их взгля­дов. (13)  Толпа дам и муж­чин в на­глу­хо застёгну­тых сюр­ту­ках, толпа се­ми­де­ся­тых годов де­вят­на­дца­то­го сто­ле­тия, смот­ре­ла на меня со стен с глу­бо­ким вни­ма­ни­ем.

—  (14)  При­хо­дит как-то в сель­со­вет куз­нец Егор,  — про­дол­жил Лёня.  —  (15)  Нечем, го­во­рит, чи­нить то, что тре­бу­ет­ся, по­то­му да­вай­те ко­ло­ко­ла сни­мать.

(16)  Встре­ва­ет тут Фе­до­сья, баба из Пу́стыни: (17)  «У По­жа­ло­сти­ных в доме ста­ру­хи по мед­ным дос­кам ходят. (18)  Что-⁠то на тех дос­ках на­ца­ра­па­но  — не пойму. (19)  Эти доски и при­го­дят­ся».

(20)  Я пришёл к По­жа­ло­сти­ным, ска­зал, в чём дело, и по­про­сил эти доски по­ка­зать. (21)  Ста­руш­ка вы­но­сит доски, завёрну­тые в чи­стый руш­ник. (22)  Я взгля­нул и замер. (23)  Мать чест­на́я, до чего тон­кая ра­бо­та, до чего твёрдо вы­ре­за­но! (24)  Осо­бен­но порт­рет Пугачёва  — гля­деть долго нель­зя: ка­жет­ся, с ним самим раз­го­ва­ри­ва­ешь. (25)  «Да­вай­те мне доски на хра­не­ние, иначе их на гвоз­ди пе­ре­пла­вят»,  — го­во­рю ей.

(26)  3апла­ка­ла она и го­во­рит: (27)  «Что вы! (28)  Это на­род­ная цен­ность, я их ни за что не отдам».

(29)  В общем, спас­ли мы эти доски  — от­пра­ви­ли в Ря­зань, в музей.

(30)  Потом со­зва­ли со­бра­ние, чтобы меня су­дить за то, что доски спря­тал. (31)  Я вышел и го­во­рю: (32)  «Не вы, а ваши дети пой­мут цен­ность этих гра­вюр, а труд чужой по­чи­тать надо. (33)  Че­ло­век вышел из пас­ту­хов, де­сят­ки лет учил­ся на чёрном хлебе и воде, в каж­дую доску столь­ко труда вло­же­но, бес­сон­ных ночей, му­че­ний че­ло­ве­че­ских, та­лан­та...»

—  (34)  Та­лан­та!  — по­вто­рил Лёня гром­че.  —  (35)  Это по­ни­мать надо! (36)  Это бе­речь и це­нить надо! (37)  Ведь прав­да?

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич (1892–1968 гг.)  — рус­ский пи­са­тель и пуб­ли­цист, ма­стер ли­ри­ко-ро­ман­ти­че­ской прозы, автор про­из­ве­де­ний о при­ро­де, ис­то­ри­че­ских по­ве­стей, ху­до­же­ствен­ных ме­му­а­ров.

(1)  Ночью ми­ни­ру­ем берег. (2)  Темно, ино­гда на­кра­пы­ва­ет дож­дик, тёплый и при­ят­ный. (3)  Взле­та­ют ра­ке­ты, одна за дру­гой, ле­ни­во стро­чат пулемёты. (4)  Я лежу в ло­пу­хах. (5)  При­ят­но пах­нет ноч­ной вла­гой, рас­те­ни­я­ми, сырой землёй.

(6)  Я смот­рю на про­ти­во­по­лож­ный берег, на груп­пы скло­нив­ших­ся ив, осве­ща­е­мых дро­жа­щим све­том ракет.

(7)  Вспо­ми­на­ет­ся наша улица  — буль­вар с мо­гу­чи­ми каш­та­на­ми, ко­то­рые раз­рос­лись, об­ра­зо­вав свод. (8)  Вес­ной они по­кры­ва­ют­ся бе­лы­ми и ро­зо­вы­ми цве­та­ми, точно свеч­ка­ми. (9)  Осе­нью двор­ни­ки жгут ли­стья, а дети на­би­ва­ют кар­ма­ны каш­та­на­ми. (10)  Я тоже когда-⁠то со­би­рал, мы при­но­си­ли их домой це­лы­ми сот­ня­ми. (11)  Ак­ку­рат­нень­кие, ла­ки­ро­ван­ные, они за­гро­мож­да­ли ящики, всем ме­ша­ли, и долго ещё вы­ме­та­ли их из-⁠под шка­фов и кро­ва­тей. (12)  Осо­бен­но много их все­гда было под боль­шим ди­ва­ном. (13)  Хо­ро­ший был диван  — мяг­кий, про­стор­ный, какой-⁠то уди­ви­тель­но удоб­ный. (14)  После обеда на нём все­гда от­ды­ха­ла ба­буш­ка. (15)  Я укры­вал её ста­рым паль­то, ко­то­рое толь­ко для этого и слу­жи­ло, и давал в руки чьи-⁠ни­будь ме­му­а­ры...

(16)  На­пра­во  — боль­шой гар­де­роб. (17)  А на гар­де­робе  — ко­роб­ки, кар­тон­ки со шля­па­ми. (18)  На них много пыли, её сме­та­ют толь­ко перед Новым годом, Пер­вым мая и ма­ми­ны­ми име­ни­на­ми два­дцать четвёртого ок­тяб­ря...

(19)  По­след­нюю от­крыт­ку от ма­те­ри я по­лу­чил через три дня после со­об­ще­ния о па­де­нии Киева, а да­ти­ро­ва­на она была ещё ав­гу­стом. (20)  Мать пи­са­ла, что нем­цев ото­гна­ли, ка­но­на­ды почти не слыш­но, от­крыл­ся цирк...

(21)  С тех пор про­шло де­сять ме­ся­цев. (22)  Ино­гда я вы­ни­маю из бо­ко­во­го кар­ма­на от­крыт­ку, смот­рю на тон­кие не­раз­бор­чи­вые буквы. (23)  Они рас­плы­лись от до­ждей и пота. (24)  В одном месте, в самом низу, нель­зя уже разо­брать слов. (25)  Но я их знаю на­и­зусть. (26)  Я всю от­крыт­ку знаю на­и­зусть... (27)  На ад­рес­ной сто­ро­не, слева, ре­кла­ма, а спра­ва  — марка: стан­ция метро «Ма­я­ков­ская».

(28)  В дет­стве я увле­кал­ся мар­ка­ми и про­сил всех дру­зей и зна­ко­мых на­кле­и­вать на кон­вер­ты кра­си­вые новые марки. (29)  Вот и сей­час мать на­кле­и­ла кра­си­вую марку, как в дет­стве... (30)  Они у нас ле­жа­ли в ма­лень­кой длин­ной ко­ро­боч­ке, слева на столе. (31)  И мать, ве­ро­ят­но, долго вы­би­ра­ла, пока не оста­но­ви­лась на этой  — зелёной и кра­си­вой. (32)  Сто­я­ла, скло­нив­шись над сто­лом, и, сняв очки, рас­смат­ри­ва­ла их бли­зо­ру­ки­ми, со­щу­рен­ны­ми гла­за­ми и...

(33)  Как всё это сей­час да­ле­ко! (34)  Как давно всё это было, как давно!..

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич (1911–1987)  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По его сце­на­ри­ям сняты ки­но­филь­мы.

(1)  В ин­сти­тут­ский буфет вошёл па­рень  — ху­день­кий, не­вы­со­кий, свет­лые во­ло­сы стри­же­ны ёжиком. (2)  Он волок всего две кар­ти­ны  — не­за­чехлённые, без рамок. (3)  По­ста­вил и подошёл к бу­фет­ной стой­ке.

(4)  Я гля­нул на его хол­сты, гля­нул не­бреж­но, даже предубеждённо, ни во что не веря. (5)  Гля­нул и уди­вил­ся.

(6)  Два порт­ре­та сто­я­ли, будто взяв­шись за руки, хотя каж­дый из них был от­дель­ным. (7)  На одном было на­кле­е­но: «Отец», на дру­гом  — «Мать».

(8)  Отец был мо­ло­дой, чуть ли не мо­ло­же этого парня, в форме же­лез­но­до­рож­но­го ма­ши­ни­ста, в фу­раж­ке. (9)  Го­лу­бые глаза мер­ца­ли мо­ло­дым вос­тор­гом жизни, но в лёгком их блес­ке как бы скво­зи­ла чуть-⁠чуть тре­вож­ная тень  — тень ожи­да­ния чего-⁠то.

(10)  А мать си­де­ла прямо, на­пряжённо. (11)  Кре­стьян­ское лицо, го­род­ское пла­тье. (12)  Но чув­ство­ва­лось, что живут не в де­рев­не, а где-⁠то в при­го­ро­де, может быть, на разъ­ез­де. (13)  И, видно, из де­рев­ни не­дав­но. (14)  Руки её вы­ра­жа­ли не­лов­кость, будто не ху­дож­ник-⁠сын ри­со­вал её, а си­де­ла она перед фо­то­гра­фом, и это было ей не­при­выч­но. (15)  Да и во­об­ще было видно, что ей не­при­выч­но си­деть, а при­вык­ла она дви­гать­ся, спе­шить, кор­мить детей, вы­во­дить ско­ти­ну.

(16)  Руки были сло­же­ны ак­ку­рат­но, паль­чик к паль­чи­ку, на одном се­реб­ря­ное ко­леч­ко по­свер­ки­ва­ло. (17)  Улы­ба­лась она смущённо и с лю­бо­пыт­ством, будто это не вы раз­гля­ды­ва­ли её, а она, чуть робея, гля­де­ла на вас.

(18)  Вы­пол­не­но всё это было пре­дель­но безыс­кус­но, но как-⁠то уди­ви­тель­но... (19)  Я даже не мог по­нять, в чём тут сек­рет. (20)  Но я не­слыш­но, про себя, ахнул от ощу­ще­ния зре­лой силы этой кисти. (21)  Осо­бен­но на фоне пронёсшей­ся пе­ре­до мной гро­мад­ной вы­став­ки бес­цвет­ных зна­ков псев­до­жиз­ни  — не­про­жи­той, не­вы­стра­дан­ной, усреднённой, но ис­кус­но упо­ря­до­чен­ной и оправ­лен­ной в рамы. (22)  Эти два порт­ре­та не то чтобы вы­де­ля­лись ма­стер­ством  — они про­сто были жи­вы­ми...

(23)  А автор уже воз­вра­щал­ся с под­но­сом, где оди­но­ко вы­сил­ся ста­кан чая и лежал бу­тер­брод с сыром.

—  (24)  А по­че­му у тебя отец такой мо­ло­дой?  — спро­сил я.

—  (25)  Я батю толь­ко так и за­пом­нил... (26)  Не вер­нул­ся с войны, а где полёг, не узна­ли  — без вести... (27)  Ждём вот уже де­сять лет. (28)  Всё уж ясно как будто, а мать и сей­час к поч­та­льо­ну бе­га­ет.

(29)  И он пошёл, под­хва­тив свои порт­ре­ты.

* Вла­ди­мир Ильич Ам­лин­ский  — рос­сий­ский пи­са­тель вто­рой по­ло­ви­ны XX века, автор рас­ска­зов и по­ве­стей о молодёжи: «Стан­ция пер­вой любви», «Пер­вая бес­сон­ни­ца», «На рас­све­те, в на­ча­ле до­ро­ги» и дру­гих.

(1)  В нашем ста­ром доме жило много ста­рых вещей. (2)  Когда-⁠то давно эти вещи были нужны, а сей­час они пы­ли­лись на чер­да­ке и в них ко­по­ши­лись мыши.

(3)  Из­ред­ка мы устра­и­ва­ли на чер­да­ке рас­коп­ки, и среди раз­би­тых окон­ных рам и за­на­ве­сей из мох­на­той па­у­ти­ны об­на­ру­жи­вал­ся то ящик от мас­ля­ных кра­сок, то сло­ман­ный пер­ла­мут­ро­вый веер, то мед­ная ко­фей­ная мель­ни­ца времён се­ва­сто­поль­ской обо­ро­ны.

(4)  Как-⁠то на чер­да­ке мы нашли де­ре­вян­ную чёрную шка­тул­ку. (5)  На крыш­ке её была вы­ло­же­на ан­глий­ская над­пись: «(6)  Эдин­бург, Шот­лан­дия, делал ма­стер Галь­ве­стон».

(7)  Шка­тул­ку при­нес­ли в ком­на­ты, осто­рож­но вы­тер­ли с неё пыль и от­кры­ли крыш­ку. (8)  Внут­ри были мед­ные ва­ли­ки с тон­ки­ми сталь­ны­ми ши­па­ми. (9)  Около каж­до­го ва­ли­ка си­де­ла мед­ная стре­ко­за, ба­боч­ка или жук.

(10)  Это была му­зы­каль­ная шка­тул­ка! (11)  Мы за­ве­ли её, но она не иг­ра­ла.

(12)  За ве­чер­ним чаем мы за­го­во­ри­ли о та­ин­ствен­ном ма­сте­ре Галь­ве­сто­не. (13)  Все со­шлись на том, что это был весёлый по­жи­лой шот­лан­дец в клет­ча­том жи­ле­те и ко­жа­ном фар­ту­ке. (14)  Об­та­чи­вая в тис­ках мед­ные ва­ли­ки, он, на­вер­ное, на­сви­сты­вал пе­сен­ку о де­вуш­ке, со­би­ра­ю­щей хво­рост в горах. (15)  Как все хо­ро­шие ма­сте­ра, он раз­го­ва­ри­вал с ве­ща­ми, ко­то­рые делал, и пред­ска­зы­вал их бу­ду­щее. (16)  Но, ко­неч­но, он никак не мог до­га­дать­ся, что эта чёрная му­зы­каль­ная шка­тул­ка попадёт в пу­стын­ные леса за Окой, в де­рев­ню, где толь­ко одни пе­ту­хи поют, как в Шот­лан­дии.

(17)  С тех пор ма­стер Галь­ве­стон стал одним из не­ви­ди­мых оби­та­те­лей ста­ро­го де­ре­вен­ско­го дома. (18)  Порой нам ка­за­лось, что мы слы­шим его хрип­лый ка­шель, когда он не­взна­чай по­перхнётся дымом из труб­ки.

(19)  Шка­тул­ку по­ста­ви­ли на стол и в конце кон­цов за­бы­ли о ней. (20)  Но как-⁠то позд­ней осе­нью в ста­ром гул­ком доме раз­дал­ся стек­лян­ный пе­ре­ли­ва­ю­щий­ся звон, будто кто-⁠то уда­рял ма­лень­ки­ми мо­ло­точ­ка­ми по ко­ло­коль­чи­кам, и из этого чу­дес­но­го звона воз­ник­ла и по­ли­лась неж­ная ме­ло­дия. (21)  Это не­ожи­дан­но просну­лась после мно­го­лет­не­го сна и за­иг­ра­ла шка­тул­ка, на­пол­няя дом та­ин­ствен­ным зво­ном,  — даже хо­ди­ки при­тих­ли от изум­ле­ния.

(22)  Шка­тул­ка про­иг­ра­ла свои песни, за­мол­ча­ла, и как мы ни би­лись, но за­ста­вить её снова иг­рать не смог­ли. (23)Долго потом мы на­сви­сты­ва­ли ме­ло­дии ма­сте­ра Галь­ве­сто­на, а в ста­ром доме с тех пор на­все­гда по­се­ли­лась му­зы­ка...

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист. Со­здал много очер­ков, рас­ска­зов, по­ве­стей о при­ро­де, о внут­рен­нем мире че­ло­ве­ка. На­пи­сал серию книг о твор­че­стве и о людях ис­кус­ства: «Орест Ки­прен­ский», «Исаак Ле­ви­тан», «Тарас Шев­чен­ко» и др.

(1)  Так я и не смог по­нять, по­че­му биб­лио­те­ка ино­гда полна на­ро­ду, а ино­гда в ней со­вер­шен­но ни­ко­го нет. (2)  Во вся­ком слу­чае, когда мы при­шли туда с мамой, биб­лио­те­кар­ша Та­тья­на Львов­на была одна, под­ме­та­ла ве­ни­ком пол.

(3)  За­бав­ное зна­ком­ство по­лу­чи­лось у них  — у по­клон­ни­цы ба­ле­та с быв­шей ба­ле­ри­ной. (4)  Мама вы­хва­ти­ла у ста­руш­ки веник и при­ня­лась им ору­до­вать, от­чи­ты­вая Та­тья­ну Львов­ну:

—  (5)  Ну, что же это вы, а? (6)  Или де­воч­ки сюда не ходят?

(7)  Она взгля­ну­ла на биб­лио­те­кар­шу, толь­ко когда разо­гну­лась.

—  (8)  А хо­ло­ди­на-⁠то! (9)  Как вы здесь ра­бо­та­е­те?

—  (10)  А вот так,  — ска­за­ла ве­се­ло Та­тья­на Львов­на и дви­же­ни­ем, ко­неч­но же, ар­ти­сти­че­ским, цар­ствен­ным рас­пах­ну­ла своё на­ряд­ное паль­то, как плащ или какую-⁠ни­будь на­кид­ку. (11)  Мы рас­хо­хо­та­лись, когда под бар­ха­том ока­за­лась обык­но­вен­ная те­ло­грей­ка, под­по­я­сан­ная бле­стя­щим ре­меш­ком.

—  (12)  А вы что,  — за­ди­ри­сто спро­си­ла ста­руш­ка маму,  — из ис­пол­ко­ма?

(13)  Мама не на шутку сму­ти­лась.

—  (14)  Да нет... (15)  Я ро­ди­тель­ни­ца... (16)  Вот этого маль­чи­ка.

—  (17)  Або­не­мент одна ты­ся­ча три­на­дцать. (18)  Коля…

(19)  Я под­ска­зал фа­ми­лию. (20)  Пока Та­тья­на Львов­на ис­ка­ла мою кар­точ­ку, мама вол­но­ва­лась.

—  (21)  Так же нель­зя. (22)  Мы с Колей при­везём вам не­множ­ко дров, уж не оби­жай­тесь.

—  (23)  Ой!  — об­ра­до­ва­лась Та­тья­на Львов­на.  —  (24)  Как я бла­го­дар­на. (25)  А то чер­ни­ла за­мер­за­ют.

—  (26)  Что  — чер­ни­ла! (27)  Вы же тут целый день. (28)  Про­сты­не­те!

—  (29)  А дети? (30)  А книги?

(31)  Мама улыб­ну­лась.

—  (32)  Дети при­дут и уйдут, а книги не замёрзнут.

—  (33)  Да вы что!  — вскри­ча­ла Та­тья­на Львов­на.  —  (34)  Книги стра­да­ют не мень­ше людей, толь­ко ска­зать не могут. (35)  Клей в ко­реш­ках рас­сы­па­ет­ся, бу­ма­га пух­нет, со­всем как че­ло­век от го­ло­да. (36)  Ведь осе­нью здесь было сыро. (37)  И во­об­ще! (38)  Как че­ло­век ви­но­ват перед ними! (39)  Мы в Ле­нин­гра­де, пред­став­ля­е­те, то­пи­ли кни­га­ми печки. (40)  Серд­це кро­вью об­ли­ва­ет­ся, а что де­лать? (41)  Ни еду сва­рить, ни со­греть­ся. (42)  Вот я и ре­ши­ла тут: пойду ра­бо­тать в биб­лио­те­ку, и не­пре­мен­но в дет­скую, по­ни­ма­е­те?

—  (43)  А как же балет?  — не вы­дер­жа­ла мама.

—  (44)  Ах, как всё это да­ле­ко!  — рас­сме­я­лась Та­тья­на Львов­на.  —  (45)  А мы с вами в дру­гой жизни. (46)  Война, холод, дет­ские книги. (47)  Да, здесь не сцена, а прав­да.

—  (48)  Зачем нам,  — про­го­во­ри­ла мама, опу­стив го­ло­ву,  — такая прав­да?

—  (49)  Её не вы­би­ра­ют,  — от­ве­ти­ла ста­руш­ка и при­ба­ви­ла:  —  (50)  Не уны­вай­те, всё ещё будет: и театр, и за­на­вес, и му­зы­ка.

* Аль­берт Ана­то­лье­вич Ли­ха­нов  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» был снят од­но­имённый фильм.

