(1)  Ста­лин­град без­жа­лост­но бом­би­ли день и ночь.

(2)  В один из дней Чу­я­но­ву по­зво­нил Во­ро­нин.

—  (3)  Беда!  — со­об­щил он.  — (4)  Утром один гад из об­ла­ков вы­вер­нул­ся и сва­лил фу­гас­ку в пол­тон­ны прямо... прямо на завод, где, сам зна­ешь, сколь­ко на­ро­ду со­бра­лось.

(5)  Уби­тых по­хо­ро­ни­ли, ра­не­ных раз­вез­ли по боль­ни­цам, но в мёртвом зда­нии за­во­да оста­лась де­вуш­ка  — Нина Пет­ру­ни­на. (6)  Жива! (7)  Но вы­та­щить её нет сил. (8)  Ей ноги сте­ной при­да­ви­ло, а стена едва дер­жит­ся. (9)  Ка­жет­ся, чуть дохни на неё  — и разом об­ру­шит­ся. (10)  Сем­на­дцать лет. (11)  Жить хо­чет­ся. (12)  Кра­си­вая... уж боль­но девка-⁠то кра­си­вая!

—  (13)  Спа­сти надо!  — крик­нул Чу­я­нов.  —  (14)  Во что бы то ни стало. (15)  Я сам при­еду. (16)  Сей­час же.

(17)  Люди тогда уже при­вык­ли к смер­ти, и, ка­за­лось бы, что им ещё одна? (18)  Но город взбур­лил, имя Нины стало из­вест­но всем, а рав­но­душ­ных не было. (19)  Всюду, куда ни приди, слы­ша­лось:

—  (20)  Ну как там наша Нина? (21)  Спа­сут ли... вот горе!

(22)  Разве так не бы­ва­ет, что судь­ба од­но­го че­ло­ве­ка, до­се­ле ни­ко­му не из­вест­но­го, вдруг ста­но­вит­ся сре­до­то­чи­ем все­об­ще­го со­стра­да­ния, и мно­же­ство людей оза­бо­чен­но сле­дят за чужой судь­бой, ко­то­рая их вол­ну­ет и в ко­то­рой под­час вы­ра­же­на судь­ба мно­гих.

(23)  Чу­я­нов при­е­хал. (24)  Во­ро­нин ещё из­да­ли крик­нул ему:

—  (25)  Не под­хо­ди близ­ко! (26)  Стена вот-⁠вот рух­нет...

(27)  Нина Пет­ру­ни­на ле­жа­ла спо­кой­но, и Чу­я­нов до конца жизни не забыл её пре­крас­но­го лица, веера её зо­ло­ти­стых волос, а ноги де­вуш­ки, уже раз­дроб­лен­ные, по­ко­и­лись под гро­мад­ной и мно­го­тон­ной мас­сой по­лу­раз­ру­шен­ной за­вод­ской стены, ко­то­рая едва-⁠едва дер­жа­лась. (28)  Здесь же си­де­ла и мать Нины.

(29)  Чу­я­нов лишь паль­ца­ми кос­нул­ся её плеча, ска­зал:

—  (30)  Сей­час при­едут... укол сде­ла­ют, чтобы не му­чи­лась.

(31)  Нину кор­ми­ли, всё время де­ла­ли ей бо­ле­уто­ля­ю­щие уколы, и время от вре­ме­ни она спра­ши­ва­ла:

—  (32)  Когда же, ну когда вы меня спасёте?..

(33)  Яви­лись доб­ро­воль­цы  — сол­да­ты из гар­ни­зо­на.

—  (34)  Ре­бя­та,  — ска­зал им Чу­я­нов,  — как хо­ти­те, а де­ва­ху надо вы­та­щить. (35)  Ор­де­нов вам не по­су­лю, но обе­дать в сто­ло­вой об­ко­ма бу­де­те... (36)  Вы­ру­чай­те!

(37)  Лучше мне не ска­зать, чем ска­за­ли оче­вид­цы: «Шесть дней про­дол­жа­лась смер­тель­но опас­ная ра­бо­та. (38)  Бойцы осто­рож­но вы­би­ва­ли из стены кир­пи­чик за кир­пи­чи­ком и тут же на место каж­до­го вы­би­то­го кир­пи­ча ста­ви­ли под­пор­ки». (39)  Кир­пич за кир­пи­чом  — укол за уко­лом. (40)  На­ко­нец Нину из­влек­ли из-под раз­ру­шен­ной стены.

(41)  На­вер­ное, ска­за­лось дав­нее и при­род­ное свой­ство рус­ских людей  — со­пе­ре­жи­вать и со­стра­дать чу­жо­му горю; это пре­крас­ное ка­че­ство рус­ско­го на­ро­да, ныне почти уте­рян­ное и раз­ба­за­рен­ное в его мас­со­вом эго­из­ме. (42)  Тогда это ка­че­ство было ещё живо, и оно не раз со­гре­ва­ло люд­ские души... (43)  По­ду­май­те: ведь эти сол­да­ты-⁠доб­ро­воль­цы из ста­лин­град­ско­го гар­ни­зо­на по­ни­ма­ли, что, спа­сая Нину, каж­дую се­кун­ду могли быть по­гребёнными вме­сте с нею под об­ва­лом стены!

* Пи­куль Ва­лен­тин Сав­вич (1928–1990)  — со­вет­ский пи­са­тель, автор мно­го­чис­лен­ных ху­до­же­ствен­ных про­из­ве­де­ний.

—  (1)  Маш, Маш, а мы но­вень­кую вы­бра­ли...

—  (2)  Куда вы­бра­ли?  —  (3)  Уже не­де­лю она в от­ря­де, а всё «но­вень­кая»...

—  (4)  В кон­кур­се кра­со­ты участ­во­вать!  —  (5)  Бес­хит­рост­ный ра­дост­ный Герка пре­поднёс мне но­вость, как пи­рож­ное на блю­деч­ке.

(6)  Я схва­ти­лась за серд­це и по­смот­ре­ла на сто­я­ще­го рядом Ромку.

—  (7)  Рома... (8)  Ну зачем вы так уж?

—  (9)  Так ей и надо! (10)  Пусть не задаётся!

(11)  Я бро­си­лась к Ан­то­ни­не Мар­ков­не и Олегу.

—  (12)  Ну как вы могли до­пу­стить? (13)  Куда вы смот­ре­ли?

—  (14)Маша, я не по­ни­маю...  — рас­те­ря­лась Ан­то­ни­на Мар­ков­на.  —  (15)  На планёрке ска­за­ли вы­брать одну де­воч­ку от от­ря­да, что это глав­ный кон­курс...

—  (16)Вот имен­но!

—  (17)Мы стали вы­би­рать, а они все хором: (18)  «Алёну, Алёну! (19)  Она самая кра­си­вая!» (20)  Я бы не ска­за­ла, но раз они так счи­та­ют...

(21)  Я живо пред­ста­ви­ла, как они кри­чат, какие у них ехид­ные, злые глаза. (22)  В нашем от­ря­де почти все ста­ро­жи­лы, они знают, что такое кон­курс кра­со­ты! (23)  Будь ты три­жды рас­кра­са­ви­ца, не вы­пол­нить тебе ни од­но­го за­да­ния без под­держ­ки от­ря­да и зре­лищ­ных но­ме­ров. (24)  Но на сцене-⁠то сто­ять толь­ко ей, позор, свист и улю­лю­ка­нье зала при­ни­мать тоже ей одной. (25)  Про­сла­вит­ся сразу на весь ла­герь! (26)  Как самая «класс­ная» дев­чон­ка или как самая... сами по­ни­ма­е­те.

—  (27)  Если у участ­ни­цы нет под­держ­ки, она будет вы­гля­деть... ну как пол­ная дура! (28)  А её, ду­ма­е­те, наши под­дер­жат? (29)  Под­ста­ви­ли дев­чон­ку!

—  (30)  Но, Маша, она сама со­гла­си­лась! (31)  По­мол­ча­ла с ми­нут­ку, огля­де­ла всех по оче­ре­ди и го­во­рит спо­кой­но так: «Я со­глас­на».

(32)  Пред­став­ляю, ка­ки­ми гла­за­ми она «огля­де­ла всех»! (33)  А ведь могла бы от­ка­зать­ся! (34)  За­про­сто! (35)  Но она всё по­ня­ла, гор­дая де­воч­ка Алёна Аки­ни­ро­ва, и назло им не от­ка­за­лась.

—  (36)  Зна­чит, так,  — ска­за­ла я ре­ши­тель­но.  —  (37)  По­нят­но, что от ребят мы по­мо­щи не дождёмся  — они будут вся­че­ски ей вре­дить. (38)  По­это­му мы долж­ны при­ло­жить мак­си­мум уси­лий, чтобы по­мочь че­ло­ве­ку.

—  (39)  Да, Маша,  — ска­за­ла Ан­то­ни­на Мар­ков­на по­слуш­но.

—  (40)  Хо­ро­шо, Маш,  — серьёзно кив­нул Олег.

(41)  На столе в стек­лян­ной банке мед­лен­но вяли пионы.

—  (42)  Она, на­вер­ное, ду­ма­ет, что она такая не­от­ра­зи­мая,  — хи­хи­ка­ли дев­чон­ки,  — вый­дет на сцену и всех по­ко­рит своей кра­со­той!

—  (43)  Все сразу по­па­да­ют и дадут ей пер­вое место!

—  (44)  Ни­че­го по­доб­но­го она не ду­ма­ет,  — вдруг всту­пил­ся за Алёнку Вась­ка.  —  (45)  И во­об­ще... (46)  Она, может, даже не знает, что надо го­то­вить номер, и танец, и груп­пу под­держ­ки? (47)  Она же пер­вый раз в ла­ге­ре.

(48)  После этого слу­чай­но услы­шан­но­го раз­го­во­ра я по­пы­та­лась объ­яс­нить Алёнке, что такое кон­курс кра­со­ты в нашем ла­ге­ре, что от неё тре­бу­ет­ся, но она слу­ша­ла не­тер­пе­ли­во и рас­се­ян­но и на­ко­нец ска­за­ла:

—  (49)  Маша, вы хо­ти­те кого-⁠ни­будь дру­го­го по­ста­вить? (50)  Ну, по­жа­луй­ста, мне всё равно...

(51)  Но по­ста­вить дру­го­го  — зна­чит под­дер­жать бой­кот.

(52)  Потом вдруг Алёнкины глаза на­пол­ни­лись сле­за­ми, и она ска­за­ла сер­ди­то, с вы­зо­вом:

—  (53)  Ду­ма­ешь, я без них не справ­люсь? (54)  Очень надо! (55)  Справ­люсь и без них! (56)  Вот уви­ди­те.

(57)  И я по­ня­ла: надо спра­вить­ся во что бы то ни стало.

* Ми­хе­е­ва Та­ма­ра (род. в 1979 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, ла­у­ре­ат ли­те­ра­тур­ных пре­мий.

(1)  Был ок­тябрь, на лугах гу­ля­ло стадо, и до­но­си­ло дымом с кар­то­фель­ных полей. (2)  Я шёл мед­лен­но, по­смат­ри­вая на пе­ре­ле­ски, на де­ре­вень­ку за ло­щи­ной, и вдруг ясно пред­ста­вил жи­во­го Не­кра­со­ва. (3)  Ведь он в этих ме­стах охо­тил­ся, бро­дил с ружьём. (4)  Может, у этих ста­рых дуп­ли­стых берёзок и он оста­нав­ли­вал­ся, от­ды­хая на при­гор­ке, бе­се­до­вал с де­ре­вен­ски­ми ре­бя­тиш­ка­ми, думал, сла­гал стро­ки своих сти­хов. (5)  Может, по­то­му как живой и ви­дит­ся на этих до­ро­гах Не­кра­сов, что он со­здал, бывая здесь, много по­э­ти­че­ских про­из­ве­де­ний, вос­пел кра­со­ту верх­не­волж­ской при­ро­ды.

(6)  Сама по себе при­ро­да вечна и почти не­из­мен­на. (7)  Пройдёт сто лет, люди при­ду­ма­ют новые ма­ши­ны, по­бы­ва­ют на Марсе, а леса будут та­ки­ми же, и так же будет при­горш­ня­ми раз­бра­сы­вать ветер зо­ло­той берёзовый лист. (8)  И так же, как сей­час, при­ро­да будет бу­дить в че­ло­ве­ке по­ры­вы твор­че­ства. (9)  И так же будет стра­дать, не­на­ви­деть и лю­бить че­ло­век...

(10)  Плыли мы как-⁠то вниз по Вет­лу­ге на ста­рой де­ре­вян­ной барже. (11)  Ра­бо­чие лес­пром­хо­за, их было че­ло­век де­сять, иг­ра­ли в карты, ле­ни­во пе­ре­го­ва­ри­ва­лись и ку­ри­ли. (12)  А две по­ва­ри­хи и жен­щи­на из рай­о­на си­де­ли на корме и ели яб­ло­ки. (13)  Река сна­ча­ла была узкой, бе­ре­га унылы, с лоз­ня­ком и оль­хой, с ко­ря­га­ми на белом песке. (14)  Но вот баржа обо­гну­ла от­мель и вышла на ши­ро­кий про­стор. (15)  Глу­бо­кая и тихая вода ла­ки­ро­ван­но бле­сте­ла, слов­но в реку вы­ли­ли масло, и в это чёрное зер­ка­ло смот­ре­лись с об­ры­ва за­дум­чи­вые ели, тон­кие берёзки, тро­ну­тые жел­тиз­ной. (16)  Ра­бо­чие от­ло­жи­ли карты, а жен­щи­ны пе­ре­ста­ли есть. (17)  Не­сколь­ко минут сто­я­ла ти­ши­на. (18)  Толь­ко катер по­стре­ли­вал глу­ши­те­лем да за кор­мой вски­па­ла пена.

(19)  Вско­ре мы вышли на самую се­ре­ди­ну реки, и, когда за из­ги­бом по­ка­зал­ся ху­то­рок с убе­га­ю­щей в поле до­ро­гой, жен­щи­на скло­ни­ла го­ло­ву набок и за­пе­ла тихо:

Куда бе­жишь, тро­пин­ка милая,

Куда зовёшь, куда ведёшь...

(20)  По­ва­ри­хи тоже стали гля­деть на до­ро­гу и, пока жен­щи­на де­ла­ла паузу, как бы забыв что-то, по­вто­ри­ли пер­вые слова песни, а потом уж все вме­сте ладно и со­глас­но за­кон­чи­ли:

Кого ждала, кого лю­би­ла я,

Уж не во­ро­тишь, не вернёшь...

(21)  Они не­ко­то­рое время мол­ча­ли, не от­ры­вая серьёзных лиц от бе­ре­га, и, вздох­нув, по­пра­вив пла­точ­ки, про­дол­жа­ли петь, смот­ря друг на друга и как бы чув­ствуя род­ство душ.

(22)  А муж­чи­ны, сдви­нув брови и под­жав губы, тоже уста­ви­лись на ху­то­рок, и кое-кто из них не­воль­но под­тя­ги­вал, не зная слов или стес­ня­ясь петь в голос. (23)  И целый час все вме­сте пели они эту песню, по не­сколь­ку раз по­вто­ряя одни и те же строч­ки, а баржа ка­ти­ла себе вниз по Вет­лу­ге, по лес­ной дикой реке. (24)  Я смот­рел на них, вдох­новлённых, и думал о том, что вот все они раз­ные, а сей­час вдруг они как бы оди­на­ко­вы­ми стали, что-то за­ста­ви­ло их сбли­зить­ся, за­быть­ся, по­чув­ство­вать веч­ную кра­со­ту. (25)  Ещё по­ду­мал я и о том, что кра­со­та, видно, живёт в серд­це каж­до­го че­ло­ве­ка и очень важно су­меть раз­бу­дить её, не дать ей уме­реть, не проснув­шись.

* Гри­бов Юрий Та­ра­со­вич  — со­вре­мен­ный пи­са­тель, член ред­кол­ле­гии серии книг «Живая па­мять», автор книг «Со­ро­ко­вой бор», «Ржа­ной хлеб», «Пе­ре­лом лета» и др.

(1)  Од­на­ж­ды ран­ней вес­ной при­вез­ли в зоо­парк ро­со­ма­ху. (2)  Она была по­хо­жа на огром­ную ку­ни­цу: тёмно-⁠бурая, по­кры­тая длин­ной жёсткой шер­стью. (3)  По по­ве­де­нию ро­со­ма­хи слу­жи­те­ли зоо­пар­ка с пер­во­го взгля­да по­ня­ли, что у неё, на­вер­но, скоро долж­ны ро­дить­ся детёныши и она ищет место для ло­го­ва.

(4)  В клет­ку по­ста­ви­ли де­ре­вян­ный домик. (5)  Од­на­ко ро­со­ма­хе домик не по­нра­вил­ся. (6)  После дол­гих по­ис­ков она устро­и­ла ло­го­во под до­ми­ком: вы­ры­ла не­боль­шое углуб­ле­ние, вы­стла­ла его своей шер­стью, а через не­сколь­ко дней от­ту­да по­слы­шал­ся писк но­во­рождённых.

(7)  С по­яв­ле­ни­ем ма­лень­ких детёнышей ро­со­ма­ха пе­ре­ста­ла тос­ко­вать и рвать­ся на волю. (8)  А если же её детёнышам гро­зи­ла опас­ность, она как-⁠то по-⁠осо­бен­но­му ры­ча­ла, и детёныши, слов­но по ко­ман­де, скры­ва­лись под до­ми­ком. (9)  Осо­бен­но вол­но­ва­лась ро­со­ма­ха, когда они под­хо­ди­ли к со­сед­ней клет­ке, в ко­то­рой си­де­ли два злю­щих волка. (10)  Серые хищ­ни­ки давно охо­ти­лись за её ма­лы­ша­ми. (11)  Если те под­бе­га­ли к решётке, волки злоб­но ры­ча­ли, шерсть у них под­ни­ма­лась дыбом, они хва­та­ли зу­ба­ми

за сетку и с силой дёргали, ста­ра­ясь схва­тить ро­со­ма­шек.

(12)  Днём вол­ков от­го­нял слу­жи­тель. (13)  Зато ночью им никто не мешал. (14)  И вот од­на­ж­ды, когда волки, как обыч­но, дёргали сетку, она не вы­дер­жа­ла на­по­ра, разо­рва­лась, и два серых хищ­ни­ка про­лез­ли в клет­ку к ро­со­ма­хе.

(15)  Уви­дев, что детёнышам гро­зит опас­ность, мать смело бро­си­лась к ним на за­щи­ту. (16)  Она была го­раз­до сла­бее двух вол­ков и, не будь у неё детей, уж, на­вер­ное, по­ста­ра­лась бы уйти. (17)  Но разве могла уйти и оста­вить своих детёнышей ро­со­ма­ха-⁠мать?

(18)  Она ярост­но ки­да­лась то на од­но­го, то на дру­го­го волка, увёрты­ва­лась от их уку­сов, бро­са­лась опять, не давая им по­дой­ти к детям.

(19)  Не­сколь­ко раз про­бо­ва­ли волки про­брать­ся к ним под домик, и каж­дый раз их от­го­ня­ла ро­со­ма­ха.

(20)  Но вдруг в борь­бе кто-то опро­ки­нул де­ре­вян­ный домик. (21)  Две ма­лень­кие ис­пу­ган­ные ро­со­маш­ки оста­лись со­всем без при­кры­тия. (22)  Жаж­ду­щие до­бы­чи волки уже го­то­вы были схва­тить их, но мать успе­ла за­крыть собой детёнышей. (23)  Она всем телом легла на ма­лы­шей и, с какой бы сто­ро­ны ни ста­ра­лись их схва­тить волки, мо­мен­таль­но по­во­ра­чи­ва­лась и встре­ча­ла их оска­лен­ной па­стью.

(24)  За­кры­вая собой детёнышей, ро­со­ма­ха даже не могла те­перь увер­нуть­ся от уку­сов вол­ков и всё-⁠таки на­хо­ди­ла в себе силы от­би­вать их на­па­де­ние.

(25)  Не­из­вест­но, чем бы кон­чил­ся этот не­рав­ный бой, если бы на шум не при­бе­жал сто­рож. (26)  Он быст­ро отпер клет­ку и за­гнал вол­ков на место. (27)  Потом креп­ко за­де­лал от­вер­стие и подошёл к ро­со­ма­хе. (28)  Она так осла­бе­ла, что у неё не было даже сил под­нять­ся. (29)  И всё-⁠таки, когда сто­рож хотел по­гля­деть, целы ли её ма­лы­ши, она оска­ли­ла зубы и по-⁠преж­не­му была го­то­ва их за­щи­щать.

(30)  Убе­див­шись, что ма­лы­ши не­вре­ди­мы, сто­рож ушёл, а ро­со­ма­ха с тру­дом при­под­ня­лась и стала нежно ли­зать взъеро­шен­ную шёрстку своих детёнышей.

* Ча­п­ли­на (Ми­хай­ло­ва) Вера Ва­си­льев­на (1908–1994)  — из­вест­ная дет­ская пи­са­тель­ни­ца.

(1)  Утро ды­ша­ло све­же­стью. (2)  Над рекой висел про­зрач­ный туман, но сол­неч­ные лучи уже зо­ло­ти­ли тихую гладь. (3)  Под­ни­мав­ший­ся берег по­кры­ва­ла изу­мруд­ная трава, ис­пещрённая бес­чис­лен­ны­ми ис­кор­ка­ми росы. (4)  Воз­дух, на­сы­щен­ный пря­ны­ми аро­ма­та­ми диких цве­тов, за­стыл. (5)  Тихо  — лишь в за­рос­лях ка­мы­ша у самой воды ко­ло­коль­ца­ми зве­не­ли ко­ма­ры. (6)  Ва­дим­ка сидел на бе­ре­гу и смот­рел, как ста­рый то­поль ро­ня­ет бе­ло­снеж­ные, кру­жа­щи­е­ся в за­стыв­шем воз­ду­хе пу­шин­ки и как они бе­лы­ми ко­раб­ли­ка­ми плы­вут по реке. (7)  Тон­кое по­ску­ли­ва­ние на­ру­ши­ло спо­кой­ствие утра.

(8)  Маль­чик вздрог­нул  — вспом­нил, зачем пришёл сюда. (9)  Слёзы под­сту­пи­ли к горлу, стали ду­шить, но он сдер­жал­ся  — не за­пла­кал.

(10)  Вчера още­ни­лась Жучка: при­нес­ла чет­ве­рых. (11)  Мать уви­де­ла Жуч­кин живот и давай при­чи­тать на всю де­рев­ню! (12)  «Не угля­дел! (13)  Сколь­ко раз го­во­ри­ла: не пус­кай со­ба­ку со двора! (14)  Что при­ка­жешь с ними де­лать?»

(15)  Ви­но­ват Ва­дим­ка. (16)  И спрос те­перь с него. (17)  Мать при­ка­за­ла

к ве­че­ру от щенят из­ба­вить­ся  — уто­пить. (18)  Легко ска­зать, а вот по­про­буй, ис­пол­ни... (19)  Они хоть ма­лень­кие, сле­пые, а живые су­ще­ства!

(20)  Пред­ста­вить, как Жуч­ки­ных щенят то­пить будет, Ва­дим­ка не мог. (21)  Ка­за­лось, чего проще: оставь мешок у воды  — река сама сде­ла­ет своё дело  — и гуляй без хло­пот и забот...

(22)  Ва­дим­ка так не сумел бы. (23)  Раз­ма­зы­вая гряз­ны­ми ла­до­ня­ми слёзы, утёр лицо, сло­жил щенят об­рат­но и ре­ши­тель­но на­пра­вил­ся в де­рев­ню.

(24)  У сель­по в ожи­да­нии утрен­не­го хлеба тол­пил­ся народ  — всё боль­ше жен­щи­ны. (25)  Уви­дав зна­ко­мое лицо, Ва­дим­ка подошёл к кры­леч­ку.

—  (26)  Здрав­ствуй­те, тётя Маша,  — за­ли­ва­ясь крас­кой, об­ра­тил­ся к до­род­ной жен­щи­не.

—  (27)  Здо­ро­во! (28)  Чего в мешке?  — сразу за­ин­те­ре­со­ва­лась лю­бо­пыт­ная тётя Маша.

—  (29)  Сей­час по­ка­жу!  —  за­су­е­тил­ся Ва­дим­ка.  —  (30)  Щенки Жуч­ки­ны. (31)  Может, возьмёте?

—  (32)  Разве щенки? (33)  Кры­ся­та какие-⁠то,  — сост­ри­ла жен­щи­на. (34)  Со­брав­ши­е­ся во­круг прыс­ну­ли.

—  (35)  Ма­лень­кие ещё  — вчера ро­ди­лись...

—  (36)  Раз вчера, то неси-⁠ка их к мамке. (37)  Вона раз­ре­ве­лись  — жрать хотят.

—  (38)  Не могу. (39)  Мать за­пре­ти­ла с ними домой воз­вра­щать­ся... (40)  Может, всё-⁠таки возьмёте?

(41)  Но жен­щи­ны, по­те­ряв к мешку ин­те­рес, одна за дру­гой рас­хо­ди­лись. (42)  Сель­по от­кры­ли, и тётя Маша де­ло­ви­то на­пра­ви­лась к две­рям. (43)  Вздох­нув, маль­чик уныло поплёлся прочь.

—  (44)  Вадик, по­стой!

(45)  Ва­дим­ка обер­нул­ся: Ни­ко­лай Его­рыч  — кол­хоз­ный ве­те­ри­нар, дав­ний при­я­тель отца.

—  (46)  Ты вот что, сту­пай к деду Бо­ри­су  — охот­ни­ку. (47)  У него Силь­ва, между про­чим, още­ни­лась, во­семь штук при­нес­ла. (48)  Может, возьмёт ста­рик твоих-⁠то.

(49)  Окрылённый, мчал­ся Ва­дим­ка к дому охот­ни­ка...

* Ни­коль­ская Анна (род. в 1979 г.)  — со­вре­мен­ная рос­сий­ская дет­ская пи­са­тель­ни­ца.

(1)  Мо­дель атома с се­реб­ри­стым ядром и укреплёнными на про­во­лоч­ных ор­би­тах элек­тро­на­ми сто­я­ла на по­ко­сив­шей­ся полке, ко­то­рую под­дер­жи­ва­ла Зи­ноч­ка Крюч­ко­ва, очень ма­лень­кая и очень гор­дая де­воч­ка с ост­рым ли­чи­ком. (2)  Во­круг на фоне стек­лян­ных шка­фов, схем и таб­лиц фи­зи­че­ско­го ка­би­не­та ки­пе­ла бур­ная жизнь.

—  (3)  Ну что, так никто и не по­мо­жет гвоздь за­бить?  — воз­му­ща­лась Галя Виш­ня­ко­ва, самая кра­си­вая де­воч­ка школы. (4)  Она вме­сте с Зи­ноч­кой никак не могла спра­вить­ся с пол­кой.  —  (5)  Маль­чи­ки, я уже себе все паль­цы от­шиб­ла.

(6)  Лёша очень ловко забил бы этот гвоздь. (7)  Не ве­ли­кий по­двиг, а всё же было бы как-⁠то легче: все­об­щее при­зна­ние могло из­ба­вить его от горь­ко­го чув­ства оди­но­че­ства. (8)  Но как толь­ко он подошёл к де­воч­кам, как у Гали опять по­яви­лось стрем­ле­ние к са­мо­сто­я­тель­но­сти. (9)  Она явно ждала чего-⁠то иного. (10)  И до­жда­лась. (11)  Мо­ло­ток пе­ре­хва­тил строй­ный ги­гант в тре­ни­ро­воч­ных брю­ках  — Вах­танг.

