(1)  Дед не­ожи­дан­но про­дал дом, купив дру­гой, по Ка­нат­ной улице.

(2)  Новый дом был на­ряд­ней, милей преж­не­го; его фасад по­кра­шен тёплой и спо­кой­ной тёмно-ма­ли­но­вой крас­кой; на нём ярко све­ти­лись го­лу­бые став­ни трёх окон и решётча­тая став­ня чер­дач­но­го окна; крышу кра­си­во при­кры­ва­ла гу­стая зе­лень вяза и липы.

(3)  В доме жили раз­ные люди. (4)  Осо­бен­но креп­ко за­хва­тил и по­тя­нул меня к себе Хо­ро­шее Дело. (5)  Это был ху­до­ща­вый, су­ту­лый че­ло­век, с чёрной раз­дво­ен­ной бо­род­кой на белом лице, с доб­ры­ми гла­за­ми, в очках. (6)  Был он мол­ча­лив, не­за­ме­тен и, когда его при­гла­ша­ли обе­дать, чай пить, не­из­мен­но от­ве­чал:

—  (7)  Хо­ро­шее дело.

(8)  Так его и стали звать.

(9)  Дожд­ли­вы­ми ве­че­ра­ми, если дед ухо­дил из дома, ба­буш­ка устра­и­ва­ла в кухне ин­те­рес­ней­шие со­бра­ния, при­гла­шая пить чай всех жи­те­лей, и все­гда в углу, около печи, не­по­движ­но стоял Хо­ро­шее Дело.

(10)  Од­на­ж­ды ба­буш­ка устро­и­ла такой вечер.

(11)  Сы­пал­ся и хлю­пал неуёмный осен­ний дождь, ныл ветер, шу­ме­ли де­ре­вья, ца­ра­пая су­чья­ми стену,  — в кухне было тепло, уютно, все си­де­ли близ­ко друг к другу и были как-⁠то осо­бен­но мол­ча­ли­вы. (12)  Ба­буш­ка си­де­ла на краю печи, на­кло­нясь к людям, освещённым огнём ма­лень­кой же­стя­ной лампы, и ска­зы­ва­ла хо­ро­шую ис­то­рию про Ивана-⁠воина и Ми­ро­на-⁠от­шель­ни­ка; мерно ли­лись соч­ные, вес­кие слова.

(13)  Уже в на­ча­ле рас­ска­за я за­ме­тил, что Хо­ро­шее Дело взвол­но­ван: он бес­по­кой­но по­ти­рал руки, сни­мал и на­де­вал очки, по­ма­хи­вал ими в меру пе­ву­чих слов, кивал го­ло­вою. (14)  А когда ба­буш­ка за­мол­ча­ла, он бурно вско­чил и, раз­ма­хи­вая ру­ка­ми, как-то не­есте­ствен­но за­кру­жил­ся, за­бор­мо­тал:

—  (15)  По-⁠моему, это уди­ви­тель­но, это надо за­пи­сать, не­пре­мен­но! (16)  Это  — страш­но вер­ное, наше… рус­ское...

(17)  Было видно, что Хо­ро­шее Дело пла­чет,  — глаза его были полны слёз; глаза ку­па­лись в них; это было стран­но и очень жа­лост­но. (18)  Потом он вдруг как-то со­рвал­ся с го­ло­са, за­мол­чал, по­гля­дел на всех и ти­хонь­ко, ви­но­ва­то ушёл, скло­нив го­ло­ву.

(19)  Стало груст­но; какое-то уны­ние ще­ми­ло серд­це. (20)  Хо­ро­шее Дело очень уди­вил меня, было жалко его,  — так ясно пом­ни­лись его уто­нув­шие глаза.

(21)  Он не но­че­вал дома, а на дру­гой день пришёл после обеда  — тихий, явно скон­фу­жен­ный.

—  (22)  Вчера я шумел,  — ска­зал он ба­буш­ке ви­но­ва­то, слов­но ма­лень­кий.  —  (23)  Вы не сер­ди­тесь? (24)  Ви­ди­те ли, я страш­но один, нет у меня ни­ко­го! (25)  Мол­чишь, мол­чишь,  — и вдруг  — вски­пит в душе, прорвёт...

(26)  И меня по­тя­ну­ло к нему.

(27)  Я видел, как из­ме­ни­лось, опро­ки­ну­лось его лицо, когда он ска­зал «страш­но один». (28)  В этих сло­вах было что-то по­нят­ное мне, тро­нув­шее меня за серд­це, и я пошёл за ним.

* Мак­сим Горь­кий (Алек­сей Мак­си­мо­вич Пеш­ков, 1868–1936)  — рус­ский пи­са­тель, про­за­ик, дра­ма­тург. Пред­став­лен­ный фраг­мент взят из его ав­то­био­гра­фи­че­ской по­ве­сти «Дет­ство», в ко­то­рой рас­ска­зы­ва­ет­ся о ста­нов­ле­нии лич­но­сти под­рост­ка.