(1)  Этой осе­нью я но­че­вал у деда Ла­ри­о­на на Ур­жен­ском озере. (2)  Со­звез­дия, хо­лод­ные, как кру­пин­ки льда, пла­ва­ли в воде. (3)  Утки зябли в за­рос­лях и кря­ка­ли всю ночь.

(4)  Деду не спа­лось. (5)  Он по­ста­вил са­мо­вар  — от него окна в избе сразу за­по­те­ли. (6)  В сенях мирно спал заяц, дедов лю­би­мец, и из­ред­ка во сне гром­ко сту­чал зад­ней лапой по гни­лой по­ло­ви­це.

(7)  Мы пили чай ночью, до­жи­да­ясь не­ре­ши­тель­но­го рас­све­та, и за чаем дед по­ве­дал мне ис­то­рию о зайце.

(8)  В ав­гу­сте дед пошёл охо­тить­ся на се­вер­ный берег озера. (9)  Леса сто­я­ли сухие, как порох. (10)  Деду по­пал­ся зай­чо­нок с рва­ным левым ухом. (11)  Дед вы­стре­лил в него, но про­мах­нул­ся, и заяц удрал.

(12)  Дед огор­чил­ся и пошёл даль­ше. (13)  Но вдруг за­тре­во­жил­ся: с юга, со сто­ро­ны Ло­пу­хов, силь­но тя­ну­ло гарью. (14)  Под­нял­ся ветер. (15)  Дым гу­стел  — стало труд­но ды­шать.

(16)  Дед понял, что на­чал­ся лес­ной пожар и огонь идёт прямо на него. (17)  Ветер перешёл в ура­ган. (18)  Огонь гнало по земле с не­слы­хан­ной ско­ро­стью.

(19)  Дед по­бе­жал по коч­кам, спо­ты­кал­ся, падал, дым вы­едал ему глаза, а сзади был уже слы­шен ши­ро­кий гул и треск пла­ме­ни.

(20)  Смерть на­сти­га­ла деда, хва­та­ла его за плечи, и в это время из-⁠под ног у деда вы­ско­чил заяц. (21)  Он бежал мед­лен­но и во­ло­чил зад­ние лапы. (22)  Потом толь­ко дед за­ме­тил, что они у зайца об­го­ре­ли.

(23)  Ла­ри­он об­ра­до­вал­ся зайцу, будто род­но­му. (24)  Дед, ста­рый лес­ной жи­тель, знал, что звери го­раз­до лучше че­ло­ве­ка чуют, от­ку­да идёт огонь, и все­гда спа­са­ют­ся. (25)  Гиб­нут они толь­ко тогда, когда огонь их окру­жа­ет.

(26)  Дед бежал за зай­цем, пла­кал от стра­ха и кри­чал: «(27)  По­го­ди, милый, не беги так-⁠то шибко!»

(28)  Заяц вывел деда из огня. (29)  Когда они вы­бе­жа­ли из леса к озеру, то оба упали от уста­ло­сти. (30)  Дед по­до­брал зайца и понёс домой. (31)  У зайца были опа­ле­ны зад­ние ноги и живот. (32)  Дед вы­ле­чил его и оста­вил у себя.

—  (33)  Этот заяц,  — ска­зал дед,  — спа­си­тель мой: я ему жиз­нью обя­зан­ный. (34)  Я, можно ска­зать, бла­го­дар­ность ему ока­зы­вать дол­жен, а ты го­во­ришь  — бро­сить...

(35)  Так и живут вме­сте  — ста­рый дед Ла­ри­он, его внук Вань­ка да заяц с рва­ным ухом.

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист. Со­здал много очер­ков, рас­ска­зов, по­ве­стей о при­ро­де, о внут­рен­нем мире че­ло­ве­ка. На­пи­сал серию книг о твор­че­стве и о людях ис­кус­ства: «Орест Ки­прен­ский», «Исаак Ле­ви­тан», «Тарас Шев­чен­ко» и др.

(1)  Мы с мамой пе­ре­еха­ли в этот дом не­дав­но. (2)  Самое ин­те­рес­ное здесь  — двор. (3)  Он боль­шой, зелёный, есть где иг­рать и в мяч, и в пря­тал­ки, и в раз­ные дру­гие игры. (4)  Ре­бя­та иг­ра­ли почти каж­дый день, осо­бен­но летом. (5)  И я по­сте­пен­но пе­ре­зна­ко­мил­ся с ними, и все мы от­но­си­лись друг к другу по-⁠хо­ро­ше­му.

(6)  Потом меня стали на­зна­чать судьёй в во­лей­боль­ных встре­чах. (7)  Су­дить никто не любил, все хо­те­ли иг­рать, а я  — все­гда по­жа­луй­ста: как не по­мочь дру­зьям?.. (8)  А бы­ва­ло, что на ши­ро­ком крыль­це со­сед­не­го де­ре­вян­но­го дома мы иг­ра­ли в шах­ма­ты и лото.

(9)  Из­ред­ка ре­бя­та при­хо­ди­ли ко мне домой. (10)  Пла­стин­ки слу­ша­ли, иг­ра­ли моей же­лез­ной до­ро­гой, бол­та­ли о том о сём, но ни о чём серьёзном.

(11)  И ещё ре­бя­та лю­би­ли, когда я пус­кал с бал­ко­на бу­маж­ных го­лу­бей. (12)  Точ­нее го­во­ря, это были не со­всем го­лу­би. (13)  Я на­учил­ся де­лать из бу­ма­ги пти­чек, по­хо­жих на ле­та­ю­щие блюд­ца.

(14)  Со­всем круг­лых, толь­ко со склад­кой по­се­ре­ди­не и с тре­уголь­ным клю­ви­ком. (15)  Они здо­ро­во ле­та­ли, плав­ны­ми ши­ро­ки­ми кру­га­ми. (16)  Ино­гда ветер поды­мал их на при­лич­ную вы­со­ту и уно­сил со двора.

(17)  Ре­бя­та тол­пой го­ня­лись за каж­дым го­луб­ком  — кто пер­вый схва­тит! (18)  Чтобы не было свал­ки, ре­ше­но было за­ра­нее го­во­рить, ка­ко­го го­луб­ка я кому по­сы­лаю.

(19)  Дело в том, что каж­до­го го­луб­ка я раз­ри­со­вы­вал фло­ма­сте­ра­ми. (20)  На одном ри­со­вал вся­кие узоры, на дру­гом  — ко­раб­ли­ки среди моря, на тре­тьем  — ска­зоч­ные го­ро­да, на четвёртом  — цветы и ба­бо­чек. (21)  И вся­кие кос­ми­че­ские кар­тин­ки. (22)  И ещё много всего  — по­лу­ча­лось кра­си­во и ин­те­рес­но.

(23)  Ре­бя­там это, ко­неч­но, нра­ви­лось, но я всё равно был среди них чужим. (24)  И вдруг я рас­хо­тел пус­кать с бал­ко­на го­луб­ков.

(25)  Я сде­лал по­след­не­го и  — сам не знаю по­че­му  — на­ри­со­вал ве­чер­нее небо, оран­же­вое солн­це на го­ри­зон­те и до­ро­гу, по ко­то­рой идут рядом двое маль­чи­шек.

(26)  Хотя нет, я знал, по­че­му на­ри­со­вал такое. (27)  Хо­те­лось, чтобы по­явил­ся друг. (28)  Не слу­чай­ный, не на час, когда за­бе­га­ет по­иг­рать в шах­ма­ты или по­слу­шать Пола Мак­карт­ни, а на­сто­я­щий...

(29)  Я пу­стил го­луб­ка с бал­ко­на, и ветер схва­тил и унёс его за то­по­ля. (30)  И я по­ду­мал: вот найдёт кто-⁠ни­будь, до­га­да­ет­ся, придёт ко мне...

* Кра­пи­вин Вла­ди­слав Пет­ро­вич (род. в 1938 г.)  — со­вре­мен­ный пи­са­тель, жур­на­лист, автор книг о детях и для детей, в том числе фан­та­сти­че­ских.

(1)  В пер­вый год моей жизни, в день ка­ко­го-то празд­ни­ка, по ста­ро­му по­ве­рью, ро­ди­те­ли мои устро­и­ли га­да­ние: они раз­ло­жи­ли крест, дет­скую саблю, рюмку и книж­ку. (2)  К чему пер­во­му при­тро­нусь, то и пред­опре­де­лит мою судь­бу. (3)  При­нес­ли меня. (4)  Я тот­час по­тя­нул­ся к сабле, потом по­иг­рал рюм­кой, а до про­че­го не хо­те­лось до­тра­ги­вать­ся.

(5)  Рас­ска­зы­вая мне впо­след­ствии об этой сцен­ке, отец сме­ял­ся: «Ну, думаю, дело плохо! (6)  Будет мой сын ру­ба­кой и пья­ни­цей!»

(7)  Ста­рин­ное это га­да­нье, од­на­ко, и сбы­лось, и не сбы­лось. (8)  Сабля, дей­стви­тель­но, пред­ре­ши­ла мою жиз­нен­ную до­ро­гу, но и от книж­ной пре­муд­ро­сти я не отрёкся. (9)  В че­тыр­на­дцать лет увлечённо читал и писал стихи, в пят­на­дцать перешёл на «Анну Ка­ре­ни­ну», а в шест­на­дцать про­чи­ты­вал и раз­би­рал с то­ва­ри­ща­ми всё под­ряд. (10)  А пья­ни­цей, к сча­стью, не стал.

(11)  Рас­ска­зы отца, про­шед­ше­го тер­ни­стый путь от сол­да­та до ка­пи­та­на, дет­ские игры  — всё это на­стра­и­ва­ло на опре­делённый лад. (12)  Маль­чиш­кой я по целым часам про­па­дал в гим­на­сти­че­ском го­род­ке 1-⁠го Стрел­ко­во­го ба­та­льо­на, стре­лял в тире по­гра­нич­ни­ков. (13)  Ходил вер­сты за три на стрель­би­ще стрел­ко­вых рот, про­би­рал­ся с сол­да­та­ми, счи­тав­ши­ми про­бо­и­ны, в укры­тие перед ми­ше­ня­ми. (14)  Пули сви­сте­ли над го­ло­ва­ми; было страш­но, но очень за­нят­но. (15)  На об­рат­ном пути вме­сте со стрел­ка­ми под­тя­ги­вал сол­дат­скую песню:

(16)  Греми, слава, тру­бой

За Ду­на­ем за рекой.

(17)  Моё страст­ное увле­че­ние при­да­ва­ло мне вес в гла­зах маль­чи­шек и вы­зы­ва­ло их за­висть...

(18)  Сло­вом, при­жил­ся в во­ен­ной среде, при­об­ре­тя при­я­те­лей среди офи­цер­ства, а ещё более  — среди сол­дат.

(19)  Бу­ду­щая офи­цер­ская жизнь пред­став­ля­лась мне тогда в орео­ле сплош­но­го ве­се­лья и ли­хо­сти, а не в бре­ме­ни тру­дов и забот, как это бы­ва­ет в дей­стви­тель­но­сти.

(20)  По мере пе­ре­хо­да в выс­шие клас­сы сво­бод­но­го вре­ме­ни, ко­неч­но, ста­но­ви­лось мень­ше, по­яви­лись дру­гие ин­те­ре­сы, и во­ин­ские упраж­не­ния мои почти пре­кра­ти­лись. (21)  Не бро­сил я толь­ко гим­на­сти­ки и пре­успе­вал в «во­ен­ном строе», ко­то­рый был введён в про­грам­му ре­аль­но­го учи­ли­ща в 1889 году.

(22)  Во вся­ком слу­чае, когда я окон­чил учи­ли­ще, хотя вы­со­кие баллы по ма­те­ма­ти­че­ским пред­ме­там су­ли­ли лёгкую воз­мож­ность по­ступ­ле­ния в любое выс­шее тех­ни­че­ское за­ве­де­ние, об этом и речи не было. (23)  Я из­брал во­ен­ную ка­рье­ру.

(24)  Было ли это след­стви­ем га­да­ния? (25)  Не знаю...

* Де­ни­кин Антон Ива­но­вич (1872–1947 гг.)  — рус­ский во­е­на­чаль­ник, по­ли­ти­че­ский и об­ще­ствен­ный де­я­тель, пи­са­тель, ме­му­а­рист, пуб­ли­цист и во­ен­ный до­ку­мен­та­лист.

(1)  В нашем ста­ром доме жило много ста­рых вещей. (2)  Когда-⁠то давно эти вещи были нужны, а сей­час они пы­ли­лись на чер­да­ке и в них ко­по­ши­лись мыши.

(3)  Из­ред­ка мы устра­и­ва­ли на чер­да­ке рас­коп­ки, и среди раз­би­тых окон­ных рам и за­на­ве­сей из мох­на­той па­у­ти­ны об­на­ру­жи­вал­ся то ящик от мас­ля­ных кра­сок, то сло­ман­ный пер­ла­мут­ро­вый веер, то мед­ная ко­фей­ная мель­ни­ца времён се­ва­сто­поль­ской обо­ро­ны.

(4)  Как-⁠то на чер­да­ке мы нашли де­ре­вян­ную чёрную шка­тул­ку. (5)  На крыш­ке её была вы­ло­же­на ан­глий­ская над­пись: «(6)  Эдин­бург, Шот­лан­дия, делал ма­стер Галь­ве­стон».

(7)  Шка­тул­ку при­нес­ли в ком­на­ты, осто­рож­но вы­тер­ли с неё пыль и от­кры­ли крыш­ку. (8)  Внут­ри были мед­ные ва­ли­ки с тон­ки­ми сталь­ны­ми ши­па­ми. (9)  Около каж­до­го ва­ли­ка си­де­ла мед­ная стре­ко­за, ба­боч­ка или жук.

(10)  Это была му­зы­каль­ная шка­тул­ка! (11)  Мы за­ве­ли её, но она не иг­ра­ла.

(12)  За ве­чер­ним чаем мы за­го­во­ри­ли о та­ин­ствен­ном ма­сте­ре Галь­ве­сто­не. (13)  Все со­шлись на том, что это был весёлый по­жи­лой шот­лан­дец в клет­ча­том жи­ле­те и ко­жа­ном фар­ту­ке. (14)  Об­та­чи­вая в тис­ках мед­ные ва­ли­ки, он, на­вер­ное, на­сви­сты­вал пе­сен­ку о де­вуш­ке, со­би­ра­ю­щей хво­рост в горах. (15)  Как все хо­ро­шие ма­сте­ра, он раз­го­ва­ри­вал с ве­ща­ми, ко­то­рые делал, и пред­ска­зы­вал их бу­ду­щее. (16)  Но, ко­неч­но, он никак не мог до­га­дать­ся, что эта чёрная му­зы­каль­ная шка­тул­ка попадёт в пу­стын­ные леса за Окой, в де­рев­ню, где толь­ко одни пе­ту­хи поют, как в Шот­лан­дии.

(17)  С тех пор ма­стер Галь­ве­стон стал одним из не­ви­ди­мых оби­та­те­лей ста­ро­го де­ре­вен­ско­го дома. (18)  Порой нам ка­за­лось, что мы слы­шим его хрип­лый ка­шель, когда он не­взна­чай по­перхнётся дымом из труб­ки.

(19)  Шка­тул­ку по­ста­ви­ли на стол и в конце кон­цов за­бы­ли о ней. (20)  Но как-⁠то позд­ней осе­нью в ста­ром гул­ком доме раз­дал­ся стек­лян­ный пе­ре­ли­ва­ю­щий­ся звон, будто кто-⁠то уда­рял ма­лень­ки­ми мо­ло­точ­ка­ми по ко­ло­коль­чи­кам, и из этого чу­дес­но­го звона воз­ник­ла и по­ли­лась неж­ная ме­ло­дия. (21)  Это не­ожи­дан­но просну­лась после мно­го­лет­не­го сна и за­иг­ра­ла шка­тул­ка, на­пол­няя дом та­ин­ствен­ным зво­ном,  — даже хо­ди­ки при­тих­ли от изум­ле­ния.

(22)  Шка­тул­ка про­иг­ра­ла свои песни, за­мол­ча­ла, и как мы ни би­лись, но за­ста­вить её снова иг­рать не смог­ли. (23)Долго потом мы на­сви­сты­ва­ли ме­ло­дии ма­сте­ра Галь­ве­сто­на, а в ста­ром доме с тех пор на­все­гда по­се­ли­лась му­зы­ка...

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист. Со­здал много очер­ков, рас­ска­зов, по­ве­стей о при­ро­де, о внут­рен­нем мире че­ло­ве­ка. На­пи­сал серию книг о твор­че­стве и о людях ис­кус­ства: «Орест Ки­прен­ский», «Исаак Ле­ви­тан», «Тарас Шев­чен­ко» и др.

(1)  Этой осе­нью я но­че­вал у деда Ла­ри­о­на на Ур­жен­ском озере. (2)  Со­звез­дия, хо­лод­ные, как кру­пин­ки льда, пла­ва­ли в воде. (3)  Утки зябли в за­рос­лях и кря­ка­ли всю ночь.

(4)  Деду не спа­лось. (5)  Он по­ста­вил са­мо­вар  — от него окна в избе сразу за­по­те­ли. (6)  В сенях мирно спал заяц, дедов лю­би­мец, и из­ред­ка во сне гром­ко сту­чал зад­ней лапой по гни­лой по­ло­ви­це.

(7)  Мы пили чай ночью, до­жи­да­ясь не­ре­ши­тель­но­го рас­све­та, и за чаем дед по­ве­дал мне ис­то­рию о зайце.

(8)  В ав­гу­сте дед пошёл охо­тить­ся на се­вер­ный берег озера. (9)  Леса сто­я­ли сухие, как порох. (10)  Деду по­пал­ся зай­чо­нок с рва­ным левым ухом. (11)  Дед вы­стре­лил в него, но про­мах­нул­ся, и заяц удрал.

(12)  Дед огор­чил­ся и пошёл даль­ше. (13)  Но вдруг за­тре­во­жил­ся: с юга, со сто­ро­ны Ло­пу­хов, силь­но тя­ну­ло гарью. (14)  Под­нял­ся ветер. (15)  Дым гу­стел  — стало труд­но ды­шать.

(16)  Дед понял, что на­чал­ся лес­ной пожар и огонь идёт прямо на него. (17)  Ветер перешёл в ура­ган. (18)  Огонь гнало по земле с не­слы­хан­ной ско­ро­стью.

(19)  Дед по­бе­жал по коч­кам, спо­ты­кал­ся, падал, дым вы­едал ему глаза, а сзади был уже слы­шен ши­ро­кий гул и треск пла­ме­ни.

(20)  Смерть на­сти­га­ла деда, хва­та­ла его за плечи, и в это время из-⁠под ног у деда вы­ско­чил заяц. (21)  Он бежал мед­лен­но и во­ло­чил зад­ние лапы. (22)  Потом толь­ко дед за­ме­тил, что они у зайца об­го­ре­ли.

(23)  Ла­ри­он об­ра­до­вал­ся зайцу, будто род­но­му. (24)  Дед, ста­рый лес­ной жи­тель, знал, что звери го­раз­до лучше че­ло­ве­ка чуют, от­ку­да идёт огонь, и все­гда спа­са­ют­ся. (25)  Гиб­нут они толь­ко тогда, когда огонь их окру­жа­ет.

(26)  Дед бежал за зай­цем, пла­кал от стра­ха и кри­чал: «(27)  По­го­ди, милый, не беги так-⁠то шибко!»

(28)  Заяц вывел деда из огня. (29)  Когда они вы­бе­жа­ли из леса к озеру, то оба упали от уста­ло­сти. (30)  Дед по­до­брал зайца и понёс домой. (31)  У зайца были опа­ле­ны зад­ние ноги и живот. (32)  Дед вы­ле­чил его и оста­вил у себя.

—  (33)  Этот заяц,  — ска­зал дед,  — спа­си­тель мой: я ему жиз­нью обя­зан­ный. (34)  Я, можно ска­зать, бла­го­дар­ность ему ока­зы­вать дол­жен, а ты го­во­ришь  — бро­сить...

(35)  Так и живут вме­сте  — ста­рый дед Ла­ри­он, его внук Вань­ка да заяц с рва­ным ухом.