(12)  Зи­ноч­ка по­жа­ле­ла Лёшу.

—  (13)  Пус­кай этот тип прибьёт,  — чтобы уте­шить Лёшу, Зи­ноч­ка пре­не­бре­жи­тель­но кив­ну­ла на Вах­тан­га,  — он выше ро­стом.

(14)  Лёша пе­чаль­но смот­рел, как Вах­танг, сде­лав не­сколь­ко «раз­ми­ноч­ных» дви­же­ний, са­да­нул мо­лот­ком мимо гвоз­дя и за­пры­гал, дуя на ушиб­лен­ные паль­цы. (15)  Забыв про Лёшу, де­воч­ки бла­го­склон­но за­сме­я­лись: Вах­тан­гу про­ща­лось всё.

(16)  Лёша отошёл от них с пре­зри­тель­ным же­стом: «Эта ваша полка мне по пояс». (17)  Но жест не помог: горь­кое чув­ство не про­хо­ди­ло.

(18)  И вдруг в луче света, па­дав­ше­го из окна, Лёша уви­дел но­вень­кую. (19)  Из не­при­мет­ной де­воч­ки она те­перь пре­вра­ти­лась в самую за­мет­ную. (20)  В очках, шо­ко­лад­но-⁠ко­рич­не­вая от юж­но­го за­га­ра, де­воч­ка так улыб­ну­лась ему, что он даже огля­дел­ся по сто­ро­нам.

(21)  Но ни­ко­го дру­го­го, кому могла пред­на­зна­чать­ся эта улыб­ка, по­бли­зо­сти не ока­за­лось.

—  (22)  Тебя Лёшей зовут?  — спро­си­ла де­воч­ка, и Лёша понял, что она давно уже на­блю­да­ла за ним.

(23)  Лёша от­ве­тил не сразу, по­то­му что в таких слу­ча­ях, как из­вест­но, не­ви­ди­мый дирижёр даёт знак не­ви­ди­мым скрип­кам, а всту­пить в зву­ча­щий ор­кестр не­лег­ко не­при­выч­но­му че­ло­ве­ку.

—  (24)  За­пом­ни­ла,  — осто­рож­но ска­зал Лёша и, ка­жет­ся, ни­че­го не ис­пор­тил.

—  (25)  По­то­му что как раз про Клеро читаю, а его звали Алек­сис.

—  (26)  А ты Женя Ка­рет­ни­ко­ва, из Крас­но­да­ра,  — от­ве­тил Лёша, опа­са­ясь, как бы раз­го­вор не за­стрял на не­ве­до­мом Алек­си­се.

—  (27)  За­пом­нил,  — ска­за­ла Женя.

(28)  По­сте­пен­но Лёша понял, что ор­кестр ис­пол­ня­ет не такую уж труд­ную ме­ло­дию, что в ней воз­мож­ны не­ко­то­рые воль­но­сти и что он, Лёша, тоже впол­не на уров­не.

—  (29)  А по­че­му ты на уро­ках всё время в окно смот­ришь?  — спро­си­ла Женя и по­до­шла к Лёши­но­му окну.  —  (30)  Что ты там уви­дел?

(31)  Лёша встал с Женей рядом.

(32)  Из окна им был виден боль­шой от­кры­тый па­ви­льон «Фрук­ты-⁠овощи», рас­по­ло­жив­ший­ся на дру­гой сто­ро­не улицы. (33)  Рядом от­ра­жа­ла осле­пи­тель­ную си­не­ву осен­не­го неба стек­лян­ная те­ле­фон­ная будка.

—  (34)  А на уро­ках надо обя­за­тель­но слу­шать, что го­во­рят учи­те­ля?  — спро­сил Лёша с иро­ни­ей, ко­то­рую ему ещё ни разу не уда­ва­лось про­де­мон­стри­ро­вать ни перед одной де­воч­кой.

—  (35)  Если не при­ду­мал что-⁠ни­будь но­вень­кое вме­сто: «Я учил, но забыл».

(36)  Лёша за­сме­ял­ся.

—  (37)  Эти слова надо вы­сечь в мра­мо­ре,  — ска­зал он.

—  (38)  Ты мо­жешь... за мой стол... (39)  Я тоже одна сижу,  — пред­ло­жи­ла Женя.

* Ми­ха­ил Гри­го­рье­вич Львов­ский (1919–1994)  — рус­ский со­вет­ский поэт-⁠пе­сен­ник, дра­ма­тург, сце­на­рист.

(1)  Стадо телят и быч­ков втя­ну­лось на ста­рую, за­ва­лен­ную де­ре­вья­ми про­се­ку. (2)  Бычки и те­ля­та, да и мы тоже, та­щи­лись мед­лен­но и уста­ло, с тру­дом пе­ре­би­ра­лись через суч­ко­ва­тый ва­леж­ник.

(3)  В одном месте на про­се­ку вы­дал­ся не­боль­шой бу­го­ро­чек, сплошь за­тя­ну­тый блед­но­ли­стым до­цве­та­ю­щим чер­нич­ни­ком. (4)  Зелёные пу­пы­рыш­ки бу­ду­щих чер­нич­ных ягод вы­пу­сти­ли чуть за­мет­ные серые бы­ли­ноч­ки-ле­пест­ки, и они как-⁠то не­за­мет­но осы­па­лись. (5)  Потом ягод­ка начнёт уве­ли­чи­вать­ся, баг­ро­веть, затем си­неть и, на­ко­нец, сде­ла­ет­ся чёрной с се­до­ва­тым налётом.

(6)  У чер­нич­но­го бу­гор­ка под­нял­ся шум. (7)  Я по­спе­шил к бу­гор­ку и уви­дел, как по нему с рас­пу­щен­ны­ми кры­лья­ми бе­га­ет кру­га­ми глу­хар­ка (охот­ни­ки на­зы­ва­ют её ка­па­лу­хой).

—  (8)  Гнез­до! (9)  Гнез­до!  — кри­ча­ли ре­бя­та.

(10)  Я стал ози­рать­ся по сто­ро­нам, ощу­пы­вать гла­за­ми чер­нич­ный бугор, но ни­ка­ко­го гнез­да не видел.

—  (11)  Да вот же, вот!  — по­ка­за­ли ре­бя­тиш­ки на зелёную ко­ря­гу, возле ко­то­рой я стоял.

(12)  Я гля­нул, и серд­це моё за­би­лось от ис­пу­га: чуть было не на­сту­пил на гнез­до. (13)  Нет, оно не на бу­гор­ке было свито, а по­сре­ди про­се­ки, под упру­го вы­дав­шим­ся из земли кор­нем. (14)  Об­рос­шая мхом со всех сто­рон и свер­ху тоже, за­тя­ну­тая се­ды­ми кос­ма­ми, эта не­при­мет­ная хатка была при­от­кры­та в сто­ро­ну чер­нич­но­го бу­гор­ка. (15)  В хатке утеплённое мхом гнез­до. (16)  В гнез­де че­ты­ре ря­бо­ва­тых свет­ло-ко­рич­не­вых яйца. (17)  Яйца чуть по­мень­ше ку­ри­ных. (18)  Я по­тро­гал одно яйцо паль­цем  — оно было тёплое, почти го­ря­чее.

—  (19)  Возьмём!  — вы­дох­нул маль­чиш­ка, сто­яв­ший рядом со мною.

—  (20)  Зачем?

—  (21)  Да так!

—  (22)  А что будет с ка­па­лу­хой? (23)  Вы по­гля­ди­те на неё!

(24)  Ка­па­лу­ха ме­та­лась в сто­ро­не. (25)  Кры­лья у неё всё ещё раз­бро­ше­ны, и она мела ими землю. (26)  На гнез­де она си­де­ла с рас­пу­щен­ны­ми кры­лья­ми, при­кры­ва­ла своих бу­ду­щих детей, со­хра­няя для них цен­ное тепло. (27)  По­то­му и за­ко­сте­не­ли от не­по­движ­но­сти кры­лья птицы. (28)  Она пы­та­лась и не могла взле­теть. (29)  На­ко­нец взле­те­ла на ветку ели, села над на­ши­ми го­ло­ва­ми. (30)  И тут мы уви­де­ли, что живот у неё голый вплоть до шейки и на голой, пу­пы­ри­стой груди часто-⁠часто тре­пе­щет кожа. (31)  Это от ис­пу­га, гнева и бес­стра­шия би­лось пти­чье серд­це.

—  (32)  А пух-⁠то она вы­щи­па­ла сама и яйца греет голым жи­во­том, чтобы каж­дую каплю сво­е­го тепла от­дать за­рож­да­ю­щим­ся пти­цам,  — ска­зал по­до­шед­ший учи­тель.

—  (33)  Это как наша мама. (34)  Она всё нам отдаёт. (35)  Всё, каж­дую ка­пель­ку...  — груст­но, по-⁠взрос­ло­му ска­зал кто-⁠то из ребят и, долж­но быть, за­стес­няв­шись этих неж­ных слов, про­из­несённых впер­вые в жизни, крик­нул: «А ну пошли стадо до­го­нять!»

(36)  И все ве­се­ло по­бе­жа­ли от ка­па­лу­хи­но­го гнез­да. (37)  Ка­па­лу­ха си­де­ла на сучке, вы­тя­нув вслед нам шею. (38)  Но глаза её уже не сле­ди­ли за нами. (39)  Они це­ли­лись на гнез­до, и, как толь­ко мы не­мно­го ото­шли, она плав­но сле­те­ла с де­ре­ва, за­полз­ла в гнез­до, рас­пу­сти­ла кры­лья и за­мер­ла.

(40)  Глаза её на­ча­ли за­тя­ги­вать­ся дрёмной плёнкой, но вся она была на­сто­ро­же, вся на­пру­жи­не­на. (41)  Серд­це ка­па­лу­хи би­лось силь­ны­ми толч­ка­ми, на­пол­няя теп­лом и жиз­нью че­ты­ре круп­ных яйца, из ко­то­рых через не­де­лю-⁠две, а может, и через не­сколь­ко дней по­явят­ся го­ло­ва­стые глу­ха­ря­та.

(42)  И когда они вы­рас­тут, когда звон­ким зо­ре­вым ап­рель­ским утром уро­нят свою первую песню в боль­шую и доб­рую тайгу, может быть, в песне этой будут слова, не­по­нят­ные нам пти­чьи слова о ма­те­ри, ко­то­рая отдаёт детям всё, иной раз даже жизнь свою.

* Аста­фьев Вик­тор Пет­ро­вич (1924–2001)  — вы­да­ю­щий­ся рус­ский со­вет­ский про­за­ик.

(1)  Сол­неч­ные лучи, легко прон­зая белые за­на­ве­си, ве­е­ром раз­ле­та­ют­ся по ком­на­те.

(2)  Что сулит мне этот дол­го­ждан­ный вос­крес­ный день? (3)  Может, буду по­мо­гать маме со­би­рать­ся на дачу. (4)  На даче, в двух шагах от за­стеклённой ве­ран­ды, висит удоб­ный, глу­бо­кий гамак, в ко­то­рый так хо­чет­ся по­ско­рее за­лезть, что он мне снит­ся по ночам  — в виде ска­зоч­ной ладьи, плы­ву­щей над сос­но­вым лесом. (5)  А ещё на даче име­ет­ся сер­ди­тый мед­ный са­мо­вар. (6)  Он кор­мит­ся шиш­ка­ми и очень не­до­во­лен, когда их мало.

(7)  А может быть, се­год­ня пойдём гу­лять через Туч­ков мост, на Пет­ро­град­скую сто­ро­ну. (8)  За­бредём в Зоо­сад. (9)  Вот это будет здо­ро­во! (10)  Со­сед­ская Ироч­ка рас­ска­зы­ва­ла, что там с не­дав­них пор ка­та­ют не толь­ко на пони, но и на вер­блю­дах.

(11)  А может, мы по­едем в боль­шой парк на ост­ро­вах. (12)  В парке папа берёт лодку и даёт мне не­мно­го по­гре­сти. (13)  Но это  — мечты. (14)  А по­ка­мест я ещё лежу в своей кро­ва­ти.

(15)  Вот скрип­ну­ла дверь. (16)  Ныряю с го­ло­вой под оде­я­ло. (17)  Пус­кай папа по­ду­ма­ет, что я куда-⁠то по­де­ва­лась. (18)  Я часто так от него пря­чусь, а он очень пу­га­ет­ся и дра­ма­ти­че­ским го­ло­сом взы­ва­ет к не­су­ще­ству­ю­щей пуб­ли­ке:

—  (19)  Про­пал ребёнок! (20)  Вот не­сча­стье! (21)  Куда же он у меня по­де­вал­ся? (22)  Надо сроч­но по­зво­нить в ми­ли­цию! (23)  Вы слу­чай­но не ви­де­ли, до­ро­гие граж­да­не, здесь одну про­тив­ную дев­чон­ку, ко­то­рая вечно про­па­да­ет? (24)  Ленка, Ленка, где ты?

(25)  Тут я вы­ска­ки­ваю и ору:

—  (26)  Не надо ми­ли­цию! (27)  Я на­шлась!

—  (28)  Ах, ты на­шлась,  — го­во­рит папа,  — вот я тебя сей­час!

(29)  И у нас на­чи­на­ет­ся раз­весёлая возня, бе­гот­ня по ком­на­те и швы­ря­ние по­ду­шек до тех пор, пока мама ре­ши­тель­но не пре­кра­ща­ет этот шум, ко­то­рый может по­тре­во­жить со­се­дей.

(30)  Лежу, при­та­ив­шись, и хи­хи­каю под оде­я­лом, но никто меня не ищет. (31)  Делаю ма­лень­кую щёлку и огля­ды­ваю ком­на­ту одним гла­зом. (32)  В чём дело? (33)  Мама стоит подле та­бу­рет­ки с моими ве­щич­ка­ми. (34)  Она на­кло­ня­ет­ся, берёт пла­тьи­це, пе­ре­би­ра­ет его ру­ка­ми, а сама смот­рит куда-⁠то в сто­ро­ну, в одну точку, и лицо у неё на­пряжённое и такое пе­чаль­ное, что мне ста­но­вит­ся не по себе.

(35)  Вы­сво­бож­да­юсь из-⁠под оде­я­ла  — мама слов­но не видит меня.

—  (36)  Ма­му­лень­ка, ви­дишь, я уже вста­ла...

—  (37)  Да, да...

(38)  Мама всё ещё от­сут­ству­ет, её нет со мной.

(39)  Ти­хонь­ко до­тра­ги­ва­юсь до ма­ми­ной руки, и вдруг она, обыч­но такая сдер­жан­ная, креп­ко-⁠креп­ко, до боли, об­ни­ма­ет меня, при­жи­ма­ет к себе, будто бо­ит­ся, что меня могут от­нять у неё, за­брать, уве­сти.

(40)  При­хо­дит папа. (41)  Он тоже какой-⁠то не­обыч­ный, невесёлый.

—  (42)  Лена,  — мед­лен­но го­во­рит он,  — се­год­ня война на­ча­лась. (43)  По­будь дома одна. (44)  Нам с мамой надо уйти.

(45)  ...Я встре­во­же­на. (46)  Война! (47)  Как это  — война? (48)  Что это  — война? (49)  От маль­чи­шек из на­ше­го двора я знаю, что война  — самая ин­те­рес­ная на свете игра, в ко­то­рую дев­чо­нок берут толь­ко в виде ис­клю­че­ния. (50)  Все бегут, стре­ля­ют из де­ре­вян­ных пи­сто­ле­тов, ро­га­ток, кри­чат «Ура!» и де­рут­ся. (51)  Но это игра... (52)  А как вы­гля­дит война вза­прав­даш­няя?

* Фо­ня­ко­ва Элла Еф­ре­мов­на (род. в 1934 г.)  — пе­тер­бург­ская пи­са­тель­ни­ца, чьи про­из­ве­де­ния по­свя­ще­ны ле­нин­град­ской бло­ка­де, с ко­то­рой сов­па­ло дет­ство ав­то­ра.

(1)  Дом рас­сох­ся от ста­ро­сти, а может быть, и от того, что он стоял на по­ля­не в сос­но­вом лесу и от сосен всё лето тя­ну­ло жаром.

(2)  Чай­ков­ско­му нра­вил­ся этот де­ре­вян­ный дом. (3)  Един­ствен­ное, что раз­дра­жа­ло ком­по­зи­то­ра,  — это скри­пу­чие по­ло­ви­цы. (4)  Чтобы прой­ти от двери к роялю, надо было пе­ре­сту­пить через пять шат­ких по­ло­виц. (5)  Со сто­ро­ны это вы­гля­де­ло, долж­но быть, за­бав­но, когда по­жи­лой ком­по­зи­тор про­би­рал­ся к роялю, рас­смат­ри­вал по­ло­ви­цы при­щу­рен­ны­ми гла­за­ми.

(6)  Если уда­ва­лось прой­ти так, чтобы ни одна из них не скрип­ну­ла, Чай­ков­ский са­дил­ся за рояль и усме­хал­ся. (7)  Не­при­ят­ное оста­лось по­за­ди, а сей­час начнётся уди­ви­тель­ное и весёлое: рас­сох­ший­ся дом запоёт от пер­вых же зву­ков рояля. (8)  На любую кла­ви­шу от­зо­вут­ся тон­чай­шим ре­зо­нан­сом сухие стро­пи­ла, и двери, и ста­руш­ка люст­ра, по­те­ряв­шая по­ло­ви­ну своих хру­ста­лей, по­хо­жих на ду­бо­вые ли­стья.

(9)  Самая про­стая му­зы­каль­ная тема разыг­ры­ва­лась этим домом, как сим­фо­ния.

(10)  С не­ко­то­рых пор Чай­ков­ско­му на­ча­ло ка­зать­ся, что дом уже с утра ждёт, когда ком­по­зи­тор, на­пив­шись кофе, сядет за рояль. (11)  Дом ску­чал без зву­ков.

(12)  Ино­гда ночью, про­сы­па­ясь, Чай­ков­ский слы­шал, как, по­трес­ки­вая, пропоёт то одна, то дру­гая по­ло­ви­ца, как бы вспом­нив его днев­ную му­зы­ку и вы­хва­тив из неё лю­би­мую ноту. (13)  Ещё это на­по­ми­на­ло ор­кестр перед увер­тю­рой, когда ор­кест­ран­ты на­стра­и­ва­ют ин­стру­мен­ты. (14)То тут, то там  — то на чер­да­ке, то в ма­лень­ком зале, то в за­стеклённой при­хо­жей  — кто-⁠то тро­гал стру­ну. (15)  Чай­ков­ский сквозь сон улав­ли­вал ме­ло­дию, но, проснув­шись утром, за­бы­вал её. (16)  Он на­пря­гал па­мять и взды­хал: как жаль, что ноч­ное трень­ка­нье де­ре­вян­но­го дома нель­зя сей­час про­иг­рать! (17)  При­слу­ши­ва­ясь к ноч­ным зву­кам, он часто думал, что вот про­хо­дит жизнь, а ни­че­го ещё тол­ком не сде­ла­но. (18)  Ещё ни разу ему не уда­лось пе­ре­дать тот лёгкий вос­торг, что воз­ни­ка­ет от зре­ли­ща ра­ду­ги, от аука­нья кре­стьян­ских де­ву­шек в чаще, от самых про­стых яв­ле­ний окру­жа­ю­щей жизни.

(19)  Чем проще было то, что он видел, тем труд­нее оно ло­жи­лось на му­зы­ку. (20)  Как пе­ре­дать хотя бы вче­раш­ний слу­чай, когда он укрыл­ся от про­лив­но­го дождя в избе у объ­езд­чи­ка Ти­хо­на! (21)  В избу вбе­жа­ла Феня  — дочь Ти­хо­на, де­воч­ка лет пят­на­дца­ти. (22)  С её волос сте­ка­ли капли дождя. (23)  Две капли по­вис­ли на кон­чи­ках ма­лень­ких ушей. (24)  Когда из-⁠за тучи уда­ри­ло солн­це, капли в ушах у Фени за­бле­сте­ли, как ал­маз­ные серь­ги.

(25)  Но Феня стрях­ну­ла капли, всё кон­чи­лось, и он понял, что ни­ка­кой му­зы­кой не смо­жет пе­ре­дать пре­лесть этих мимолётных ка­пель.

(26)  Нет, оче­вид­но, это ему не дано. (27)  Он ни­ко­гда не ждал вдох­но­ве­ния. (28)  Он ра­бо­тал, ра­бо­тал, как подёнщик, как вол, и вдох­но­ве­ние рож­да­лось в ра­бо­те.

(29)  По­жа­луй, боль­ше всего ему по­мо­га­ли леса, про­се­ки, за­рос­ли, за­бро­шен­ные до­ро­ги, этот уди­ви­тель­ный воз­дух и все­гда не­мно­го пе­чаль­ные рус­ские за­ка­ты. (30)  Он не про­ме­ня­ет эти ту­ман­ные зори ни на какие ве­ли­ко­леп­ные по­злащённые за­ка­ты Ита­лии. (31)  Он без остат­ка отдал своё серд­це Рос­сии  — её лесам и де­ре­вуш­кам, око­ли­цам, тро­пин­кам и пес­ням. (32)  Но с каж­дым днём его всё боль­ше му­ча­ет не­воз­мож­ность вы­ра­зить всю по­э­зию своей стра­ны. (33)  Он дол­жен до­бить­ся этого. (34)  Нужно толь­ко не ща­дить себя.

*Па­у­стов­ский Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич (1892–1968)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, клас­сик оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры.

(1)  Саша и Женя дру­жат с ран­не­го дет­ства, или, как го­во­рят, с пелёнок. (2)  Ведь дру­жат не толь­ко они, но и их папы и мамы. (3)  Маль­чи­ки вме­сте ходят в школу в один класс, вме­сте учат уроки и вме­сте иг­ра­ют. (4)  Они на­сто­я­щие дру­зья, и всё у них ла­дит­ся. (5)  Стоит толь­ко од­но­му за­бо­леть, дру­гой тут как тут: книж­ку по­чи­та­ет, ис­то­рию рас­ска­жет, уроки разъ­яс­нит, а если од­но­го из них ро­ди­те­ли на­ка­жут, кто как не друг поймёт и уте­шит? (6)  Это боль­шое сча­стье  — иметь на­сто­я­щих дру­зей.

(7)  Од­на­ж­ды Сашин папа купил ему ве­ло­си­пед, как раз такой, о каком он меч­тал,  — синий, бле­стя­щий, со слег­ка скри­пу­чим мяг­ким си­де­ньем и го­ло­си­стым звон­ком.

—  (8)  Женя, тебе нра­вит­ся мой ве­ло­си­пед?  — спро­сил Саша друга.  —  (9)  Хо­чешь, дам тебе по­ка­тать­ся? (10)  Вот, держи. (11)  Будем ез­дить по оче­ре­ди. (12)  Давай, ты пер­вый, а я пока на ла­воч­ке по­си­жу.

(13)  Женя ра­дост­но вско­чил на Сашин ве­ло­си­пед, ве­се­ло нажал на зво­нок и по­ехал. (14)  Во­круг дома он объ­е­хал сразу не­сколь­ко раз.

(15)  И вдруг  — бабах!

(16)  Как это слу­чи­лось, труд­но по­нять, но Женя уго­дил на всей ско­ро­сти в клум­бу. (17)  Вре­зал­ся в по­са­жен­ное по­сре­ди­не де­ре­во и упал.

(18)  С раз­би­тых ко­ле­нок тон­ки­ми струй­ка­ми сте­ка­ла кровь, ныло и щи­па­ло плечо, опу­хал нос. (19)  Но всё это было бы не так страш­но, если бы не то, что там, возле де­ре­ва, лежал Сашин новый ве­ло­си­пед с восьмёркой на пе­ред­нем ко­ле­се и урод­ли­во изо­гну­тым рулём...

(20)  А к клум­бе уже спе­шил встре­во­жен­ный Саша. (21)  Жене изо всех сил хо­те­лось убе­дить друга, что он не ви­но­ват. (22)  Пе­чаль­но по­до­брал Саша с земли раз­би­тый ве­ло­си­пед и молча пошёл к дому. (23)  Та­ко­го между дру­зья­ми ещё не бы­ва­ло.

(24)  Всю ночь Женя плохо спал, а утром за­гля­нул в ком­на­ту отца, ведь толь­ко с ним можно по­де­лить­ся своим горем.

(25)  Отец вни­ма­тель­но вы­слу­шал сво­е­го стар­ше­го сына и, ко­неч­но же, нашёл выход.

—  (26)  Пойдём в ма­га­зин и купим Саше новый ве­ло­си­пед, а по­ло­ман­ный за­бе­ри себе.

(27)  После уро­ков Женя летел домой как на кры­льях. (28)  Новый, бле­стя­щий, уже со­бран­ный папой ве­ло­си­пед стоял в при­хо­жей и был ещё лучше преж­не­го. (29)  Женя по­ста­вил на пол порт­фель, схва­тил ве­ло­си­пед и по­ка­тил его в квар­ти­ру Саши. (30)  Надо ведь успеть, пока друг не вер­нул­ся из школы.

(31)  Дверь от­кры­ла тётя Клара, Са­ши­на мама. (32)  Женя быст­ро по­здо­ро­вал­ся, как можно ко­ро­че всё объ­яс­нил, хотя ему по­ка­за­лось, что у тёти Клары было удивлённое лицо и она ни­че­го не по­ня­ла.

—  (33)  А кто раз­бил ве­ло­си­пед? (34)  Ты? (35)  Разве не Саша? (36)  Стран­но.

(37)  Это всё, что она успе­ла ска­зать, пока Женя вка­ты­вал в узкий ко­ри­дор новую Са­ши­ну тех­ни­ку и вза­мен уже за­би­рал раз­би­тый им ве­ло­си­пед. (38)  Как всё удач­но! (39)  Ну, по­ду­мать толь­ко, какой же у него хо­ро­ший друг Саша. (40)  Не выдал его ро­ди­те­лям. (41)  На­вер­но, они по­ве­ри­ли, что Саша сам раз­бил ве­ло­си­пед. (42)  До­ста­лось же бед­ня­ге, на­вер­ное.

(43)  Не успел Женя обо всё хо­ро­шень­ко по­ду­мать, как в дверь по­зво­ни­ли. (44)  У двери стоял Саша. (45)  Мол­чит. (46)  И Женя мол­чит. (47)  Сей­час они толь­ко смот­рят друг на друга. (48)  Да и зачем им слова?

(49)  И так всё ясно.

(50)  Ве­ли­кая вещь  — друж­ба.

* Че­пил­ка Елена  — со­вре­мен­ная рос­сий­ская пи­са­тель­ни­ца, автор мно­гих дет­ских рас­ска­зов.

(1)  От мо­де­ли атома с се­реб­ри­стым ядром и укреплёнными на про­во­лоч­ных ор­би­тах элек­тро­на­ми веяло кос­мо­сом, элек­трон­ной му­зы­кой и фан­та­сти­че­ски­ми ро­ма­на­ми.

(2)  Мо­дель сто­я­ла на по­ко­сив­шей­ся полке, ко­то­рую под­дер­жи­ва­ла Зи­ноч­ка Крюч­ко­ва, очень ма­лень­кая и очень гор­дая де­воч­ка с ост­рым ли­чи­ком. (3)  Во­круг неё на фоне стек­лян­ных шка­фов, схем и таб­лиц фи­зи­че­ско­го ка­би­не­та ки­пе­ла бур­ная жизнь.

(4)  Вах­танг Тур­ма­нид­зе, строй­ный ги­гант в тре­ни­ро­воч­ных брю­ках, объ­яс­нял де­воч­кам, что такое хук и ап­пер­кот, на­халь­но до­тра­ги­ва­ясь сво­и­ми ку­ла­чи­ща­ми до их неж­ных под­бо­род­ков.

(5)  Вадим Ко­ст­ров царил в своей хи­хи­ка­ю­щей ком­па­нии.

(6)  А Лёши Жиль­цо­ва не было видно.

(7)  Толь­ко оки­нув взгля­дом пу­стын­ные ряды ла­бо­ра­тор­ных сто­лов, где-то за одним из по­след­них, у рас­пах­ну­то­го окна, можно было за­ме­тить его оди­но­кую фи­гу­ру. (8)  Ни­ко­му, кроме не­при­мет­ной де­воч­ки в очках, уткнув­шей­ся в книгу, не было до него ни­ка­ко­го дела, а она нет-⁠нет да и по­смат­ри­ва­ла украд­кой на Лёшу. (9)  Всё-⁠таки в людях, не­спра­вед­ли­во обойдённых сла­вой, есть что-⁠то при­вле­ка­тель­ное, а Лёша в своём вось­мом «Б» был имен­но таким че­ло­ве­ком. (10)  Это под­твер­ди­лось, когда в класс вошла Галя Виш­ня­ко­ва, по все­об­ще­му мне­нию, самая кра­си­вая де­воч­ка школы.

—  (11)  Ре­бя­та, кого по­це­ло­вать? (12)  У меня, ка­жет­ся, грипп на­чи­на­ет­ся, а зав­тра кон­троль­ная по ал­геб­ре,  — ска­за­ла она и чих­ну­ла.

(13)  Класс при­тих, но кон­крет­ных пред­ло­же­ний не по­сле­до­ва­ло.

(14)  И вдруг из даль­не­го угла до­нес­лось: «Меня».

(15)  Это ска­зал Лёша и ужас­нул­ся.

(16)  Все, кроме не­при­мет­ной де­воч­ки, смот­ре­ли на Лёшу так, как будто Галя была ан­дер­се­нов­ской прин­цес­сой, а Лёша  — сви­но­па­сом. (17)  Кто-⁠то даже хи­хик­нул. (18)  А не­при­мет­ная де­воч­ка с тре­во­гой ждала Га­ли­но­го от­ве­та: она бо­я­лась за Лёшу.

(19)  Но самые кра­си­вые де­воч­ки школы все­гда стар­ше своих лет, и Галя не рас­те­ря­лась.

—  (20)Лёшка  — зо­ло­той маль­чик, а вы все трусы.

(21)  И она на­пра­ви­лась к своей вер­ной по­дру­ге Зи­ноч­ке Крюч­ко­вой, всё ещё под­дер­жи­ва­ю­щей полку с про­во­лоч­ной мо­де­лью атома. (22)  Галя шла, раз­ма­хи­вая мо­лот­ком, по­то­му что была де­жур­ной и со­би­ра­лась укре­пить полку.

* Львов­ский Ми­ха­ил Гри­го­рье­вич (1919–1994)  — рос­сий­ский со­вет­ский поэт-⁠пе­сен­ник, дра­ма­тург, сце­на­рист.

(1)  А было это давно, Оля тогда в школе учи­лась. (2)  Чтобы хо­ро­шо учить­ся, до глу­бо­кой ночи за уро­ка­ми си­де­ла. (3)  Ещё очень лю­би­ла Оля книж­ки чи­тать, жаль, что вре­ме­ни на них почти не оста­ва­лось. (4)  Утром вста­ва­ла рано, до свету,  — курам за­дать корма, то да сё, потом млад­ших бу­ди­ла, в школу со­би­ра­ла. (5)  А там уроки да пе­ре­ме­ны. (6)  И Сашка Ко­чет­ков, пер­вый не то что в клас­се, а в школе ша­ло­пай, за­во­ди­ла и не­по­се­да. (7)  Вечно с двой­ки на трой­ку пе­ре­би­вал­ся, а к стар­шим клас­сам вдруг осте­пе­нил­ся, взял­ся за ум  — решил, что после школы в Моск­ву по­едет, в ин­сти­тут будет по­сту­пать. (8)  Все сме­я­лись и под­тру­ни­ва­ли над ним, а Оля была уве­ре­на: он сво­е­го добьётся. (9)  Она ве­ри­ла в него, как ни в кого.

(10)  С пя­то­го клас­са по нему сохла. (11)  Вроде бы не было в нём ни­че­го не­обыч­но­го  — ху­день­кий, свет­ло-⁠русый, нос с гор­бин­кой, а взгляд такой твёрдый, ре­ши­тель­ный...

(12)  Пять лет Оля дер­жа­ла внут­ри это чув­ство, ста­ра­ясь ничем не вы­дать себя. (13)  Как сред­нюю школу окон­чи­ли, так боль­ше по­ло­ви­ны од­но­класс­ни­ков разъ­е­ха­лись кто куда, а он до по­след­не­го клас­са учил­ся, бе­ре­дил ей душу. (14)  Нра­ви­лось ей в нём всё: му­же­ствен­ность какая-⁠то, ещё лёгкость к жизни, весёлость. (15)  Оля-⁠то де­воч­ка за­мкну­тая, чрез­мер­но серьёзная. (16)  Не умела она на пуб­ли­ке вы­сту­пать, вперёд ни­ко­гда не лезла, пред­по­чи­та­ла скром­ное место в по­след­нем ряду. (17)  А Сашка не такой  — он при­коль­ный, смеш­ной. (18)  Анек­до­ты рас­ска­зы­вал так, что все до колик хо­хо­та­ли, в са­мо­де­я­тель­но­сти участ­во­вал, где ему все­гда глав­ные роли да­ва­ли. (19)  По­то­му и ре­шил­ся в те­ат­раль­ный по­сту­пать.

(20)  А как он её один раз за­щи­тил! (21)  Был у них в клас­се такой Лёшка Иг­на­тьев, вы­со­кий, туч­ный, злой на всех. (22)  Мало кто с ним об­щал­ся, и во­об­ще никто не дру­жил. (23)  А он, од­на­ко, всё ста­рал­ся об­ра­тить на себя вни­ма­ние, да не по­лу­ча­лось. (24)  Даже за одной пар­той сидел с ней, Оль­кой, ко­то­рую по фа­ми­лии толь­ко и знал и ни­ко­гда, кроме до­маш­не­го за­да­ния по рус­ско­му, ни о чём не спра­ши­вал. (25)  Вот как-то у кого-⁠то день рож­де­ния был, и раз­да­ли всем по кон­фе­те. (26)  Оля ещё и раз­вер­нуть своё уго­ще­ние не успе­ла, как по­чув­ство­ва­ла силь­ную боль в за­тыл­ке  — это Лёшка её ку­ла­чи­щем огрел, а он у него  — будь здо­ров. (27)  Уда­рил и ото­брал кон­фе­ту. (28)  Слёзы хлы­ну­ли по­то­ком, и от боли, и от обиды. (29)  Уж каким Лёшка ни был порой гру­бым и наг­лым, но та­ко­го она от него не ожи­да­ла. (30)  Уткну­лась Оля мок­ры­ми ще­ка­ми в ла­до­ни и ти­хонь­ко всхли­пы­ва­ла, боясь при­влечь к себе вни­ма­ние. (31)  Хо­ро­шо, пе­ре­ме­на  — в клас­се суета, шум, гам. (32)  Не лю­би­ла она скан­да­лов, да и во­об­ще, со­вест­но по­ка­зать­ся рёвой перед всеми, боль­шие ведь уже были, седь­мой класс.

—  (33)  И не стыд­но тебе дев­чон­ку бить?  — услы­ша­ла она вдруг голос Саши.  —  (34)  Силач!

—  (35)  Чего?  — при­встал Лёшка, и Оля по­чув­ство­ва­ла дрожь в ко­ле­нях: ох, Сашка, зря ты полез, ещё и тебя огре­ет. (36)  Толь­ко бы по­ско­рее всё за­кон­чи­лось, толь­ко бы по­ти­ше...

—  (37)  Да, ни­че­го, при­хо­ди после уро­ков, по­го­во­рим,  — храб­ро от­ве­тил ему Олин за­щит­ник и об­ра­тил­ся к ней:

—  (38)  На, возь­ми мою кон­фе­ту!..

* Рой Олег Юрье­вич (род. в 1965 г.)  — рос­сий­ский пи­са­тель.

(1)  Лина уже пол­ме­ся­ца жила в Москве. (2)  Гне­ту­щие и без­ра­дост­ные со­бы­тия в её жизни от­да­ва­лись по­сто­ян­ной болью в серд­це, окра­си­ли мрач­ны­ми то­на­ми всё её су­ще­ство­ва­ние.

(3)  За­быть­ся было не­воз­мож­но.

(4)  Она хо­ди­ла в те­ат­ры, и там почти в каж­дой опере, в каж­дом ба­ле­те была жиз­нен­ная драма. (5)  Мир вечно раз­делён на два по­лю­са: жизнь и смерть. (6)  В эти по­ня­тия, между этими по­лю­са­ми в два ко­рот­ких слова вме­ща­лось всё.

(7)  В Тре­тья­ков­ке почти на по­ло­ви­не кар­тин изоб­ра­жа­лось что-⁠то груст­ное.

(8)  Од­на­ж­ды Лина пошла в зоо­парк. (9)  Но и тут ей не по­нра­ви­лось: жалко было по­про­ша­ек мед­ве­дей, зады у ко­то­рых были вы­тер­ты и голы от­то­го, что они часто на потеxy людям уса­жи­ва­лись и «слу­жи­ли» за кон­фет­ку, за кусок булки. (10)  Жалко сон­ных, по­лу­об­лез­лых хищ­ни­ков: они были со­всем-⁠со­всем не­страш­ны  — эти за­са­жен­ные в клет­ку клы­ка­стые звери.

(11)  Она ушла из зоо­пар­ка, по­бро­ди­ла по ули­цам, села на ска­мей­ку от­дох­нуть и стала огля­ды­вать­ся.

(12)  Гло­бус. (13)  Синий гло­бус, в жёлтом бле­стя­щем об­ру­че, карты неба, трас­сы спут­ни­ков. (14)  Лина до­га­да­лась: она по­па­ла в огра­ду Пла­не­та­рия.

(15)  «Пла­не­та­рий так Пла­не­та­рий, всё равно»,  — по­ду­ма­ла она и пошла вовнутрь зда­ния, ку­пи­ла билет. (16)  Экс­кур­со­во­ды рас­ска­зы­ва­ли о ме­тео­ри­тах, о смене дня и ночи, времён года на Земле, ре­бя­тиш­ки гла­зе­ли на ма­ке­ты спут­ни­ков и на ра­ке­ту. (17)  Вдоль кар­ни­зов тя­ну­лись изоб­ра­же­ния звёзд. (18)  Лина пошла на­верх и очу­ти­лась в ку­по­ле Пла­не­та­рия.

(19)  До­едая мо­ро­же­ное и по­ти­хонь­ку бро­сая бу­маж­ки под си­де­нья, люди ждали лек­ции.

(20)  Погас свет, и за­зву­чал голос лек­то­ра. (21)  Он рас­ска­зы­вал о Все­лен­ной. (22)  На небе Пла­не­та­рия по­яви­лись ки­но­кад­ры: пред­став­ле­ние древ­них людей о стро­е­нии мира, порт­ре­ты Га­ли­лея, Джор­да­но Бруно.

(23)  А по небу Пла­не­та­рия ле­те­ло не­бес­ное све­ти­ло  — солн­це. (24)  Солн­це, да­ю­щее всему жизнь. (25)  Оно про­хо­ди­ло по иг­ру­шеч­но­му небу, над иг­ру­шеч­ной Моск­вой, и само солн­це было иг­ру­шеч­ным.

(26)  И вдруг купол над ней зацвёл звёздами, и от­ку­да-⁠то с высот, на­рас­тая, ши­рясь и креп­чая, по­ли­лась му­зы­ка.

(27)  Лина слы­ша­ла эту му­зы­ку не раз. (28)  Она даже знала, что это му­зы­ка Чай­ков­ско­го, и на мгно­ве­ние уви­де­ла ска­зоч­ных ле­бе­дей и тёмную силу, под­сте­ре­га­ю­щую их. (29)  Нет, не для уми­ра­ю­щих ле­бе­дей была на­пи­са­на эта му­зы­ка. (30)  Му­зы­ка звёзд, му­зы­ка веч­ной жизни, она, как свет, воз­ник­ла где-⁠то в глу­би­нах ми­ро­зда­ния и ле­те­ла сюда, к Лине, долго-⁠долго ле­те­ла, может, доль­ше, чем звёздный свет.

(31)  Звёзды сияли, звёзды лу­чи­лись, бес­чис­лен­ные, вечно живые. (32)  Му­зы­ка на­би­ра­ла силу, му­зы­ка ши­ри­лась и взле­та­ла к небу всё выше, выше. (33)  Рождённый под этими звёздами че­ло­век по­сы­лал небу свой при­вет, сла­вил веч­ную жизнь и всё живое на Земле.

(34)  Му­зы­ка слов­но раз­ли­лась по всему небу, она до­стиг­ла самой далёкой звез­ды и гря­ну­ла на весь не­объ­ят­ный под­не­бес­ный мир.

(35)  Лине хо­те­лось вско­чить и крик­нуть:

—  (36)  Люди, звёзды, небо, я люблю вас!

(37)  Вски­нув руки, она при­под­ня­лась с си­де­нья и устре­ми­лась ввысь, по­вто­ряя за­кли­на­ние:

—  (38)  Жить! (39)  Жить!

* Аста­фьев Вик­тор Пет­ро­вич (1924–2001)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, автор ши­ро­ко из­вест­ных ро­ма­нов, по­ве­стей, рас­ска­зов.

(1)  Школь­ни­ки смот­ре­ли на из­би­е­ние со­вер­шен­но спо­кой­но. (2)  Они все­гда смот­ре­ли так, если били кого-⁠то, до кого дру­гим не было ни­ка­ко­го дела. (3)  И толь­ко по­яв­ле­ние «бес­но­ва­той» про­бу­ди­ло в них ин­те­рес. (4)  Спор­тив­ный ин­те­рес.

(5)  Год назад, когда она пе­ре­во­ди­лась в эту школу, Агния была хруп­кой милой де­воч­кой с по­тря­са­ю­щи­ми длин­ны­ми ме­до­во-⁠ру­сы­ми во­ло­са­ми, по­хо­жей на прин­цес­су на­столь­ко, на­сколь­ко может быть по­хо­жей на прин­цес­су дев­чон­ка, не от­ли­ча­ю­ща­я­ся бла­го­нрав­ным ха­рак­те­ром.

(6)  Но во­ло­сы она об­стриг­ла и пе­ре­кра­си­ла в первую же не­де­лю, а со вто­рой она уже за­пи­са­лась в какие-⁠то сек­ции, и те­перь язык не по­во­ра­чи­вал­ся на­звать её «хруп­кой». (7)  А дра­лась она, дей­стви­тель­но, здо­ро­во.

(8)  Причём, и это все­гда удив­ля­ло и уче­ни­ков, и учи­те­лей, она все­гда дра­лась без при­чи­ны. (9)  Вот и в этот раз ввя­зы­вать­ся в драку со стар­ше­класс­ни­ка­ми при­чи­ны не было ни­ка­кой  — всего лишь один маль­чиш­ка, ко­то­ро­го они тол­ка­ли, не вы­пус­кая из круга, за­бав­ля­ясь его бес­по­мощ­но­стью. (10)  А маль­чиш­ка про­сто был сер­деч­ни­ком, и про­сто ему уже было плохо, но он никак не мог вы­рвать­ся.

(11)  «Со­всем озве­ре­ли,  — на­ле­тев со спины, Агния по­ва­ли­ла од­но­го из стар­ше­класс­ни­ков на землю и про­тя­ну­ла маль­чи­ку руку,  — идём!»

(12)  Тот, по­ша­ты­ва­ясь от сла­бо­сти, шаг­нул к ней из окру­же­ния.

(13)  «Агни, бор­зе­ешь...»  — раз­дал­ся за его спи­ной угро­жа­ю­щий шёпот.

(14)  И стар­ше­класс­ник, сплю­нув, под­нял­ся с земли.

(15)  Агния рыв­ком от­та­щи­ла маль­чи­ка за спину.

(16)  «Беги!»  — при­ка­за­ла она, от­толк­нув его, и шаг­ну­ла нав­стре­чу про­тив­ни­кам.

(17)  Много раз школь­ни­ки аб­со­лют­но спо­кой­но смот­ре­ли на то, как силы по­ки­да­ли её с каж­дым уда­ром. (18)  Но Агния ни­ко­гда не сда­ва­лась. (19)  Она па­да­ла, она под­ни­ма­лась или не могла под­нять­ся, но не сда­ва­лась она ни­ко­гда. (20)  По­это­му били её все­гда очень же­сто­ко. (21)  А в этот раз всё долж­но быть ещё хуже, на­вер­ное.

(22)  Стар­ше­класс­ник с рас­сечённой губой шаг­нул к де­вуш­ке пер­вым, про­тив­но ух­мы­ля­ясь и раз­ми­ная ку­ла­ки. (23)  Слыш­но было, как они по­хру­сты­ва­ют.

(24)  Агния толь­ко усмех­ну­лась и сбро­си­ла ко­жа­ную сумку на землю. (25)  Всё будет зна­чи­тель­но хуже, чем все­гда.

—  (26)  Я в ми­ли­цию звоню!  — раз­дал­ся из-⁠за спин школь­ни­ков смут­но зна­ко­мый голос, он дро­жал от стра­ха и на­пря­же­ния.  —  (27)  Я уже звоню! (28)  Отой­ди­те от неё!

(29)  Щуп­лый се­ми­класс­ник Вить­ка с дро­жа­щи­ми от стра­ха гу­ба­ми и пол­ны­ми слёз гла­за­ми под­нял со­то­вый те­ле­фон над го­ло­вой. (30)  И в пер­вое мгно­ве­ние школь­ни­ки усмех­ну­лись, уви­дев его. (31)  Но потом они раз­гля­де­ли в его взгля­де нечто, чего не ви­де­ли пре­жде. (32)  Это была ре­ши­мость.

—  (33)  Отой­ди­те от неё!  — со­рвав­шись на ис­те­ри­че­ский визг, по­вто­рил Вить­ка.

(34)  И стар­ше­класс­ни­ки, пе­ре­гля­нув­шись, от­сту­пи­ли от де­вуш­ки.

—  (35)  В дру­гой раз.

(36)  Боль­ше не ожи­да­лось ни­че­го ин­те­рес­но­го, и все стали рас­хо­дить­ся кто куда.

(37)  По­смот­рев на Вить­ку, Агния слабо улыб­ну­лась и про­ве­ла ла­до­нью ему по го­ло­ве.

—  (38)  Сань­ка у меня такой же... (39)  Сме­лый.

—  (40)  Я не сме­лый...  — воз­ра­зил Вить­ка тихо.

—  (41)  Я ска­за­ла: сме­лый,  — по­вто­ри­ла Агния.  — (42)  По­то­му, что ты взял от­вет­ствен­ность на себя в жизни, а не на сло­вах. (43)  На­сто­я­щую от­вет­ствен­ность.

(44)  Маль­чиш­ка-⁠сер­деч­ник, всё еще синий от сла­бо­сти, смот­рел на них мут­ны­ми гла­за­ми и ни­че­го не по­ни­мал...

* Айна Нара  — со­вре­мен­ная дет­ская пи­са­тель­ни­ца.

(1)  Запах кофе был для Ан­дрея не про­сто за­па­хом. (2)  Он был не­за­бы­ва­е­мым вос­по­ми­на­ни­ем, вос­по­ми­на­ни­ем о про­шлом, о дет­стве, о сча­стье, о том самом на­сто­я­щем сча­стье, ко­то­рое можно ис­пы­тать толь­ко тогда, когда лет тебе со­всем мало. (3)  Запах мо­ло­то­го кофе все­гда на­во­дит его на эти вос­по­ми­на­ния...

(4)  Дома у них, по прав­де го­во­ря, кофе не во­дил­ся. (5)  На­сколь­ко Ан­дрей пом­нил, ни мать, ни отец его не пили. (6)  Не лю­би­ли? (7)  Или по­про­сту от­ка­зы­ва­лись из со­об­ра­же­ний эко­но­мии, счи­та­ли, что до­ро­го? (8)  Сей­час даже в го­ло­ве не укла­ды­ва­ет­ся, как они жили тогда, но ведь жили же как-⁠то... (9)  А ны­неш­ним детям, на­вер­ное, и не объ­яс­нишь, что в его дет­стве не то что не было ни кока-⁠колы или там фанты  — слов-⁠то таких не знали. (10)  Ли­мо­над и сок ма­лень­ко­му Ан­дрюш­ке по­ку­па­ли лишь из­ред­ка, а дома пили в ос­нов­ном чай.

(11)  А вот ба­буш­ка, ма­ми­на мама, та не могла жить без кофе, и свя­щен­ный ба­буш­кин ко­фей­ный ри­ту­ал, когда в её квар­ти­ру все­лял­ся дух кофе, за­во­ра­жи­вал Ан­дрю­шу.

(12)  Де­фи­цит­ным про­дук­том ба­бу­лю обес­пе­чи­ва­ла со­сед­ка Нина, про­дав­щи­ца овощ­но­го от­де­ла в га­стро­но­ме на углу. (13)  Она при­но­си­ла ба­буш­ке плот­ные ко­рич­не­вые бу­маж­ные па­ке­ты с ко­фей­ны­ми зёрнами.

(14)  Ни ба­буш­ки, ни Нины давно нет на свете, а вос­по­ми­на­ния оста­лись, да какие яркие и почти ося­за­е­мые! (15)  О том, как ба­буш­ка, такая вся до­маш­няя и уют­ная, в соб­ствен­но­руч­но сши­том зелёном клет­ча­том фар­ту­ке, рас­пе­ча­ты­ва­ет на кухне хру­стя­щий пакет и вы­сы­па­ет твёрдые зерна в руч­ную ко­фе­мол­ку. (16)  Ма­лень­кий Ан­дрей тут как тут. (17)  Ему тоже хо­чет­ся по­кру­тить тугую пласт­мас­со­вую ручку, очень тон­кую и по­это­му не­удоб­ную. (18)  Но ещё боль­ше хо­чет­ся, чтобы ба­буш­ка раз­ре­ши­ла взять одно зёрныш­ко. (19)  Вкус раз­гры­зен­но­го ко­фей­но­го зерна все­гда очень нра­вил­ся Ан­дрею: он на­по­ми­нал шо­ко­лад и в то же время ка­зал­ся каким-то дру­гим, даже ещё лучше, чем шо­ко­лад.

(20)  Ну и ко­неч­но  — запах! (21)  Чаще всего ма­лень­кий Ан­дрей, когда оста­вал­ся у ба­буш­ки, про­сы­пал­ся имен­но от него, и он до сих пор пом­нит то ра­дост­ное ощу­ще­ние на гра­ни­це меж сном и явью, когда так труд­но от­крыть глаза и ты ещё не по­ни­ма­ешь, от­че­го это так хо­ро­шо на душе... (22)  И лишь потом, раз­ле­пив на­ко­нец веки, осознаёшь, что это ба­буш­ка в кухне го­то­вит кофе, а впе­ре­ди целый дол­гий без­мя­теж­ный день, счаст­ли­вый и без­за­бот­ный...

(23)  Ин­те­рес­но, от­че­го эти не­за­мыс­ло­ва­тые, но такие милые серд­цу кар­тин­ки до сих пор так проч­но оста­ют­ся в его па­мя­ти? (24)  Может быть, по­то­му, что у ба­буш­ки ему дей­стви­тель­но было хо­ро­шо? (25)  Род­ной дом был свя­зан в дет­ском со­зна­нии с се­ры­ми буд­ня­ми, с не­на­вист­ным ран­ним вста­ва­ни­ем сна­ча­ла в дет­сад, потом в школу, с нуд­ны­ми по­все­днев­ны­ми обя­зан­но­стя­ми и веч­ным до­маш­ним за­да­ни­ем, с по­сто­ян­ны­ми ро­ди­тель­ски­ми ссо­ра­ми, с ма­ми­ны­ми кри­ка­ми и сле­за­ми. (26)  У ба­буш­ки же, куда его часто при­во­зи­ли на вы­ход­ные, всё было не так. (27)  Здесь было тихо и спо­кой­но, никто Ан­дрюш­ку не ругал и не кри­чал на него. (28)  Ба­буш­ка кор­ми­ла его тем, что он любит, под­со­вы­ва­ла луч­шие ку­соч­ки, раз­ре­ша­ла гу­лять до позд­не­го ве­че­ра, а укла­ды­вая спать, все­гда рас­ска­зы­ва­ла что-ни­будь. (29)  И он так любил слу­шать её ис­то­рии.

* Рой Олег Юрье­вич (род. в 1965 г.)  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский пи­са­тель.

(1)  Гринь­ка и Федя со­бра­лись на луг за щавелём, и Ваня пошёл с ними.

—  (2)  Сту­пай, сту­пай,  — ска­за­ла ба­буш­ка.  —  (3)  Наберёшь ща­ве­лю  — зелёные щи сва­рим.

(4)  Ве­се­ло было на лугу: траву ещё не ско­си­ли, кру­гом да­ле­ко-⁠да­ле­ко пест­ре­ли цветы  — и крас­ные, и синие, и белые. (5)  Весь луг был в цве­тах.

(6)  Ре­бя­тиш­ки раз­бре­лись по лугу, ши­ро­ко рас­ки­нув­ше­му­ся до са­мо­го го­ри­зон­та, и стали рвать ща­вель. (7)  Всё даль­ше ухо­ди­ли они по вы­со­кой не­ко­ше­ной траве, по весёлым цве­там.

(8)  Вдруг Федя ска­зал:

—  (9)  Что-⁠то здесь пчёл много!

—  (10)  Прав­да, здесь пчёл много,  — ска­зал и Ваня.  —  (11)  Всё время гудят.

—  (12)  Эй, ре­бя­та,  — за­кри­чал из­да­ли Гринь­ка,  — по­во­ра­чи­вай об­рат­но! (13)  Мы на пчель­ник за­бре­ли  — вон ульи стоят!

(14)  Во­круг кол­хоз­но­го пчель­ни­ка густо росли липы и ака­ции, сквозь ветки ко­то­рых были видны де­ре­вян­ные пче­ли­ные до­ми­ки.

—  (15)  Ре­бя­та, от­сту­пай!  — ско­ман­до­вал Гринь­ка.  — (16)  Толь­ко тихо, ру­ка­ми не ма­хать, а то пчёлы за­ку­са­ют.

(17)  Ре­бя­тиш­ки осто­рож­но пошли от пчель­ни­ка. (18)  Они ша­га­ли тихо и ру­ка­ми не ма­ха­ли, чтобы не сер­дить пчёл, и со­всем было ушли от пчёл, но тут Ваня услы­шал, что кто-⁠то пла­чет. (19)  Он огля­нул­ся на то­ва­ри­щей, но Федя не пла­кал и Гринь­ка не пла­кал, а пла­кал ма­лень­кий Ва­сят­ка, сын пче­ло­во­да. (20)  Он забрёл на пчель­ник и стоял среди ульев, а пчёлы так и на­ле­та­ли на него.