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист. Со­здал много очер­ков, рас­ска­зов, по­ве­стей о при­ро­де, о внут­рен­нем мире че­ло­ве­ка. На­пи­сал серию книг о твор­че­стве и о людях ис­кус­ства: «Орест Ки­прен­ский», «Исаак Ле­ви­тан», «Тарас Шев­чен­ко» и др.

(1)  Когда Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич уви­дел свой дом, серд­це у него силь­но за­би­лось. (2)  Каж­дая жилка дро­жа­ла у него внут­ри при встре­че с домом, ко­то­рый был для него его жиз­нью, его ко­лы­бе­лью.

(3)  Целый год до его при­ез­да дом про­сто­ял за­ко­ло­чен­ный.

(4)  По па­мя­ти дом все­гда ка­зал­ся ему боль­шим, про­стор­ным, пах­ну­щим тёплым воз­ду­хом печей и све­же­вы­мы­ты­ми по­ла­ми. (5)  И ещё, когда Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич был ма­лень­ким маль­чи­ком, он все­гда думал, что у них в доме живут не толь­ко «живые люди», а ещё и те, ко­то­рые на кар­ти­нах, раз­ве­шан­ных по сте­нам во всех пяти ком­на­тах.

(6)  Это были в ос­нов­ном его пред­ки. (7)  Бабы и му­жи­ки в до­мо­тка­ных одеж­дах, со спо­кой­ны­ми и стро­ги­ми ли­ца­ми. (8)  Дамы и гос­по­да в при­чуд­ли­вых ко­стю­мах. (9)  Жен­щи­ны в рас­ши­тых зо­ло­том пла­тьях. (10)  Муж­чи­ны в белых, го­лу­бых, зелёных мун­ди­рах, в са­по­гах с зо­ло­ты­ми и се­реб­ря­ны­ми шпо­ра­ми.

(11)  Даже когда он стал взрос­лым, то, бу­дучи в самых слож­ных пе­ре­дел­ках, он, вспо­ми­ная дом, думал не толь­ко о род­ных, ко­то­рые на­се­ля­ли его, но и о «людях с кар­тин», ко­то­рых ни­ко­гда не знал...

(12)  Дело в том, что пра­пра­дед Ни­ко­лая Ни­ко­ла­е­ви­ча был ху­дож­ни­ком, а отец отдал мно­гие годы жизни, чтобы со­брать его кар­ти­ны. (13)  И эти кар­ти­ны, ка­за­лось, все­гда за­ни­ма­ли глав­ное место в их доме...

(14)  Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич от­во­рил дверь с не­ко­то­рой опас­кой. (15)  В доме пахло сы­ро­стью и затх­ло­стью... (16)  Ужас овла­дел Ни­ко­ла­ем Ни­ко­ла­е­ви­чем: кар­ти­ны ис­чез­ли! (17)  Он по­про­бо­вал сде­лать шаг, но по­скольз­нул­ся и еле усто­ял: пол был по­крыт тон­ким слоем лёгкого инея. (18)  Тогда он за­сколь­зил даль­ше.

(19)  Ещё ком­на­та! (20)  Ещё!.. (21)  Кар­тин нигде не было!

(22)  И тут Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич вспом­нил: сест­ра пи­са­ла ему, что спря­та­ла кар­ти­ны, сло­жи­ла на ан­тре­со­ли в самой сухой ком­на­те.

(23)  Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич, сдер­жи­вая себя, вошёл в эту ком­на­ту, влез на ан­тре­со­ли и дро­жа­щи­ми ру­ка­ми стал вы­тас­ки­вать одну кар­ти­ну за дру­гой, боясь, что они по­гиб­ли: промёрзли или от­сы­ре­ли.

(24)  Но про­изо­шло чудо, и кар­ти­ны были живы. (25)  И дом ожил, за­го­во­рил, запел... (26)  Мно­же­ство людей, ко­то­рых он, ка­за­лось, хо­ро­шо знал, вошло в ком­на­ту, окру­жи­ло Ни­ко­лая Ни­ко­ла­е­ви­ча... (27)  Впер­вые за по­след­ние годы он осво­бождённо и бла­жен­но вздох­нул. (28)  Те­перь можно было брать­ся за дела.

* Же­лез­ни­ков Вла­ди­мир Кар­по­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский пи­са­тель, ки­но­дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния пе­ре­ве­де­ны на мно­гие языки мира. В ос­нов­ном пишет об от­но­ше­ни­ях между лю­дь­ми, про­бле­мах взрос­ле­ния, дет­стве, от­ро­че­стве. Самое из­вест­ное его про­из­ве­де­ние  — роман «Чу­че­ло»  — рас­ска­зы­ва­ет о ста­нов­ле­нии ха­рак­те­ра ге­ро­и­ни и её не­про­стых от­но­ше­ни­ях с од­но­класс­ни­ка­ми.

(1)  Сразу после пе­ре­ме­ны Анна Ни­ко­ла­ев­на за­да­ла во­прос:

—  (2)  Кто за­пи­сал­ся в биб­лио­те­ку?

(3)  Руки под­ня­ли все.

—  (4)  Зна­чит, Та­тья­ну Львов­ну все зна­е­те?  — спро­си­ла она.

(5)  Класс ра­дост­но за­гал­дел.

—  (6)  И зна­е­те, что биб­лио­те­ка за­кры­та? (7)  У Та­тья­ны Львов­ны за­бо­лел внук, она не может от него отой­ти, а се­год­ня для биб­лио­те­ки при­ве­зут дрова. (8)  И она при­сла­ла за­пис­ку. (9)  Про­сит нас по­мочь. (10)  Надо их убрать, по­то­му что в про­шлый раз дрова рас­та­щи­ли. (11)  Сами по­ни­ма­е­те, время-⁠то во­ен­ное.

(12)  Анна Ни­ко­ла­ев­на ни к чему не при­зы­ва­ла, ни­че­го не тре­бо­ва­ла. (13)  Она про­сто смот­ре­ла на нас как на взрос­лых, и улыб­ка всё отчётли­вее про­сту­па­ла на лице. (14)  Её взгляд сколь­зил по рядам, и, точно сле­дуя взгля­ду учи­тель­ни­цы, мы под­ни­ма­ли руки.

—  (15)  Я не со­мне­ва­лась,  — ска­за­ла она.

(16)  Когда мы при­шли после уро­ков к биб­лио­те­ке, там уже гу­де­ла целая толпа. (17)  На двери по-⁠преж­не­му висел замок, а во дворе ва­ля­лись брёвна, сбро­шен­ные, видно, с ма­ши­ны как по­па­ло.

—  (18)  Что ж,  — ска­за­ла Анна Ни­ко­ла­ев­на,  — придётся по­до­ждать. (19)  На­вер­ное, сей­час по­дой­дут пиль­щи­ки.

(20)  Мы по­топ­та­лись пол­ча­са  — ни­ко­го не было. (21)  Толпа стала ре­деть. (22)  Среди самых стар­ших я уви­дел дев­чон­ку, с ко­то­рой раз­го­ва­ри­вал днём. (23)  Дев­чон­ка очень нерв­ни­ча­ла, всё за­ди­ра­ла на самый лоб свою пу­хо­вую шапку с длин­ны­ми ушами. (24)  Не­мно­го по­го­дя она по­до­шла к Анне Ни­ко­ла­ев­не и ска­за­ла:

—  (25)  Наши сей­час все в ки­нош­ку уде­рут, что-⁠то надо де­лать!

—  (26)  Не страш­но,  — от­ве­ти­ла Анна Ни­ко­ла­ев­на,  — зато оста­нут­ся самые от­вет­ствен­ные.

(27)  Она ска­за­ла это гром­ко, чтобы слы­ша­ли не толь­ко мы, но и все осталь­ные, од­на­ко за­вол­но­ва­лась.

—  (28)  Да­вай­те при­несём пилы,  — ска­за­ла дев­чон­ка,  — я, на­при­мер, рядом живу.

—  (29)  Кто же пи­лить будет?  — спро­си­ла Анна Ни­ко­ла­ев­на.

(30)  За­ора­ли почти все маль­чиш­ки.

(31)  В общем, ещё минут через два­дцать такой во дворе скрип под­нял­ся! (32)  На­вер­ное, пил пять при­та­щи­ли. (33)  А чтобы дело быст­рей шло, ра­бо­тать ре­ши­ли изо всех сил и, раз на­ро­ду много, часто ме­нять­ся.

(34)  Не­мно­го по­го­дя во дворе по­явил­ся креп­кий ста­рик, как ока­за­лось, дед той дев­чон­ки. (35)  Он начал ру­бить дрова, да так, что толь­ко треск стоял.

(36)  А через пят­на­дцать минут во двор, при­дер­жи­вая пла­ток, во­рва­лась Та­тья­на Львов­на.

—  (37)  Мои зо­ло­тые!  — за­кри­ча­ла она ещё из­да­ле­ка.  — (38)  Спа­си­бо! (39)  Анна Ни­ко­ла­ев­на, го­лу­буш­ка! (40)  Бла­го­дар­ствую! (41)  Дети и книги не долж­ны мёрз­нуть! (42)  Ни­ко­гда!

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Тёплый дождь», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

(1)  Мама, когда я ещё не учил­ся в школе, ра­бо­та­ла ин­же­не­ром и много чер­ти­ла. (2)  Чер­те­жи были такие кра­си­вые, а её го­то­валь­ня с бле­стя­щи­ми шту­ка­ми была такая не­обык­но­вен­но при­тя­га­тель­ная, что я не мог прой­ти мимо. (3)  Ко­неч­но, меня от­лав­ли­ва­ли, не пус­ка­ли, но не­сколь­ко чер­те­жей я всё же ис­пор­тил, какие-то цир­ку­ли сло­мал.

—  (4)  Его явно тянет к точ­ным на­у­кам,  — серьёзно го­во­ри­ла мама отцу.

(5)  В школе сразу стало ясно, что меня к точ­ным на­у­кам не тянет. (6)  Я учил­ся очень сред­не. (7)  Мама го­во­ри­ла, что если я так про­дол­жу, то стану груз­чи­ком. (8)  Вы­ра­же­ние же лица отца в это время было таким, что я до­га­ды­вал­ся: он со­мне­ва­ет­ся, что мама го­во­рит прав­ду.

(9)  Ко­ро­че, про­фес­сия груз­чи­ка как пер­спек­тив­ная мною ни­ко­гда не рас­смат­ри­ва­лась.

(10)  Когда я учил­ся в стар­ших клас­сах, ро­ди­те­ли пре­по­да­ва­ли в уни­вер­си­те­те. (11)  Мама вела тер­мо­ди­на­ми­ку, а отец ра­бо­тал за­ве­ду­ю­щим ка­фед­рой на эко­но­ми­че­ском фа­куль­те­те.

(12)  Но ал­геб­ра, гео­мет­рия и фи­зи­ка по-⁠преж­не­му были са­мы­ми тёмными для меня пред­ме­та­ми. (13)  Ро­ди­те­ли сами по­ни­ма­ли, что по их сто­пам я не пойду, и даже не на­ме­ка­ли на это.

(14)  Какие воз­мож­но­сти у меня име­лись? (15)  Уни­вер­си­тет, ин­сти­тут куль­ту­ры и, ко­неч­но же, ме­ди­цин­ский.

(16)  Ме­ди­цин­ский мне все­гда нра­вил­ся. (17)  Во-⁠пер­вых, там пре­по­да­вал мой лю­би­мый дядя. (18)  Во-⁠вто­рых, там учил­ся мой тро­ю­род­ный брат, ко­то­рый мне тоже нра­вил­ся. (19)  Но как-⁠то пу­га­ла так на­зы­ва­е­мая ана­то­мич­ка. (20)  Я по­ни­мал: даже про­сто войти в зда­ние, где она на­хо­дит­ся, я не смогу.

(21)  Тогда я стал хо­дить в ин­сти­тут куль­ту­ры. (22)  Слу­шал и смот­рел вы­ступ­ле­ния сту­ден­че­ско­го хора, кон­цер­ты сту­ден­тов эст­рад­но­го от­де­ле­ния, спек­так­ли, по­став­лен­ные и сыг­ран­ные сту­ден­та­ми. (23)  Ко­неч­но, я тогда плохо раз­би­рал­ся в этом, но мерт­вен­ную скуку и ужа­са­ю­щую без­ра­дост­ность уви­ден­но­го чув­ство­вал. (24)  3апах «ана­то­мич­ки», ка­за­лось, пре­сле­до­вал меня, он ис­хо­дил там от всего: во всех вы­ступ­ле­ни­ях была видна не­нуж­ность про­ис­хо­дя­ще­го. (25)  Не­нуж­ность ни­ко­му! (26)  Ни вы­сту­па­ю­щим, ни зри­те­лям. (27)  Это от­сут­ствие на­деж­ды на ра­дость за­ста­ви­ло меня твёрдо от­ка­зать­ся от мысли по­сту­пить в ин­сти­тут куль­ту­ры.

(28)  Но я хотел... (29)  Не знаю, чего я хотел. (30)  Ни­че­го опре­делённого. (31)  Мне хо­те­лось быть сту­ден­том. (32)  Хо­те­лось учить­ся не очень труд­но и не очень скуч­но... (33)  Хо­те­лось весёлой, ин­те­рес­ной, на­сто­я­щей жизни. (34)  Глав­ное  — на­сто­я­щей, всем су­ще­ством  — жизни.

* Гриш­ко­вец Ев­ге­ний Ва­ле­рье­вич (род. в 1967 г.)  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, ре­жиссёр, актёр, му­зы­кант. Стал из­ве­стен после того, как в 1999 г. был удо­сто­ен на­ци­о­наль­ной те­ат­раль­ной пре­мии «Зо­ло­тая маска». Яв­ля­ет­ся ав­то­ром книг «Ру­баш­ка», «Реки», «Следы на мне», «Ас­фальт».

(1)  Что де­ла­ют летом маль­чиш­ки на всех ули­цах и во дво­рах? (2)  Чи­та­ют книги, чинно бе­се­ду­ют о судь­бах мира? (3)  Нет, они иг­ра­ют в фут­бол. (4)  Наши маль­чиш­ки ничем не от­ли­ча­лись от дру­гих, а по­ло­же­ние у них было даже вы­год­нее, по­то­му что улицы здесь ещё толь­ко на­ме­ча­лись и каж­дый пу­стырь мог слу­жить фут­боль­ным полем...

(5)  Од­на­ж­ды в вос­кре­се­нье Фёдор Ми­хай­ло­вич повёл Боя гу­лять, и Антон пошёл с ними. (6)  Огром­ный Бой бегал, де­я­тель­но об­жи­вал новые места, но, когда они по­вер­ну­ли за угол дома, исчез. (7)  За домом был пу­стырь, а на нём орава ре­бя­ти­шек с усер­ди­ем ко­ло­ти­ла но­га­ми по мячу. (8)  В эту ораву и во­рвал­ся чёрным ура­га­ном нью­фа­унд­ленд.

(9)  Что про­из­ве­ло боль­шее впе­чат­ле­ние: ве­ли­чи­на, ско­рость бега или ра­зи­ну­тая клы­ка­стая пасть? (10)  Как бы там ни было, в не­сколь­ко се­кунд всех бес­страш­ных на­па­да­ю­щих, не­сги­ба­е­мых за­щит­ни­ков и твёрдых, как скала, вра­та­рей сдуло с пу­сты­ря. (11)  Вопли ужаса си­ре­на­ми про­ре­за­ли воз­дух.

(12)  В от­кры­тых окнах по­яви­лись ис­пу­ган­ные лица взрос­лых, раз­да­лись крики:

—  (13)  Что?.. (14)  Со­ба­ка?.. (15)  Какая там со­ба­ка!.. (16)  Мед­ведь бе­ше­ный... (17)  В ми­ли­цию надо по­зво­нить...

(18)  Фёдор Ми­хай­ло­вич на­хму­рил­ся и резко ско­ман­до­вал:

—  (19)  Бой, ко мне! (20)  Дай мяч!  —  (21)  Мяч шлёпнул­ся на тре­бо­ва­тель­но под­став­лен­ную ла­донь.  —  (22)  Идём, ху­ли­ган.

(23)  Они вышли на се­ре­ди­ну пу­сты­ря.

—  (24)  Что же вы по­пря­та­лись? (25)  Не бой­тесь, ре­бя­та, он зря не тро­га­ет. (26)  Про­сто он, как и вы, очень любит иг­рать в фут­бол.

—  (27)  Ну да, рас­ска­зы­вай­те...

—  (28)  Вот уви­ди­те. (29)  Ста­но­ви­тесь в круг и па­суй­те друг другу. (30)  А глав­ное  — не бой­тесь…

(31)  Фёдор Ми­хай­ло­вич под­дал ногой мяч  — Бой мет­нул­ся за ним. (32)  Когда нью­фа­унд­ленд уже на­сти­гал мяч, Антон отбил даль­ше. (33)  Бой за­ме­тал­ся по кругу. (34)  Ре­бя­та ста­ра­лись как можно даль­ше от­бить мяч. (35)  Они бо­я­лись и по­то­му часто про­ма­хи­ва­лись. (36)  Тогда Бой бро­сал­ся, за­хва­ты­вал мяч в пасть и, по­бед­но вски­нув го­ло­ву, под­няв сул­та­ном пу­ши­стый хвост, бежал по кругу.

(37)  Мало-⁠по­ма­лу фут­бо­ли­сты успо­ко­и­лись, стали бить лучше. (38)  Бой бро­сал­ся мячу на­пе­ре­рез, а если тот шёл по­вер­ху, под­пры­ги­вал и от­би­вал носом.

(39)  Через де­сять минут ре­бя­та орали и виз­жа­ли, но уже не от стра­ха, а от вос­тор­га. (40)  Фёдор Ми­хай­ло­вич улы­бал­ся, Антон сиял: Бой по­бе­дил.

* Дубов Ни­ко­лай Ива­но­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель пер­вой по­ло­ви­ны 20 века. Автор пьес «У по­ро­га», «На­сту­па­ет утро», по­ве­стей «На краю земли», «Огни на реке», «Небо с ов­чин­ку» и дру­гих, ро­ма­на «Горе од­но­му». В ос­нов­ном его про­из­ве­де­ния осве­ща­ют ост­рые про­бле­мы, пе­ре­лом­ные со­бы­тия в жизни мо­ло­дых людей, чаще всего  — под­рост­ков.

(1)  Пом­нишь ли ты свою первую книгу?

(2)  Не ту, что про­чи­та­ла ба­буш­ка или мама возле по­сте­ли, когда у тебя была ан­ги­на и тебе от­че­го-⁠то хо­те­лось пла­кать. (3)  И не ту тон­кую кни­жи­цу, по ко­то­рой ты, слов­но про­буя звуки соб­ствен­но­го го­ло­са, скла­ды­вал из букв слова.

(4)  Нет, я спра­ши­ваю про книгу, ко­то­рую ты вы­брал сам среди мно­же­ства дру­гих. (5)  Остав­шись один, ты рас­крыл её дома, и она на­все­гда за­па­ла в твою па­мять. (6)  Она оста­лась с тобой чу­дес­ны­ми мыс­ля­ми, вол­ну­ю­щи­ми сло­ва­ми, ри­сун­ка­ми, даже за­па­хом  — рез­ким за­па­хом ти­по­граф­ской крас­ки, сме­шан­ной с клеем, или осо­бым за­па­хом биб­лио­те­ки.

(7)  Я помню свою первую книгу очень хо­ро­шо.

(8)  Эта книга была боль­шой и тол­стой. (9)  Вы­пу­щен­ная перед вой­ной, к тре­тьей во­ен­ной осени она вспух­ла от при­кос­но­ве­ния мно­гих рук, кар­тон­ная об­лож­ка обтёрлась и по­трес­ка­лась, как будто это кусок гли­ни­стой земли, пе­ре­сох­шей от без­во­дья. (10)  А внут­ри на не­ко­то­рых стра­ни­цах встре­ча­лись следы паль­цев, даже си­не­ли чер­ниль­ные кляк­сы. (11)  Но тем милей ка­за­лась мне эта книга!

(12)  Едва вы­учив уроки, я уса­жи­вал­ся за свой «де­серт», за это ла­ко­мое блюдо. (13)  Герой книги плыл по Волге на па­ро­хо­де, и вме­сте с ним плыл я.