—  (21)  Ре­бя­та!  — крик­нул Ваня.  —  (22)  Ва­сят­ку пчёлы за­ку­са­ли!

—  (23)  Если мы пойдём за ним на пчель­ник, то и нас пчёлы за­ку­са­ют,  — от­ве­тил Гринь­ка.

—  (24)  Надо его отца по­звать,  — ска­зал Федя.  —  (25)  Когда пойдём мимо их дома, его отцу ска­жем.

(26)  И оба пошли даль­ше, а Ваня вер­нул­ся и пошёл прямо на пчель­ник.

—  (27)  Иди сюда!  — крик­нул он Ва­сят­ке.

(28)  Но Ва­сят­ка не слы­шал, он от­ма­хи­вал­ся от пчёл и кри­чал во весь голос. (29)  Ваня подошёл к Ва­сят­ке, взял его за руку и повёл с пчель­ни­ка. (30)  До са­мо­го дома довёл.

(31)  Ва­сят­ки­на мать вы­бе­жа­ла на крыль­цо, взяла Ва­сят­ку на руки:

—  (32)  Ах ты не­по­слуш­ный, зачем на пчель­ник ходил? (33)  Вон как пчёлы ис­ку­са­ли!

(34)  По­смот­ре­ла на Ваню: «Ах, ба­тюш­ки, Ванёк, и тебе от пчёл до­ста­лось из-⁠за Ва­сят­ки! (35)  Ты не бойся: по­бо­лит  — пе­ре­ста­нет!»

—  (36)  Мне ни­че­го,  — ска­зал Ваня.

(37)  И пошёл домой. (38)  Пока шёл, у него рас­пух­ла губа, и веко рас­пух­ло, и глаз за­крыл­ся.

—  (39)  Ну и хорош!  — ска­за­ла ба­буш­ка.  —  (40)  Это кто же тебя так разу­кра­сил?

—  (41)  Пчёлы,  — от­ве­тил Ваня.

—  (42)  А по­че­му же Гринь­ку и Федю пчёлы не тро­ну­ли?

—  (43)  Они убе­жа­ли, а я Ва­сят­ку вёл,  — ска­зал Ваня.  —  (44)  А что ж та­ко­го? (45)  По­бо­лит  — пе­ре­ста­нет.

(46)  Отец пришёл с поля обе­дать, по­смот­рел на Ваню и рас­сме­ял­ся.

—  (47)  Федя с Гринь­кой от пчёл убе­жа­ли,  — ска­за­ла ба­буш­ка,  — а наш про­сто­фи­ля полез Ва­сят­ку спа­сать. (48)  Вот бы мама сей­час его уви­де­ла  — что бы она ска­за­ла?

(49)  Ваня гля­дел на отца одним гла­зом и ждал: что ска­за­ла бы мама?

(50)  А отец улыб­нул­ся и по­хло­пал Ваню по плечу:

—  (51)  Пра­виль­но, сынок: сам про­па­дай, а друга вы­ру­чай. (52)  И мама ска­за­ла бы: мо­ло­дец у меня сынок! (53)  Вот бы что она ска­за­ла!

* Во­рон­ко­ва Лю­бовь Фёдо­ров­на (1906–1976)  — со­вет­ская пи­са­тель­ни­ца, автор мно­гих дет­ских книг и цикла ис­то­ри­че­ских по­ве­стей для детей.

—  (1)  Боль­ше всего на свете я ценю друж­бу!  — вос­клик­ну­ла Ма­ри­на.

—  (2)  А что ты по­ни­ма­ешь под друж­бой?  — по­лю­бо­пыт­ство­ва­ла Свет­ла­на Лео­ни­дов­на.

—  (3)  Друж­ба... это всё хо­ро­шее, что толь­ко воз­мож­но,  — за­пи­на­ясь и под­би­рая слова, на­ча­ла Ма­ри­на.  —  (4)  Друг все­гда при­хо­дит на по­мощь, с ним все­гда при­ят­но го­во­рить...

—  (5)  А у вас, Свет­ла­на Лео­ни­дов­на, есть дру­зья?  — спро­си­ла Оля.

—  (6)  Есть, Олень­ка, у меня два друга. (7)  Те­перь-⁠то мы ви­дим­ся редко: у них свои семьи, не­ко­гда и встре­тить­ся, но рань­ше мы встре­ча­лись часто.

—  (8)  И они всё для вас го­то­вы сде­лать?  — по­ин­те­ре­со­ва­лась Ма­ри­на.

—  (9)  В труд­ную ми­ну­ту они при­дут на по­мощь,  — с уве­рен­но­стью от­ве­ти­ла Свет­ла­на Лео­ни­дов­на.

—  (10)А в обыч­ной жизни?  — за­вол­но­ва­лась Ма­ри­на.  —  (11)  По-⁠моему, дру­зья долж­ны при­хо­дить на по­мощь все­гда, даже в ме­ло­чах.

(12)  Свет­ла­на Лео­ни­дов­на ве­се­ло рас­сме­я­лась.

—  (13)  До­ро­гие мои де­воч­ки, это вы сей­час так ду­ма­е­те, по­то­му что ни­ка­ких забот у вас нет. (14)  Потом, когда по­явят­ся у вас семьи, за­бо­ты, лич­ные ин­те­ре­сы, а вре­ме­ни сво­бод­но­го будет оста­вать­ся всё мень­ше и мень­ше, тогда и про­ве­рит­ся ваша друж­ба. (15)  Хва­тит ли у вас при­вя­зан­но­сти друг к другу, чтобы хотя бы в самую тяжёлую ми­ну­ту прий­ти на по­мощь, или вы бу­де­те успо­ка­и­вать себя рас­суж­де­ни­я­ми о соб­ствен­ной за­ня­то­сти?

—  (16)  Кста­ти, о ме­ло­чах,  — про­дол­жа­ла Свет­ла­на Лео­ни­дов­на.  —  (17)  Рас­ска­жу вам ис­то­рию, как мои дру­зья по­мог­ли мне в одной ме­ло­чи. (18)  Я очень люблю чи­тать Дик­кен­са, но в со­бра­нии со­чи­не­ний, ко­то­рое стоит вон на той книж­ной полке, не хва­та­ло толь­ко од­но­го тома  — два­дцать ше­сто­го. (19)  Как-⁠то раз я по­про­си­ла дру­зей ку­пить мне этот том, если он им попадётся в бу­ки­ни­сти­че­ском ма­га­зи­не. (20)  По­про­си­ла, а через не­де­лю уеха­ла от­ды­хать в дру­гой город. (21)  Там я зашла в один при­вок­заль­ный ма­га­зин, гляжу: стоит мой два­дцать ше­стой том. (22)  Со­мне­ний нет, он: ста­рый, потрёпан­ный, об­лож­ка ме­ста­ми покорёжена, а по­зо­ло­та вся об­лез­ла, но листы все на месте, книга ещё креп­кая, а цена так про­сто при­ят­ная  — всего-⁠то три рубля. (23)  Я, ко­неч­но, сей­час же ку­пи­ла мой потрёпан­ный том. (24)  А по воз­вра­ще­нии домой на­ве­стил меня вско­ре один мой то­ва­рищ и вы­тас­ки­ва­ет из сумки книгу. (25)  «Вот, я нашёл»,  — го­во­рит. (26)  Смот­рю, а это два­дцать ше­стой том, но­вень­кий со­всем, зо­ло­то на нём так и сияет. (27)  Ко­неч­но, я взяла книгу, по­бла­го­да­ри­ла, а о соб­ствен­ном своём при­об­ре­те­нии ни­че­го не ска­за­ла, чтобы не огор­чать друга: он ведь ра­до­вал­ся, что вы­пол­нил мою прось­бу.

(28)  Те­перь пе­ре­до мной вста­ла про­бле­ма: что де­лать с двумя оди­на­ко­вы­ми кни­га­ми. (29)  Ре­ши­ла об­ме­нять одну книгу, но при­ш­лось рас­стать­ся с но­вень­ким томом: ста­рый-⁠то вряд ли кто купит у меня. (30)  Про­хо­дит какое-⁠то время, и меня на­ве­ща­ет мой вто­рой друг. (31)  По­го­во­ри­ли мы, вы­пи­ли чаю, а перед ухо­дом он про­тя­ги­ва­ет мне свёрток в по­да­рок. (32)  Я ска­за­ла «спа­си­бо», а что там в свёртке было, не по­смот­ре­ла. (33)  Про­во­ди­ла гостя, вер­ну­лась в ком­на­ту, уви­де­ла свёрток, раз­вер­ну­ла, а там... мой но­вень­кий два­дцать ше­стой том. (34)  Имен­но мой, по пят­ныш­ку на по­след­ней стра­ни­це узна­ла. (35)  Вот как по­лу­чи­лось.

* Куз­не­цо­ва Ве­ро­ни­ка Ни­ко­ла­ев­на  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, автор фан­та­сти­че­ских и де­тек­тив­ных рас­ска­зов и по­ве­стей.

(1)  Сколь­ко ма­лень­кий Коля пом­нил себя в войну, он все­гда был го­лод­ным. (2)  Чер­но­во­ло­сый, взъеро­шен­ный, с про­сту­па­ю­щи­ми рёбрыш­ка­ми, он был похож на ма­лень­ко­го ис­ху­да­ло­го вол­чон­ка, и его вва­лив­ши­е­ся глаза по­сто­ян­но ис­ка­ли до­бы­чу.

(3)  Когда война под­хо­ди­ла к концу, мать по­се­я­ла на ого­ро­де по­лос­ку пше­ни­цы. (4)  Со­брав пер­вый уро­жай, ба­буш­ка на ра­до­стях ис­пек­ла два коржа ве­ли­чи­ной с под­сол­нух. (5)  Коржи были па­ху­чие, ру­мя­ные. (6)  Они све­ти­лись, как два ма­лень­ких по­со­лен­ных солн­ца.

(7)  Маль­чик сидел перед сто­лом, ждал, когда ж его уго­стят, и вды­хал в себя тёплый дух испечённого хлеба. (8)  На­ко­нец ба­буш­ка по­до­шла к нему и ска­за­ла:

—  (9)  От­ве­дай, вну­чок, моего коржа.

(10)  Ко­роч­ка об­жи­га­ла губы, соль по­щи­пы­ва­ла язык, нозд­ри раз­ду­ва­лись, боясь упу­стить то­ли­ку вкус­но­го за­па­ха. (11)  Корж таял

с не­удер­жи­мой силой, и вско­ре его не стало...

(12)  Коля тя­же­ло вздох­нул. (13)  А вто­рой корж, ру­мя­ный, целёхонь­кий, лежал на столе и при­зыв­но улы­бал­ся всей своей ро­жи­цей.

—  (14)От­не­си этот корж деду,  — ска­за­ла ба­буш­ка.

(15)  Дед был очень ста­рым и жил на па­се­ке. (16)  Домой он при­хо­дил в те ред­кие дни, когда на ого­ро­де то­пи­ли про­копчённую, по­ко­сив­шу­ю­ся бань­ку.

(17)  Дед сидел перед пче­ли­ным во­до­по­ем  — перед же­лоб­ком, по ко­то­ро­му текла вода. (18)  Пчёлы об­ле­пи­ли же­ло­бок и пили, опус­кая хо­бот­ки в про­хлад­ную воду. (19)  Дед под­став­лял руку, и вода сте­ка­ла ему в ла­донь. (20)  Он пил эту слад­ко­ва­тую пче­ли­ную воду.

(21)  Дед не стал есть го­сти­нец, а отнёс его в шалаш. (22)  До чего же он жад­ный, этот дед! (23)  Со­всем, видно, оди­чал со сво­и­ми пчёлами. (24)  Он спе­ци­аль­но спря­тал корж, чтобы не де­лить­ся и потом спо­кой­но же­вать его, макая в лип­кий гре­чиш­ный мёд.

(25)  Коля со­брал­ся ухо­дить. (26)  В по­след­нюю ми­ну­ту, когда дед про­тя­нул ко­том­ку с гряз­ным бельём, Коля чуть не по­про­сил у деда ку­со­чек коржа, но сумел по­бо­роть ми­нут­ную сла­бость.

(27)  Он шёл не спеша, раз­ма­хи­вая ко­том­кой, и думал о том, что, когда кон­чит­ся война, в доме будет много хлеба и он будет есть коржи утром, в обед и ве­че­ром.

(28)  Дома он сунул ба­буш­ке ко­том­ку и бурк­нул:

—  (29)  Дед велел про­стир­нуть!

(30)  Ба­буш­ка молча при­ня­лась вы­кла­ды­вать на лавку де­душ­ки­но бе­льиш­ко. (31)  На дне ко­том­ки ока­за­лась чи­стая тря­пи­ца, за­вя­зан­ная узлом, в ко­то­рой лежал корж. (32)  Она ни­че­го не ска­за­ла и по­ло­жи­ла не­ждан­ный го­сти­нец перед вну­ком.

(33)  Ра­дост­ный огонёк вспых­нул в его гла­зах. (34)  Он про­гло­тил слюну, пред­вку­шая уго­ще­ние, и про­тя­нул руку к коржу. (35)  Но какое-⁠то не­зна­ко­мое чув­ство удер­жа­ло его руку. (36)  Это чув­ство ока­за­лось силь­нее го­ло­да, важ­нее хлеба.

(37)  Коля сполз со ска­мей­ки и пошёл прочь... (38)  Но через не­ко­то­рое время он вер­нул­ся, взял со стола остыв­ший корж, ак­ку­рат­но за­вер­нул его в чи­стую тря­пи­цу и по­ло­жил в де­душ­кин сун­дук, где ле­жа­ли ста­рые са­по­ги, мешок с са­мо­са­дом и штык, при­везённый с про­шлой войны.

* Яко­влев Юрий Яко­вле­вич (1923–1996)  — со­вет­ский пи­са­тель и сце­на­рист, автор книг для под­рост­ков и юно­ше­ства, сце­на­ри­ев иг­ро­вых и ани­ма­ци­он­ных филь­мов.

(1)  За­кры­ваю глаза и вижу мой пе­ре­улок. (2)  Пер­вый Тру­же­ни­ков. (3)  Двух­этаж­ный де­ре­вян­ный дом, в ко­то­ром я про­жи­ла пер­вые де­сять лет своей жизни. (4)  Ни­ко­гда не вижу его летом, толь­ко зимой. (5)  Чув­ствую запах снега, сли­зы­ваю его со своей пёстрой ва­реж­ки.

(6)  По­след­ней до­школь­ной зимой меня от­да­ли в «груп­пу»  — так на­зы­ва­ли детей, ко­то­рые по утрам гу­ля­ли в скве­ре с «ин­тел­ли­гент­ной» вос­пи­та­тель­ни­цей. (7)  «Груп­па» по­ка­за­лась иде­аль­ным спо­со­бом по­бе­дить мою за­стен­чи­вость.

(8)  Дед привёл меня в сквер как по­ла­га­лось: к де­ся­ти. (9)  Вос­пи­та­тель­ни­ца, ху­день­кая дама из «быв­ших», ска­за­ла, что я по­хо­жа на Маль­ви­ну, а саму её зовут Вера Гри­го­рьев­на.

(10)  Убе­див­шись, что дети «ин­тел­ли­гент­ные», а уж про Веру Гри­го­рьев­ну и го­во­рить не­че­го, дед дви­нул­ся по на­прав­ле­нию к глав­ной аллее, ве­ду­щей из скве­ра на улицу (мы гу­ля­ли на ма­лень­кой, бо­ко­вой!).

(11)  Я за­ры­да­ла и бро­си­лась его до­го­нять. (12)  Вера Гри­го­рьев­на бро­си­лась за мной, ин­тел­ли­гент­ные дети по­бро­са­ли свои ло­пат­ки и бро­си­лись за Верой Гри­го­рьев­ной.

(13)  Я пер­вая до­бе­жа­ла до деда и, ослеп­нув от горя, уткну­лась в кар­ман его тяжёлого доб­рот­но­го паль­то.

(14)  Дед сдал­ся: звук моих ры­да­ний, без со­мне­ния, дей­ство­вал без­от­каз­но.

(15)  Стрях­нув снег с мас­сив­ной ла­воч­ки с ажур­ны­ми, уто­па­ю­щи­ми в су­гро­бе ла­па­ми, он твёрдо усел­ся на неё, под­нял во­рот­ник и замер на­по­до­бие ста­туи.

(16)  Мы с Верой Гри­го­рьев­ной и рас­те­рян­ны­ми детьми вер­ну­лись на свою бо­ко­вую аллею. (17)  Я успо­ко­и­лась: ши­ро­кая спина с под­ня­тым ка­ра­ку­ле­вым во­рот­ни­ком была на рас­сто­я­нии де­ся­ти мет­ров от моих глаз.

(18)  Во­дить хо­ро­вод во­круг огром­но­го дуп­ли­сто­го дуба и ле­пить из снега «ку­ли­чи­ки», ста­ра­ясь, чтобы они были не хуже, чем у осталь­ных детей, ока­за­лось го­раз­до ве­се­лее, чем гу­лять за руку с ба­буш­кой, как я де­ла­ла до этого. (19)  Каж­дые де­сять минут я от­ры­ва­лась от сво­е­го ве­се­лья и про­ве­ря­ла, на месте ли не­по­движ­ная спина, слег­ка занесённая мед­лен­ным сне­гом. (20)  Спина была тут и не дви­га­лась. (21)  Один, впро­чем, раз её не ока­за­лось, и я уже при­го­то­ви­лась за­ры­дать, но сразу же и успо­ко­и­лась: дед ни­ку­да не ушёл.

(22)  Око­че­нев, он под­пры­ги­вал рядом с ла­воч­кой и рас­ти­рал ла­до­ня­ми по­бе­лев­шие щеки.

(23)  Ровно в час гу­ля­нье за­кон­чи­лось, и, взяв­шись за руки, мы с дедом пошли домой.

(24)  Де­ре­вья сто­я­ли стек­лян­ные от мо­ро­за, и неж­ный го­лу­бо­ва­тый печ­ной дым под­ни­мал­ся из труб.

—  (25)  Не замёрзла?  — спро­сил меня дед.

(26)  Я от­ри­ца­тель­но по­ка­ча­ла го­ло­вой. (27)  Новые впе­чат­ле­ния пе­ре­пол­ня­ли меня.

(28)  Зима была дол­гой, хо­лод­ной и снеж­ной. (29)  Каж­дое утро с де­ся­ти до часу я гу­ля­ла в «груп­пе», а дед сидел на ла­воч­ке с ажур­ны­ми, уто­па­ю­щи­ми в снегу ла­па­ми.

(30)  От­ку­да же мне, ше­сти­лет­ней, было знать, что зна­чит си­деть не­по­движ­но и мёрз­нуть во имя любви?

* Му­равьёва Ирина Ла­за­рев­на  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, ла­у­ре­ат ли­те­ра­тур­ных пре­мий.

(1)  Когда нас оде­ли­ли мо­ро­же­ным и фрук­та­ми, де­лать на ковре было не­че­го, и мы, не­смот­ря на косые, па­ля­щие лучи солн­ца, вста­ли и от­пра­ви­лись иг­рать.

—  (2)  Ну, вот что!  — ска­за­ла Лю­боч­ка, щу­рясь от солн­ца и при­пры­ги­вая по траве.  —  (3)  Да­вай­те в Ро­бин­зо­на.

—  (4)  Нет... скуч­но,  — ска­зал Во­ло­дя, ле­ни­во по­ва­лив­шись на траву и пережёвывая ли­сто­чек,  — вечно в Ро­бин­зо­на! (5)  Ежели не­пре­мен­но хо­ти­те, так да­вай­те лучше бе­се­доч­ку стро­ить.

(6)  Во­ло­дя за­мет­но важ­ни­чал: долж­но быть, он гор­дил­ся тем, что при­е­хал на охот­ни­чьей ло­ша­ди, и при­тво­рял­ся, что очень устал. (7)  Может быть, и то, что у него уже было много здра­во­го смыс­ла и слиш­ком мало силы во­об­ра­же­ния, чтобы впол­не на­сла­ждать­ся игрою в Ро­бин­зо­на. (8)  Игра эта со­сто­я­ла в пред­став­ле­нии сцен из Ро­бин­зо­на, ко­то­ро­го мы чи­та­ли не­за­дол­го перед этим.

—  (9)  Ну, по­жа­луй­ста... от­че­го ты не хо­чешь иг­рать с нами?  — при­ста­ва­ли к нему де­воч­ки.

—  (10)  Право, не хо­чет­ся  — скуч­но!  — ска­зал Во­ло­дя, по­тя­ги­ва­ясь и вме­сте с тем са­мо­до­воль­но улы­ба­ясь.

—  (11)  Так лучше бы дома си­деть, коли никто не хочет иг­рать,  — сквозь слёзы вы­го­во­ри­ла Лю­боч­ка.

(12)  Она была страш­ная плак­са.

—  (13)  Ну, пойдёмте; толь­ко не плачь, по­жа­луй­ста: тер­петь не могу!

(14)  Снис­хож­де­ние Во­ло­ди до­ста­ви­ло нам очень мало удо­воль­ствия; на­про­тив, его ле­ни­вый и скуч­ный вид раз­ру­шал всё оча­ро­ва­ние игры. (15)  Когда мы сели на землю и, во­об­ра­жая, что плывём на рыб­ную ловлю, изо всех сил на­ча­ли гре­сти, Во­ло­дя сидел, сло­жив руки и в позе, не име­ю­щей ни­че­го схо­же­го с позой ры­бо­ло­ва. (16)  Я за­ме­тил ему это, но он от­ве­чал, что от­то­го, что мы будем боль­ше или мень­ше ма­хать ру­ка­ми, мы ни­че­го не вы­иг­ра­ем и не про­иг­ра­ем и всё же да­ле­ко не уедем. (17)  Я не­воль­но со­гла­сил­ся с ним. (18)  Когда, во­об­ра­жая, что я иду на охоту, с пал­кой на плече, я от­пра­вил­ся в лес, Во­ло­дя лёг на спину, за­ки­нул руки под го­ло­ву и ска­зал мне, что будто бы и он ходил. (19)  Такие по­ступ­ки и слова, охла­ждая нас к игре, были край­не не­при­ят­ны, тем более что нель­зя было в душе не со­гла­сить­ся, что Во­ло­дя по­сту­па­ет бла­го­ра­зум­но.

(20)  Я сам знаю, что из палки не толь­ко что убить птицу, да и вы­стре­лить нель­зя. (21)  Это игра. (22)  Коли так рас­суж­дать, то и на сту­льях ез­дить нель­зя, а Во­ло­дя, я думаю, сам пом­нит, как в дол­гие зим­ние ве­че­ра мы на­кры­ва­ли крес­ло плат­ка­ми, де­ла­ли из него ко­ляс­ку, один са­дил­ся ку­че­ром, дру­гой  — ла­ке­ем, де­воч­ки  — в се­ре­ди­ну, три стула были трой­ка ло­ша­дей,  — и мы от­прав­ля­лись в до­ро­гу. (23)  И какие раз­ные при­клю­че­ния слу­ча­лись в этой до­ро­ге! (24)  И как ве­се­ло и скоро про­хо­ди­ли зим­ние ве­че­ра!.. (25)  Ежели су­дить по-на­сто­я­ще­му, то игры ни­ка­кой не будет.

(26)  А если игры не будет, что же тогда остаётся?

* Тол­стой Лев Ни­ко­ла­е­вич (1828–1910)  — ве­ли­кий рус­ский пи­са­тель и мыс­ли­тель.

(1)  Жил в го­ро­де Вер­ном ху­дож­ник, Ни­ко­лай Гав­ри­ло­вич Хлу­дов. (2)  Судь­ба по­сла­ла ему при ред­ком дол­го­ле­тии ещё и за­вид­ную пло­до­ви­тость. (3)  Доб­рая сотня кар­тин и этю­дов до сих пор хра­нит­ся в за­пас­ни­ках Цен­траль­но­го музея. (4)  Кар­тин­ная га­ле­рея взять их от­ка­за­лась. (5)  «Что за ху­дож­ник?  — ска­за­ли ис­кус­ство­ве­ды.  —  (6)  Ни стиля, ни цвета, ни на­стро­е­ния. (7)  Про­сто бро­дил че­ло­век по степи, да и за­но­сил в свой аль­бом всё, что ему по­па­да­лось на глаза».

(8)  Од­на­ж­ды мне пред­ло­жи­ли на­пи­сать о нём не­боль­шую по­пу­ляр­ную ста­тей­ку для жур­на­ла. (9)  Я ухва­тил­ся за это пред­ло­же­ние, пе­ре­рыл все му­зей­ные ар­хи­вы, со­брал целую папку фо­то­гра­фий, а потом на­пи­сал с ве­ли­ким тру­дом с де­ся­ток му­чи­тель­но вялых стра­ниц и бро­сил всё. (10)  Ни­че­го не по­лу­чи­лось. (11)  Не на­шлось ни слов, ни об­ра­зов.

(12)  В ре­дак­ции меня от­ру­га­ли, а ста­тью через год на­пи­сал дру­гой, уже «на­сто­я­щий» ис­кус­ство­вед. (13)  Вот что он на­пи­сал о ма­стер­стве ху­дож­ни­ка.

(14)  «Един­ствен­ное вли­я­ние, ко­то­рое ис­пы­тал Хлу­дов,  — это вли­я­ние ве­ре­ща­гин­ско­го на­ту­ра­лиз­ма. (15)  Хлу­дов до­сти­гал вре­ме­на­ми зна­чи­тель­ных ре­зуль­та­тов, со­еди­няя ску­пую, вы­дер­жан­ную гамму с чётким ри­сун­ком».

(16)  Вот и всё. (17)  Де­ся­ток рас­кра­шен­ных фо­то­гра­фий, эт­но­гра­фи­че­ские до­ку­мен­ты. (18)  Этим ис­чер­па­на жизнь ху­дож­ни­ка.

(19)  Я не хочу осуж­дать этого ис­кус­ство­ве­да, он, ве­ро­ят­но, в чём-⁠то прав, но прав и я, когда го­во­рю, что он ни­че­го­шень­ки не понял в Хлу­до­ве. (20)  И та моя дав­няя ста­тья об этом ху­дож­ни­ке не уда­лась мне, ко­неч­но, толь­ко по­то­му, что я тоже пы­тал­ся что-то ана­ли­зи­ро­вать и обоб­щать, а о Хлу­до­ве надо раз­го­ва­ри­вать. (21)  И на­чи­нать ста­тью о нём надо со слов «я люблю». (22)  Это очень точ­ные слова, и они сразу ста­вят всё на своё место.

(23)  Так вот  — я люблю...

(24)  Я люблю Хлу­до­ва за све­жесть, за ра­дость, за пол­но­ту жизни, за кра­со­ту со­бы­тий, ко­то­рые он уви­дел и перенёс на холст.

(25)  Я люблю его за солн­це, ко­то­рое так и бьёт на меня со всех его кар­тин. (26)  Или яснее и проще: я люблю и по­ни­маю его так, как дети любят и по­ни­ма­ют чу­дес­ные по­здра­ви­тель­ные от­крыт­ки, бле­стя­щие пе­ре­вод­ные кар­тин­ки, дет­ские книги с яр­ки­ми ла­ки­ро­ван­ны­ми об­лож­ка­ми. (27)  Всё в них чу­дес­но, всё горит: и солн­це над морем, и на­лив­ные яб­лоч­ки на се­реб­ря­ном блю­деч­ке, и тёмные леса, и го­лу­бей­шее небо, и луга нежно-⁠ля­гу­ша­чье­го цвета, и рос­кош­ные лилии в синем, как небо, пруду.

(28)  Хлу­дов не бо­ял­ся ри­со­вать та­ки­ми яс­ны­ми крас­ка­ми. (29)  Имен­но крас­ка­ми, а не то­на­ми  — тонов у него нет, как и нет у него иных на­стро­е­ний, кроме ра­до­сти и лю­бо­ва­ния жиз­нью. (30)  Он за­став­лял луга пест­реть цве­та­ми, коней поды­мать­ся на дыбы, муж­чин гордо под­бо­че­ни­вать­ся, кра­са­виц рас­пус­кать во­ло­сы. (31)  Он не при­зна­вал не­на­стье и серое небо. (32)  Всё, что он видел, он видел либо при свете солн­ца, либо при пол­ной луне. (33)  Но тут ему уже не было со­пер­ни­ков. (34)  Ведь он ри­со­вал не толь­ко степи и горы, но и ту сте­пень изум­ле­ния и вос­тор­га, ко­то­рые ощу­ща­ет каж­дый, кто пер­вый раз по­па­да­ет в этот не­обы­чай­ный мир. (35)  И имен­но по­это­му каж­дое его по­лот­но ли­ку­ет и смеётся от ра­до­сти. (36)  Он жил толь­ко на­сто­я­щим, ин­те­ре­со­вал­ся толь­ко се­го­дняш­ним, про­хо­дя­щим, живым.

* Дом­бров­ский Юрий Оси­по­вич (1909–1978)  — рус­ский со­вет­ский поэт, про­за­ик, ли­те­ра­тур­ный кри­тик. Вер­ши­ной твор­че­ства пи­са­те­ля стал роман «Фа­куль­тет не­нуж­ных вещей», ко­то­рый он со­зда­вал более 10 лет.

(1)  Ан­дрю­ша Ру­да­ков был креп­ким и сме­лым маль­чи­ком. (2)  Он все­гда за­щи­щал тех, кто по­сла­бее, и за это все в клас­се лю­би­ли его.

(3)  Рядом с Ан­дрю­шей за пар­той си­де­ла ма­лень­кая ху­день­кая де­воч­ка Ася. (4)  То, что она была ма­лень­кая и сла­бень­кая, ещё можно было про­стить, но то, что Ася была трус­ли­ва,  — с этим Ан­дрю­ша никак не мог при­ми­рить­ся. (5)  Асю можно было ис­пу­гать, сде­лав ей страш­ные глаза; она бо­я­лась каж­дой встреч­ной со­ба­чон­ки, убе­га­ла от гусей.

(6)  Очень не­при­ят­но было Ан­дрю­ше си­деть с такой тру­си­хой, и он вся­че­ски ста­рал­ся из­ба­вить­ся от Аси. (7)  По­это­му он од­на­ж­ды принёс в стек­лян­ной банке боль­шо­го паука. (8)  Уви­дев стра­ши­ли­ще, Ася по­блед­не­ла и тут же пе­ре­бе­жа­ла на дру­гую парту.

(9)  С этого и на­ча­лось... (10)  Два дня Ася си­де­ла одна, и учи­тель­ни­ца Анна Сер­ге­ев­на будто бы со­вер­шен­но не за­ме­ча­ла этого, а на тре­тий день она по­про­си­ла Ан­дрю­шу остать­ся после уро­ков.

(11)  Ан­дрю­ша сразу до­га­дал­ся, в чём дело, и, когда все ушли из клас­са, он, чув­ствуя себя ви­но­ва­тым, смущённо ска­зал учи­тель­ни­це:

—  (12)  Я ведь не зря принёс паука. (13)  Я хотел при­учить Асю ни­че­го не бо­ять­ся, а она опять ис­пу­га­лась.

—  (14)  Что ж, я верю тебе,  — ска­за­ла Анна Сер­ге­ев­на.  —  (15)  Кто как умеет, тот так и по­мо­га­ет расти своим то­ва­ри­щам, а я тебя по­зва­ла, чтобы рас­ска­зать одну ма­лень­кую ис­то­рию. (16)  Много лет назад в этом же клас­се си­де­ли маль­чик и де­воч­ка. (17)  Маль­чи­ка звали Вова, а де­воч­ку  — Аня. (18)  Од­на­ж­ды Аня по­ра­ни­ла гвоздём ногу, да так силь­но, что не могла при­хо­дить в школу: ни баш­мак нель­зя на­деть, ни ва­ле­нок. (19)  А шла уже вто­рая чет­верть. (20)  И как-⁠то Вова пришёл к Ане и ска­зал: «Аня, я тебя буду во­зить в школу на сан­ках», но Аня за­про­ти­ви­лась: «Что ты, что ты, Вова! (21)  Над нами будет хо­хо­тать вся школа...» (22)  Но на­стой­чи­вый Вова ска­зал: «Ну и пусть хо­хо­чут!» (23)  С этого дня Вова еже­днев­но при­во­зил и от­во­зил на сан­ках Аню. (24)  Сна­ча­ла ре­бя­та сме­я­лись над ним, а потом сами стали по­мо­гать. (25)  К весне Аня по­пра­ви­лась и смог­ла вме­сте со всеми ре­бя­та­ми пе­рей­ти в сле­ду­ю­щий класс. (26)  На этом я могу за­кон­чить рас­сказ, если тебе не за­хо­чет­ся узнать, кем стали Вова и Аня.

—  (27)  А кем?  — не­тер­пе­ли­во спро­сил Ан­дрю­ша.

—  (28)  Вова стал пре­крас­ным лётчи­ком-⁠ис­пы­та­те­лем. (29)  Это твой отец, Вла­ди­мир Пет­ро­вич Ру­да­ков. (30)  А де­воч­ка Аня те­перь твоя учи­тель­ни­ца Анна Сер­ге­ев­на.

(31)  Ан­дрю­ша опу­стил глаза. (32)  Так про­си­дел он за своей пар­той долго. (33)  Он живо пред­став­лял са­ноч­ки, де­воч­ку Аню, ко­то­рая те­перь стала его учи­тель­ни­цей, и маль­чи­ка Вову, сво­е­го отца, на ко­то­ро­го ему так хо­те­лось по­хо­дить.

(34)  На­ут­ро Ан­дрю­ша, ко­неч­но же, стоял у крыль­ца дома, где жила Ася. (35)  Ася, как все­гда, по­яви­лась со своей ба­буш­кой.

—  (36)  Доб­рое утро,  — ска­зал Ан­дрю­ша Аси­ной ба­буш­ке.

(37)  Потом по­здо­ро­вал­ся с Асей.

—  (38)  Если хо­чешь, Ася, пойдём в школу вме­сте.

(39)  Де­воч­ка ис­пу­ган­но по­смот­ре­ла на Ан­дрю­шу. (40)  Это он на­роч­но го­во­рит так при­вет­ли­во, от него можно ожи­дать всего. (41)  Но ба­буш­ка за­гля­ну­ла в глаза маль­чи­ку и ска­за­ла:

—  (42)  С ним тебе, Асень­ка, будет спод­руч­нее, чем со мной: он и от собак отобьётся, и маль­чиш­кам в обиду не даст.

—  (43)  Да,  — тихо, но очень твёрдо ска­зал Ан­дрю­ша.

(44)  И они пошли вме­сте. (45)  Они шли мимо не­зна­ко­мых собак и ши­пя­щих гусей, не усту­пи­ли до­ро­гу бод­ли­во­му козлу-⁠за­ди­ре. (46)  И Асе не было страш­но.

* Пер­мяк Ев­ге­ний Ан­дре­евич (1902–1982)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, автор сбор­ни­ков ска­зок и на­уч­но-по­пу­ляр­ных книг для детей и юно­ше­ства.

(1)  По ули­цам мча­лась «ско­рая по­мощь». (2)  Куда она мча­лась? (3)  К че­ло­ве­ку, по­пав­ше­му в беду? (4)  Или воз­вра­ща­лась на сто­ян­ку?

(5)  Голос си­ре­ны на­рас­тал. (6)  Он, ка­за­лось, то взле­тал под об­ла­ка, то стре­ми­тель­но падал. (7)  Он зву­чал, как сиг­нал бо­е­вой тре­во­ги.

(8)  А если эта почти кры­ла­тая ма­ши­на с крас­ным кре­стом про­мчит­ся мимо?

(9)  Надо оста­но­вить её!

(10)  И маль­чик ре­шил­ся. (11)  Он вы­бе­жал на се­ре­ди­ну мо­сто­вой и пре­гра­дил путь «ско­рой по­мо­щи». (12)  Рас­сто­я­ние от ле­тя­щей ма­ши­ны до маль­чи­ка было очень не­боль­шим. (13)  Оно со­кра­ща­лось с каж­дым мгно­ве­ни­ем. (14)  Маль­чик за­крыл глаза, но не тро­нул­ся с места.

(15)И вдруг си­ре­на умолк­ла. (16)  Ма­ши­на резко за­тор­мо­зи­ла. (17)  На мо­сто­вой было скольз­ко, и её за­нес­ло в сто­ро­ну.

(18)  Когда маль­чик с конь­ка­ми от­крыл глаза, ма­ши­на «ско­рой по­мо­щи» сто­я­ла со­всем близ­ко, раз­вер­нув­шись поперёк до­ро­ги. (19)  А из рас­пах­ну­той двер­ки уже вы­ска­ки­вал блед­ный шофёр в фу­раж­ке с бле­стя­щим ко­зырь­ком. (20)  Тя­же­ло дыша от вол­не­ния, он под­бе­жал к маль­чи­ку и за­мах­нул­ся, чтобы уда­рить его. (21)  Но сдер­жал­ся и не уда­рил. (22)  Толь­ко за­го­во­рил часто и сбив­чи­во:

—  (23)  Ка­ко­го чёрта! (24)  Шан­тра­па! (25)  Жить на­до­е­ло? (26)  Под ма­ши­ну ле­зешь! (27)  Герой!

(28)  Но маль­чик был защищён от ру­га­тельств не­ви­ди­мой бронёй сво­е­го смя­те­ния. (29)  И обид­ные слова от­ска­ки­ва­ли от этой брони, как дро­бин­ки. (30)  Когда шофёру не хва­ти­ло воз­ду­ха и он за­мол­чал, чтобы сде­лать вдох, маль­чик, не под­ни­мая глаз, ска­зал:

—  (31)  Че­ло­век уми­ра­ет.

—  (32)  Где?  — спро­сил шофёр. (33)  Он сразу остыл, по­чув­ство­вал себя на своём посту.

—  (34)  Я вам по­ка­жу,  — от­ве­тил маль­чик.

(35)Шофёр на­хму­рил­ся. (36)  Когда ра­бо­та­ешь на «ско­рой по­мо­щи», готов ко всему, но та­ко­го обо­ро­та дела он не ожи­дал.

(37)  Когда маль­чик и шофёр по­до­шли к ма­ши­не, там уже начал со­би­рать­ся народ. (38)  Ма­ши­на «ско­рой по­мо­щи», сто­я­щая поперёк мо­сто­вой, успе­ла при­влечь зевак. (39)  Они тол­пи­лись у ма­ши­ны, спра­ши­вая друг друга, что слу­чи­лось, в чём дело, кого за­да­ви­ли.

(40)  Но никто не лежал на мо­сто­вой, а к ма­ши­не быст­ро шли шофёр в фу­раж­ке с ко­жа­ным ко­зырь­ком и дол­го­вя­зый маль­чик с конь­ка­ми под мыш­кой.

—  (41) Ар­се­ний Ива­но­вич,  — ска­зал шофёр, за­гля­ды­вая в от­кры­тую двер­ку,  — тут у ма­ло­го с отцом плохо. (42)  А у нас вы­зо­вов нет. (43)  По­едем?

(44)  Маль­чи­ку хо­те­лось ска­зать, что шофёр ошиб­ся, что ра­не­ный боец Бах­тю­ков ему не отец, а чужой че­ло­век, что ему стало плохо, что он его встре­тил по до­ро­ге на каток и помог до­брать­ся до дома. (45)  Но сей­час не было вре­ме­ни для объ­яс­не­ний: че­ло­век мог по­гиб­нуть. (46)  И маль­чик, ста­ра­ясь го­во­рить по­нят­ней и убе­ди­тель­ней, ска­зал:

—  (47)  Лежит без со­зна­ния. (48)  Ра­не­ный он. (49)  Оско­лок за­ше­ве­лил­ся. (50)  В груди.

—  (51)  По­еха­ли!  — ре­ши­тель­но ска­зал врач.

(52)  Маль­чик и шофёр за­бра­лись в ка­би­ну. (53)  За­вы­ла си­ре­на, раз­го­няя зевак. (54)  И, при­сев на зад­ние колёса, как конь перед скач­ка­ми, «ско­рая по­мощь» устре­ми­лась вперёд.

* Яко­влев Юрий Яко­вле­вич (1923–1996)  — пи­са­тель и сце­на­рист.

(1)  Это была обык­но­вен­ная школь­ная тет­рад­ка для ри­со­ва­ния, най­ден­ная мною в куче му­со­ра. (2)  Все её стра­ни­цы были раз­ри­со­ва­ны крас­ка­ми, при­леж­но, тща­тель­но и тру­до­лю­би­во. (3)  Я перевёрты­вал хруп­кую на мо­ро­зе бу­ма­гу, за­ин­де­ве­лые яркие и хо­лод­ные на­ив­ные листы.

(4)  И я ри­со­вал когда-⁠то  — давно это было,  — при­мо­стясь у ке­ро­си­но­вой лампы на обе­ден­ном столе. (5)  От при­кос­но­ве­ния вол­шеб­ных ки­сто­чек ожи­вал мёртвый бо­га­тырь сказ­ки, как бы спрыс­ну­тый живой водой. (6)  Ак­ва­рель­ные крас­ки, по­хо­жие на жен­ские пу­го­ви­цы, ле­жа­ли в белой же­стя­ной ко­роб­ке. (7)  Иван Ца­ре­вич на Сером Волке ска­кал по ело­во­му лесу. (8)  Ёлки были мень­ше Се­ро­го Волка. (9)  Иван Ца­ре­вич сидел вер­хом на Волке так, как эвен­ки ездят на оле­нях, почти ка­са­ясь пят­ка­ми мха. (10)  Дым пру­жи­ной под­ни­мал­ся к небу, и птич­ки, как отчёрк­ну­тые га­лоч­ки, вид­не­лись в синем звёздном небе.

(11)  И чем силь­нее я вспо­ми­нал своё дет­ство, тем яснее по­ни­мал, что дет­ство моё не по­вто­рит­ся, что я не встре­чу и тени его в чужой ре­бя­че­ской тет­ра­ди.

(12)  Это была гроз­ная тет­радь  — она по­ра­зи­ла меня.

(13)  Се­вер­ный город был де­ре­вян­ным, за­бо­ры и стены домов кра­си­лись свет­лой охрой, и ки­сточ­ка юного ху­дож­ни­ка чест­но по­вто­ри­ла этот жёлтый цвет везде, где маль­чик хотел го­во­рить об улич­ных зда­ни­ях, об из­де­лии рук че­ло­ве­че­ских.

(14)  В тет­рад­ке было много, очень много за­бо­ров. (15)  Люди и дома почти на каж­дом ри­сун­ке были ого­ро­же­ны жёлтыми ров­ны­ми за­бо­ра­ми, об­ви­ты­ми чёрными ли­ни­я­ми ко­лю­чей про­во­ло­ки. (16)  Же­лез­ные нити казённого об­раз­ца по­кры­ва­ли все за­бо­ры в дет­ской тет­рад­ке.

(17)  Около за­бо­ра сто­я­ли люди. (18)  Они не были ни кре­стья­на­ми, ни ра­бо­чи­ми, ни охот­ни­ка­ми  — это были кон­вой­ные и ча­со­вые с вин­тов­ка­ми. (19)  Дож­де­вые будки-⁠грибы, около ко­то­рых юный ху­дож­ник раз­ме­стил кон­вой­ных и ча­со­вых, сто­я­ли у под­но­жья огром­ных ка­ра­уль­ных вышек, и на выш­ках хо­ди­ли сол­да­ты, бле­сте­ли вин­то­воч­ные ство­лы.

(20)  Тет­рад­ка была не­ве­ли­ка, но маль­чик успел на­ри­со­вать в ней все вре­ме­на года сво­е­го род­но­го го­ро­да.

(21)  Яркая земля, од­но­тон­но-зелёная, и синее-⁠синее небо, све­жее, чи­стое и ясное. (22)  За­ка­ты и вос­хо­ды были доб­рот­но алыми, и это, ко­неч­но, не было дет­ским не­уме­ньем найти по­лу­то­на, цве­то­вые пе­ре­хо­ды, рас­крыть сек­ре­ты све­то­те­ни.

(23)  Со­че­та­ния кра­сок в школь­ной тет­ра­ди были прав­ди­вым изоб­ра­же­ни­ем неба Даль­не­го Се­ве­ра, крас­ки ко­то­ро­го не­обы­чай­но чисты и ясны и не имеют по­лу­то­нов.

(24)  И в зим­них ри­сун­ках ребёнок не отошёл от ис­ти­ны. (25)  Зе­лень ис­чез­ла. (26)  Де­ре­вья были чёрными и го­лы­ми. (27)  Это были лист­вен­ни­цы, а не сосны и ёлки моего дет­ства.

(28)  Шла се­вер­ная охота; зу­ба­стая не­мец­кая ов­чар­ка на­тя­ги­ва­ла по­во­док, ко­то­рый дер­жал в руке Иван Ца­ре­вич. (29)  Он был в шапке-⁠ушан­ке во­ен­но­го об­раз­ца, в белом ов­чин­ном по­лу­шуб­ке, в ва­лен­ках и в глу­бо­ких ру­ка­ви­цах  — кра­гах, как их на­зы­ва­ют на Даль­нем Се­ве­ре. (30)  За пле­ча­ми Ивана Ца­ре­ви­ча висел ав­то­мат. (31)  Голые тре­уголь­ные де­ре­вья были за­ты­ка­ны в снег.

(32)  Ребёнок ни­че­го не уви­дел, ни­че­го не за­пом­нил, кроме жёлтых домов, ко­лю­чей про­во­ло­ки, вышек, ов­ча­рок, кон­во­и­ров с ав­то­ма­та­ми и си­не­го-⁠си­не­го неба. (33)  Эта тет­радь для ри­со­ва­ния от­ра­жа­ла су­ро­вый внут­рен­ний мир юного ху­дож­ни­ка.

* * Ша­ла­мов Вар­лам Ти­хо­но­вич (1907–1982)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, про­за­ик, поэт.

(1)  По пути домой стало ду­мать­ся о ба­буш­ке. (2)  Сей­час, со сто­ро­ны, она ка­за­лась такой сла­бой и оди­но­кой. (3)  А тут ещё эти ночи в сле­зах, слов­но на­ка­за­ние. (4)  И с какой, верно, тя­го­стью ждёт она ночи. (5)  Все люди пе­ре­жи­ли горь­кое и за­бы­ли, а у бабы Дуни оно всплы­ва­ет в па­мя­ти снова и снова. (6)  Про ба­буш­ку ду­мать было боль­но. (7)  Но как по­мочь ей?

(8)  Раз­ду­мы­вая, Гриша шёл не­то­роп­ли­во, и в душе его что-⁠то теп­ле­ло и таяло, там что-⁠то жгло и жгло.

(9)  3а ужи­ном он выпил креп­кий чай, чтобы не смо­ри­ло. (10)  Выпил чашку, дру­гую, го­то­вя себя к бес­сон­ной ночи.

(11)  И при­ш­ла ночь. (12)  По­ту­ши­ли свет. (13)  Гриша не лёг, а сел в по­сте­ли, до­жи­да­ясь сво­е­го часа. (14)  И вот когда, на­ко­нец, из ком­на­ты ба­буш­ки до­нес­лось ещё не­внят­ное бор­мо­та­ние, он под­нял­ся и пошёл. (15)  Свет в кухне зажёг, встал возле кро­ва­ти, чув­ствуя, как охва­ты­ва­ет его не­воль­ная дрожь и серд­це за­ми­ра­ет в страш­ном пред­чув­ствии.

—  (16)  Кар­точ­ки! (17)  Куда по­де­ва­лись хлеб­ные кар­точ­ки? (18)  В синем пла­точ­ке. (19)  Люди доб­рые! (20)  Ре­бя­тиш­ки! (21)  Домой приду, они есть по­про­сят! (22)  Хле­бец дай, ма­муш­ка. (23)  А ма­муш­ка ихняя!..

(24)  Баба Дуня за­пну­лась, слов­но оше­ломлённая, и за­кри­ча­ла:

—  (25)  Люди доб­рые! (26)  Не дайте по­ме­реть! (27)  Пе­тя­ня! (28)  Шура! (29)  Та­еч­ка!

(30)  Имена детей она слов­но вы­пе­ва­ла, тонко и бо­лез­нен­но, и слёзы, слёзы под­ка­ты­ва­ли.

(31)  Гриша глу­бо­ко вздох­нул, чтобы крик­нуть гром­че, при­ка­зать, и ба­буш­ка пе­ре­ста­нет пла­кать, и даже ногу при­под­нял  — топ­нуть. (32)  Чтобы уж на­вер­ня­ка.

—  (33)  Хлеб­ные кар­точ­ки,  — в тяж­кой муке, со сле­за­ми вы­го­ва­ри­ва­ла баба Дуня.

(34)  Серд­це маль­чи­ка об­ли­лось жа­ло­стью и болью. (35)  3абыв об­ду­ман­ное, он опу­стил­ся на ко­ле­ни перед кро­ва­тью и стал убеж­дать, мягко, лас­ко­во:

—  (36)  Вот ваши кар­точ­ки, ба­ба­ня. (37)  В синем пла­точ­ке, да? (38)  Ваши в синем пла­точ­ке? (39)  Это ваши, вы об­ро­ни­ли. (40)  А я под­нял. (41)  Вот ви­ди­те, возь­ми­те,  — на­стой­чи­во по­вто­рял он.  —  (42)  Все целые, бе­ри­те.

(43)  Баба Дуня смолк­ла. (44)  Ви­ди­мо, там, во сне, она всё слы­ша­ла и по­ни­ма­ла. (45)  Не сразу при­шли слова. (46)  «Мои, мои! (47)  Пла­то­чек мой, синий. (48)  Люди ска­жут. (49)  Мои кар­точ­ки, я об­ро­ни­ла. (50)  Спаси Хри­стос, доб­рый че­ло­век!»

(51)  По го­ло­су её Гриша понял, что сей­час она за­пла­чет.

—  (52)  Не надо пла­кать,  — гром­ко ска­зал он.  —  (53)  Кар­точ­ки целые. (54)  3ачем же пла­кать? (55)  Возь­ми­те хлеба и не­си­те де­тиш­кам. (56)  Не­си­те, по­ужи­най­те и ло­жи­тесь спать,  — го­во­рил он, слов­но при­ка­зы­вал.  —  (57)  И спите спо­кой­но. (58)  Спите.

(59)  Баба Дуня смолк­ла.

(60)  Гриша по­до­ждал, при­слу­шал­ся к ров­но­му ба­буш­ки­но­му ды­ха­нию, под­нял­ся. (61)  Его бил озноб. (62)  Какой-⁠то холод про­ни­зы­вал до ко­стей. (63)  И нель­зя было со­греть­ся. (64)  Печка была ещё тепла. (65)  Он сидел у печки и пла­кал. (66)  Слёзы ка­ти­лись и ка­ти­лись. (67)  Они шли от серд­ца, по­то­му что серд­це бо­ле­ло и ныло, жалея бабу Дуню и кого-⁠то ещё. (68)  Он не спал, но на­хо­дил­ся в стран­ном за­бы­тьи, слов­но в годах далёких, иных, и в жизни чужой, и ви­де­лось ему там, в этой жизни, такое горь­кое, такая беда и пе­чаль, что он не мог не пла­кать. (69)  Он пла­кал, вы­ти­рая слёзы ку­ла­ком.

* Еки­мов Борис Пет­ро­вич (род. в 1938)  — рус­ский со­вет­ский пуб­ли­цист и про­за­ик.

(1)  Федя учил­ся в новой школе. (2)  Его ста­рый дом пошёл на слом, а там, во дворе, оста­лась его го­лу­бят­ня.

(3)  Что-⁠то за­мкну­лось в Фёдоре. (4)  Пусто было в го­ло­ве. (5)  На уро­ках, когда его под­ни­ма­ли, он вста­вал, рас­те­рян­ный, не зна­ю­щий, что ска­зать, и ре­бя­та уже на­ча­ли по­хи­хи­ки­вать над ним, тут же при­ду­мав клич­ку Угрюм Бур­че­ев. (6)  Но Фёдор, ка­за­лось, и этого не слы­шал. (7)  Тело его как будто по­те­ря­ло спо­соб­ность ощу­щать, а душа  — чув­ство­вать. (8)  После уро­ков он са­дил­ся в ав­то­бус и ехал в ста­рый район.

(9)  В один из таких при­ез­дов экс­ка­ва­тор­щик, гру­зив­ший ще­бень в са­мо­свал, крик­нул Фёдору:

—  (10)  Эй, па­рень! Уби­рай свою го­лу­бят­ню! (11)  Зав­тра будем рыть кот­ло­ван.

(12)  Фёдор оне­ме­ло смот­рел на раз­ва­ли­ны де­ре­вян­но­го дома. (13)  Вот и всё. (14)  Даже го­лу­бей не будет. (15)  Он стал вы­пус­кать при­ручённых птиц, но не так, как все­гда: брал каж­до­го го­лу­бя, гла­дил по го­лов­ке и бро­сал квер­ху. (16)  Птицы хло­па­ли кры­лья­ми, рва­лись вы­ле­теть стаей, как им было при­выч­но, но он пус­кал их по­оди­ноч­ке, про­ща­ясь с каж­дым.

(17)  Птицы но­си­лись в про­зрач­ном осен­нем небе, а Фёдор мед­лен­но и де­ло­ви­то со­би­рал струж­ку. (18)  Она про­сох­ла за ясные и сухие дни, ко­ло­лась, шур­ша­ла в руках, из­да­вая мяг­кий запах де­ре­ва.

(19)  Стало тем­неть, а в тем­но­те го­лу­би сами воз­вра­ща­ют­ся к го­лу­бят­не, но в этот раз не долж­ны вер­нуть­ся.

(20)  Фёдор под­нял­ся на­верх, огля­дел ста­рый посёлок. (21)  Его уже не было. (22)  Не­сколь­ко ба­ра­ков ко­со­бо­чи­лись по краям огром­ной чёрной пло­ща­ди. (23)  Там, где жили люди. (24)  Где была пыль­ная до­ро­га. (25)  Толь­ко го­лу­бят­ня оста­лась.

(26)  Маль­чик за­хлоп­нул крыш­ку го­лу­бят­ни, мед­лен­но чирк­нул спич­кой, поднёс её к куче струж­ки и спу­стил­ся с го­лу­бят­ни.

(27)  Пламя рва­ну­лось вверх мет­ро­вым язы­ком, сразу за­тре­ща­ли пе­ре­го­род­ки и сухие брёвна.

(28)  Фёдор под­нял го­ло­ву: го­лу­би но­си­лись как ни в чём не бы­ва­ло.

(29)  Он по­вер­нул­ся и по­бе­жал.