(14)  Но всё дело в том, что там, на Волге, ещё зимой шла война. (15)  Каж­дое утро Анна Ни­ко­ла­ев­на пе­ре­дви­га­ла на карте в нашем клас­се крас­ные флаж­ки из бу­ма­ги, и про­шлой зимой там, у са­мо­го Ста­лин­гра­да, флаж­ки за­стря­ли у какой-то пре­гра­ды. (16)  Анна Ни­ко­ла­ев­на тогда при­хо­ди­ла хму­рая, пока флаж­ки на Волге вдруг не за­ше­ве­ли­лись и не при­ня­лись дви­гать­ся вперёд, к гра­ни­це.

(17)  Потом, кста­ти, она нам рас­ска­зы­ва­ла, что знала про Ста­лин­град­скую битву, про то, как наши дер­жа­лись за каж­дый ка­мень. (18)  Рас­ска­зы­ва­ла, как на­ко­нец-⁠то окру­жи­ли фа­ши­стов, за­хва­ти­ли кле­ща­ми, будто ржа­вый гвоздь, и вы­дер­ну­ли его.

(19)  В кино тогда по­ка­зы­ва­ли плен­ных нем­цев, как идут они длин­ны­ми ко­лон­на­ми, а наши смот­рят на них пре­зри­тель­но. (20)  И во­круг одни печи тор­чат вме­сто домов...

(21)  А в книж­ке, ко­то­рая мне до­ста­лась, по Волге плывёт па­ро­ход, белый и чи­стый, и на нём маль­чик, ко­то­рый видит много вся­ко­го ин­те­рес­но­го. (22)  И ни­ка­кой войны нет.

(23)  Пер­вый раз в моей жизни про­шлое не по­хо­ди­ло на на­сто­я­щее, и я, читая свою первую книгу, был со­вер­шен­но счаст­лив.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Тёплый дождь», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

(1)  Сидя в го­сти­ной на бар­хат­ных крес­лах, мы всё бо­им­ся, что они за­тре­щат под нами,  — такие они хруп­кие и изящ­ные, и такие гру­бые и не­лов­кие мы. (2)  На стене бёкли­нов­ский «Ост­ров мёртвых». (3)  В углу рояль с бю­сти­ком Бет­хо­ве­на. (4)  Люся иг­ра­ет «Кам­па­нел­лу» Листа.

(5)  Две тол­стые свечи мед­лен­но оплы­ва­ют в под­свеч­ни­ках. (6)  Диван мяг­кий, с по­ка­той спин­кой. (7)  Я под­кла­ды­ваю под спину рас­ши­тую би­се­ром взби­тую по­душ­ку, вы­тя­ги­ваю ноги.

(8)  У Люси ак­ку­рат­но стри­жен­ный за­ты­лок. (9)  Паль­цы её быст­ро бе­га­ют по кла­ви­шам, ве­ро­ят­но, в тех­ни­ку­ме она за эту быст­ро­ту все­гда пятёрки имела. (10)  Я слу­шаю «Кам­па­нел­лу», смот­рю на Бёклина, на гип­со­во­го Бет­хо­ве­на, на ве­ре­ни­цу ураль­ских ка­мен­ных сло­ни­ков в бу­фе­те, но по­че­му-⁠то всё это мне ка­жет­ся чужим, далёким, точно за­тя­ну­тым ту­ма­ном.

(11)  Сколь­ко раз на фрон­те я меч­тал о таких ми­ну­тах, когда во­круг ничто не стре­ля­ет, не рвётся. (12)  И си­дишь ты на ди­ва­не, слу­ша­ешь му­зы­ку, и рядом с тобой хо­ро­шень­кая де­вуш­ка. (13)  И вот я сижу сей­час на ди­ва­не, слу­шаю му­зы­ку... (14)  И по­че­му-⁠то мне не­при­ят­но. (15)  По­че­му? (16)  Не знаю. (17)  А толь­ко с того мо­мен­та, как мы ушли из Оско­ла, как от­сту­па­ем всё даль­ше, у меня на душе какой-то про­тив­ный оса­док...

(18)  Ве­че­ром мы бро­дим с Люсей по на­бе­реж­ной. (19)  Небо крас­ное, зло­ве­щее. (20)  Об­ла­ка точно гу­стой, чёрный дым. (21)  Волга от ветра шер­ша­вая, без вся­ко­го блес­ка. (22)  И плоты, плоты без конца, а ещё об­мо­тан­ные мас­ки­ро­воч­ной зе­ле­нью бук­си­ры.

(23)  Мы идём об руку, ино­гда оста­нав­ли­ва­ем­ся около ка­мен­но­го па­ра­пе­та, об­ло­ка­чи­ва­ем­ся на него, чтобы по­смот­реть вдаль. (24)  И Люся что-⁠то го­во­рит, ка­жет­ся, о Блоке и Есе­ни­не, спра­ши­ва­ет меня что-⁠то, и я что-⁠то от­ве­чаю. (25)  И по­че­му-⁠то мне не по себе, и я не хочу го­во­рить ни о Блоке, ни о Есе­ни­не.

(26)  Всё это когда-⁠то ин­те­ре­со­ва­ло меня, а сей­час ото­шло да­ле­ко, да­ле­ко... (27)  Ар­хи­тек­ту­ра, жи­во­пись, ли­те­ра­ту­ра... (28)  Я за время войны ни одной книж­ки не прочёл. (29)  И не хо­чет­ся. (30)  Не тянет.

(31)  Всё это потом, потом...

(32)  А зав­тра опять будет этот ре­зерв, по два­дцать раз раз­би­рай и со­би­рай пулемёт Дег­тярёва. (33)  И по­сле­зав­тра, и по­сле­по­сле­зав­тра. (34)  И опять майор будет го­во­рить нам, что надо ждать, что, когда при­ка­жут, тогда и от­пра­вят нас на фронт...

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По его сце­на­ри­ям сняты ки­но­филь­мы.

(1)  Среди жиль­цов на­ше­го ста­ро­го де­ре­вен­ско­го дома, кроме кри­во­но­гой таксы Фун­ти­ка, кота Сте­па­на, пе­ту­ха, хо­ди­ков, му­зы­каль­но­го ящика и сквор­ца, были ещё при­ручённая дикая утка, ёж, стра­дав­ший бес­сон­ни­цей, и ба­ро­метр, все­гда по­ка­зы­вав­ший «ве­ли­кую сушь». (2)  Но самым не­обык­но­вен­ным оби­та­те­лем в доме была ля­гуш­ка! (3)  Мы долго при­вы­ка­ли к ней, а потом при­ня­ли в нашу друж­ную семью.

(4)  В длин­ные пас­мур­ные дни, когда мирно шумел по кры­шам и в саду тёплый дождь, мы чи­та­ли ро­ма­ны Валь­те­ра Скот­та. (5)  От уда­ров ма­лень­ких дож­де­вых ка­пель вздра­ги­ва­ли мок­рые ли­стья на де­ре­вьях, вода ли­лась тон­кой и про­зрач­ной струёй из во­до­сточ­ной трубы, а под тру­бой си­де­ла в луже ма­лень­кая зелёная ля­гуш­ка. (6)  Вода ли­лась ей прямо на го­ло­ву, но ля­гуш­ка не дви­га­лась и толь­ко мор­га­ла.

(7)  Когда не было дождя, ля­гуш­ка си­де­ла в лу­жи­це под ру­ко­мой­ни­ком. (8)  Раз в ми­ну­ту ей ка­па­ла на го­ло­ву из ру­ко­мой­ни­ка хо­лод­ная вода. (9)  Из тех же ро­ма­нов Валь­те­ра Скот­та мы знали, что в сред­ние века самой страш­ной пыт­кой было вот такое мед­лен­ное ка­па­нье на го­ло­ву ле­дя­ной воды, и удив­ля­лись ля­гуш­ке.

(10)  А потом ля­гуш­ка стала при­хо­дить по ве­че­рам в дом. (11)  Она пры­га­ла через порог и ча­са­ми могла си­деть и смот­реть на огонь ке­ро­си­но­вой лампы.

(12)  Труд­но было по­нять, чем этот огонь так при­вле­кал нашу ля­гуш­ку. (13)  Но потом мы до­га­да­лись: она при­хо­ди­ла смот­реть на яркий огонь так же, как дети со­би­ра­ют­ся во­круг не­уб­ран­но­го чай­но­го стола по­слу­шать перед сном сказ­ку. (14)  Огонь то вспы­хи­вал, то осла­бе­вал от сго­рав­ших в лам­по­вом стек­ле зелёных мошек. (15)  Долж­но быть, он ка­зал­ся ля­гуш­ке боль­шим ал­ма­зом, где, если долго всмат­ри­вать­ся, можно уви­деть в каж­дой грани целые стра­ны с зо­ло­ты­ми во­до­па­да­ми и ра­дуж­ны­ми звёздами.

(16)  Ля­гуш­ка так увле­ка­лась этой сказ­кой, что за­ми­ра­ла и её при­хо­ди­лось ще­ко­тать пал­кой, чтобы она оч­ну­лась и ушла к себе, под сгнив­шее крыль­цо на­ше­го ста­ро­го дома, на сту­пень­ках ко­то­ро­го ухит­ря­лись рас­цве­тать оду­ван­чи­ки.

(17)  Так мы и жили. (18)  Как в сред­не­ве­ко­вой хар­чев­не из ро­ма­на Валь­те­ра Скот­та, дома нас встре­ча­ли бре­вен­ча­тые тёмные стены, за­ко­но­па­чен­ные жёлтым мхом, пы­ла­ю­щие по­ле­нья в печке и запах тмина. (19)  А из-⁠под крыль­ца при­вет­ствен­но ур­ча­ла наша ма­лень­кая зелёная лю­би­тель­ни­ца ска­зок...

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист. Со­здал много очер­ков, рас­ска­зов, по­ве­стей о при­ро­де, о внут­рен­нем мире че­ло­ве­ка. На­пи­сал серию книг о твор­че­стве и о людях ис­кус­ства: «Орест Ки­прен­ский», «Исаак Ле­ви­тан», «Тарас Шев­чен­ко» и др.

(1)  Динка огля­де­лась. (2)  Уютно бе­ле­ю­щая в зе­ле­ни хата вб­ли­зи ока­за­лась ста­рой, врос­шей в землю, об­луп­лен­ной до­ждя­ми и вет­ра­ми. (3)  Одной сто­ро­ной хата сто­я­ла на краю об­ры­ва, и кри­вая тро­пин­ка, сбе­гая вниз, при­во­ди­ла к за­бро­шен­но­му ко­лод­цу.

(4)  Яков сидел у рас­кры­то­го окна на ни­зень­кой ска­ме­еч­ке перед из­ре­зан­ным са­пож­ным ножом сто­ли­ком и, скло­нив­шись, тачал са­по­ги. (5)  Иось­ка, раз­ма­хи­вая ру­ка­ми, что-⁠то ве­се­ло рас­ска­зы­вал отцу, на щеке его вспры­ги­ва­ла лу­ка­вая ямоч­ка. (6)  Отец и сын си­де­ли в един­ствен­ной, но очень про­стор­ной ком­на­те с огром­ной рус­ской печ­кой.

(7)  Осто­рож­но войдя в сени и за­гля­нув в ком­на­ту, Динка оста­но­ви­лась от не­ожи­дан­но­сти. (8)  Прямо перед ней, в про­стен­ке между двумя ок­на­ми, где стоял са­пож­ный сто­лик и было свет­лее, воз­вы­шал­ся порт­рет мо­ло­дой жен­щи­ны со стро­гой улыб­кой, в го­род­ском пла­тье, с чёрным кру­жев­ным шар­фом. (9)  Она была изоб­ра­же­на во весь рост и так, как будто то­ро­пи­лась куда-⁠то, на­ки­нув свой лёгкий шарф.

(10)  Но боль­ше всего по­ра­зи­ли Динку её глаза. (11)  Огром­ные, пол­ные какой-⁠то внут­рен­ней тре­во­ги, умо­ля­ю­щие и тре­бо­ва­тель­ные. (12)  Оста­но­вив­шись на по­ро­ге, Динка не могла ото­рвать глаз от этого порт­ре­та. (13)  Ка­за­лось, она где-то уже ви­де­ла эти глаза, улыб­ку и ямоч­ку на щеке.

(14)  3абыв­шись, она молча пе­ре­во­ди­ла глаза с порт­ре­та ма­те­ри на сына...

(15)  Иось­ка смолк и на­сто­рожённо смот­рел на не­про­ше­ную го­стью. (16)  Яков тоже под­нял глаза, и на лице его по­яви­лось уже зна­ко­мое Динке вы­ра­же­ние со­сре­до­то­чен­ной стро­го­сти.

—  (17)  3драв­ствуй­те, ба­рыш­ня!  — ска­зал он, под­ни­ма­ясь нав­стре­чу.

—  (18)  3драв­ствуй­те, Яков Ильич!  — низко кла­ня­ясь, про­шеп­та­ла оро­бев­шая Динка.

(19)  Порт­рет Катри, её живые, го­ря­щие глаза, при­тих­ший двой­ник порт­ре­та, Иось­ка, и сам не­счаст­ный, уеди­нив­ший­ся здесь после смер­ти жены скри­пач  — всё это вну­ша­ло ей ужас. (20)  Ноги её, ка­за­лось, при­рос­ли к по­ро­гу, и, не зная, что ей де­лать, она жа­лост­но по­про­си­ла:

—  (21)  Сыг­рай­те, Яков Ильич.

(22)  Иось­ка с го­тов­но­стью подал отцу скрип­ку. (23)  Яков кив­нул сыну и, по­вер­нув­шись к порт­ре­ту, под­нял смы­чок, при­кос­нул­ся к стру­нам...

(24)  Как толь­ко по­ли­лись звуки скрип­ки, страх Динки прошёл. (25)  Играя, Яков смот­рел на порт­рет и, дви­гая в такт му­зы­ке бро­вя­ми, улы­бал­ся. (26)  И Катря от­ве­ча­ла ему неж­ной, стро­гой улыб­кой. (27)  А Иось­ка сидел на са­пож­ной та­бу­рет­ке и, сло­жив на ко­ле­нях ла­до­шки, смот­рел то на отца, то на мать.

* Осе­е­ва-Хмелёва Ва­лен­ти­на Алек­сан­дров­на (1902–1969 гг.)  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца. Са­мы­ми из­вест­ны­ми её про­из­ве­де­ни­я­ми стали по­ве­сти «Динка», «Динка про­ща­ет­ся с дет­ством».

(1)  Мама, когда я ещё не учил­ся в школе, ра­бо­та­ла ин­же­не­ром и много чер­ти­ла. (2)  Чер­те­жи были такие кра­си­вые, а её го­то­валь­ня с бле­стя­щи­ми шту­ка­ми была такая не­обык­но­вен­но при­тя­га­тель­ная, что я не мог прой­ти мимо. (3)  Ко­неч­но, меня от­лав­ли­ва­ли, не пус­ка­ли, но не­сколь­ко чер­те­жей я всё же ис­пор­тил, какие-то цир­ку­ли сло­мал.

—  (4)  Его явно тянет к точ­ным на­у­кам,  — серьёзно го­во­ри­ла мама отцу.

(5)  В школе сразу стало ясно, что меня к точ­ным на­у­кам не тянет. (6)  Я учил­ся очень сред­не. (7)  Мама го­во­ри­ла, что если я так про­дол­жу, то стану груз­чи­ком. (8)  Вы­ра­же­ние же лица отца в это время было таким, что я до­га­ды­вал­ся: он со­мне­ва­ет­ся, что мама го­во­рит прав­ду.

(9)  Ко­ро­че, про­фес­сия груз­чи­ка как пер­спек­тив­ная мною ни­ко­гда не рас­смат­ри­ва­лась.

(10)  Когда я учил­ся в стар­ших клас­сах, ро­ди­те­ли пре­по­да­ва­ли в уни­вер­си­те­те. (11)  Мама вела тер­мо­ди­на­ми­ку, а отец ра­бо­тал за­ве­ду­ю­щим ка­фед­рой на эко­но­ми­че­ском фа­куль­те­те.

(12)  Но ал­геб­ра, гео­мет­рия и фи­зи­ка по-⁠преж­не­му были са­мы­ми тёмными для меня пред­ме­та­ми. (13)  Ро­ди­те­ли сами по­ни­ма­ли, что по их сто­пам я не пойду, и даже не на­ме­ка­ли на это.

(14)  Какие воз­мож­но­сти у меня име­лись? (15)  Уни­вер­си­тет, ин­сти­тут куль­ту­ры и, ко­неч­но же, ме­ди­цин­ский.

(16)  Ме­ди­цин­ский мне все­гда нра­вил­ся. (17)  Во-⁠пер­вых, там пре­по­да­вал мой лю­би­мый дядя. (18)  Во-⁠вто­рых, там учил­ся мой тро­ю­род­ный брат, ко­то­рый мне тоже нра­вил­ся. (19)  Но как-⁠то пу­га­ла так на­зы­ва­е­мая ана­то­мич­ка. (20)  Я по­ни­мал: даже про­сто войти в зда­ние, где она на­хо­дит­ся, я не смогу.

(21)  Тогда я стал хо­дить в ин­сти­тут куль­ту­ры. (22)  Слу­шал и смот­рел вы­ступ­ле­ния сту­ден­че­ско­го хора, кон­цер­ты сту­ден­тов эст­рад­но­го от­де­ле­ния, спек­так­ли, по­став­лен­ные и сыг­ран­ные сту­ден­та­ми. (23)  Ко­неч­но, я тогда плохо раз­би­рал­ся в этом, но мерт­вен­ную скуку и ужа­са­ю­щую без­ра­дост­ность уви­ден­но­го чув­ство­вал. (24)  3апах «ана­то­мич­ки», ка­за­лось, пре­сле­до­вал меня, он ис­хо­дил там от всего: во всех вы­ступ­ле­ни­ях была видна не­нуж­ность про­ис­хо­дя­ще­го. (25)  Не­нуж­ность ни­ко­му! (26)  Ни вы­сту­па­ю­щим, ни зри­те­лям. (27)  Это от­сут­ствие на­деж­ды на ра­дость за­ста­ви­ло меня твёрдо от­ка­зать­ся от мысли по­сту­пить в ин­сти­тут куль­ту­ры.

(28)  Но я хотел... (29)  Не знаю, чего я хотел. (30)  Ни­че­го опре­делённого. (31)  Мне хо­те­лось быть сту­ден­том. (32)  Хо­те­лось учить­ся не очень труд­но и не очень скуч­но... (33)  Хо­те­лось весёлой, ин­те­рес­ной, на­сто­я­щей жизни. (34)  Глав­ное  — на­сто­я­щей, всем су­ще­ством  — жизни.

* Гриш­ко­вец Ев­ге­ний Ва­ле­рье­вич (род. в 1967 г.)  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, ре­жиссёр, актёр, му­зы­кант. Стал из­ве­стен после того, как в 1999 г. был удо­сто­ен на­ци­о­наль­ной те­ат­раль­ной пре­мии «Зо­ло­тая маска». Яв­ля­ет­ся ав­то­ром книг «Ру­баш­ка», «Реки», «Следы на мне», «Ас­фальт».

(1)  Я даже во­об­ра­зить не мог, какое про­из­ве­ду впе­чат­ле­ние на ба­буш­ку и маму со­об­ще­ни­ем о том, что наша биб­лио­те­кар­ша ни­ка­кая не биб­лио­те­кар­ша. (2)  Она за­слу­жен­ная ар­тист­ка рес­пуб­ли­ки, ле­нин­град­ская ба­ле­ри­на, по­пав­шая к нам в эва­ку­а­цию. (3)  Всю жизнь тан­це­ва­ла в Ма­ри­ин­ке.

(4)  Осо­бен­но ли­ко­ва­ла мама. (5)  Ба­буш­ка про­сто ахала, а мама от вос­тор­га места себе не на­хо­ди­ла. (6)  Я её такой за всю войну не видел. (7)  Рас­ха­жи­ва­ла по ком­на­те, раз­во­ди­ла ру­ка­ми, на­пе­ва­ла какие-то ме­ло­дии и рас­ска­зы­ва­ла, как давно, в мо­ло­до­сти, на ка­ни­ку­лы их по­вез­ли в Ле­нин­град и там по­ве­ли в театр, на балет. (8)  Это была сказ­ка «Щел­кун­чик». (9)  Какие изу­ми­тель­ные были ко­стю­мы, а му­зы­ку ис­пол­нял огром­ный ор­кестр, на­вер­ное, че­ло­век сто му­зы­кан­тов. (10)  А сам театр! (11)  Мра­мор­ные ко­лон­ны, пол, по ко­то­ро­му страш­но хо­дить, по­то­му что он похож на стек­лян­ный... (12)  Этого не за­бу­дешь вовек. (13)  И всё-⁠таки глав­ное  — ар­ти­сты: ба­ле­ри­ны в юбоч­ках из про­зрач­ной ткани, тан­цо­ры, вы­ска­ки­вав­шие, когда надо было под­нять ба­ле­ри­ну.