(30)  На­ро­ду на оста­нов­ке было не­мно­го, но он полез без оче­ре­ди, не видя ни­ко­го. (31)  Стоя на зад­ней пло­щад­ке и при­жав­шись лбом к стек­лу, он ста­рал­ся смот­реть на серый и спо­кой­ный ас­фальт. (32)  Но не удер­жал­ся. (33)  По­ми­мо его воли, глаза по­смот­ре­ли в небо. (34)  Го­лу­би кру­жи­лись, не по­до­зре­вая беды. (35)  И Фёдор не вы­дер­жал  — бро­сил­ся к двери, стал ко­ло­тить как су­ма­сшед­ший.

—  (36)  Во­ди­тель,  — за­кри­чал кто-⁠то,  — оста­но­вись, маль­чик оста­нов­ку про­пу­стил!

(37)  Трол­лей­бус по­слуш­но при­тор­мо­зил, дверь с ши­пе­ни­ем рас­пах­ну­лась, Фёдор вы­прыг­нул, за­це­пив­шись ногой за по­ро­жек, грох­нул­ся на до­ро­гу и уда­рил­ся ко­ле­ном. (38)  Ост­рая боль прон­зи­ла его, и он слов­но оч­нул­ся.

(39)  Го­лу­би! (40)  Разве их можно бро­сать? (41)  Разве он имел такое право? (42)  Кто-⁠то там ска­зал, какой-то муд­рец: мы от­ве­ча­ем за тех, кого при­ру­чи­ли. (43)  Он от­ве­ча­ет за го­лу­бей.

(44)  Фёдор под­бе­жал к го­лу­бят­не, объ­ятой вы­со­ким пла­ме­нем. (45)  По­вис­ли плот­ные су­мер­ки, и во мраке, возле пля­шу­щих язы­ков огня, ме­та­лись мол­ча­ли­вы­ми те­ня­ми обе­зу­мев­шие го­лу­би.

(46)  Фёдор молча под­нял руки. (47)  Его фи­гу­ра от­бра­сы­ва­ла на землю огром­ную тень, он за­ме­тил её, обер­нув­шись, и сила вли­лась в него  — он по­ка­зал­ся себе боль­шим и силь­ным. (48)  Го­лу­би узна­ли его, за­тре­пе­та­ли над го­ло­вой, са­ди­лись ему на плечи, он брал их, вор­ку­ю­щих, встре­во­жен­ных, и пря­тал под курт­ку, за па­зу­ху.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич (род. в 1935 г.)  — со­вре­мен­ный дет­ский и юно­ше­ский пи­са­тель, жур­на­лист и об­ще­ствен­ный де­я­тель.

(1)  В дет­стве я не­на­ви­де­ла утрен­ни­ки, по­то­му что к нам в садик при­хо­дил отец. (2)  Он са­дил­ся на стул возле ёлки, долго пи­ли­кал на своём баяне, пы­та­ясь по­до­брать нуж­ную ме­ло­дию, а наша вос­пи­та­тель­ни­ца стро­го го­во­ри­ла ему: «Ва­ле­рий Пет­ро­вич, по­вы­ше!» (3)  Все ре­бя­та смот­ре­ли на моего отца и да­ви­лись от смеха. (4)  Он был ма­лень­кий, тол­стень­кий, рано начал лы­сеть, и, хотя ни­ко­гда не пил, нос у него по­че­му-⁠то все­гда был све­коль­но-крас­но­го цвета, как у кло­у­на. (5)  Дети, когда хо­те­ли ска­зать про кого-⁠то, что он смеш­ной и не­кра­си­вый, го­во­ри­ли так: «Он похож на Ксюш­ки­но­го папу!»

(6)  И я сна­ча­ла в са­ди­ке, а потом в школе несла тяж­кий крест от­цов­ской не­су­раз­но­сти. (7)  Всё бы ни­че­го (мало ли у кого какие отцы!), но мне было не­по­нят­но, зачем он, обыч­ный сле­сарь, ходил к нам на утрен­ни­ки со своей ду­рац­кой гар­мош­кой. (8)  Играл бы себе дома и не по­зо­рил ни себя, ни свою дочь! (9)  Часто сби­ва­ясь, он то­нень­ко, по-жен­ски, ойкал, и на его круг­лом лице по­яв­ля­лась ви­но­ва­тая улыб­ка. (10)  Я го­то­ва была про­ва­лить­ся сквозь землю от стыда и вела себя подчёрк­ну­то хо­лод­но, по­ка­зы­вая своим видом, что этот не­ле­пый че­ло­век с крас­ным носом не имеет ко мне ни­ка­ко­го от­но­ше­ния.

(11)  Я учи­лась в тре­тьем клас­се, когда силь­но про­сты­ла. (12)  У меня на­чал­ся отит. (13)  От боли я кри­ча­ла и сту­ча­ла ла­до­ня­ми по го­ло­ве. (14)  Мама вы­зва­ла ско­рую по­мощь, и ночью мы по­еха­ли в рай­он­ную боль­ни­цу. (15)  По до­ро­ге по­па­ли в страш­ную ме­тель, ма­ши­на за­стря­ла, и во­ди­тель визг­ли­во, как жен­щи­на, стал кри­чать, что те­перь все мы замёрзнем. (16)  Он кри­чал прон­зи­тель­но, чуть ли не пла­кал, и я ду­ма­ла, что у него, на­вер­ное, тоже болят уши. (17)  Отец спро­сил, сколь­ко оста­лось до рай­цен­тра. (18)  Но во­ди­тель, за­крыв лицо ру­ка­ми, твер­дил: «Какой я дурак!» (19)  Отец по­ду­мал и тихо ска­зал маме: «Нам по­тре­бу­ет­ся всё му­же­ство!» (20)  Я на всю жизнь за­пом­ни­ла эти слова, хотя дикая боль кру­жи­ла меня, как ме­тель сне­жин­ку. (21)  Он от­крыл двер­цу ма­ши­ны и вышел в ре­ву­щую ночь. (22)  Двер­ца за­хлоп­ну­лась за ним, и мне по­ка­за­лось, будто огром­ное чу­до­ви­ще, лязг­нув че­лю­стью, про­гло­ти­ло моего отца. (23)  Ма­ши­ну ка­ча­ло по­ры­ва­ми ветра, по за­ин­де­вев­шим стёклам с шур­ша­ни­ем осы­пал­ся снег. (24)  Я пла­ка­ла, мама це­ло­ва­ла меня хо­лод­ны­ми гу­ба­ми, мо­ло­день­кая мед­сест­ра обречённо смот­ре­ла в не­про­гляд­ную тьму, а во­ди­тель в из­не­мо­же­нии качал го­ло­вой.

(25)  Не знаю, сколь­ко про­шло вре­ме­ни, но вне­зап­но ночь оза­ри­лась ярким све­том фар, и длин­ная тень ка­ко­го-⁠то ве­ли­ка­на легла на моё лицо. (26)  Я при­кры­ла глаза и сквозь рес­ни­цы уви­де­ла сво­е­го отца. (27)  Он взял меня на руки и при­жал к себе. (28)  Шёпотом он рас­ска­зал маме, что дошёл до рай­цен­тра, под­нял всех на ноги и вер­нул­ся с вез­де­хо­дом.

(29)  Я дре­ма­ла на его руках и сквозь сон слы­ша­ла, как он каш­ля­ет. (30)  Тогда этому не при­да­ли зна­че­ния. (31)  А он долго потом болел дву­сто­рон­ним вос­па­ле­ни­ем лёгких. (32)  Эта ночь пе­ре­вер­ну­ла моё пред­став­ле­ние об отце.

(33)  ...Мои дети не­до­уме­ва­ют, по­че­му, на­ря­жая ёлку, я все­гда плачу. (34)  Из тьмы ми­нув­ше­го ко мне при­хо­дит отец, он са­дит­ся под ёлку и кладёт го­ло­ву на баян, как будто украд­кой хочет уви­деть среди на­ря­жен­ной толпы детей свою дочку и ве­се­ло улыб­нуть­ся ей. (35)  Я гляжу на его си­я­ю­щее сча­стьем лицо и тоже хочу ему улыб­нуть­ся, но вме­сто этого на­чи­наю пла­кать.

* Аксёнова Нина  — со­вре­мен­ный дет­ский поэт и про­за­ик.

(1)  Сту­дент тре­тье­го курса Женя Лес­нев­ский не со­би­рал­ся красть мо­биль­ный те­ле­фон. (2)  Он ехал в марш­рут­ном такси, и, когда де­вуш­ка в ро­зо­вой курт­ке вышла на про­спек­те По­бе­ды, он, пе­ре­са­жи­ва­ясь на её место, уви­дел мо­биль­ный те­ле­фон на си­де­нье. (3)  Ко­неч­но, можно было крик­нуть, оста­но­вить эту рас­тя­пу, но по­че­му это вдруг он дол­жен о ней за­бо­тить­ся, нет уж, пусть таких жизнь учит. (4)  Лес­нев­ский, уви­дев чужой мо­биль­ник, не за­дох­нул­ся от ра­до­сти, как какой-⁠ни­будь стя­жа­тель, ко­то­рый в жизни стре­мит­ся урвать кусок по­тол­ще и по­сла­ще. (5)  Он рав­но­душ­но по­вер­тел те­ле­фон в руках: мо­но­хром­ный дис­плей, дешёвень­кая мо­дель. (6)  По­ку­пать такую ерун­ду он, ко­неч­но, не стал бы, но, с дру­гой сто­ро­ны, как не вос­поль­зо­вать­ся тем, что до­ста­лось даром. (7)  Лес­нев­ский ска­зал себе, что, если де­вуш­ка спо­хва­тит­ся и на­го­нит марш­рут­ку, он вернёт ей утра­чен­ную вещь, даже по­лу­чит­ся, что он сберёг для неё те­ле­фон, а если не спо­хва­тит­ся... (8)  Что ж, не вы­бра­сы­вать же его про­сто так.

(9)  Ле­ни­во бе­се­дуя со своей по­лу­сон­ной со­ве­стью, он и сам было за­дре­мал и даже забыл, что у него в кар­ма­не лежит чужой те­ле­фон. (10)  Оч­нуть­ся его за­ста­вил зво­нок  — то­нень­кий писк, ко­то­рый из­да­ва­ли тще­душ­ные ди­на­ми­ки. (11)  Лес­нев­ский по­смот­рел на те­ле­фон и до­ждал­ся, когда он смолк­нет. (12)  Раз­бу­жен­ная со­весть за­поз­да­ло за­вор­ча­ла, что не нужно брать чу­жо­го, но в эту ми­ну­ту по­слы­шал­ся новый зво­нок. (13)  Писк ещё тонь­ше, ещё жа­лоб­нее. (14)  Лес­нев­ский, по­ви­ну­ясь не то без­от­чет­но­му лю­бо­пыт­ству, не то бла­го­род­но­му по­ры­ву, решил от­ве­тить зво­нив­ше­му. (15)  Едва он нажал на кла­ви­шу, гром­кий, захлёбы­ва­ю­щий­ся жен­ский крик уда­рил ему в уши.

—  (16)  Та­неч­ка, Та­неч­ка, ско­рее при­ез­жай в об­ласт­ную боль­ни­цу.

(17)  С Валей беда. (18)  Та­неч­ка, ты слы­шишь, дочка?

(19)  Лес­нев­ский то­роп­ли­во нажал на крас­ную кла­ви­шу  — звук про­пал. (20)  Он хмык­нул и со стра­хом по­смот­рел на те­ле­фон. (21)  А что он может сде­лать? (22)  Эту рас­тя­пу в ро­зо­вом те­перь днём с огнём не сы­щешь.

(23)  Не ехать же са­мо­му в боль­ни­цу, чтобы ис­кать там какую-⁠то Валю...

(24)  Те­ле­фон вновь за­зво­нил, и, смор­щив­шись, как от боли, Лес­нев­ский нажал на кла­ви­шу, чтобы его со­всем от­клю­чить. (25)  Те­ле­фон затих, зелёный экран­чик погас, будто он взял ру­ка­ми чьё-⁠то тёплое серд­це и, сда­вив его, за­ста­вил оста­но­вить­ся. (26)  Он вспом­нил, как в дет­стве ло­ви­ли в пруду ля­гу­шек, клали их на берег и пе­ре­во­ра­чи­ва­ли на спину... (27)  Ему ка­за­лось, что те­ле­фон дро­жит в кон­вуль­си­ях, слов­но по мёрт­во­му телу про­бе­га­ет по­след­няя су­до­ро­га. (28)  Где-то не ра­бо­тал све­то­фор, где-⁠то на обо­чи­не чи­ни­ли сло­ман­ную ма­ши­ну, где-то над­рыв­но ре­ве­ла си­ре­на ско­рой по­мо­щи  — и все эти люд­ские беды, ко­то­рые плот­но окру­жи­ли его, про­изо­шли, ка­за­лось, толь­ко по­то­му, что он по­ло­жил в кар­ман чужой те­ле­фон.

(29)  На­ко­нец, не вы­дер­жав, Лес­нев­ский решил по­зво­нить жен­щи­не, про­сив­шей о по­мо­щи. (30)  Он вклю­чил те­ле­фон, но на дис­плее вы­све­ти­лось око­шеч­ко для ввода пин-⁠кода, ко­то­рый ему был, по­нят­ное дело, не­из­ве­стен. (31)  Он вздох­нул, вновь от­клю­чил те­ле­фон, по­ло­жил его в кар­ман и, чтобы от­влечь­ся от дур­ных мыс­лей, стал ме­то­дич­но скла­ды­вать цифры в но­ме­рах про­ез­жав­ших мимо машин.

* Гри­дин Алек­сей Вла­ди­ми­ро­вич (род. в 1975 г.)  — со­вре­мен­ный рос­сий­ский пи­са­тель.

(1)  В Ле­нин­град при­ш­ла пер­вая по­сле­во­ен­ная весна. (2)  Од­на­ж­ды я шёл с за­во­да домой. (3)  Дол­гий закат дымил над го­ро­дом. (4)  Толь­ко что про­шу­мел дождь, ещё брен­ча­ли капли, падая с кар­ни­зов, и синие лужи на мо­сто­вых ку­ри­лись паром.

(5)  Я вспом­нил, как вер­нул­ся в Ле­нин­град перед кон­цом войны и не узнал его: пу­стын­ны­ми и мёрт­вы­ми ка­за­лись улицы, ни один фо­нарь не горел, не све­ти­лись окна; на месте га­зо­нов и цвет­ни­ков чер­не­ла голая земля, раз­би­тая на кро­хот­ные кри­вые гряд­ки; про­шло­год­ние ли­стья скреб­лись и шур­ша­ли по до­рож­кам пе­ре­ко­пан­ных го­род­ских садов...

(6)  Я шёл мед­лен­но, под­став­ляя лицо под капли и улы­ба­ясь соб­ствен­ным мыс­лям. (7)  В ту первую после войны весну у нас было много ра­бо­ты; мы от­ста­и­ва­ли по пол­то­ры-две смены и хо­ди­ли злые, не­вы­спав­ши­е­ся. (8)  А те­перь вот го­ряч­ка кон­чи­лась и можно будет от­дох­нуть.

(9)  Нав­стре­чу мне шла жен­щи­на. (10)  Она несла букет жел­то­ва­той черёмухи. (11)  Я не успел по­сто­ро­нить­ся, и шер­ша­вые мяг­кие ли­стья кос­ну­лись лица. (12)  На миг я ощу­тил по­лу­за­бы­тый запах  — такой све­жий, хо­ло­дя­щий, слов­но от со­суль­ки, по­ло­жен­ной на язык.

(13)  И не­ожи­дан­но я уви­дел эту черёмуху.

(14)  Ста­рая, рас­ки­ди­стая, она росла в конце тихой улоч­ки, до­ста­вая тре­тьи этажи. (15)  Можно было по­ду­мать, будто чи­стое лет­нее об­ла­ко опу­сти­лось между до­ма­ми. (16)  И, по­дой­дя, я оста­но­вил­ся у склонённых веток. (17)  Кисти круп­ных цве­тов ка­ча­лись над самой го­ло­вой. (18)  Их можно было тро­гать. (19)  Их можно было со­рвать.

(20)  Я про­тя­нул руку. (21)  Эти цветы уже се­год­ня будут сто­ять у меня дома... (22)  Над­ла­мы­ва­ясь, ветка гром­ко хруст­ну­ла. (23)  Я то­роп­ли­во сунул её за спину. (24)  По­сту­ки­вая пал­кой, к черёмухе под­хо­дил су­ту­лый, худой ста­рик. (25)  Сняв шляпу, он при­сло­нил­ся к ство­лу и слов­но за­дре­мал. (26)  Мне было слыш­но, как он дышит, по-⁠стар­че­ски по­са­пы­вая.

(27)  Я ото­дви­нул­ся и тут за­ме­тил ещё двух че­ло­век. (28)  Они сто­я­ли, при­жав­шись друг к другу,  — мо­ло­день­кий па­рень и де­вуш­ка. (29)  Ни меня, ни ста­ри­ка они, ка­за­лось, не за­ме­ча­ли.

(30)  И ещё я уви­дел окна. (31)  На­стежь рас­пах­ну­тые окна в со­сед­них домах. (32)  Ка­за­лось, дома тоже ды­ша­ли, жадно и глу­бо­ко...

(33)  Я пред­ста­вил себе тех, кто живёт на этой улице, и по­ду­мал: как уда­лось им со­хра­нить черёмуху? (34)  Не со слов  — сам знаю: страш­ной бло­кад­ной зимой, когда в ком­на­тах за­сты­ва­ет вода и когда са­дит­ся на стен­ках иней, чем не по­жерт­ву­ешь ради крохи тепла, ради сла­бень­ко­го пла­ме­ни в пе­чур­ке? (35)  А огром­ное ста­рое де­ре­во  — уце­ле­ло. (36)  Не в саду, не в парке  — прямо на улице, никем не охра­ня­е­мое... (37)  Не­ужто на по­ро­ге смер­ти своей за­бо­ти­лись люди о кра­со­те и ждали весны?

* Шим Эду­ард Юрье­вич (1930–2006)  — со­вет­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, автор не­сколь­ких сбор­ни­ков рас­ска­зов для детей и взрос­лых.

(1)  Когда я учил­ся в школе, два пред­ме­та не да­ва­лись мне со­вер­шен­но  — пение и ри­со­ва­ние. (2)  Пение, что есте­ствен­но, не­до­ступ­но было ребёнку, у ко­то­ро­го аб­со­лют­но не было слуха. (3)  Но эта про­бле­ма ре­ша­лась пунк­ту­аль­ным по­се­ще­ни­ем школь­но­го хора, где я пел еле слыш­но, а за это моё усер­дие ста­ви­ли твёрдую четвёрку, и я был этим страш­но до­во­лен.

(4)  А вот с ри­со­ва­ни­ем всё об­сто­я­ло на­мно­го хуже.

(5)  По­это­му в ше­стом клас­се, когда уже за вто­рую чет­верть мне «све­ти­ла» трой­ка, ро­ди­те­ли меня пре­ду­пре­ди­ли, что если трой­ка в чет­вер­ти и в самом деле ока­жет­ся, то на ка­ни­ку­лах на экс­кур­сию в сто­ли­цу с клас­сом я не поеду, и ни­ка­кие слёзы при этом мне не по­мо­гут. (6)  Вот по­че­му, когда наш учи­тель по ри­со­ва­нию, Эд­мунд Ан­то­но­вич, почти перед самым окон­ча­ни­ем вто­рой чет­вер­ти объ­явил, что на сле­ду­ю­щем уроке у нас будет ри­су­нок на оцен­ку, я понял бес­по­во­рот­но, что сто­ли­цы не ви­дать как своих ушей.

(7)  Эд­мунд Ан­то­но­вич пришёл к нам в класс толь­ко в этом году и толь­ко на этот год. (8)  Во­об­ще-⁠то он вёл изо­сту­дию для одарённых детей во Двор­це пи­о­не­ров, а к нам его при­ве­ли не­из­вест­ные мне об­сто­я­тель­ства.

(9)  Я не знаю, как он там в своей изо­сту­дии с одарёнными управ­лял­ся, но с нами, обык­но­вен­ны­ми, упра­вить­ся он не мог, но всё время что-то усерд­но ри­со­вал и по­ка­зы­вал у доски, аб­со­лют­но не об­ра­щая вни­ма­ния на тво­рив­ший­ся та­ра­рам. (10)  Одно толь­ко было в нём плохо: оцен­ки он ста­вил страш­но при­дир­чи­во, и я у него из-⁠за этого не вы­ле­зал из троек, а от пред­сто­я­щей класс­ной ра­бо­ты за­ви­се­ло для меня бук­валь­но всё.

(11)  На­ко­нец на­сту­пил этот три­жды про­кля­тый день! (12)  Эд­мунд Ан­то­но­вич, сияя, как в празд­ник, вошёл в класс и объ­явил, что се­год­ня со­сто­ит­ся-таки класс­ная ра­бо­та, на ко­то­рой мы долж­ны будем на­ри­со­вать ри­су­нок на тему «Пер­вый снег».

(13)  Я не­сколь­ко раз при­леж­но на­чи­нал ри­со­вать и сразу почти бро­сал, по­то­му как ри­сун­ки мои вы­гля­де­ли так страш­но, что мне даже в го­ло­ву не при­шло бы сда­вать их,  — всё равно была бы вер­ная двой­ка. (14)  Это была ка­та­стро­фа! (15)  Те­перь всё было кон­че­но! (16)  И тогда я от пол­ной безыс­ход­но­сти ре­шил­ся на дикий по­сту­пок. (17)  Я от­крыл в тет­ра­ди для ри­со­ва­ния чи­стый лист и всеми цвет­ны­ми ка­ран­да­ша­ми, ко­то­рые у меня были, вме­сто ри­сун­ка, на­пи­сал на нём круп­ны­ми бук­ва­ми сле­ду­ю­щее.

(18)  КАР­ТИ­НА. (19)  ПЕР­ВЫЙ СНЕГ.

(20)  Утро. (21)  Ночью был сне­го­пад. (22)  Это был пер­вый снег в этом году. (23)  Снег шёл долго, и те­перь крас­ная че­ре­пи­ца на кры­шах ма­лень­ких до­ми­ков под сне­гом почти не видна. (24)  Одни толь­ко крас­ные трубы тор­чат, а из труб вы­со­ко под­ни­ма­ют­ся к небу хво­сты бе­ло­го и не­по­движ­но­го дыма. (25)  Снег на де­ре­вьях, на кры­шах и на до­ро­гах. (26)  Он ис­крит­ся под утрен­ним солн­цем и сле­пит глаза. (27)  Дети кри­чат и сме­ют­ся, ка­та­ют огром­ные снеж­ные шары и лепят из них весёлых сне­го­ви­ков. (28)  Один уже даже готов, и у него вме­сто рук две лыж­ные палки. (29)  А с вы­со­кой горы перед до­ми­ка­ми спус­ка­ют­ся к детям кло­у­ны, и в руках у них за­ме­ча­тель­ные воз­душ­ные змеи и цвет­ные шары.

(30)  6б класс, Кра­мер Алек­сандр.

(31)  Урок ри­со­ва­ния был один раз в не­де­лю, и я про­сто не знаю, как дожил до сле­ду­ю­ще­го урока. (32)  Помню, что даже лю­би­мые свои книж­ки не мог чи­тать ни ми­ну­ты, по­то­му что не по­ни­мал ни слова, и на уро­ках тоже при­сут­ство­вал толь­ко фи­зи­че­ски, а все мои мысли были за­ня­ты тем, что я на­тво­рил, и тем, что после этого будет. (33)  По­это­му, когда на сле­ду­ю­щем уроке ри­со­ва­ния Эд­мунд Ан­то­но­вич раз­дал нам наши аль­бо­мы, я чуть не ли­шил­ся со­зна­ния, с ужас­ным пред­чув­стви­ем от­кры­вая свой про­кля­тый «ри­су­нок».

(34)  И вдруг... (35)  Я не верил своим гла­зам: на зло­по­луч­ном листе сто­я­ла огром­ная крас­ная пятёрка, ко­то­рую дер­жал в руках ма­лень­кий рыжий клоун! (36)  А потом пятёрка по­яви­лась и в класс­ном жур­на­ле!

* Кра­мер Алек­сандр Бо­ри­со­вич  — со­вре­мен­ный пуб­ли­цист.

(1)  Шла Ве­ли­кая Оте­че­ствен­ная война. (2)  Фа­ши­сты окру­жи­ли, бло­ки­ро­ва­ли Ле­нин­град, и на­ча­лись страш­ные дни го­ро­да на Неве...

(3)  О том, что обед будет из трёх блюд и го­то­вят его по­ва­ра с осо­бым ста­ра­ни­ем, ре­бя­та дет­ско­го дома знали. (4)  Ди­рек­тор дома, Мария Дмит­ри­ев­на, так и ска­за­ла:

—  (5)  Се­год­ня, ре­бя­та, пол­ный у нас обед: пер­вое будет, вто­рое и тре­тье.

(6)  Что же будет ре­бя­там на пер­вое?

—  (7)  Бу­льон ку­ри­ный?

—  (8)  Борщ укра­ин­ский?

—  (9)  Щи зелёные?

—  (10)  Суп го­ро­хо­вый?

—  (11)  Суп мо­лоч­ный?

(12)  Нет, не знали в осаждённом Ле­нин­гра­де таких ди­ко­вин­ных супов, со­всем дру­гие супы в Ле­нин­гра­де. (13)  При­го­тов­ля­ли их из ди­ко­рас­ту­щих трав, ко­то­рые не­ред­ко бы­ва­ли горь­ки­ми, вя­жу­щи­ми. (14)  Ошпа­ри­ва­ли их ки­пят­ком, вы­па­ри­ва­ли и тоже ис­поль­зо­ва­ли для еды. (15)  На­зы­ва­лись такие супы из трав по-⁠осо­бен­но­му  — су­па­ми-⁠пюре. (16)  Вот и се­год­ня ре­бя­там  — такой же суп.

(17)  Миша Каш­кин, мест­ный все­знай­ка, всё точно про празд­нич­ный суп про­ню­хал.

—  (18)  Из су­реп­ки он будет, из су­реп­ки,  — шеп­тал ре­бя­там.

(19)  Из су­реп­ки? (20)  Так это ж от­лич­ный суп. (21)  Рады ре­бя­та та­ко­му супу, ждут не до­ждут­ся, когда по­зо­вут на обед.

(22)  Вслед за пер­вым по­лу­чат се­год­ня ре­бя­та вто­рое. (23)  Что же им на вто­рое будет?

—  (24)  Ма­ка­ро­ны по-⁠флот­ски?

—  (25)  Жар­кое?

—  (26)  Рагу или гуляш?

(27)  Нет. (28)  Не знали ле­нин­град­ские дети по­доб­ных блюд.

(29)  Миша Каш­кин и здесь про­ню­хал.

—  (30)  Кот­ле­ты из хвои! Кот­ле­ты из хвои!  — кри­чал маль­чиш­ка.

(31)  Рады ре­бя­та таким кот­ле­там. (32)  Ско­рей бы несли обед.

(33)  За­вер­шал­ся празд­нич­ный обед, как и по­ла­га­лось, тре­тьим. (34)  Что же будет се­год­ня на тре­тье?

—  (35)  Ком­пот из че­реш­ни?

—  (36)  За­пе­кан­ка из яблок?

—  (37)  Апель­си­ны?

—  (38)  Желе или суфле?

(39)  Нет. (40)  Не знали ре­бя­та по­доб­ных тре­тьих. (41)  Ки­сель им се­год­ня будет.

—  (42)  По­вез­ло нам се­год­ня, по­то­му что ки­сель из ла­ми­на­рии, из мор­ских во­до­рос­лей,  — шеп­тал Каш­кин.  —  (43)  И ещё са­ха­ри­ну туда до­ба­вят, до­ста­нет­ся по пол­грам­ма на каж­до­го.