—  (14)  Как,  — удив­лял­ся я,  — прямо в воз­ду­хе?

—  (15)  Ко­неч­но!  — ра­дост­но сме­я­лась мама.

(16)  И ещё вы­яс­ни­лось, что ба­ле­ри­ны тан­цу­ют на паль­чи­ках, редко стоят на всей ступ­не, да и то очень изящ­но. (17)  И мама по­ка­за­ла, как стоят ба­ле­ри­ны: под­тя­ну­лась, даже, ка­жет­ся, выше стала, и одну ступ­ню вплот­ную при­ста­ви­ла к дру­гой, ровно по­сре­ди­не. (18)  Тут мама одну руку вски­ну­ла, что-то ти­хонь­ко за­мур­лы­ка­ла, какую-⁠то ме­ло­дию, и давай ру­ка­ми раз­ма­хи­вать.

—  (19)  Ладно, ладно!  — рас­сме­ял­ся я.  — (20)  Рас­ска­жи лучше, как же они на паль­цах тан­цу­ют.

—  (21)  У них спе­ци­аль­ные та­поч­ки,  — успо­ко­и­лась мама,  — белые или ро­зо­вые, пред­став­ля­ешь?

(22)  Она по­до­шла к столу, раз­ли­ла по та­рел­кам за­ва­ри­ху, села, взя­лась за ложку, за­черп­ну­ла ею еду. (23)  Мама под­нес­ла было ложку ко рту, но вдруг по­ло­жи­ла её об­рат­но и за­пла­ка­ла.

—  (24)  Что те­перь с те­ат­ром-⁠то? (25)  Вдруг раз­бом­би­ли? (26)  Что же они тво­рят?

—  (27)  Фу, как ты меня на­пу­га­ла,  — ска­за­ла ба­буш­ка.

(28)  Мама ни­че­го не от­ве­ти­ла. (29)  Ела за­ва­ри­ху, вовсе не за­ме­чая еды. (30)  На­вер­ное, ушла об­рат­но в свой чу­дес­ный театр. (31)  Пусть, если ей так там нра­вит­ся. (32)  Она уста­ла, моя мама, она раз­ве­се­ли­лась пер­вый раз за всю войну. (33)  Пусть по­бу­дет ещё не­мно­го в своей отдалённой па­мя­ти, в золочёном двор­це, где по­ка­зы­ва­ют балет.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

(1)  Что де­ла­ют летом маль­чиш­ки на всех ули­цах и во дво­рах? (2)  Чи­та­ют книги, чинно бе­се­ду­ют о судь­бах мира? (3)  Нет, они иг­ра­ют в фут­бол. (4)  Наши маль­чиш­ки ничем не от­ли­ча­лись от дру­гих, а по­ло­же­ние у них было даже вы­год­нее, по­то­му что улицы здесь ещё толь­ко на­ме­ча­лись и каж­дый пу­стырь мог слу­жить фут­боль­ным полем...

(5)  Од­на­ж­ды в вос­кре­се­нье Фёдор Ми­хай­ло­вич повёл Боя гу­лять, и Антон пошёл с ними. (6)  Огром­ный Бой бегал, де­я­тель­но об­жи­вал новые места, но, когда они по­вер­ну­ли за угол дома, исчез. (7)  За домом был пу­стырь, а на нём орава ре­бя­ти­шек с усер­ди­ем ко­ло­ти­ла но­га­ми по мячу. (8)  В эту ораву и во­рвал­ся чёрным ура­га­ном нью­фа­унд­ленд.

(9)  Что про­из­ве­ло боль­шее впе­чат­ле­ние: ве­ли­чи­на, ско­рость бега или ра­зи­ну­тая клы­ка­стая пасть? (10)  Как бы там ни было, в не­сколь­ко се­кунд всех бес­страш­ных на­па­да­ю­щих, не­сги­ба­е­мых за­щит­ни­ков и твёрдых, как скала, вра­та­рей сдуло с пу­сты­ря. (11)  Вопли ужаса си­ре­на­ми про­ре­за­ли воз­дух.

(12)  В от­кры­тых окнах по­яви­лись ис­пу­ган­ные лица взрос­лых, раз­да­лись крики:

—  (13)  Что?.. (14)  Со­ба­ка?.. (15)  Какая там со­ба­ка!.. (16)  Мед­ведь бе­ше­ный... (17)  В ми­ли­цию надо по­зво­нить...

(18)  Фёдор Ми­хай­ло­вич на­хму­рил­ся и резко ско­ман­до­вал:

—  (19)  Бой, ко мне! (20)  Дай мяч!  —  (21)  Мяч шлёпнул­ся на тре­бо­ва­тель­но под­став­лен­ную ла­донь.  —  (22)  Идём, ху­ли­ган.

(23)  Они вышли на се­ре­ди­ну пу­сты­ря.

—  (24)  Что же вы по­пря­та­лись? (25)  Не бой­тесь, ре­бя­та, он зря не тро­га­ет. (26)  Про­сто он, как и вы, очень любит иг­рать в фут­бол.

—  (27)  Ну да, рас­ска­зы­вай­те...

—  (28)  Вот уви­ди­те. (29)  Ста­но­ви­тесь в круг и па­суй­те друг другу. (30)  А глав­ное  — не бой­тесь…

(31)  Фёдор Ми­хай­ло­вич под­дал ногой мяч  — Бой мет­нул­ся за ним. (32)  Когда нью­фа­унд­ленд уже на­сти­гал мяч, Антон отбил даль­ше. (33)  Бой за­ме­тал­ся по кругу. (34)  Ре­бя­та ста­ра­лись как можно даль­ше от­бить мяч. (35)  Они бо­я­лись и по­то­му часто про­ма­хи­ва­лись. (36)  Тогда Бой бро­сал­ся, за­хва­ты­вал мяч в пасть и, по­бед­но вски­нув го­ло­ву, под­няв сул­та­ном пу­ши­стый хвост, бежал по кругу.

(37)  Мало-⁠по­ма­лу фут­бо­ли­сты успо­ко­и­лись, стали бить лучше. (38)  Бой бро­сал­ся мячу на­пе­ре­рез, а если тот шёл по­вер­ху, под­пры­ги­вал и от­би­вал носом.

(39)  Через де­сять минут ре­бя­та орали и виз­жа­ли, но уже не от стра­ха, а от вос­тор­га. (40)  Фёдор Ми­хай­ло­вич улы­бал­ся, Антон сиял: Бой по­бе­дил.

* Дубов Ни­ко­лай Ива­но­вич  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель пер­вой по­ло­ви­ны 20 века. Автор пьес «У по­ро­га», «На­сту­па­ет утро», по­ве­стей «На краю земли», «Огни на реке», «Небо с ов­чин­ку» и дру­гих, ро­ма­на «Горе од­но­му». В ос­нов­ном его про­из­ве­де­ния осве­ща­ют ост­рые про­бле­мы, пе­ре­лом­ные со­бы­тия в жизни мо­ло­дых людей, чаще всего  — под­рост­ков.

(1)  Для меня му­зы­ка  — это всё. (2)  Я люблю джаз, как дядя Женя. (3)  Что дядя Женя тво­рил на кон­цер­те в Доме куль­ту­ры! (4)  Он сви­стел, кри­чал, ап­ло­ди­ро­вал! (5)  А му­зы­кант всё дул на­про­па­лую в свой сак­со­фон!..

(6)  Там всё про меня, в этой му­зы­ке. (7)  То есть про меня и про мою со­ба­ку. (8)  У меня такса, зовут Кит...

—  (9)  Пред­став­ля­ешь?  — рас­ска­зы­вал дядя Женя.  —  (10)  Он эту му­зы­ку прямо на ходу со­чи­ня­ет.

(11)  Вот это по мне. (12)  Самое ин­те­рес­ное, когда иг­ра­ешь и не зна­ешь, что будет даль­ше. (13)  Мы с Китом тоже: я брен­чу на ги­та­ре и пою, он лает и под­вы­ва­ет. (14)  Ко­неч­но, без слов  — зачем нам с Китом слова?

—  (15)  Ан­дрю­ха, ре­ше­но!  — вскри­чал дядя Женя.  —  (16)  Учись джазу! (17)  3десь, в Доме куль­ту­ры, есть такая сту­дия.

(18)  Джаз, ко­неч­но, это здо­ро­во, но вот за­гвозд­ка: я не могу петь один. (19)  Толь­ко с Китом. (20)  Для Кита пение  — всё, по­это­му я взял его с собой на про­слу­ши­ва­ние.

(21)  Кит, съев варёную кол­ба­су из хо­ло­диль­ни­ка, шагал в чу­дес­ном на­стро­е­нии. (22)  Сколь­ко песен в нас с ним бу­ше­ва­ло, сколь­ко на­дежд!

(23)  Но моя ра­дость уле­ту­чи­лась, когда ока­за­лось, что с со­ба­ка­ми в Дом куль­ту­ры нель­зя.

(24)  В ком­на­ту для про­слу­ши­ва­ния я вошёл без Кита, взял ги­та­ру, но не мог на­чать, хоть ты трес­ни!..

—  (25)  Ты не под­хо­дишь,  — ска­за­ли мне.  —  (26)  Слуха нет. (27)  Кит чуть не умер от ра­до­сти, когда я вышел.

(28)  «Ну?!! (29)  Джаз? (30)  Да?!!»  — всем своим видом го­во­рил он, и хвост его от­би­вал ритм по тро­туа­ру. (31)  Дома я по­зво­нил дяде Жене.

—  (32)  У меня нет слуха,  — го­во­рю.  —  (33)  Я не под­хо­жу.

—  (34)  Слух  — ничто,  — ска­зал дядя Женя с пре­зре­ни­ем.  —  (35)  По­ду­ма­ешь, ты не мо­жешь по­вто­рить чужую ме­ло­дию. (36)  Ты поёшь, как никто ни­ко­гда до тебя не пел. (37)  Это и есть джаз! (38)  Джаз не му­зы­ка; джаз  — это со­сто­я­ние души.

(39)  По­ло­жив труб­ку, я извлёк из ги­та­ры ква­ка­ю­щий звук. (40)  Взвыл Кит. (41)  На этом фоне я изоб­ра­зил ти­ка­нье часов и крики чаек, а Кит  — гудок па­ро­во­за и гудок па­ро­хо­да. (42)  Он знал, как под­нять мой осла­бев­ший дух. (43)  А я вспом­нил, до чего был жут­кий мороз, когда мы с Китом вы­бра­ли друг друга на Пти­чьем рынке...

(44)  И песня пошла...

* Моск­ви­на Ма­ри­на Львов­на (род. в 1954 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, жур­на­лист­ка, ра­дио­ве­ду­щая. За книгу «Моя со­ба­ка любит джаз» была на­граж­де­на Меж­ду­на­род­ным ди­пло­мом Г.-⁠Х. Ан­дер­се­на.

(1)  Всё, что было до войны, ка­за­лось мне те­перь освещённым ясным и мяг­ким све­том не­за­кат­но-⁠сол­неч­но­го дня, того са­мо­го, когда мы с отцом зашли в та­бач­ный ма­га­зин.

(2)  Солн­це брело по кры­шам, тени ста­но­ви­лись длин­нее, и моя душа ося­за­ла про­зрач­ность воз­ду­ха и даже, ка­жет­ся, не­ви­ди­мую дугу  — след ла­сточ­ки, раз­ма­ши­стый её полёт в покое и слад­ко­звуч­ной ти­ши­не.

(3)  Такой мне ка­за­лась жизнь до войны.

(4)  Там, до войны, мы были с отцом в та­бач­ном ма­га­зи­не, он купил па­пи­ро­сы, три пачки, но потом на­ча­лась война, табак стали да­вать по кар­точ­кам, ма­га­зин за­крыл­ся, и вот туда пе­ре­еха­ла дет­ская биб­лио­те­ка.

(5)  Что я по­чув­ство­вал, вновь пе­ре­сту­пив зна­ко­мый порог?

(6)  Силь­ную обиду, обделённость, обман. (7)  Будто я что-⁠то по­те­рял и знаю, что по­те­рял без воз­вра­та, на­ве­ки. (8)  Я стоял, как тогда, до войны, у са­мо­го по­ро­га, и было на душе у меня пусто, будто я ночью иду по пу­стой до­ро­ге. (9)  И батя мне всё мнил­ся. (10)  Вот он там стоял, у са­мо­го при­лав­ка, пла­тил день­ги, а сам так часто-⁠часто на меня огля­ды­вал­ся, и улыб­ка не схо­ди­ла с его лица. (11)  А я ведь тогда та­ра­щил­ся на кра­си­вые цвет­ные ко­роб­ки, всё со­би­рал­ся спро­сить отца, по­че­му он не купит себе труб­ку, и так и не спро­сил.

(12)  И много чего дру­го­го не успел я сде­лать там, до войны, пока отец был так не­прав­до­по­доб­но близ­ко. (13)  На­при­мер, по­ры­ба­чить не успел, схо­дить с ним на охоту.

(14)  Я вспом­нил, как отец ухо­дил с ружьём. (15)  Яркой вспыш­кой оза­ри­ло меня про­шед­шее, но не за­бы­тое мгно­ве­ние, точ­нее, чув­ство: мы с мамой про­во­жа­ем его до угла, где висит поч­то­вый ящик. (16)  За­кат­ное солн­це сле­пит меня, бор­до­вое, зло­ве­щее, гроз­ное, на его фоне рас­ка­чи­ва­ет­ся ке­поч­ка отца, гор­ба­тит­ся ве­ще­вой мешок и тор­чит ствол ружья. (17)  Мне от­че­го-⁠то душно, мне тя­же­ло. (18)  Я боюсь за отца: по­че­му он ухо­дит от нас? (19)  Зачем эта охота? (20)  Пусть лучше вернётся. (21)  И в гла­зах у мамы я тоже вижу слёзы.

(22)  Что это было? (23)  Пред­чув­ствие? (24)  Но война на­ча­лась через год, и много было ещё и смеха и слез до её при­хо­да, а я всё пом­нил тот вечер и чув­ство­вал ту тре­во­гу...

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

—  (1)  Мне ка­жет­ся, что сей­час все люди на одно лицо...  — ска­зал Роман.  —  (2)  Зна­ешь, как я это за­ме­тил? (3)  Пе­ре­стал раз­ли­чать дик­торш те­ле­ви­де­ния. (4)  Все с глаз­ка­ми, все с но­си­ка­ми, и ни­ка­кой раз­ни­цы. (5)  А потом огля­дел­ся: ба­тюш­ки, все люди, окру­жа­ю­щие нас, не про­сто бра­тья, а од­но­яй­це­вые близ­не­цы.

(6)  Сашка по­до­зри­тель­но по­смот­рел на Ро­ма­на. (7)  Такое за­яв­ле­ние об оди­на­ко­во­сти не­со­вер­шен­но­го че­ло­ве­че­ства впол­не может быть за­ду­ман­ной про­во­ка­ци­ей: вы­звать его, Сашку, на раз­го­вор, в ко­то­ром он ни бе ни ме, а Роман-⁠то всю про­блем­ку уже об­ду­мал до зёрныш­ка.

—  (8)  Есть ин­ди­ви­ду­аль­но­сти,  — про­бур­чал Сашка.

—  (9)  Их всё мень­ше,  — ска­зал Роман.  —  (10)  Очень долго не было си­ту­а­ции, при ко­то­рой лич­ность про­яв­ля­ет свой мак­си­мум. (11)  Войны, на­при­мер, го­ло­да, оле­де­не­ния... (12)  Все живут оди­на­ко­во, и все ста­но­вят­ся по­хо­жи­ми друг на друга.

—  (13)  Ну, ты даёшь!  — разо­злил­ся Сашка.  — (14)  Все живут оди­на­ко­во? (15)  Где ты это видел? (16)  У одних ма­ши­ны, у дру­гих  — от по­луч­ки до по­луч­ки, одни ничем не гну­ша­ют­ся, дру­гие всю жизнь в трам­вае стоят, по­то­му что стес­ня­ют­ся си­деть. (17)  Одни верят во что-⁠то, дру­гие ни во что не верят...

(18)  Роман скри­вил­ся.

—  (19)  Нель­зя же по­ни­мать всё бук­валь­но... (20)  Во все­об­щей оди­на­ко­во­сти тоже есть за­ко­ны роста от нуля до ста, к при­ме­ру. (21)  Всё, что ты го­во­ришь, сюда укла­ды­ва­ет­ся. (22)  Про­сто для того, чтобы стать лич­но­стью, надо выйти за эти за­ко­ны.

—  (23)  И что сде­лать?

—  (24)  В том-⁠то и дело, что, когда ищешь, что сде­лать, это тоже по­ис­ки себя. (25)  Что, по-⁠тво­е­му, может при­ду­мать ор­ди­нар­ный че­ло­век?

—  (26)  Ну, зна­ешь, войны я не хочу,  — ска­зал Сашка.

—  (27)  А я хочу? (28)  Но ма­ши­на  — это во­площённая пош­лость.

(29)  Сашка пожал пле­ча­ми. (30)  Да, он мог ска­зать, что когда у че­ло­ве­ка за­бот­ли­вая мать, когда у него нет про­блем с бра­тья­ми и сёстра­ми, когда рубль в кар­ма­не все­гда, то, ко­неч­но, при­ста­ло время по­ду­мать и о ми­ро­вых про­бле­мах. (31)  Но он этого не ска­зал, по­то­му что по­лу­ча­лось, будто он ци­ти­ру­ет соб­ствен­ную мать. (32)  Мать же так стре­ми­лась, чтоб всё у них было, как у всех, как у людей. (33)  А ин­ди­ви­ду­аль­ность  — это с жиру. (34)  Это чтоб себя по­ка­зать. (35)  Вот, ока­зы­ва­ет­ся, в чём был гвоздь.

(36)  И Сашка мол­чал, хотя что-то в сло­вах Ро­ма­на вы­зы­ва­ло его не­воль­ный про­тест.

* Щер­ба­ко­ва Га­ли­на Ни­ко­ла­ев­на  — со­вре­мен­ный про­за­ик, автор более 20 по­ве­стей и ро­ма­нов для юных и взрос­лых чи­та­те­лей: «Вам и не сни­лось», «Дверь в чужую жизнь», «Ак­три­са и ми­ли­ци­о­нер», «Ко­сточ­ка аво­ка­до» и др. По по­ве­сти «Вам и не сни­лось» был снят од­но­имённый фильм.

(1)  В че­тыр­на­дцать лет я прочёл «Порт­рет До­ри­а­на Грея» и во­об­ра­зил себя лор­дом Генри. (2)  Я стал при­да­вать огром­ное зна­че­ние внеш­но­сти. (3)  Счи­тал себя очень не­кра­си­вым, и это было му­чи­тель­но. (4)  Мне хо­те­лось быть ярким, вы­ра­зи­тель­ным, не­по­хо­жим на дру­гих.

(5)  В те дни я был влюблён в хо­ро­шень­кую гим­на­зист­ку Таню, а у неё, как у мно­гих де­во­чек тогда, был за­вет­ный аль­бом. (6)  В нём по­дру­ги и по­клон­ни­ки от­ве­ча­ли, на­при­мер, на во­про­сы: «(7)  Какой ваш лю­би­мый цве­ток, де­ре­во? (8)  Какое лю­би­мое блюдо? (9)  Какой лю­би­мый пи­са­тель?»

(10)  Гим­на­зист­ки пи­са­ли: цве­ток  — роза; де­ре­во  — берёза или липа. (11)  Блюдо  — мо­ро­же­ное или ряб­чик. (12)  Пи­са­тель  — Чар­ская.

(13)  Гим­на­зи­сты пред­по­чи­та­ли из де­ре­вьев дуб или ель, из блюд  — гуся и борщ, из пи­са­те­лей  — Валь­те­ра Скот­та и Жюля Верна.