—  (44)  Са­ха­ри­ну! (45)  Вот это да! (46)  Так это ж на объ­еде­нье ки­сель по­лу­чит­ся.

(47)  Обед был празд­нич­ный, пол­ный  — из трёх блюд. (48)  Вкус­ный обед! (49)  На славу!

(50)  Не знали бло­кад­ные дети дру­гих обе­дов.

(51)  900 дней про­дол­жа­лась бло­ка­да го­ро­да, но усто­я­ли ле­нин­град­цы, раз­би­ли фа­ши­стов. (52)  При­ш­ла в Ле­нин­град по­бе­да!

(1)  Про­шло много лет после того, как я уехал из де­рев­ни сво­е­го дет­ства. (2)  Мне хо­те­лось по­пасть туда, по­то­му что стра­на дет­ства лежит в не­обык­но­вен­но звон­кой и тихой мест­но­сти. (3)  Где бы я ни был, но ни­ко­гда я не видел та­ко­го неба, таких про­зрач­ных рас­све­тов, когда проснёшься и вдруг замрёшь от боли, что ты про­спал что-⁠то очень важ­ное, и хо­чет­ся вско­чить и бе­жать за зуб­ча­тые горы, узнать, что лежит за ними.

(4)  И вот слу­чи­лось так, что судь­ба за­бро­си­ла меня в стра­ну моего дет­ства. (5)  Здесь ни­че­го не из­ме­ни­лось. (6)  Я обошёл зна­ко­мые мне места, с ра­до­стью узна­вая их. (7)  Вдруг оста­но­вил­ся: нав­стре­чу мне шёл Шарик  — мой Шарик! (8)  Я давно забыл о нём, а он вот ко­вы­ля­ет по-⁠ста­ри­ков­ски мне нав­стре­чу и всё ещё не видит меня. (9)  Я вспом­нил, как мы де­ли­ли с ним наши горь­кие дни, ведь он был един­ствен­ным моим дру­гом, как он про­во­жал меня до бе­тон­ной до­ро­ги, не по­до­зре­вая, что я уез­жаю на­все­гда. (10)  Он стал со­всем седым и ста­рым.

—  (11)  Шарик!  — оклик­нул я его дрог­нув­шим го­ло­сом.

(12)  Он вздрог­нул, ис­пу­ган­но оста­но­вил­ся, но тут же от­вер­нул­ся и свер­нул с тропы.

—  (13)  Шарик!

(14)  Но он даже не огля­нул­ся. (15)  Я видел, что он узнал меня, но не хотел узна­вать че­ло­ве­ка, ко­то­ро­го счи­тал луч­шим дру­гом, ко­то­рый пре­дал его, бро­сив на про­из­вол судь­бы. (16)  Эта встре­ча была не­при­ят­на ему...

(17)  Мне было стыд­но. (18)  Весь сле­ду­ю­щий день я думал о Ша­ри­ке, пы­тал­ся убе­дить себя, что не очень ви­но­ват в слу­чив­шем­ся: куда я мог его тогда взять, ведь я сам не знал, куда мне при­ткнуть­ся. (19)  Но он ведь был твоим луч­шим дру­гом! (20)  И разве есть ему дело до таких тон­ко­стей?!

(21)  А потом я встре­тил од­но­класс­ни­ка. (22)  Он рас­ска­зал мне, что Шарик очень ску­чал после моего отъ­ез­да, всё искал меня, бегал на до­ро­гу, выл по ночам...

(23)  Я ходил по де­рев­не в на­деж­де встре­тить Ша­ри­ка, но он, за­ви­дев меня, из по­след­них своих стар­че­ских сил убе­гал от меня. (24)  Но потом за­ску­лил, лёг и за­крыл глаза.

(25)  — Шарик!  — я при­пал лицом к его хо­лод­ной морде.  —  (26)  Ну, про­сти меня, про­сти!  — я гла­дил его седую, всю в ре­пьях го­ло­ву.

(27)  ...На сле­ду­ю­щий день я уез­жал. (28)  За оста­нов­кой я уви­дел Ша­ри­ка: он тай­ком пришёл про­стить­ся. (29)  Я бро­сил­ся рядом с ним на землю и вдруг не­ожи­дан­но для себя за­пла­кал. (30)  Шарик стал ли­зать мои руки, щёки, в нём не­ожи­дан­но по­яви­лось что-⁠то из дав­них лет  — из дет­ства.

—  (31)  Ну ладно, ста­ри­на, про­щай. (32)  Про­сти меня за всё, если смо­жешь.

(33)  Глаза его сразу по­туск­не­ли, слов­но в них бро­си­ли горсть золы, но он пе­ре­си­лил себя, по­ни­ма­ю­ще виль­нул по­ник­шим хво­стом, слов­но хотел улыб­нуть­ся, но улыб­ки не по­лу­чи­лось.

(34)  Ав­то­бус тро­нул­ся. (35)  Ста­рый и седой, Шарик сидел в клу­бах до­рож­ной пыли и угрю­мо смот­рел в землю...

—  (36)  Стой! (37)  Тор­мо­зи!

(38)  Во­ди­тель, не­до­воль­ный, оста­но­вил ав­то­бус, и я, видя толь­ко счаст­ли­вые глаза Ша­ри­ка и уже не по­ник­ший хвост, вы­ско­чил на пыль­ную просёлоч­ную до­ро­гу. (39)  Вы­ско­чил, чтобы уже боль­ше ни­ко­гда не рас­ста­вать­ся с самым пре­дан­ным в моей жизни дру­гом...

* Ми­ха­ил Ан­дре­евич Чва­нов (род. в 1944 г.)  — рус­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист, ди­рек­тор ме­мо­ри­аль­но­го дома-музея С. Т. Ак­са­ко­ва.

(1)  Мет­рах в пяти от огром­но­го офис­но­го зда­ния на об­ле­де­не­лом гряз­ном ас­фаль­те сто­я­ла на трёх ногах худая без­дом­ная со­ба­ка со сле­зя­щи­ми­ся гла­за­ми и кого-то вы­смат­ри­ва­ла в две­рях. (2)  Боль­ная нога, ви­ди­мо, мёрзла, и со­ба­ка, при­жи­мая её к жи­во­ту, не­воль­но при­се­да­ла.

(3)  Вы­ра­жа­ю­щим муку, за­гнан­ным взгля­дом она рав­но­душ­но про­во­жа­ла одних, за­ис­ки­ва­ю­ще ви­ля­ла хво­стом перед дру­ги­ми, тре­тьи бро­са­ли ей что-⁠то вроде: «Ну что, Жучка?»  — и её глаза за­го­ра­лись на­деж­дой. (4)  Но ма­ши­наль­но за­ме­тив­шие её уже за­бы­ва­ли о ней и рав­но­душ­но ухо­ди­ли или брезг­ли­во от­ма­хи­ва­лись, и её сле­зя­щи­е­ся глаза тухли, и она опять при­се­да­ла, под­жи­мая под себя боль­ную ногу.

(5)  И я понял, что она ни­ко­го не ждёт, а вы­би­ра­ет себе хо­зя­и­на. (6)  Без­дом­ная жизнь, без со­мне­ния, была ей уже нев­мо­го­ту, и она вы­би­ра­ла хо­зя­и­на. (7)  Она дро­жа­ла от хо­ло­да, была го­лод­на, и глаза её, худое тело, хвост умо­ля­ли: «Ну, по­смот­ри­те на меня кто-⁠ни­будь, ну, возь­ми­те меня кто-ни­будь, а я от­ве­чу вам такой лю­бо­вью!..» (8)  Но уста­лые люди шли даль­ше. (9)  Бед­ная со­ба­ка по­ры­ва­лась идти то за одним, то за дру­гим, даже де­ла­ла не­сколь­ко шагов вслед, но тут же воз­вра­ща­лась.

(10)  Она оста­но­ви­ла свой выбор на мо­ло­дой жен­щи­не, такой же уста­лой. (11)  Жен­щи­на скольз­ну­ла взгля­дом по со­ба­ке и про­шла мимо, но со­ба­ка пошла за ней, сна­ча­ла не­уве­рен­но, потом ре­ши­тель­но и без­огляд­но. (12)  Жен­щи­на слу­чай­но огля­ну­лась, уви­де­ла со­ба­ку, сразу пре­дан­но за­ви­ляв­шую хво­стом, но тут же пошла даль­ше. (13)  Со­ба­ка легла и по­ло­жи­ла го­ло­ву на лапы. (14)  Она уже не лас­ка­лась уни­жен­но, она про­сто ждала, не сводя с жен­щи­ны глаз. (15)  Жен­щи­на что-⁠то ска­за­ла ей, и со­ба­ка за­ви­ля­ла хво­стом и почти на брюхе под­полз­ла к её ногам.

(16)  Жен­щи­на до­ста­ла из сумки булку, по­ло­жи­ла её перед со­ба­кой, но та не ела, гля­де­ла в глаза жен­щи­не: она по­ни­ма­ла, что от неё хотят от­де­лать­ся по­дач­кой.

(17)  Тогда жен­щи­на опу­сти­лась на кор­точ­ки и по­гла­ди­ла её по го­ло­ве, про­тя­ну­ла ей бу­лоч­ку, и со­ба­ка на­ча­ла есть, то и дело по­гля­ды­вая на жен­щи­ну: она бо­я­лась, что та уйдёт. (18)  Жен­щи­на всё гла­ди­ла со­ба­ку и что-то тихо и пе­чаль­но го­во­ри­ла так же пе­чаль­но вздра­ги­ва­ю­щей жи­во­ти­не. (19)  Потом до­ста­ла из сумки ли­вер­ный пи­ро­жок, по­ло­жи­ла его перед со­ба­кой и быст­ро, не огля­ды­ва­ясь, пошла.

(20)  Со­ба­ка, оста­вив не­до­еден­ный пи­ро­жок, по­бе­жа­ла за жен­щи­ной, за­ску­ли­ла, та рас­те­рян­но оста­но­ви­лась.

—  (21)  Ну, что мне с тобой де­лать?  —  почти со сле­за­ми спро­си­ла жен­щи­на.

(22)  Со­ба­ка бла­го­го­вей­но смот­ре­ла на неё.

(23)  Жен­щи­на вы­ну­ла из сумки кон­фе­ту, по­ло­жи­ла перед со­ба­кой. (24)  Та взяла  — про­сто из веж­ли­во­сти, чтобы не оби­деть, чтобы не спуг­нуть сво­е­го сча­стья, и уже уве­рен­ней по­бе­жа­ла за жен­щи­ной. (25)  Так они и скры­лись за углом.

(26)  По­че­му из сотен дру­гих со­ба­ка вы­бра­ла имен­но эту жен­щи­ну?..

* Ми­ха­ил Ан­дре­евич Чва­нов (род. в 1944 г.)  — рус­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист, ди­рек­тор ме­мо­ри­аль­но­го дома-⁠музея С. Т. Ак­са­ко­ва.

(1)  Я та­щил­ся по улице и вдруг уви­дел толпу... (2)  Маль­чи­шек де­сять, стар­ше­класс­ни­ки, а сбоку, в сто­рон­ке, стоял Га­зо­вый Бал­лон, глав­ный за­чин­щик всех самых «не­пра­виль­ных», бес­чест­ных дел.

(3)  Маль­чиш­ки то­роп­ли­во на­кло­ня­лись к земле, ле­пи­ли снеж­ки и швы­ря­ли в стену но­во­го дома: там, по ше­ро­хо­ва­той бе­тон­ной стене, ка­раб­ка­лась белка.

(4)  Маль­чиш­ки ве­се­ли­лись, пу­ля­ли в стену снеж­ка­ми, а белка пе­ре­би­ра­лась сме­лы­ми ко­рот­ки­ми рыв­ка­ми всё выше и выше, к самой крыше, цеп­ля­ясь не­из­вест­но за что. (5)  Тайга была рядом, белки за­бе­га­ли в посёлок не­ред­ко, но по де­ре­вьям они легко уди­ра­ли назад, а этой не по­вез­ло, она, на­вер­ное, пе­ре­бе­га­ла по земле, когда её за­ме­ти­ли, мет­ну­лась к дому и те­перь ка­раб­ка­лась по стене, без­за­щит­ная перед уда­ра­ми снеж­ков.

(6)  Снеж­ные сна­ря­ды, слов­но пу­шеч­ные ядра, с глу­хим фыр­ка­ньем раз­ры­ва­лись рядом с бел­кой, она вздра­ги­ва­ла всем ма­лень­ким телом, пу­ши­стый хвост при­жи­ма­ла к стене, как бы по­мо­гая себе даже им.

(7)  Де­ся­те­ро здо­ро­вен­ных го­ло­во­ре­зов про­тив ма­лень­кой без­за­щит­ной белки! (8)  Но эти де­ся­те­ро были лю­дь­ми. (9)И у каж­до­го на пле­чах была го­ло­ва, а в груди  — серд­це. (10)  Га­зо­вый Бал­лон с ка­мен­ным лицом стоял рядом. (11)  С ин­те­ре­сом ждал, чем всё кон­чит­ся.

(12)  Кровь воз­мущённо за­сту­ча­ла у меня в вис­ках.

—  (13)  Вы!  — крик­нул я, дрожа от не­на­ви­сти.  —  (14)  Вы, гады! (15)  Что де­ла­е­те!

(16)  Га­зо­вый Бал­лон обер­нул­ся ко мне, глаза его хитро со­щу­ри­лись.

—  (17)  А! Ге­не­рал!  — за­крив­лял­ся он.  —  (18)  Опять ко­ман­ду­ешь!

(19)  И за­хо­хо­тал:

—  (20)  Ге­не­рал без вой­ска!

(21)  В дру­гой раз я бы сошёл с ума от этих не­при­ят­ных слов, опять бы что-⁠ни­будь вы­ки­нул, может быть, а тут едва услы­шал.

—  (22)  Пре­кра­ти­те!  — за­орал я, впив­шись взгля­дом в белку, уже еле пе­ре­дви­га­ю­щу­ю­ся по стене.

(23)  Возле неё те­перь уже не снеж­ки хло­па­ли. (24)  Цо­ка­ли мёрзлые комья земли и камни. (25)  И тут белка упала вниз.

(26)  Она упала вниз, а я по-⁠преж­не­му смот­рел на стену дома. (27)  Там, на ше­ро­хо­ва­том бе­то­не, крас­не­ло пят­ныш­ко...

(28)  Я швыр­нул порт­фель, на­дви­нул по­глуб­же шапку и, разо­гнав­шись, ша­рах­нул го­ло­вой в живот здо­ро­во­му парню. (29)  Он охнул, сва­лил­ся, а я та­ра­нил сле­ду­ю­ще­го, сле­ду­ю­ще­го. (30)  Маль­чиш­ки не­на­дол­го опе­ши­ли, потом я ощу­тил лицом ко­лю­чий снег и стал за­ды­хать­ся в су­гро­бе. (31)  Меня лу­пи­ли по спине, по го­ло­ве, но я не чув­ство­вал боли, а ярост­но вер­тел­ся, но­ро­вя вско­чить и про­та­ра­нить кого-⁠ни­будь ещё.

(32)  Не­ожи­дан­но удары стих­ли. (33)  Я отрях­нул­ся. (34)  Стар­ше­класс­ни­ков не было, не было нигде видно и белки. (35)  Толь­ко Га­зо­вый Бал­лон стоял на своём ста­ром месте. (36)  Губы мои дро­жа­ли, а руки тряс­лись, когда я обтёр та­ю­щий снег

с лица и уви­дел деда. (37)  Он тя­же­ло дышал, глядя хмуро на уда­ля­ю­щих­ся маль­чи­шек.

—  (38)  Я всё видел,  — ска­зал он, пе­ре­во­дя ды­ха­ние,  — ты мо­ло­дец!

* Аль­берт Ана­то­лье­вич Ли­ха­нов (род. в 1935 г.)  — со­вет­ский, рос­сий­ский пи­са­тель, пред­се­да­тель Рос­сий­ско­го дет­ско­го фонда, автор мно­гих про­из­ве­де­ний о под­рост­ках.

(1)  Уж если кого Серый и вы­де­лял из клас­са, так это На­та­лью Лос­ку­ти­ко­ву. (2)  В первую го­ло­ву  — за ум и от­лич­ные успе­хи.

(3)  О самом Сером учи­те­ля го­во­ри­ли, что он спо­соб­ный, но учить­ся не хочет. (4)  Вер­сию эту Сер­гей пол­но­стью не от­ри­цал, она всё-⁠таки уте­ша­ла его, но цену себе он знал точ­ную. (5)  Что верно, то верно: за­да­чи он решал не то чтобы с лёту, но с еди­но­го взгля­да. (6)  А вот по ли­те­ра­ту­ре и по всем дру­гим мно­го­ре­чи­вым пред­ме­там он не мог учить­ся хо­ро­шо. (7)  Суть всех этих рас­ска­зов, по­ве­стей, сти­хов укла­ды­ва­лась в одной фразе, а учи­те­ля тре­бо­ва­ли развёрну­то­го от­ве­та. (8)  Ко­неч­но, Се­ро­му слов было не жалко, од­на­ко не хотел он ради «пятёрки» го­во­рить столь­ко, сколь­ко тя­ну­ло на эту самую «пятёрку». (9)  Ну что рас­ска­зы­вать про Та­ра­са Буль­бу? (10)  За­по­ро­жец он! (11)  А судь­ба ему до­ста­лась  — зло­дей­ка. (12)  Серый семь раз читал по­весть и все семь раз пла­кал.

(13)  Ко­ро­че го­во­ря, школь­ная жизнь ше­сти­класс­ни­ка Чу­ма­ка была очень даже не­про­стой. (14)  А На­та­лью Лос­ку­ти­ко­ву вы­де­лял он не толь­ко за ум и за глаза её не­бес­ной ра­до­сти. (15)  Глав­ное, что жизнь у неё в школе была ясная, по­то­му что за от­мет­ка­ми На­та­лья не го­ня­лась, они сами к ней липли, как мухи на слад­кое.

(16)  Вот и нынче урок был «Мор­ские ки­шеч­но­по­лост­ные».

(17)  В учеб­ни­ке даны по­ли­пы, ко­рал­ло­вые рифы и ме­ду­зы. (18)  А На­та­лья ещё и про иг­ло­ко­жих до­ло­жи­ла. (19)  И не про­сто сло­веч­ка­ми за­ки­да­ла, взяла мел да и на­ри­со­ва­ла всё на доске.

(20)  Ко­неч­но, «пятёрка»!

(21)  Учи­тель­ни­ца Клара Ни­лов­на го­во­рит:

—  (22)  Вижу, по­нра­вил­ся вам ответ ва­ше­го то­ва­ри­ща. (23)  Но кто же вам ме­ша­ет так учить­ся? (24)  По­че­му Лос­ку­ти­ко­вой ин­те­рес­на жизнь моря, а вам, людям, ро­див­шим­ся на море, до этой жизни слов­но бы и дела нет?

(25)  После урока Серый подошёл к Лос­ку­ти­ко­вой:

—  (26)  На­та­лья, хо­чешь одну вещь по­ка­жу?

—  (27)  По­ка­жи!  — уди­ви­лась Лос­ку­ти­ко­ва.

(28)  Они вы­ско­чи­ли из школы, за­бе­жа­ли за угол. (29)  Серый при­оста­но­вил­ся возле сту­пе­нек в под­вал, огля­дел­ся.

—  (30)  На­та­лья, ле­бе­ди у меня там,  — при­знал­ся Сер­гей,  — на озере лёд, по­гиб­нуть они могут.

(31)  Свет в под­вал про­ни­кал через за­ре­ше­чен­ное окош­ко, и глаза к тем­но­те при­вык­ли не сразу.

—  (32)  Тут вода!  — поёжи­лась Лос­ку­ти­ко­ва воз­мущённо.

(33)  Серый взял На­та­лью за руку, вывел на сухое место, и тут она уви­де­ла: в су­мра­ке ма­я­чи­ли ле­бе­ди­ные шеи. (34)  Серый до­стал из кар­ма­нов хлеб, растёр в ла­до­нях, кинул ле­бе­дям.

—  (35)  Это и есть белые ле­бе­ди?!  — усмех­ну­лась Лос­ку­ти­ко­ва.

—  (36)  Самые на­сто­я­щие,  — по­гор­дил­ся Серый.

—  (37)  Да они у тебя не белые, а гряз­ные. (38)  Фу, а пах­нет-⁠то как!

(39)  И Лос­ку­ти­ко­ва, пе­ре­бе­жав на каб­луч­ках воду, вы­ско­чи­ла из под­ва­ла. (40)  Серый стоял, не­до­умённо глядя де­воч­ке вслед, и по­че­му-⁠то не хо­те­лось ему боль­ше вы­де­лять Лос­ку­ти­ко­ву ни за ум, ни за глаза её не­бес­ной ра­до­сти...

* Вла­ди­слав Ана­то­лье­вич Бахрев­ский (род. в 1936 г.)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, поэт, клас­сик дет­ской ли­те­ра­ту­ры.

(1)  Каж­дый оби­та­тель квар­ти­ры, в ко­то­рой жил и я, знал, на­сколь­ко Урод­ли­вый был урод­лив.

(2)  Мест­ный кот. (3)  Обыч­ный такой, не по­ро­ди­стый. (4)  Он имел толь­ко один глаз, а на месте дру­го­го зияло от­вер­стие, еле при­кры­тое ко­ша­чьи­ми ве­ка­ми, с той же самой сто­ро­ны от­сут­ство­ва­ло и ухо, а левая нога была когда-⁠то по­ло­ма­на и сро­слась под каким-⁠то не­ве­ро­ят­ным углом, бла­го­да­ря чему со­зда­ва­лось впе­чат­ле­ние, что кот всё время со­би­ра­ет­ся по­вер­нуть за угол. (5)  Его хвост давно от­сут­ство­вал, остал­ся толь­ко ма­лень­кий огры­зок, ко­то­рый по­сто­ян­но дёргал­ся...

(6)  Если бы не мно­же­ство бо­ля­чек, его, на­вер­ное, можно было бы на­звать тёмно-серым по­ло­са­тым котом со двора. (7)  У лю­бо­го, хоть раз по­смот­рев­ше­го на него, воз­ни­ка­ла одна и та же ре­ак­ция: до чего же урод­ли­вый кот. (8)  Всем детям было ка­те­го­ри­че­ски за­пре­ще­но ка­сать­ся его, а взрос­лые по­ли­ва­ли его из шлан­га, когда он пы­тал­ся войти в дом.

(9)  Но стран­ное дело: на все дей­ствия детей и взрос­лых Урод­ли­вый все­гда про­яв­лял одну и ту же ре­ак­цию. (10)  Если он видел детей, он бежал к ним и тёрся го­ло­вой о руки и гром­ко мя­у­кал, вы­пра­ши­вая ласку. (11)  Если кто-⁠ни­будь всё-⁠таки брал его на руки, он тут же на­чи­нал со­сать уго­лок ру­баш­ки или что-⁠ни­будь дру­гое, до чего мог до­тя­нуть­ся.

(12)  Од­на­ж­ды Урод­ли­вый по­пы­тал­ся по­дру­жить­ся с со­сед­ски­ми со­ба­ка­ми. (13)  Из сво­е­го окна я услы­шал его крики и тут же бро­сил­ся на по­мощь.

(14)  Когда я до­бе­жал до него, Урод­ли­вый был силь­но по­ку­сан. (15)  Он лежал, свер­нув­шись в клу­бок, сме­жив един­ствен­ный глаз, и след от слезы пе­ре­се­кал его нос. (16)  Но что уди­ви­тель­но: пока я нёс его домой, он хри­пел, за­ды­хал­ся, но пы­тал­ся лиз­нуть меня своим мяг­ким шер­ша­вым язы­ком.

(17)  Я нёс его домой и боль­ше всего бо­ял­ся на­вре­дить ему ещё боль­ше. (18)  А он тем вре­ме­нем пы­тал­ся лиз­нуть моё ухо. (19)  Я при­жал его к себе. (20)  Он кос­нул­ся го­ло­вой ла­до­ни моей руки, его зо­ло­той глаз по­вер­нул­ся в мою сто­ро­ну, и я услы­шал мур­лы­ка­ние. (21)  Даже ис­пы­ты­вая такую страш­ную боль, кот про­сил об одном  — о ка­пель­ке при­вя­зан­но­сти! (22)  Воз­мож­но, о ка­пель­ке со­стра­да­ния и любви.

(23)  И в тот мо­мент я думал, что имею дело с самым лю­бя­щим су­ще­ством из всех, кого я встре­чал в жизни. (24)  Самым лю­бя­щим и самым кра­си­вым. (25)  Ни­ко­гда он даже не по­про­бу­ет уку­сить, или оца­ра­пать меня, или про­сто по­ки­нуть. (26)  А он смот­рел на меня, уве­рен­ный, что я сумею смяг­чить его боль, что те­перь всё у него будет хо­ро­шо, что на­ко­нец-⁠то нашёлся на­сто­я­щий хо­зя­ин, ко­то­ро­му можно от­дать всю силу не­рас­тра­чен­ной любви...

(27)  Впо­след­ствии я много раз­мыш­лял о том, как один не­счаст­ный кот-⁠ка­ле­ка смог из­ме­нить мои пред­став­ле­ния о том, что такое ис­тин­ная чи­сто­та духа, вер­ная и бес­пре­дель­ная лю­бовь. (28)  Так оно и было на самом деле. (29)  Урод­ли­вый со­об­щил мне о со­стра­да­нии боль­ше, чем ты­ся­ча книг, лек­ций, про­по­ве­дей или раз­го­во­ров. (30)  На­ста­ло и для меня время учить­ся лю­бить верно и глу­бо­ко, от­да­вать ближ­не­му сво­е­му всё без остат­ка...

* Вадим Чер­но­ре­чин  — со­вре­мен­ный пуб­ли­цист, блоггер, автор аудиок­ниг.

(1)  Туман ещё не рас­се­ял­ся; в нём гасли очер­та­ния огром­но­го ко­раб­ля, мед­лен­но повёрты­ва­ю­ще­го­ся к устью реки. (2)  Его свёрну­тые па­ру­са ожили, сви­сая фе­сто­на­ми, рас­прав­ля­ясь и по­кры­вая мачты бес­силь­ны­ми щи­та­ми огром­ных скла­док; слы­ша­лись го­ло­са и шаги. (3)  Бе­ре­го­вой ветер, про­буя дуть, ле­ни­во те­ре­бил па­ру­са. (4)  На­ко­нец, тепло солн­ца про­из­ве­ло нуж­ный эф­фект; воз­душ­ный напор уси­лил­ся, легко рас­се­ял туман и вы­лил­ся по реям в алые формы, пол­ные роз. (5)  Ро­зо­вые тени сколь­зи­ли по бе­лиз­не мачт и сна­стей, всё было белым, кроме рас­ки­ну­тых, плав­но дви­ну­тых па­ру­сов цвета глу­бо­кой ра­до­сти.

(6)  Пока «Сек­рет» шёл рус­лом реки, Грэй стоял у штур­ва­ла, не до­ве­ряя руля мат­ро­су,  —  он бо­ял­ся мели. (7)  Ру­ле­вой сидел рядом и по-преж­не­му не чув­ство­вал ни­ка­кой связи между алым убран­ством и пря­мой целью Грэя.