(14)  Когда оче­редь дошла до меня, я на­пи­сал не за­ду­мы­ва­ясь: «(15)  Цве­ток  — ор­хи­дея. (16)  Де­ре­во  — бао­баб. (17)  Пи­са­тель  — Оскар Уайльд. (18)  Блюдо  — ка­нан­дер».

(19)  Эф­фект по­лу­чил­ся пол­ный, даже боль­ший, чем я ожи­дал. (20)  Все поблёкли, сту­ше­ва­лись пе­ре­до мною. (21)  Я об­легчённо вздох­нул и по­чув­ство­вал, что у меня боль­ше нет со­пер­ни­ков и что Таня от­да­ла мне своё серд­це.

(22)  Дома я не мог сдер­жать­ся и по­де­лил­ся с ма­те­рью впе­чат­ле­ни­ем, про­из­ведённым моими от­ве­та­ми. (23)  Она вы­слу­ша­ла меня с ин­те­ре­сом, как, впро­чем, и все­гда вы­слу­ши­ва­ла всё, что ка­са­лось меня.

—  (24)  По­вто­ри, Ко­лень­ка, какое твоё лю­би­мое блюдо, а то я не рас­слы­ша­ла.

—  (25)  Ка­нан­дер,  — важно от­ве­тил я.

—  (26)  Ка­нан­дер?  — не­до­уме­вая, пе­ре­спро­си­ла она.

—  (27)  Это, мама, фран­цуз­ский очень до­ро­гой и вкус­ный сыр, разве ты не зна­ешь?

(28)  Она всплес­ну­ла ру­ка­ми и за­сме­я­лась:

—  (29)  Ка­мам­бер, Ко­лень­ка, ка­мам­бер, а не ка­нан­дер!

(30)  Я был по­трясён: из героя ве­че­ра я сразу пре­вра­тил­ся в по­сме­ши­ще. (31)  Ведь Таня и все её при­я­те­ли могут спро­сить, узнать о «ка­нан­де­ре». (32)  И, боже мой, как они ста­нут надо мной из­де­вать­ся!..

(33)  Я всю ночь думал, как мне быть. (34)  К утру я решил от­ка­зать­ся от толь­ко что раз­делённой любви и боль­ше не встре­чать­ся ни с Таней, ни с её при­я­те­ля­ми.

(35)  Таня на­прас­но при­сы­ла­ла мне за­пис­ки с при­гла­ше­ни­я­ми то на име­нин­ный пирог, то на пик­ник, то на ёлку. (36)  Я бо­ял­ся на них от­ве­чать. (37)  А на гим­на­зи­че­ском балу она про­шла мимо, не от­ве­тив на мой по­клон.

* Одо­ев­це­ва Ирина  — рус­ская по­этес­са и пи­са­тель­ни­ца. В на­ча­ле 20 века была уче­ни­цей зна­ме­ни­то­го поэта Н. Гу­ми­ле­ва. В 1922 году эми­гри­ро­ва­ла в Париж. На­пи­са­ла имев­шие боль­шой успех ро­ма­ны «Изоль­да», «Зер­ка­ло», «Оставь на­деж­ду на­все­гда», не­сколь­ко сбор­ни­ков сти­хов. В конце 80-⁠х годов вер­ну­лась в Рос­сию, жила в Ле­нин­гра­де (Пе­тер­бур­ге), вы­пу­сти­ла ме­му­а­ры о жизни рус­ской ху­до­же­ствен­ной ин­тел­ли­ген­ции на­ча­ла 20 века.

(1)  На рас­све­те мы с Лёнькой на­пи­лись чаю и пошли на мшары ис­кать глу­ха­рей. (2)  Идти было скуч­но.

—  (3)  Ты бы, Лёня, рас­ска­зал чего-⁠ни­будь по­ве­се­лей.

—  (4)  Чего рас­ска­зы­вать?  — от­ве­тил Лёнька.  —  (5)  Разве про ста­ру­шек в нашей де­рев­не. (6)  Ста­руш­ки эти  — до­че­ри зна­ме­ни­тей­ше­го ху­дож­ни­ка По­жа­ло­сти­на. (7)  Ака­де­мик он был, а вышел из наших пас­ту­шат, из соп­ли­вых. (8)  Его гра­вю­ры висят в му­зе­ях в Па­ри­же, Лон­до­не и у нас в Ря­за­ни. (9)  Не­бось ви­де­ли?

(10)  Я вспом­нил пре­крас­ные, чуть по­жел­тев­шие от вре­ме­ни гра­вю­ры на сте­нах своей ком­на­ты в доме у двух хло­пот­ли­вых ста­рух. (11)  Вспом­ни­лось мне и пер­вое, очень стран­ное ощу­ще­ние от гра­вюр. (12)  То были порт­ре­ты ста­ро­мод­ных людей, и я никак не мог из­ба­вить­ся от их взгля­дов. (13)  Толпа дам и муж­чин в на­глу­хо застёгну­тых сюр­ту­ках, толпа се­ми­де­ся­тых годов де­вят­на­дца­то­го сто­ле­тия, смот­ре­ла на меня со стен с глу­бо­ким вни­ма­ни­ем.

—  (14)  При­хо­дит как-то в сель­со­вет куз­нец Егор,  — про­дол­жил Лёня.  —  (15)  Нечем, го­во­рит, чи­нить то, что тре­бу­ет­ся, по­то­му да­вай­те ко­ло­ко­ла сни­мать.

(16)  Встре­ва­ет тут Фе­до­сья, баба из Пу́стыни: (17)  «У По­жа­ло­сти­ных в доме ста­ру­хи по мед­ным дос­кам ходят. (18)  Что-⁠то на тех дос­ках на­ца­ра­па­но  — не пойму. (19)  Эти доски и при­го­дят­ся».

(20)  Я пришёл к По­жа­ло­сти­ным, ска­зал, в чём дело, и по­про­сил эти доски по­ка­зать. (21)  Ста­руш­ка вы­но­сит доски, завёрну­тые в чи­стый руш­ник. (22)  Я взгля­нул и замер. (23)  Мать чест­на́я, до чего тон­кая ра­бо­та, до чего твёрдо вы­ре­за­но! (24)  Осо­бен­но порт­рет Пугачёва  — гля­деть долго нель­зя: ка­жет­ся, с ним самим раз­го­ва­ри­ва­ешь. (25)  «Да­вай­те мне доски на хра­не­ние, иначе их на гвоз­ди пе­ре­пла­вят»,  — го­во­рю ей.

(26)  3апла­ка­ла она и го­во­рит: (27)  «Что вы! (28)  Это на­род­ная цен­ность, я их ни за что не отдам».

(29)  В общем, спас­ли мы эти доски  — от­пра­ви­ли в Ря­зань, в музей.

(30)  Потом со­зва­ли со­бра­ние, чтобы меня су­дить за то, что доски спря­тал. (31)  Я вышел и го­во­рю: (32)  «Не вы, а ваши дети пой­мут цен­ность этих гра­вюр, а труд чужой по­чи­тать надо. (33)  Че­ло­век вышел из пас­ту­хов, де­сят­ки лет учил­ся на чёрном хлебе и воде, в каж­дую доску столь­ко труда вло­же­но, бес­сон­ных ночей, му­че­ний че­ло­ве­че­ских, та­лан­та...»

—  (34)  Та­лан­та!  — по­вто­рил Лёня гром­че.  —  (35)  Это по­ни­мать надо! (36)  Это бе­речь и це­нить надо! (37)  Ведь прав­да?

* Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич (1892–1968 гг.)  — рус­ский пи­са­тель и пуб­ли­цист, ма­стер ли­ри­ко-ро­ман­ти­че­ской прозы, автор про­из­ве­де­ний о при­ро­де, ис­то­ри­че­ских по­ве­стей, ху­до­же­ствен­ных ме­му­а­ров.

(1)  Пять лет тому назад я по­след­ний раз видел род­ной дом. (2)  Даже число за­пом­ни­лось  — 28 июля. (3)  Ещё не­дав­но наша улица была де­ре­вян­ной, а те­перь от неё оста­лось два до­ми­ка, окружённых де­вя­ти­этаж­ны­ми ко­роб­ка­ми.

(4)  Я прошёлся по ком­на­там, вышел во двор. (5)  От крыль­ца до сарая тя­нет­ся до­рож­ка, по ко­то­рой я сде­лал пер­вые в жизни шаги. (6)  Когда-⁠то эта узкая по­лос­ка между са­ра­ем и ого­ро­дом слу­жи­ла нам фут­боль­ным полем, тут мы про­во­ди­ли и нашу дво­ро­вую олим­пи­а­ду. (7)  Те­перь она за­рос­ла вы­со­ки­ми ро­маш­ка­ми, оду­ван­чи­ка­ми.

(8)  По одну сто­ро­ну до­рож­ки  — кусты ка­ли­ны, ко­то­рые были для нас тёмными за­рос­ля­ми  — оби­те­лью диких иро­ке­зов. (9)  А на дру­гом конце, у са­ра­ев, сто­я­ли ши­фер­ные виг­ва­мы мо­ги­кан. (10)  Когда-⁠то тут была боль­шая ря­би­на, но она под­гни­ла и упала. (11)  Мы обе­да­ли на кухне, как вдруг что-⁠то тяжёлое уда­ри­лось о землю и стало свет­ло. (12)  Мы ки­ну­лись к окну, а ря­би­ны нет.

(13)  Там, где раз­рос­лись кусты ка­ли­ны,  — тёмный уго­лок. (14)  Тень бро­са­ет ясень, све­сив­ший свою мо­гу­чую рас­ки­ди­стую крону на забор и сарай. (15)  Сарай мы по­че­му-⁠то на­зы­ва­ли ам­ба­ром, хотя тут хра­ни­лись ло­па­ты, граб­ли, пилы, трёхлит­ро­вые банки, за­иг­ран­ные пла­стин­ки и тут же ле­жа­ли под­шив­ки ста­рых жур­на­лов и газет. (16)  В этом тёмном угол­ке  — са­мо­дель­ные ка­че­ли.

(17)  К ам­ба­ру при­стро­ен ку­рят­ник. (18)  Кур, прав­да, тут давно нет. (19)  При игре в прят­ки это было самым укром­ным ме­стом, а ве­че­ром туда во­об­ще за­хо­дить бо­я­лись.

(20)  На­ле­во от до­рож­ки  — ого­род. (21)  Вер­нее, это был сад-⁠ого­род. (22)  Тут росли семь яб­лонь, чёрная смо­ро­ди­на, кры­жов­ник, клуб­ни­ка, огур­цы, по­ми­до­ры, кар­тош­ка, лилии, гла­дио­лу­сы, флок­сы, тюль­па­ны и, может быть, что-⁠ни­будь и ещё. (23)  В углу сада была бе­сед­ка.

(24)  Как счаст­ли­во жили мы в этом доме! (25)  Я очень мно­гое помню из той поры, самые мел­кие де­та­ли. (26)  Но с те­че­ни­ем вре­ме­ни всё силь­нее вкра­ды­ва­ет­ся мысль: было ли это в яви или когда-то при­сни­лось? (27)  Ко­неч­но, дом  — это вос­по­ми­на­ние. (28)  Это  — дет­ство.

(29)  Те­перь дом сло­ма­ли  — дет­ство кон­чи­лось…

(30)  Уез­жая из род­но­го го­ро­да, где уже не было на­ше­го ста­ро­го дома, мы с бра­том дали обе­ща­ние: когда вы­рас­тем, по­стро­им вме­сте дом, точно такой же, как тот, в ко­то­ром про­шло наше дет­ство. (31)  И чтоб сад был, и двор, и сараи такие же.

* Бахрéвский Лео­нид Вла­ди­сла­во­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель, автор очер­ков, эссе и рас­ска­зов. Наи­бо­лее из­вест­ные из них  — «Из­бран­ник», «Пелé».

(1)  Солн­це ещё не на­ча­ло как сле­ду­ет при­пе­кать, а дед Ни­ки­та уже устро­ил­ся на за­ва­лин­ке. (2)  Он раз­ло­жил связ­ки лыка, не­за­кон­чен­ный ла­поть, но при­оста­но­вил­ся и, на­кло­нив го­ло­ву, при­слу­шал­ся. (3)  На до­ро­гу из-⁠за угла вы­бе­жа­ла стай­ка маль­чу­га­нов, босых, в хол­стин­ных шта­нах и цвет­ных ру­баш­ках. (4)  Впе­ре­ди, от­дель­но, шёл маль­чик в белой майке. (5)  Его не­за­го­ре­лая кожа ка­за­лась ещё белее от тем­но­во­ло­сой го­ло­вы. (6)  Дру­гие же маль­чи­ки, на­о­бо­рот, за­го­ре­ли до чер­но­ты, а во­ло­сы их, вы­бе­лен­ные солн­цем, по­хо­ди­ли на свет­лый лён.

(7)  Дед Ни­ки­та под­нял го­ло­ву.

—  (8)  Ты чей же бу­дешь?  — спро­сил он но­вень­ко­го.

—  (9)  Ан­то­на, де­душ­ка,  — на­пе­ре­бой за­кри­ча­ли маль­чиш­ки,  — в Мин­ске ко­то­рый жил. (10)  Он при­е­хал к ба­буш­ке Улья­не. (11)  Мамку у него на войну взяли, она ко­ман­дир.

—  (12)  Как это можно? (13)  Баба она или нет?

(14)  Маль­чик в майке стро­го по­гля­дел на деда.

—  (15)  Как это  — баба?  — спро­сил он с не­до­уме­ни­ем.  —  (16)  Моя мама врач, её мо­би­ли­зо­ва­ли, она те­перь стар­ший лей­те­нант и на фронт уеха­ла. (17)  А ба­буш­ка Улья­на  — ма­ми­на мама, так что я к ней и при­е­хал, пока война не кон­чит­ся.

—  (18)  Мамка на фрон­те, а сам... (19)  Гуса-⁠ак,  — на­смеш­ли­во про­тя­нул самый вы­со­кий маль­чик и, за­су­нув два паль­ца в рот, гром­ко свист­нул прямо в лицо но­вень­ко­му.

(20)  Ре­бя­та рас­хо­хо­та­лись, а но­вень­кий стоял рас­те­рян­ный, не зная, что от­ве­тить. (21)  От обиды у него даже слёзы вы­сту­пи­ли на гла­зах, и это сму­ти­ло его ещё боль­ше. (22)  Он вспых­нул, сде­лал шаг вперёд.

—  (23)  Чего тебя гу­са­ком-⁠то драз­нят?  — спро­сил дед.

—  (24)  Меня зовут Саша,  — от­ве­чал он.  —  (25)  А гу­са­ка я не за­ме­тил, он сбоку стоял. (26)  Ну и под­прыг­нул, когда он за­ши­пел. (27)  А они сме­ют­ся, что я трус. (28)  И про маму... (29)  Я те­перь и сам с ними дру­жить не хочу. (30)  Я сюда один по­ез­дом при­е­хал, а те­перь один и уеду.

(31)  Саша, до­го­во­рив, от­вер­нул­ся и, вы­со­ко под­няв го­ло­ву, пошёл назад по до­ро­ге.

—  (32)  Домой уеду,  — по­вто­рял он упря­мо.  —  (33)  Сей­час!

(34)  Но тут кто-⁠то по­тя­нул его за руку. (35)  Маль­чик огля­нул­ся: перед ним, смущённо улы­ба­ясь, стоял го­лу­бо­гла­зый Иваш­ка, за ним, куч­кой,  — все ре­бя­та. (36)  Толь­ко вы­со­кий дер­жал­ся по­одаль, от­вер­нув­шись, как будто он не со всеми шёл, а ока­зал­ся тут слу­чай­но.

—  (37)  Идём с нами раков ло­вить,  — про­го­во­рил Иваш­ка.  —  (38)  Их там страсть сколь­ко...

* Рад­зи­ев­ская Софья Бо­ри­сов­на  — со­вет­ская дет­ская пи­са­тель­ни­ца, пу­те­ше­ствен­ни­ца, участ­ни­ца мно­гих на­уч­ных экс­пе­ди­ций. Пи­са­ла о при­ро­де, о войне, о при­клю­че­ни­ях, но глав­ное  — о на­сто­я­щих че­ло­ве­че­ских цен­но­стях. Наи­бо­лее из­вест­ные про­из­ве­де­ния  — «Рас­ска­зы о жи­вот­ных», «Джум­бо», «Бо­лот­ные ро­бин­зо­ны».

(1)  Шта­бов так много, что найти нуж­ный нам отдел со­всем не про­сто. (2)  Везде ча­со­вые, на­тя­ну­та ко­лю­чая про­во­ло­ка.

(3)  К ве­че­ру всё-таки на­хо­дим.

(4)  Се­год­ня ночью, ока­зы­ва­ет­ся, долж­на пе­ре­прав­лять­ся на пе­ре­до­вую 184-⁠я ди­ви­зия, а утром, во время бомбёжки, вышли из строя ди­ви­зи­он­ный ин­же­нер и ко­ман­дир взво­да.

(5)  Майор про­тя­ги­ва­ет мне кон­верт, скле­ен­ный из потрёпан­ной то­по­гра­фи­че­ской карты.

—  (6)  Со­ве­тую пой­мать 184-⁠ю здесь.

(7)  Мы молча до­хо­дим до ре­гу­ли­ров­щи­ка.

—  (8)  Сто во­семь­де­сят четвёртая ещё не про­хо­ди­ла,  — го­во­рит ре­гу­ли­ров­щик, не­мо­ло­дой уже, с ры­жи­ми усами.

(9)  Мы са­дим­ся в кузов раз­би­той ма­ши­ны. (10)  Солн­це зашло, но ещё свет­ло. (11)  На за­па­де, над Ста­лин­гра­дом, небо со­всем крас­ное, и труд­но ска­зать, от­че­го это  — от за­хо­дя­ще­го солн­ца или от по­жа­ра. (12)  Три чёрных ды­мо­вых стол­ба мед­лен­но рас­плы­ва­ют­ся в воз­ду­хе. (13)  Внизу они тон­кие, гу­стые и чёрные, как сажа. (14)  Чем выше, тем они всё боль­ше рас­плы­ва­ют­ся, а со­всем вы­со­ко сли­ва­ют­ся в сплош­ную длин­ную тучу. (15)  Она плос­кая и не­по­движ­ная, и, хотя в неё по­сту­па­ют всё новые и новые пор­ции дыма, она не удли­ня­ет­ся и не утол­ща­ет­ся. (16)  Вот уже более двух не­дель стоит она такая, спо­кой­ная и не­по­движ­ная, над го­ря­щим го­ро­дом.

(17)  А кру­гом нас зо­ло­тые осин­ки на чёрном фоне, тон­кие, неж­ные. (18)  По до­ро­ге про­ез­жа­ют ма­ши­ны. (19)  Оста­нав­ли­ва­ют­ся, спра­ши­ва­ют, как про­ехать на пе­ре­пра­ву, и едут даль­ше. (20)  До­ро­га ши­ро­кая, разъ­ез­жен­ная, вся в ром­би­ках от шин. (21)  Труд­но по­нять, где её края и куда она за­во­ра­чи­ва­ет. (22)  Още­ти­нив­ший­ся ука­за­тель­ный столб когда-то, долж­но быть, стоял на обо­чи­не. (23)  Сей­час он на самом фар­ва­те­ре, и кто-⁠то на него уже на­е­хал. (24)  Он на­кре­нил­ся, и таб­лич­ка с над­пи­сью «Ста­лин­град  — 6 км» ука­зы­ва­ет прямо в небо.

—  (25)  До­ро­га в рай,  — мрач­но из­ре­ка­ет Ва­ле­га.

(26)  Ока­зы­ва­ет­ся, он тоже не лишён юмора.

(27)  Под­хо­дит ре­гу­ли­ров­щик:

—  (28)  Во-он жу­рав­ли по­ле­те­ли,  — и тычет гряз­ным, гру­бым паль­цем в небо.  —  (29)  Ни­ка­кой войны для них нет.

(30)  Мы долго сле­дим за би­сер­ным, точно вы­ши­тым в небе, тре­уголь­ни­ком, плы­ву­щим на юг. (31)  Слыш­но даже, как кур­лы­чут жу­рав­ли.

—  (32)  Со­всем как самолёты,  — го­во­рит ре­гу­ли­ров­щик.

(33)  Эта ас­со­ци­а­ция про­мельк­ну­ла, по-⁠ви­ди­мо­му, у всех нас, и мы смеёмся.

—  (34)  Что, туда или от­ту­да?  — спра­ши­ва­ет ре­гу­ли­ров­щик.

—  (35)  Туда.

(36)  Он ка­ча­ет го­ло­вой.

—  (37)  Да... (38)  Не­ве­се­ло там, что и го­во­рить...  — и от­хо­дит.

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По его сце­на­ри­ям сняты ки­но­филь­мы.

(1)  Пеле  — кот, на­зван­ный так по­то­му, что среди своих бра­тьев и сестёр он от­ли­чал­ся без­мер­ной лю­бо­вью к игре с мячом. (2)  Таким мы уви­де­ли его в пер­вый раз: белая шейка, белые лапки, чёрные го­ло­ва и спина и чёрный, как уголёк, мох­на­тый хвост. (3)  Чи­сто­по­род­ный си­бир­ский кот, он уже вы­ка­зы­вал черты бу­ду­щей ве­ли­ча­во­сти и бла­го­род­ства. (4)  Так и вижу его: сидит, мерно по­ма­хи­вая хво­стом, и у него вни­ма­тель­ный и в то же время какой-⁠то не­за­ви­си­мый, гор­дый взгляд.

(5)  Пеле был не­обыч­ным котом. (6)  Гла­дить себя он не поз­во­лял. (7)  Он резко пе­ре­во­ра­чи­вал­ся на спину, креп­ко за­хва­ты­вая пе­ред­ни­ми ла­па­ми руку, и ко­ло­тил зад­ни­ми, как заяц-⁠ба­ра­бан­щик. (8)  От этого на руке, по­пав­шей в когти, оста­ва­лись длин­ные ца­ра­пи­ны. (9)  Ца­ра­пи­ны быст­ро за­жи­ва­ли, но тот­час по­яв­ля­лись новые. (10)  Друж­ба с котей была ис­пы­та­ни­ем. (11)  Впро­чем, по­ще­ко­тать себя под под­бо­род­ком котя давал.

(12)  К тре­тье­му году жизни он, по-⁠моему, стал хо­зя­и­ном окру­ги. (13)  Раз мы оста­но­ви­лись на ве­ло­си­пе­дах у ворот:

—  (14)  Смот­ри, к нам какой-⁠то рыжий по­бе­жал!  — по­ка­зал мне Жень­ка.

(15)  Чужак вошёл в наш двор, а через не­ко­то­рое время туда же на­пра­вил­ся Пеле.

—  (16)  Ну, он сей­час ему даст!

(17)  Мы по­спе­ши­ли про­на­блю­дать за схват­кой, но её не было: Пеле, удивлённый по­ве­де­ни­ем ры­же­го, по­бе­жал к нему, а тот бро­сил­ся через забор.

(18)  Боль­шую часть дня Пеле спал. (19)  Зато по ве­че­рам и ночам он любил гу­лять и петь. (20)  Причём редко на такие про­гул­ки он от­прав­лял­ся через дверь. (21)  Пеле за­пры­ги­вал в фор­точ­ку, рас­по­ла­гал­ся между ра­ма­ми, мур­лы­ча и мерно по­сту­ки­вая чёрным хво­стом. (22)  Может, он слы­шал какую-то му­зы­ку  — му­зы­ку звёзд и тем­но­ты. (23)  Не­ожи­дан­но он пры­гал вниз и скры­вал­ся в ку­стах си­ре­ни...

(24)  Один раз я встал на под­окон­ник рядом с ним и стал вгля­ды­вать­ся во тьму сада. (25)  Ти­ши­на, свежо, и ка­жет­ся, что этот хо­ло­док, бе­гу­щий по спине, на­ве­ва­ет го­ря­щий в небе месяц. (26)  Пеле по­вер­нул­ся ко мне, и в тем­но­те глаза его сверк­ну­ли диким зелёным огнём. (27)  Сей­час со мной был не милый котя, а дикий сво­бод­ный зверь.

(28)  Сколь­ко тайн ночью! (29)  Пеле мур­лы­кал, над кры­ша­ми чёрных домов мер­ца­ли звез­ды, горел месяц...

(30)  Я на­ри­со­вал тогда кар­ти­ну «Мир кота», ко­то­рую храню до сих пор, ко­то­рая и сей­час мне нра­вит­ся.

* Бахрев­ский Лео­нид Вла­ди­сла­во­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель, автор очер­ков, эссе и рас­ска­зов. Наи­бо­лее из­вест­ные из них  — «Из­бран­ник», «Пеле».

(1)  В вос­кре­се­нье я про­сы­па­юсь рань­ше обыч­но­го. (2)  Игорь ещё спит.

(3)  Сдёрги­ваю с него ши­нель.

—  (4)  Вста­вай, лей­те­нант! (5)  Идём на Волгу ку­пать­ся.

(6)  Он не­до­воль­но мор­щит­ся, вор­чит, но всё-таки встаёт.

(7)  Пляжа в Ста­лин­гра­де нет, и мы пры­га­ем прямо с пло­тов в жир­ные, пер­ла­мут­ро­вые от нефти волны. (8)  Вода тёплая, точно по­до­гре­тая.

(9)  Потом лежим на брёвнах и, со­щу­рив­шись, смот­рим на Волгу. (10)  Можно ча­са­ми ле­жать так и смот­реть, как плы­вут куда-⁠то плоты, как бле­стят неф­тя­ные раз­во­ды, как пых­тит до­по­топ­ный па­ро­хо­дик, шлёпая колёсами. (11)  И я лежу и смот­рю. (12)  Но Игорь го­во­рит, что ему на­до­е­ло без­де­лье.

—  (13)  Идём-⁠ка лучше в биб­лио­те­ку,  — пред­ла­га­ет он.

(14)  Я не воз­ра­жаю.

(15)  В книж­ном зале Игорь на­сла­жда­ет­ся най­ден­ным им «Апол­ло­ном» за 1911 год. (16)  Я  — но­вел­ла­ми в «Ин­тер­на­ци­о­наль­ной ли­те­ра­ту­ре». (17)  Плетёные крес­ла удоб­ны, в ком­на­те тихо, уютно. (18)  Порт­ре­ты Тур­ге­не­ва, Тют­че­ва. (19)  Боль­шие стен­ные часы ме­ло­дич­но бьют каж­дые чет­верть часа. (20)  Ка­жет­ся, что и везде мир и покой.

(21)  Двое ре­бя­ти­шек да­вят­ся от смеха над ил­лю­стра­ци­я­ми Доре к «Мюнх­гау­зе­ну». (22)  У меня тоже, пом­нит­ся, когда-то была эта книга в крас­ном с зо­ло­том пе­ре­плёте, с та­ки­ми же ри­сун­ка­ми. (23)  Я мог её раз по два­дцать на день рас­смат­ри­вать. (24)  Осо­бен­но мне нра­ви­лось, как барон сам себя за косу из бо­ло­та тащит. (25)  И дру­гая кар­тин­ка, где во­ро­та разрéзали коня по­по­лам. (26)  Он стоит, спо­кой­но пьёт воду из фон­та­на, а сзади хле­щет целый во­до­пад.

(27)  Мы сидим до тех пор, пока биб­лио­те­кар­ша не на­ме­ка­ет нам, что скоро биб­лио­те­ка за­кры­ва­ет­ся.

—  (28)  При­хо­ди­те зав­тра, с две­на­дца­ти до шести мы все­гда от­кры­ты.

(29)  Мы про­ща­ем­ся и ухо­дим.

(30)  У вок­за­ла квад­рат­ный чёрный гром­ко­го­во­ри­тель про­сту­жен­но хри­пит:

—  (31)  Граж­да­не, в го­ро­де объ­яв­ле­на воз­душ­ная тре­во­га…

(32)  Из-⁠за вок­за­ла мед­лен­но, тор­же­ствен­но, точно на па­ра­де, плы­вут са­мо­ле­ты. (33)  Их так много, что труд­но разо­брать, от­ку­да они летят. (34)  Всё небо усе­я­но плев­ка­ми зе­ни­ток.

(35)  Немцы летят низко  — видны жёлтые концы кры­льев, обведённые белым кре­сты, шасси, точно вы­пу­щен­ные когти. (36)  Из-⁠под кры­льев вы­ва­ли­ва­ют­ся чёрные точки. (37)  Одна... две... де­сять...

(38)  Потом ни­че­го нель­зя уже разо­брать. (39)  Сплош­ной гро­хот, ни­че­го не видно: всё за­тя­ну­то чем-⁠то мут­ным.

(40)  Вок­зал горит. (41)  Домик пра­вее вок­за­ла горит. (42)  Там, ка­жет­ся, была ре­дак­ция. (43)  Левее, там, от­ку­да мы толь­ко что ушли, сплош­ное за­ре­во... (44)  Не­уже­ли биб­лио­те­ка?..

* Не­кра­сов Вик­тор Пла­то­но­вич  — рус­ский пи­са­тель. С 1941 по 1944 годы был на фрон­те, участ­во­вал в Ста­лин­град­ской битве. Не­кра­сов  — автор по­ве­стей, рас­ска­зов, пу­те­вых за­ме­ток: «В око­пах Ста­лин­гра­да», «Пер­вое зна­ком­ство» и др. По сце­на­ри­ям Вик­то­ра Не­кра­со­ва сняты ки­но­филь­мы.

(1)  Я читал свою тол­стую биб­лио­теч­ную книгу очень долго  — месяц или пол­то­ра.

(2)  Я ку­пал­ся в сча­стье, в солн­це и без­за­бот­но­сти до­во­ен­ной жизни, ко­то­рая уже стала за­бы­вать­ся, ото­дви­гать­ся в даль па­мя­ти, слов­но в те­ат­раль­ные ку­ли­сы.

(3)  Ино­гда ка­за­лось, что война идёт все­гда, что отец целую веч­ность на фрон­те. (4)  Не ве­ри­лось толь­ко од­но­му  — что это будет бес­ко­неч­но. (5)  Не было без­надёжно­сти. (6)  На­деж­да и ожи­да­ние  — един­ствен­ное, чем жили люди. (7)  Всё, что про­ис­хо­ди­ло сей­час, ка­за­лось вре­мен­ным. (8)  Но за­тя­нув­ша­я­ся вре­мен­ность, по­нят­но, тре­бо­ва­ла хоть ко­рот­ких при­кос­но­ве­ний к по­сто­ян­ству.

(9)  Может, я по­то­му так долго и читал книгу о до­во­ен­ной жизни, что это было вос­по­ми­на­ние о по­сто­ян­стве? (10)  Может, я хотел по­доль­ше за­дер­жать­ся там, на мир­ной и тихой Волге, пред­став­ляя героя книж­ки, моего сверст­ни­ка, самим собою? (11)  Может, эта книж­ка была ма­лень­ким ост­ров­ком мира в море войны? (12)  Не помню.

(13)  Помню, что я был бес­ко­неч­но счаст­лив, уса­жи­ва­ясь ве­че­ром с кни­гой в руках по­бли­же к печи и на­тя­нув ды­ря­вый от ста­ро­сти ба­буш­кин шер­стя­ной пла­ток на плечи. (14)  Счаст­лив и про­светлён.

(15)  Книга де­ла­ла чудо: она раз­го­ва­ри­ва­ла со мной раз­ны­ми го­ло­са­ми детей и взрос­лых. (16)  Я чув­ство­вал, как подо мной по­ка­чи­ва­ет­ся па­лу­ба бе­ло­снеж­но­го па­ро­хо­да, видел всплес­ки огром­ных рыб в тяжёлых стру­ях реки. (17)  Я слы­шал ме­тал­ли­че­ский гро­хот якор­ной цепи и чёткие ко­ман­ды ка­пи­та­на, хоть и не мор­ско­го, реч­но­го, а всё-⁠таки с труб­кой в зубах. (18)  Я ощу­щал при­кос­но­ве­ния че­ло­ве­че­ских ла­до­ней, видел ры­бац­кий костёр, чув­ство­вал за­па­хи дыма, ко­то­рый до­но­сил­ся с бе­ре­га, слы­шал мер­ное чмо­ка­нье волны о де­бар­ка­дер, на­сла­ждал­ся са­ха­ри­стым вку­сом аст­ра­хан­ско­го ар­бу­за. (19)  Будто вол­шеб­ная власть уно­си­ла меня в дру­гое про­стран­ство и время, и рас­кры­ва­лись без­мер­ные дали, рас­сту­па­лись об­лач­ные не­бе­са.

(20)  И я любил то, чего ни­ко­гда не видел, и это не ви­дан­ное мною было не­обык­но­вен­но, пре­крас­но и уди­ви­тель­но. (21)  Я читал книгу, на­сла­ждал­ся ею, точно гло­тал вкус­ное мо­ро­же­ное.

(22)  За­кон­чив чи­тать её, я с на­деж­дой от­пра­вил­ся в биб­лио­те­ку.

(23)  На две­рях висел замок, а за стек­лом боль­шо­го окна, при­кле­ен­ная с той сто­ро­ны, бе­ле­ла за­пис­ка: «Биб­лио­те­ка вре­мен­но за­кры­та».

(24)  Я вер­нул­ся домой, по­сло­нял­ся по ком­на­те, по­ли­стал ещё раз свою про­чи­тан­ную книгу и об­на­ру­жил: мне те­перь по ве­че­рам со­вер­шен­но нечем стало за­нять­ся...

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Тёплый дождь», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

(1)  Ок­тябрь был как ни­ко­гда.

—  (2)  Я сто лет не ви­де­ла таким Бо­та­ни­че­ский!  — вос­хи­ща­лась учи­тель­ни­ца био­ло­гии.  —  (3)  Что-⁠то осо­бен­ное. (4)  Хо­чет­ся упасть в эту кра­со­ту и уме­реть! (5)  Умо­ляю! (6)  По­ве­ди­те сроч­но детей!

(7)  Все за­хо­хо­та­ли, а она не могла по­нять по­че­му.

—  (8)  Чего вы?  — спра­ши­ва­ла она.

—  (9)  Об­на­ру­жи­ли в тебе склон­ность к мас­со­во­му убий­ству. (10)  Всей шко­лой упасть и уме­реть!..

(11)  Уме­реть от кра­со­ты за­хо­те­ли почти все и, долго не раз­ду­мы­вая, от­пра­ви­лись на дру­гой конец Моск­вы на сле­ду­ю­щий же день. (12)  Хо­ди­ли по саду по­чти­тель­но, ар­ти­стич­но всплёски­вая ру­ка­ми, за­ка­ты­ва­ли глаза, и вдруг Сашка с диким во­плем ки­нул­ся к фо­нар­но­му стол­бу.

—  (13)  Брат­цы,  — за­кри­чал он,  — же­лез­ный! (14)  Как это пре­крас­но!

(15)  Все тут же под­хва­ти­ли игру, кар­тин­но вста­ли на ко­ле­ни во­круг стол­ба, а Сашка про­изнёс тор­же­ствен­ный спич в честь Про­ме­тея, Яб­лоч­ко­ва и чу­гу­но­ли­тей­но­го про­из­вод­ства.

(16)  Потом они про­сто гу­ля­ли, а потом, когда шли назад, Юлька и Роман от­ста­ли. (17)  По­че­му-⁠то тогда учи­тель­ни­ца по­ду­ма­ла, что они под­хо­дят друг другу, как две по­ло­ви­ны одной раз­ре­зан­ной кар­тин­ки...

(18)  Судь­ба по­да­ри­ла им не­сколь­ко аб­со­лют­но без­об­лач­ных ме­ся­цев. (19)  Это на­все­гда оста­нет­ся тай­ной, как их до­тош­ные ро­ди­те­ли столь­ко вре­ме­ни были слепы и глухи...

(20)  Они на­зна­ча­ли сви­да­ния в дет­ском от­де­ле уни­вер­ма­га, у бас­сей­на, где вме­сте с зелёными ша­ра­ми мячей пла­ва­ли зелёные кро­ко­ди­лы, гор­би­лись киты, гро­моз­ди­лись че­ре­па­хи. (21)  Роман и Юлька са­ди­лись на ка­фель­ные бе­ре­га бас­сей­на и про­па­да­ли. (22)  Люди ста­но­ви­лись при­ро­дой, и со­вер­шен­но не имело зна­че­ния их ко­ли­че­ство. (23)  А может, чем боль­ше, тем было даже лучше. (24)  Роман и Юлька толь­ко ме­ня­ли место на своём «бе­ре­гу» в за­ви­си­мо­сти от того, как в уни­вер­ма­ге вы­стра­и­ва­лась оче­редь. (25)  Они си­де­ли с авось­ка­ми для хлеба, мо­ло­ка, как с не­во­да­ми, а люди шур­ша­ли, бу­ше­ва­ли, как де­ре­вья, как море, как ветер...

(26)  А вот кро­ко­ди­лы были живые и на­сто­я­щие, звали их Сеня и Веня.

—  (27)  Когда мы по­же­ним­ся, мы заберём их,  — го­во­рит Роман.  —  (28)  Они будут жить в ван­ной, ждать наших детей...

—  (29)  А когда это будет?  — спра­ши­ва­ет Юлька.

—  (30)  Очень скоро. (31)  Де­ся­тый, счи­тай, мы уже за­кон­чи­ли. (32)  Зна­чит, один­на­дца­тый... (33)  Сразу после эк­за­ме­нов.

(34)  Про­дав­щи­цы иг­ру­шеч­но­го от­де­ла пе­ре­гля­ды­ва­ют­ся между собой, улы­ба­ют­ся по­ни­ма­ю­ще. (35)  Одна, сни­мая с полки плю­ше­во­го мишку, го­во­рит дру­гой: «За­ви­дую...»

* Щер­ба­ко­ва Га­ли­на Ни­ко­ла­ев­на  — со­вре­мен­ная рос­сий­ская пи­са­тель­ни­ца, автор более два­дца­ти книг, среди ко­то­рых по­ве­сти, ро­ма­ны: «Дверь в чужую жизнь», «По­дроб­но­сти мел­ких чувств», «Ми­ти­на лю­бовь», «Ра­до­сти жизни». По по­ве­сти Га­ли­ны Щер­ба­ко­вой «Вам и не сни­лось» был снят од­но­имен­ный фильм.

(1)  Шёл к концу по­след­ний час по­след­не­го дня 1934 года... (2)  Мы были в ре­сто­ран­ном зале.

(3)  Всё было со­вер­шен­но в одес­ском духе: шумно, пёстро, крик­ли­во. (4)  Гре­мел и виз­жал, как нигде в мире боль­ше не гре­мит и не виз­жит, джаз-⁠банд. (5)  В воз­ду­хе в чу­до­вищ­ном изоби­лии зме­и­лись ленты сер­пан­ти­на, ко­лы­ха­лись ты­ся­чи воз­душ­ных ша­ри­ков. (6)  И всё, что может быть осы­па­но,  — плечи, столы, за­кус­ки, причёски тан­цу­ю­щих  — было осы­па­но раз­но­цвет­ны­ми ко­пе­еч­ка­ми кон­фет­ти.

(7)  Тан­цу­ю­щих было боль­ше, чем мог вме­стить зал. (8)  Тан­це­ва­ли фокс­трот. (9)  И тан­це­ва­ли его, ра­зу­ме­ет­ся, тоже одес­ским ма­не­ром: энер­гич­но ра­бо­тая лок­тя­ми, по­мо­гая ор­кест­ру оглу­ши­тель­ным шар­ка­ньем и каким-то ещё ни­ко­гда не слы­шан­ным мною па­ро­воз­ным ши­пе­ни­ем. (10)  Ходят, кар­тин­но обняв своих дам, по-полотёрски усерд­но ра­бо­та­ют но­га­ми и всем залом друж­но при­шепёты­ва­ют: «Чу-⁠чу-⁠чу-⁠чу!»

(11)  Мы си­де­ли, по­вер­нув­шись впо­ло­бо­ро­та к тан­цу­ю­щим, и с усмеш­кой, а может быть, и с удо­воль­стви­ем на­блю­да­ли за этим эк­зо­ти­че­ским дей­ством. (12)  А потом, когда ор­кестр для от­ды­ха или для раз­но­об­ра­зия за­иг­рал что-⁠то не такое буй­ное, какой-⁠то блюз или мед­лен­ный фокс­трот, эти двое пе­ре­гля­ну­лись, под­ня­лись, она по­ло­жи­ла ему на плечо руку, и они пошли...