—  (8)  Те­перь,  — ска­зал Грэй,  — когда мои па­ру­са рдеют, ветер хорош, а в серд­це моём боль­ше сча­стья, чем у слона при виде не­боль­шой бу­лоч­ки, я по­пы­та­юсь на­стро­ить вас сво­и­ми мыс­ля­ми, как обе­щал в Лиссе. (9)  За­меть­те, я не счи­таю вас глу­пым или упря­мым, нет; вы об­раз­цо­вый моряк, а это много стоит. (10)  Но вы, как и боль­шин­ство, слу­ша­е­те го­ло­са всех не­хит­рых истин сквозь тол­стое стек­ло жизни. (11)  Они кри­чат, но вы не услы­ши­те. (12)  Я делаю то, что су­ще­ству­ет, как ста­рин­ное пред­став­ле­ние о пре­крас­ном не­сбы­точ­ном, и что, по су­ще­ству, так же воз­мож­но, как за­го­род­ная про­гул­ка. (13)  Скоро вы уви­ди­те де­вуш­ку Ас­соль, ко­то­рая не может, не долж­на иначе выйти замуж, как толь­ко таким спо­со­бом, какой раз­ви­ваю я на ваших гла­зах: за ней при­плывёт воз­люб­лен­ный на ко­раб­ле с алыми па­ру­са­ми. (14)  Такое пред­ска­за­ние в дет­стве она услы­ша­ла от вол­шеб­ни­ка Эгля.

(15)  Вы ви­ди­те, как тесно спле­те­ны здесь судь­ба, воля и свой­ство ха­рак­те­ров. (16)  Я при­хо­жу к той, ко­то­рая ждёт и может ждать толь­ко меня, я же не хочу ни­ко­го дру­го­го, кроме неё, может быть, имен­но по­то­му, что бла­го­да­ря Ас­соль я понял одну не­хит­рую ис­ти­ну. (17)  Она в том, чтобы де­лать так на­зы­ва­е­мые чу­де­са сво­и­ми ру­ка­ми. (18)  Когда для че­ло­ве­ка глав­ное  — по­лу­чать дра­жай­ший пятак, легко дать этот пятак, но, когда душа таит зерно пла­мен­но­го рас­те­ния  — чуда, сде­лай ему это чудо, если ты в со­сто­я­нии. (19)  Новая душа будет у него и новая  — у тебя. (20)  Когда на­чаль­ник тюрь­мы сам вы­пу­стит за­ключённого, когда мил­ли­ар­дер по­да­рит писцу виллу, опе­ре­точ­ную пе­ви­цу и сейф, а жокей хоть раз по­при­дер­жит ло­шадь ради дру­го­го не­ве­зу­че­го коня, тогда все пой­мут, как это при­ят­но, как не­вы­ра­зи­мо чу­дес­но. (21)  Но есть не мень­шие чу­де­са: улыб­ка, ве­се­лье, про­ще­ние, и  — во­вре­мя ска­зан­ное, нуж­ное слово. (22)  Вла­деть этим  —  зна­чит вла­деть всем. (23)  Что до меня, то наше на­ча­ло  — моё и Ас­соль  — оста­нет­ся нам на­все­гда в алом от­блес­ке па­ру­сов, со­здан­ных глу­би­ной серд­ца, зна­ю­ще­го, что такое лю­бовь. (24)  По­ня­ли вы меня?

(25)  Грэй огля­нул­ся, по­смот­рев вверх; над ним молча рва­лись алые па­ру­са; солн­це в их швах сияло пур­пур­ным дымом. (26)  «Сек­рет» шёл в море, уда­ля­ясь от бе­ре­га. (27)  Не было ни­ка­ких со­мне­ний в звон­кой душе Грэя  — ни глу­хих уда­ров тре­во­ги, ни шума мел­ких забот. (28)  Спо­кой­но, как парус, рвал­ся он к вос­хи­ти­тель­ной цели, пол­ный тех мыс­лей, ко­то­рые опе­ре­жа­ют слова.

* Алек­сандр Грин (1880–1932)  — рус­ский пи­са­тель-⁠про­за­ик, поэт, со­зда­тель вы­мыш­лен­ной стра­ны, в ко­то­рой про­ис­хо­дит дей­ствие мно­гих его про­из­ве­де­ний, в том числе самых из­вест­ных ро­ман­ти­че­ских книг  — «Бе­гу­щая по вол­нам» и «Алые па­ру­са».

(1)  Жили-⁠были три брата. (2)  Как-⁠то за ве­чер­ней бе­се­дой за­го­во­ри­ли они о Мечте.

—  (3)  Нель­зя че­ло­ве­ку без Мечты,  — го­во­рил Стар­ший.  —  (4)  Мечта  — это опора. (5)  Она кры­лья даёт, она сил при­бав­ля­ет, она по­мо­га­ет жить.

—  (6)  Мечта  — это маяк,  — от­ве­чал Сред­ний.  —  (7)  С ней не за­блу­дишь­ся в жизни, она все­гда путь ука­жет.

—  (8)  Не со­гла­сен,  — го­ря­чил­ся Стар­ший.  —  (9)  Мечта как вера. (10)  Есть она у тебя  — куда хо­чешь иди, всё будет в ра­дость.

—  (11)  Как же идти, не видя пути?  —  (12)  Сред­ний был более рас­су­ди­те­лен.  —  (13)  Мечта, ско­рее, как на­деж­да, ведь, если не име­ешь цели, и вера бы­ва­ет слепа!

—  (14)  А я думаю,  — мол­вил Млад­ший, опу­стив глаза,  — что Мечта  — это спа­се­ние. (15)  Без Мечты за­сох­нет Душа, как ро­сток в пу­сты­не.

—  (16)  Мечта долж­на быть вы­со­кой,  —  го­во­рил Стар­ший.  —  (17)  Чем выше Мечта, тем боль­ше сил иду­ще­му она придаёт. (18)  Я, на­при­мер, меч­таю сде­лать людей счаст­ли­вы­ми. (19)  Что может быть выше и ра­дост­нее?

—  (20)  Мечта долж­на быть до­сти­жи­мой,  — воз­ра­жал Сред­ний.  —  (21)  Го­во­рят, чтобы жизнь про­шла не на­прас­но, нужно по­стро­ить дом, по­са­дить де­ре­во и вы­рас­тить сына. (22)  Это и есть моя Мечта.

—  (23)  А я меч­таю о Со­вер­шен­стве,  — всё так же, не под­ни­мая глаз, тихо про­изнёс Млад­ший.  —  (24)  Я меч­таю быть ма­сте­ром и по­мо­гать дру­гим стать ма­сте­ра­ми, по­то­му что ма­стер­ство уми­ра­ет, оста­ва­ясь в одном че­ло­ве­ке.

(25)  После не­дол­го­го мол­ча­ния Сред­ний ска­зал:

—  (26)  А что, бра­тья, не пора ли нам от­пра­вить­ся нав­стре­чу своей Мечте?

—  (27)  Пора!  — го­ря­чо от­ве­ти­ли бра­тья.

—  (28)  Тогда ре­ше­но: зав­тра  — в путь!

(29)  ...Долго шли бра­тья по род­ной земле. (30)  И оста­но­ви­лись они од­на­ж­ды у раз­вил­ки трёх дорог.

—  (31)  Не слу­ча­ен этот знак свыше,  — мол­вил Стар­ший.  —  (32)  Раз Мечта у каж­до­го из нас своя, стало быть, суж­де­но нам каж­до­му своей до­ро­гой идти. (33)  Смер­ка­ет­ся, од­на­ко. (34)  За­но­чу­ем здесь, а до утра и по­ду­ма­ем, кому какой до­ро­гой от­прав­лять­ся. (35)  Проснув­шись, бра­тья долго молча си­де­ли у до­го­рев­ше­го ко­ст­ра. (36)  Каж­дый думал о своём, но все ду­ма­ли об одном и том же. (37)  Со­мне­ния тер­за­ли их души. (38)  Об­ня­лись бра­тья на про­ща­ние и пошли каж­дый своим путём.

(39)  Много лет про­шло с тех пор. (40)  И как разо­шлись тогда бра­тья каж­дый своей до­ро­гой, так боль­ше и не встре­ча­лись.

(41)  Стар­ший так и не понял, что никто не может сде­лать че­ло­ве­ка счаст­ли­вым, кроме него са­мо­го. (42)  Каж­дый че­ло­век  — тво­рец сво­е­го сча­стья, и, пока Стар­ший это не осо­зна­ет, он так и будет жить со своей не­осу­ществлённой меч­той.

(43)  А сред­ний брат? (44)  У него есть дом, сад, семья. (45)  Разве его мечта не сбы­лась? (46)  Но он за­гнал свою со­кро­вен­ную Мечту в тес­ный и пыль­ный круг сво­е­го до­маш­не­го очага. (47)  Когда-⁠то давно его юно­ше­ское серд­це от­клик­ну­лось на древ­нюю муд­рость, но хо­лод­ный ум по-⁠сво­е­му ис­тол­ко­вал её смысл. (48)  А ведь «по­стро­ить дом»  — зна­чит об­ре­сти ду­хов­ную опору, твёрдую жиз­нен­ную по­зи­цию, не­под­власт­ную бурям и ура­га­нам. (49)  «По­са­дить де­ре­во»  — зна­чит по­се­ять в людях се­ме­на добра, бе­реж­но хра­ни­мые в твоём серд­це, а «вы­рас­тить сына» озна­ча­ет пе­ре­дать свой опыт дру­гим, по­доб­но детям, тя­ну­щим­ся к тво­е­му свету.

(50)  И толь­ко Млад­ший понял, что не мечта слу­жит че­ло­ве­ку, а че­ло­век  —  мечте. (51)  Его Мечту можно на­звать одним сло­вом  — Лю­бовь. (52)  Не к кон­крет­но­му че­ло­ве­ку, а Лю­бовь к Со­вер­шен­ству, к Кра­со­те, Лю­бовь к людям. (53)  Он стал Ма­сте­ром и ука­зал своим уче­ни­кам путь к сча­стью, чего не до­стиг стар­ший брат, по­се­ял се­ме­на и взрас­тил плоды, от чего укло­нил­ся сред­ний, и при­кос­нул­ся к Со­вер­шен­ству, о чём сам меч­тал когда-⁠то. (54)  Толь­ко он нашёл ис­тин­ный путь.

(1)  В этом доме по­сто­ян­но оста­нав­ли­ва­ют­ся и дают свои пред­став­ле­ния все при­ез­жа­ю­щие в наш город фо­кус­ни­ки и дру­гие за­ез­жие ар­ти­сты. (2)  Се­год­ня около подъ­ез­да висят пла­ка­ты: «Чудо-⁠ху­дож­ник ри­су­ет но­га­ми». (3)  Ко­неч­но, я жа­лоб­но прошу:

—  (4)  Ма-⁠а-⁠ма...

(5)  И ко­неч­но, мы под­ни­ма­ем­ся по лест­ни­це. (6)  В боль­шой ком­на­те  —  это зал пред­став­ле­ний  —  перед ма­лень­ки­ми под­мост­ка­ми стоят в три ряда сту­лья. (7)  На­ро­ду не­мно­го. (8)  Раздаётся зво­нок. (9)  Кто-⁠то иг­ра­ет на пи­а­ни­но. (10)  Пуб­ли­ка рас­са­жи­ва­ет­ся на сту­льях. (11)  На под­мост­ки, где стоит боль­шой моль­берт и стул, вы­хо­дит че­ло­век с из­мя­той фи­зио­но­ми­ей, он гром­ко про­каш­ли­ва­ет­ся и на­чи­на­ет го­во­рить:

—  (12)  По­чтен­ней­шая пуб­ли­ка, сей­час вы, без со­мне­ния, уви­ди­те ве­ли­чай­шее чудо, не­объ­яс­ни­мую за­гад­ку при­ро­ды, ху­дож­ни­ка, ли­шив­ше­го­ся обеих рук. (13)  Ху­дож­ник этот на­учил­ся ри­со­вать но­га­ми, и вы сей­час убе­ди­тесь в этом сами.

(14)  На под­мост­ки вы­хо­дит вы­со­кий, строй­ный че­ло­век с сим­па­тич­ным лицом. (15)  Оба ру­ка­ва его пи­джа­ка со­вер­шен­но пусты свер­ху до­ни­зу, и концы ру­ка­вов за­ло­же­ны в оба кар­ма­на. (16)  Это и есть без­ру­кий ху­дож­ник. (17)  Он кла­ня­ет­ся зри­те­лям без улыб­ки, с до­сто­ин­ством. (18)  Ху­дож­ник са­дит­ся на стул перед моль­бер­том. (19)  Че­ло­век с мятым лицом встав­ля­ет кусок угля в паль­цы ноги ху­дож­ни­ка. (20)  И ху­дож­ник на­чи­на­ет ри­со­вать ногой. (21)  Спер­ва на моль­бер­те по­яв­ля­ет­ся что-то вроде из­ви­ли­стой речки. (22)  По обе сто­ро­ны её воз­ни­ка­ют де­ре­вья. (23)  Нет, это не речка, а до­рож­ка в лесу. (24)  Потом из-⁠за де­ре­вьев по­яв­ля­ет­ся солн­це. (25)  Всё.

—  (26)  «До­ро­га ухо­дит вдаль...»,  — объ­яс­ня­ет ху­дож­ник,  — это пей­заж.

(27)  Потом он ри­су­ет ещё не­сколь­ко ка­ри­ка­тур. (28)  Зри­те­ли сме­ют­ся, хло­па­ют. (29)  Ху­дож­ник встаёт, на­ша­ри­ва­ет но­га­ми туфли. (30)  По­мощ­ник, по­ка­зы­вая на ри­сун­ки, сде­лан­ные толь­ко что ху­дож­ни­ком, пред­ла­га­ет же­ла­ю­щим при­об­ре­сти их. (31)  Же­ла­ю­щих не ока­зы­ва­ет­ся.

—  (32)  Не­до­ро­го... (33)  Ку­пи­те!  — пред­ла­га­ет по­мощ­ник ху­дож­ни­ка. (34)  Ху­дож­ник стоит не­по­движ­но. (35)  Глаза его опу­ще­ны. (36)  Губы креп­ко сжаты.

—  (37)  А сколь­ко?  — вдруг взвол­но­ван­но спра­ши­ваю я.

(38)  Мама очень ре­ши­тель­но берёт меня за руку. (39)  По­мощ­ник бро­са­ет­ся к нам:

—  (40)  Дёшево...

(41)  Я смот­рю на маму умо­ля­ю­щи­ми гла­за­ми.

—  (42)  Ма­моч­ка!..

(43)  Мама пла­тит трид­цать ко­пе­ек. (44)  Ху­дож­ник под­хо­дит к краю под­мост­ков, он го­во­рит очень сер­деч­но и про­сто:

—  (45)  Пусть ма­лень­кая ба­рыш­ня возьмёт ри­су­нок «До­ро­га ухо­дит вдаль...». (46)  Когда я ещё был ху­дож­ни­ком (а я был на­сто­я­щим ху­дож­ни­ком, прошу мне по­ве­рить!), это была моя лю­би­мая тема: «Все  — вперёд, все  — вдаль! Идёшь  — не падай, упал  — встань, рас­шиб­ся  — не хнычь. Все  —  вперёд! Все  — вдаль!..»

(47)  Ри­су­нок ху­дож­ни­ка углем на бу­ма­ге «До­ро­га ухо­дит вдаль...», за­де­лав в стек­лян­ную рамку, по­ве­си­ли в моей ком­на­те. (48)  В те­че­ние ряда лет, когда я от­кры­ва­ла глаза, я ви­де­ла до­ро­гу среди де­ре­вьев, из-за ко­то­рых вста­ва­ло солн­це, и вспо­ми­на­ла слова ху­дож­ни­ка: «Упал  — встань. Рас­шиб­ся  — не хнычь. До­ро­га ухо­дит вдаль, до­ро­га идёт вперёд!» (49)  Это были му­же­ствен­ные слова му­же­ствен­но­го че­ло­ве­ка. (50)  Уве­чье не по­бе­ди­ло его  —  он по­бе­дил своё уве­чье. (51)  Он не рас­те­рял­ся, не пал духом, он не про­сил ми­ло­сты­ню, как про­сят ка­ле­ки, он ра­бо­тал как мог. (52)  Ху­дож­ник ска­зал мне свои за­ме­ча­тель­ные слова как на­пут­ствие, а я за­пом­ни­ла их на всю жизнь как завет воли к со­про­тив­ле­нию. (53)  Ох, как при­го­ди­лись мне в жизни эти слова!

* Алек­сандра Яко­влев­на Бру­ш­тейн (1884–1968)  — рус­ская со­вет­ская пи­са­тель­ни­ца и дра­ма­тург.

(1)  Ночью на мок­рые де­ре­вья упал снег, со­гнул ветви своей рых­лой сырой тя­же­стью, а потом его схва­ти­ло мо­роз­цем, и снег те­перь дер­жал­ся на вет­ках креп­ко, будто за­са­ха­рен­ная вата.

(2)  При­ле­те­ла си­нич­ка, по­про­бо­ва­ла рас­ко­вы­рять на­мерзь, но снег был твёрд, и она оза­бо­чен­но по­гля­де­ла по сто­ро­нам, слов­но спра­ши­вая: «Как же те­перь быть?»

(3)  Я от­во­рил фор­точ­ку, по­ло­жил на обе пе­ре­кла­ди­ны двой­ных рам ли­ней­ку, за­кре­пил её кноп­ка­ми и через каж­дый сан­ти­метр рас­ста­вил пше­нич­ные зёрна. (4)  Пер­вое зёрныш­ко ока­за­лось в саду, зёрныш­ко под но­ме­ром трид­цать  — в моей ком­на­те.

(5)  Си­нич­ка всё ви­де­ла, но долго не ре­ша­лась сле­теть на окно. (6)  На­ко­нец она схва­ти­ла пер­вое зерно и унес­ла его на ветку. (7)  Рас­кле­вав твёрдую скор­луп­ку, она вы­щи­па­ла ядро.

(8)  Всё обо­ш­лось бла­го­по­луч­но. (9)  Тогда си­нич­ка, улу­чив мо­мент, по­до­бра­ла зёрныш­ко номер два... (10)  Я сидел за сто­лом, ра­бо­тал и время от вре­ме­ни по­гля­ды­вал на си­нич­ку. (11)  А она, всё ещё робея и тре­вож­но за­гля­ды­вая в глу­би­ну фор­точ­ки, сан­ти­метр за сан­ти­мет­ром при­бли­жа­лась по ли­ней­ке, на ко­то­рой была от­ме­ре­на её судь­ба.  —  (12)  Можно, я склюю ещё одно зёрныш­ко? (13)  Одно-⁠един­ствен­ное?

(14)  И си­нич­ка, пу­га­ясь шума своих соб­ствен­ных кры­льев, уле­те­ла

с зер­ном на де­ре­во.  —  (15)  Ну, по­жа­луй­ста, ещё одно. (16)  Ладно?

(17)  На­ко­нец оста­лось по­след­нее зерно. (18)  Оно ле­жа­ло на самом кон­чи­ке ли­ней­ки. (19)  Зёрныш­ко ка­за­лось таким далёким, и идти за ним так бо­яз­но!

(20)  Си­нич­ка, при­се­дая и на­сто­ра­жи­вая кры­лья, про­кра­лась в самый конец ли­ней­ки и ока­за­лась в моей ком­на­те. (21)  С бо­яз­ли­вым лю­бо­пыт­ством вгля­ды­ва­лась она в не­ве­до­мый мир. (22)  Её осо­бен­но по­ра­зи­ли живые зелёные цветы и со­всем лет­нее тепло, ко­то­рое ове­ва­ло озяб­шие лапки.  —  (23)  Ты здесь живёшь?  —  (24)  Да.  —  (25)  А по­че­му здесь нет снега?

(26)  Вме­сто от­ве­та я по­вер­нул вы­клю­ча­тель. (27)  Под по­тол­ком ярко вспых­ну­ла элек­три­че­ская лам­поч­ка.  —  (28)  Где ты взял ку­со­чек солн­ца? (29)  А это что?  —  (30)  Это? (31)  Книги.  —  (32)  Что такое книги?  —  (33)  Они на­учи­ли за­жи­гать это солн­це, са­жать эти цветы и те де­ре­вья, по ко­то­рым ты пры­га­ешь, и мно­го­му дру­го­му. (34)  И ещё на­учи­ли на­сы­пать тебе пше­нич­ных зёрны­шек.  —  (35)  Это очень хо­ро­шо. (36)  А ты со­всем не страш­ный. (37)  Кто ты?  —  (38)  Я Че­ло­век.  —  (39)  Что такое Че­ло­век?

(40)  Объ­яс­нить это ма­лень­кой глу­пой си­нич­ке было очень труд­но.  —  (41)  Ви­дишь нитку? (42)  Она при­вя­за­на к фор­точ­ке.

(43)  Си­нич­ка ис­пу­ган­но огля­ну­лась.  —  (44)  Не бойся. (45)  Я этого не сде­лаю. (46)  Это и на­зы­ва­ет­ся у нас  — Че­ло­век.  —  (47)  А можно мне съесть это по­след­нее зёрныш­ко?  —  (48)  Да, ко­неч­но! (49)  Я хочу, чтобы ты при­ле­та­ла ко мне каж­дый день. (50)  Ты бу­дешь на­ве­щать меня, а я буду ра­бо­тать. (51)  Это по­мо­га­ет Че­ло­ве­ку хо­ро­шо ра­бо­тать. (52)  Со­глас­на?  —  (53)  Со­глас­на. (54)  А что такое ра­бо­тать?  —  (55)  Ви­дишь ли, это такая обя­зан­ность каж­до­го че­ло­ве­ка. (56)  Без неё нель­зя. (57)  Все люди долж­ны что-ни­будь де­лать. (58)  Этим они по­мо­га­ют друг другу.  —  (59)  А чем ты по­мо­га­ешь людям?  —  (60)  Я хочу на­пи­сать книгу. (61)  Такую книгу, чтобы каж­дый, кто про­чи­та­ет её, по­ло­жил бы на своём окне по трид­цать пше­нич­ных зёрен.

(62)  Но, ка­жет­ся, си­нич­ка со­всем не слу­ша­ет меня. (63)  Об­хва­тив лап­ка­ми се­меч­ко, она не­то­роп­ли­во расклёвы­ва­ет его на кон­чи­ке ли­ней­ки.

* Ев­ге­ний Ива­но­вич Носов (1925–2002)  — из­вест­ный пи­са­тель, важ­ней­шие темы его твор­че­ства  — во­ен­ная и де­ре­вен­ская.

(1)  Де­душ­ка спал. (2)  Руки у де­душ­ки ле­жа­ли на столе; они были боль­шие, кожа на них стала как кора на де­ре­ве, и под кожей видны были тол­стые чёрные жилы, эти руки много земли ис­па­ха­ли.

—  (3)  Де­душ­ка Тит, а ты всё зна­ешь?

—  (4)  Всё, Афоня, я всё знаю.

—  (5)  Проснись, де­душ­ка, скажи мне про всё!

—  (6)  Да уж проснул­ся уже, пойдём сей­час белый свет пы­тать,  —  от­ве­тил дед.

(7)  Ста­рый Тит испил квасу, взял Афоню за руку, и они пошли из избы на­ру­жу. (8)  Там солн­це вы­со­ко сто­я­ло на небе и осве­ща­ло зре­ю­щий хлеб на полях и цветы на до­рож­ной меже. (9)  Дед повёл Афоню по­ле­вою до­ро­гой, и они вышли на паст­би­ще, где рос слад­кий кле­вер для коров, где ко­ло­си­лись травы и цвели цветы. (10)  Дед оста­но­вил­ся у го­лу­бо­го цвет­ка, тер­пе­ли­во рос­ше­го кор­нем из мел­ко­го чи­сто­го песка, по­ка­зал на него Афоне, потом со­гнул­ся и осто­рож­но по­тро­гал тот цве­ток.

—  (11)  Это я сам знаю!  —  про­тяж­но ска­зал Афоня.  —  (12)  А мне нужно, что самое глав­ное бы­ва­ет, ты скажи мне про всё! (13)  А этот цвет растёт, он не всё!

(14)  Де­душ­ка Тит за­ду­мал­ся и осер­чал на внука.

—  (15)  Тут самое глав­ное тебе и есть!.. (16)  Ты ви­дишь: песок мёртвый лежит, он ка­мен­ная крош­ка, и более нет ни­че­го. (17)  Ка­мень не живёт и не дышит, он мёртвый прах. (18)  Понял те­перь?

—  (19)  Нет, де­душ­ка Тит,  — уве­рен­но ска­зал Афоня,  — тут по­нят­но­го нету.

—  (20)  Ну, не понял, так чего же тебе надо, раз ты не­по­нят­ли­вый?..

(21)  А цве­ток жал­конь­кий такой, а он живой, и тело себе он сде­лал из мёрт­во­го праха. (22)  Стало быть, он мёртвую сы­пу­чую землю об­ра­ща­ет в живое тело и пах­нет от него са­мо­го чи­стым духом. (23)  Вот тебе и есть самое глав­ное дело на белом свете, вот тебе и есть, от­ку­да всё берётся. (24)  Цве­ток этот  — самый свя­той тру­же­ник, он из смер­ти ра­бо­та­ет жизнь...

—  (25)  А трава и рожь тоже глав­ное де­ла­ют?  — спро­сил Афоня.

—  (26)  Оди­на­ко­во,  —  ска­зал де­душ­ка Тит.

—  (27)  А мы с тобой?

—  (28)  И мы с тобой, мы па­ха­ри, Афо­нюш­ка, мы хлебу расти по­мо­га­ем. (29)  А этот вот жёлтый цвет на ле­кар­ство идёт, его и в ап­те­ке берут. (30)  Ты бы на­рвал их да снёс. (31)  Отец-⁠то твой ведь на войне; вдруг по­ра­нят его или он от бо­лез­ни ослаб­нет, вот его и по­ле­чат ле­кар­ством.

(32)  Афоня за­ду­мал­ся среди трав и цве­тов. (33)  Он сам, как цве­ток, тоже за­хо­тел те­перь де­лать из смер­ти жизнь, он думал о том, как рож­да­ют­ся из сы­пу­че­го скуч­но­го песка го­лу­бые, крас­ные, жёлтые счаст­ли­вые цветы, под­няв­шие к небу свои доб­рые лица и ды­ша­щие чи­стым духом в белый свет.

—  (34)  Те­перь я сам знаю про всё!  — ска­зал Афоня.

(35)  Дед Тит ни­че­го не ска­зал. (36)  Он не­ви­ди­мо улыб­нул­ся сво­е­му доб­ро­му внуку и пошёл спать в избу на печку.

(37)  А ма­лень­кий Афоня остал­ся один в поле. (38)  Он со­брал жёлтых цве­тов, сколь­ко мог их удер­жать в охап­ке, и отнёс в ап­те­ку на ле­кар­ства, чтобы отец его не болел на войне от ран. (39)  В ап­те­ке Афоне дали за цветы же­лез­ный гре­бе­шок. (40)  Он принёс его деду и по­да­рил ему: пусть те­перь де­душ­ка чешет себе бо­ро­ду тем гре­беш­ком.

—  (41)  Спа­си­бо тебе, Афо­нюш­ка,  —  ска­зал дед.

(42)  Ста­рик крот­ко улыб­нул­ся, по­гла­дил го­лов­ку внука и по­смот­рел на него как на цве­ток, рас­ту­щий на земле.

* Ан­дрей Пла­то­но­вич Пла­то­нов (1899–1951)  — из­вест­ный рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, поэт, пуб­ли­цист и сце­на­рист.