(13)  Я не зна­ток и не такой уж лю­би­тель так на­зы­ва­е­мых баль­ных тан­цев. (14)  И уж со­всем редко я по­лу­чал удо­воль­ствие от зре­ли­ща валь­си­ру­ю­щих. (15)  Когда-⁠то давно, в далёкой юно­сти, за­лю­бо­вал­ся, помню, Утёсовым, ко­то­рый тан­це­вал фокс­трот в ре­сто­ра­не ле­нин­град­ско­го Дома ис­кусств. (16)  Тан­це­вал он ар­ти­стич­но, эле­гант­но, кра­си­во и вме­сте с тем с лёгким юмо­ром, чуть-⁠чуть иро­нич­но, кого-⁠то как будто слег­ка па­ро­ди­руя  — может быть, тех же своих зем­ля­ков-⁠одес­си­тов.

(17)  Эта же пара тан­це­ва­ла серьёзно, они не тан­це­ва­ли, а мед­лен­но и за­дум­чи­во хо­ди­ли, глу­бо­ко и нежно глядя друг другу в глаза. (18)  Ка­за­лось, как толь­ко они на­ча­ли танец, для них не стало ни­ко­го и ни­че­го во­круг. (19)  Но при этом тан­це­ва­ли они без какой-⁠либо стра­сти, на­о­бо­рот, сдер­жан­но, скром­но и изящ­но, гра­ци­оз­но, с той чуть за­мет­ной улыб­кой в гла­зах и на губах, ко­то­рую на­зы­ва­ют затаённой и ко­то­рая так редко встре­ча­ет­ся.

(20)  Мне было тогда два­дцать семь лет, им  — под сорок. (21)  Оба они долж­ны были ка­зать­ся мне лю­дь­ми не­мо­ло­ды­ми. (22)  А я сидел, по­лу­от­крыв рот, смот­рел на них и  — лю­бо­вал­ся...

* Лео­нид Пан­те­ле­ев (Алек­сей Ива­но­вич Ере­ме­ев) (1908–1987)  — рос­сий­ский про­за­ик; автор очер­ков и рас­ска­зов, по­свящённых бло­кад­но­му Ле­нин­гра­ду, а также вос­по­ми­на­ний о С. Мар­ша­ке, Е. Швар­це, М. Горь­ком. Не­ко­то­рые по­ве­сти и рас­ска­зы пи­са­те­ля были экра­ни­зи­ро­ва­ны: «Часы», «Чест­ное слово», «Рес­пуб­ли­ка Шкид», «Пакет».

(1)  Су­гроб под ёлкой, на ко­то­рой было бе­ли­чье гнез­до, давно уже рас­та­ял, и ворч­ли­вый мед­ведь, зевая и почёсы­ва­ясь, вылез из бер­ло­ги и от­пра­вил­ся бро­дить по лесу до сле­ду­ю­щей осени. (2)  Дымка про­во­ди­ла его сер­ди­той бра­нью на бе­ли­чьем языке, хотя он ей ни­ка­ко­го вреда не сде­лал. (3)  Но такая уж у белок при­выч­ка: вечно они лезут в чужие дела.

(4)  Дымка вы­го­во­ри­ла всё, что, по её мне­нию, по­ла­га­лось, и снова по­пры­га­ла по вет­кам.

(5)  А тем вре­ме­нем около ста­рой ели по­слы­ша­лись шаги, че­ло­ве­че­ские го­ло­са...

—  (6)  Эту, что ли, ва­лить?  — спра­ши­вал один голос.

—  (7)  Эту, а потом вон ту, ря­дыш­ком. (8)  Ре­бя­та, глянь­те, не иначе мед­ведь тут зи­мо­вал. (9)  Вот бы рань­ше про­ве­дать!

—  (10)  Он бы тебе про­ве­дал! (11)  С чем бы ты на него су­нул­ся? (12)  С пилой? (13)  Ну, бол­тать не­ко­гда. (14)  Бе­рись, ре­бя­та.

(15)  В лов­ких руках пила ра­бо­та­ет быст­ро. (16)  Про­шло не­сколь­ко минут  — и ста­рая ель дрог­ну­ла, на­кло­ни­лась, пошла быст­рее, быст­рее. (17)  Тяжёлый удар о землю. (18)  Всё!

—  (19)  Чи­стая ра­бо­та!  — ве­се­ло про­го­во­рил мо­ло­дой паренёк и вдруг за­кри­чал:  —  (20)  Ре­бя­та, гляди! (21)  Бель­ча­та ма­лень­кие в дупле! (22)  И как толь­ко не раз­би­лись. (23)  А это что?

(24)  Пёстрое пти­чье яичко мельк­ну­ло в воз­ду­хе, уда­ри­лось о ствол ёлки. (25)  Дымка вы­ро­ни­ла яйцо, ко­то­рое несла детям. (26)  Не до яйца те­перь! (27)  На мгно­ве­ние она точно за­сты­ла на ветке: огром­ное чу­до­ви­ще хо­те­ло кос­нуть­ся ели, про­тя­ну­ло руку к дуплу... (28)  А там дети, её дети!

(29)  Бе­лоч­ка почти сва­ли­лась на землю, про­мча­лась между но­га­ми сто­яв­ших во­круг ёлки людей и скры­лась в дупле. (30)  Никто не успел про­мол­вить ни слова, а она уже вы­ско­чи­ла из дупла, держа во рту ис­пу­ган­но­го бель­чон­ка. (31)  Про­вор­но за­ки­нув его на спину, опять про­мча­лась под но­га­ми людей и мгно­вен­но ис­чез­ла.

—  (32)  Ви­да­ли?  — вы­го­во­рил на­ко­нец изумлённый паренёк.  —  (33)  Меж паль­цев ско­чит, ровно стра­ху у неё нету. (34)  Гляди! (35)  Опять!

(36)  Дым­ча­тое пу­ши­стое тель­це снова про­мельк­ну­ло под но­га­ми людей и скры­лось в дупле.

—  (37)  Ловко!  — за­сме­ял­ся паренёк.  —  (38)  А я вот её враз шап­кой на­крою! (39)  Ой, дядя Сте­пан, чего ты? (40)  Боль­но!

—  (41)  Я те дам, шап­кой!  — су­ро­во про­го­во­рил ста­рый пиль­щик. (42)  Он с силой дёрнул парня за руку от ёлки.  —  (43)  Не ви­дишь разве? (44)Мать!

—  (45)  Мать!  — тихо по­вто­рил дру­гой пиль­щик. (46)  И люди осто­рож­но рас­сту­пи­лись.

* Рад­зи­ев­ская Софья Бо­ри­сов­на  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца, пу­те­ше­ствен­ни­ца, участ­ни­ца мно­гих на­уч­ных экс­пе­ди­ций. Она пи­са­ла о при­ро­де («Рас­ска­зы о жи­вот­ных», «За лес­ны­ми со­кро­ви­ща­ми», «Джум­бо» и др.), о войне («Бо­лот­ные ро­бин­зо­ны»), о при­клю­че­ни­ях («Ост­ров му­же­ства», «Рам и Гау»), но глав­ное  — о на­сто­я­щих че­ло­ве­че­ских цен­но­стях.

(1)  У нас в клас­се сто­я­ло пи­а­ни­но, ста­рень­кое и об­шар­пан­ное. (2)  Когда в боль­шую пе­ре­ме­ну Нинка села к нему и от­кры­ла его по­трес­кав­шу­ю­ся де­ре­вян­ную крыш­ку, дев­чон­ки окру­жи­ли пи­а­ни­но плот­ным коль­цом. (3)  И Нинка за­иг­ра­ла.

(4)  Я и по­ду­мать не мог, что она умеет так иг­рать! (5)  Нет, не чи­жи­ка-пы­жи­ка, не упраж­не­ние номер 24 иг­ра­ла Нинка. (6)  Ста­рень­кое, об­шар­пан­ное пи­а­ни­но сто­на­ло всеми стру­на­ми, рож­дая уди­ви­тель­ные звуки. (7)  Я не знал, что иг­ра­ет Нинка, но это по­хо­ди­ло на море. (8)  Волны то на­ка­ты­ва­ли, свер­кая брыз­га­ми, то от­сту­па­ли, и всё это было в му­зы­ке.

(9)  Дев­чон­ки, окру­жив­шие Нинку, сто­я­ли от­крыв рот, и даже самые ше­бут­ные маль­чиш­ки не орали. (10)  Все слу­ша­ли му­зы­ку, и всем, даже ни­че­го не по­ни­мав­шим в ней, она нра­ви­лась.

(11)  Меня будто мороз по коже про­драл  — стало хо­лод­но и тор­же­ствен­но. (12)  Я видел толь­ко Нин­кин вен­чик, сде­лан­ный из ко­сич­ки, её ко­ро­ну, и Нинка, ко­неч­но, не взгля­ну­ла на меня. (13)  Но я знал, я чув­ство­вал, что эта уди­ви­тель­ная му­зы­ка имеет от­но­ше­ние ко мне.

(14)  Волна бла­го­дар­но­сти за­кру­жи­ла мне го­ло­ву. (15)  За­хо­те­лось сей­час, сию ми­ну­ту сде­лать что-⁠ни­будь до­стой­ное, ры­цар­ское, чтобы и Нинка по­ня­ла моё к ней от­но­ше­ние. (16)  Как толь­ко она вста­ла, пе­ре­став иг­рать, я, крас­нея, подошёл к пи­а­ни­но и одним духом вы­па­лил всё, что знал: упраж­не­ние номер 24 и два дру­гих, новых…

(17)  Кто-⁠то из маль­чи­шек хлоп­нул меня по плечу, крик­нул в ухо мод­ную в клас­се при­сказ­ку: «И ты, брут­то, ска­за­ло нетто...»

(18)  Смеш­ная по­го­вор­ка, ко­то­рой я не при­да­вал рань­ше зна­че­ния, вдруг при­об­ре­ла для меня осо­бый смысл.

(19)  Я готов был сго­реть со стыда, но всё-⁠таки взгля­нул на Нинку: она смот­ре­ла в сто­ро­ну. (20)  Мне стало горь­ко.

(21)  Про­та­рах­тел в ко­ри­до­ре зво­нок, и на­чал­ся урок, а я всё не мог прий­ти в себя. (22)  Было так хо­ро­шо, и вот...

(23)  Ах, как клял я себя! (24)  «И ты, брут­то, ска­за­ло нетто...» (25)  Ду­рац­кая при­ба­ут­ка вер­те­лась в го­ло­ве, и было тошно. (26)  Мне ка­за­лось, что все смот­рят на меня, и я сидел, уткнув­шись в тет­радь. (27)  На­ко­нец я под­нял го­ло­ву, и глаза мои сами собой по­смот­ре­ли на Нинку.

(28)  Она смот­ре­ла на меня и улы­ба­лась, ни­чуть не сер­дясь.

(29)  Тяж­кий груз сва­лил­ся с меня. (30)  Я понял, что мне опять хо­ро­шо.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель. Глав­ная тема твор­че­ства  — ста­нов­ле­ние ха­рак­те­ра под­рост­ка  — про­хо­дит через де­сят­ки про­из­ве­де­ний: по­ве­сти «Звёзды в сен­тяб­ре», «Тёплый дождь», «Бла­гие на­ме­ре­ния», «Рус­ские маль­чи­ки» и дру­гие. По ро­ма­ну «По­след­ние хо­ло­да» снят од­но­имённый фильм.

(1)  Мы со­би­ра­лись на ры­бал­ку, когда при­бе­жа­ла На­таш­ка.

—  (2)  К тёте Марье род­ствен­ник при­е­хал,  — за­та­ра­то­ри­ла она.  —  (3)  Вышел на лу­жай­ку и пры­га­ет через го­ло­ву…

—  (4)  То-⁠то ты вы­ря­ди­лась,  — ска­зал Мишка.

—  (5)  А со­ба­ка у него  — с телёнка.

—  (6)  С ло­шадь,  — ска­зал Мишка.

—  (7)  Со слона,  — под­дак­нул я.

(8)  На­таш­ка взяла же­стя­ную банку с чер­вя­ми и, за­гля­нув внутрь, пре­зри­тель­но ска­за­ла:

—  (9)  Разве это черви? (10)  Вот у тёти Марьи на ого­ро­де...

(11)  И вы­ва­ли­ла наших чер­вей в глу­бо­чен­ную яму, при­го­тов­лен­ную для си­ло­са. (12)  Мы с Миш­кой ах­ну­ли: этих чер­вей мы, может, с пол­ча­са ко­па­ли у ко­нюш­ни.

(13)  Я бы по­ка­зал На­таш­ке за эти штуч­ки, но из-⁠за Мишки не стал. (14)  В по­след­нее время я за­ме­тил, что Мишка пе­ре­стал воз­ра­жать На­таш­ке. (15)  А когда она улы­ба­ет­ся и её на­смеш­ли­вые глаза смот­рят на него, он от­во­ра­чи­ва­ет­ся, даже крас­не­ет...

(16)  Мишка ска­зал:

—  (17)  Ладно, пошли к Марье. (18)  Крас­ных на­ко­па­ем...

(19)  На­таш­ка не об­ма­ну­ла: таких огром­ных собак мы не ви­да­ли сроду. (20)  Как толь­ко мы оста­но­ви­лись у ка­лит­ки, со­ба­ка по­до­шла и, встав на зад­ние лапы, про­су­ну­ла между жер­ди­на­ми чёрный нос, об­ню­хи­вая Миш­ки­ну го­ло­ву.

—  (21)  Она сей­час Мишке го­ло­ву от­ку­сит!  — чуть слыш­но про­шеп­та­ла На­таш­ка.

(22)  Но со­ба­ка не стала от­ку­сы­вать, она рас­кры­ла крас­ную пасть и оглу­ши­тель­но гавк­ну­ла.

(23)  Дверь рас­пах­ну­лась, и на по­ро­ге по­ка­зал­ся вы­со­кий маль­чиш­ка в курт­ке на бле­стя­щей мол­нии.

—  (24)  Орион!  — ска­зал маль­чиш­ка.  —  (25)  Ко мне!

(26)  Со­ба­ка, виляя хво­стом, под­бе­жа­ла к нему.

—  (27)  Он ку­са­ет­ся?  — спро­си­ла На­таш­ка.

(28)  Маль­чиш­ка улыб­нул­ся.

—  (29)  По­гладь,  — раз­ре­шил он.

(30)  На­таш­ка тут же за­пу­сти­ла паль­цы в гу­стую со­ба­чью шерсть и спро­си­ла:

—  (31)  А что такое Орион?

—  (32)  Такую че­пу­ху не знает...  — ска­зал Мишка.  — (33)  Звез­да какая-⁠то...

(34)  Маль­чиш­ка по­пра­вил:

—  (35)  Так на­зы­ва­ет­ся со­звез­дие, оно на­хо­дит­ся как раз над эк­ва­то­ром...

—  (36)  А как тебя зовут?  — спро­си­ла На­таш­ка.

—  (37)  Женя,  — от­ве­тил маль­чиш­ка.  —  (38)  А тебя?

(39)  На­таш­ка ска­за­ла. (40)  Мишка ис­под­ло­бья взгля­нул на неё и от­вер­нул­ся.

—  (41)  А какой по­ро­ды Орион?  — снова спро­си­ла На­таш­ка.

—  (42)  Нью­фа­унд­ленд,  — ска­зал Женя.

—  (43)  А что это такое?

—  (44)  Такую че­пу­ху не знает...  — ска­зал Мишка.  —  (45)  По­лу­ост­ров в Аме­ри­ке.

—  (46)Ост­ров,  — опять по­пра­вил маль­чиш­ка.  —  (47)  От Аме­ри­ки он от­де­ля­ет­ся про­ли­вом.

(48)  Мишка готов был лоп­нуть от зло­сти.

—  (49)  А ты... видел когда-⁠ни­будь ро­пу­ху?  — спро­сил он.

—  (50)  Ро­пу­ху?  — уди­вил­ся Женя.  —  (51)  А что это такое?

—  (52)  То-⁠то,  — ска­зал Мишка и кив­нул мне:  — (53)  Пошли от­сю­да!

¹Ро­пу­ха  — жаба (укр.).

* Коз­лов Ви­льям Фёдо­ро­вич  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский пи­са­тель, автор около пя­ти­де­ся­ти книг для детей и взрос­лых, в том числе сбор­ни­ка рас­ска­зов «Ва­лер­ка-пред­се­да­тель», по­ве­стей «Во­ло­сы Ве­ро­ни­ки», «Юрка Гусь» и др.

(1)  Не так про­сто вы­рас­тить охот­ни­чью со­ба­ку. (2)  Вот наша такса Кит. (3)  Сей­час он уже в летах. (4)  А луч­шие годы он по­свя­тил уни­что­же­нию всего во­круг себя, всё это он ел!

(5)  Мы страш­но бо­я­лись, что он за­бо­ле­ет и умрёт, но Кит жил при­пе­ва­ю­чи. (6)  Толь­ко од­на­ж­ды он впал в ме­лан­хо­лию, когда из­же­вал мою ре­зи­но­вую га­ло­шу.

(7)  Но мы всё равно дру­зья. (8)  Если, на­при­мер, по­ло­жить в кро­вать ры­же­го пса, ко­то­рый сто­ро­жит со­сед­ский ого­род, он быст­ро вско­чит и удерёт. (9)  А Кит ляжет, устро­ит­ся по­уют­ней и будет пых­теть, чтобы по­жар­че на­греть место сво­е­му то­ва­ри­щу по кро­ва­ти, то есть мне.

(10)  Летом мы с Китом гу­ля­ем в полях. (11)  Он даёт круги, время от вре­ме­ни под­пры­ги­вая и за­ви­сая над ма­лень­ки­ми зелёными ёлками. (12)  Он так хо­ро­шо себя чув­ству­ет в полёте! (13)  Впро­чем, и я себя тоже! (14)  Я тоже, глядя на Кита, ста­ра­юсь пе­ре­прыг­нуть какое-⁠ни­будь де­рев­це, но чаще вы­би­раю всё-⁠таки что-⁠ни­будь менее ко­лю­чее...

(15)  Я даже пред­ста­вить не могу, что у нас когда-⁠то не было Кита. (16)  Мы взяли его ма­лень­ким, и он рос хоть и не­за­мет­но, но прямо на гла­зах  — так, как идут ми­нут­ные стрел­ки. (17)  Я помню, как у него нос вы­тя­ги­вал­ся, уши, ту­ло­ви­ще...

(18)  А когда мы пер­вый раз при­ве­ли его на вы­став­ку, он ока­зал­ся луч­шей со­ба­кой в Москве. (19)  Все были начёсан­ные, причёсан­ные, при­гла­жен­ные  — сло­вом, вос­хи­ти­тель­ные, пи­са­ные кра­сав­цы. (20)  А Кит про­сто вышел с папой на ринг, и судья сразу ска­зал:

—  (21)  Пер­вое место по кра­со­те.

(22)  Когда Кит подошёл к двух­мет­ро­во­му ба­рье­ру, мы ужас­ну­лись: он ни­ко­гда не пры­гал на такую вы­со­ту. (23)  Забор сплош­ной. (24)  Никто ни­ко­го не видит. (25)  Папа встал за ба­рье­ром и крик­нул:

—  (26)  Кит!

(27)  Кит не мог не от­клик­нуть­ся, он тоск­ли­во взвыл  — и пе­ре­прыг­нул.

(28)  А как он охо­тил­ся! (29)  Ме­ха­ни­че­ский заяц умер от стра­ха, когда Кит по­явил­ся на го­ри­зон­те. (30)  Из ува­же­ния к Киту папа даже при­обрёл ружьё и подал за­яв­ку на охоту. (31)  Кит так ве­се­ло на ворон ки­дал­ся, что все они про­сто уле­те­ли из на­ше­го двора и охо­тить­ся стало не на кого.

(32)  С тех пор у Кита во дворе хо­ро­шая ре­пу­та­ция.

* Моск­ви­на Ма­ри­на Львов­на  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, жур­на­лист­ка, ра­дио­ве­ду­щая. На­граж­де­на пре­ми­ей им. В. П. Ка­та­е­ва. Сна­ча­ла пи­са­ла книги для детей, позже на­ча­ла пи­сать и для взрос­лых. За книгу «Моя со­ба­ка любит джаз» по­лу­чи­ла меж­ду­на­род­ный Ди­плом Г.-⁠Х. Ан­дер­се­на.