(1)  Но осо­бен­но па­мят­ны мне празд­нич­ные ве­че­ра, когда дед ухо­дил в гости и ба­буш­ка устра­и­ва­ла чай с обиль­ной за­кус­кой. (2)  В кухню яв­лял­ся куд­ря­вый, встрёпан­ный дядя Яков с ги­та­рой; волч­ком вер­тел­ся празд­нич­но оде­тый Цы­га­нок; тихо, боком при­хо­дил ма­стер, свер­кая тёмными стек­ла­ми очков.

(3)  Все много ели и пили, взды­хая тяжко, детям да­ва­ли го­стин­цы, и по­не­мно­гу раз­го­ра­лось жар­кое ве­се­лье.

(4)  Дядя Яков лю­бов­но на­стра­и­вал ги­та­ру, а на­стро­ив, сги­бал­ся над ней, изо­гнув шею, точно гусь.

(5)  Его му­зы­ка тре­бо­ва­ла на­пряжённой ти­ши­ны; то­роп­ли­вым ручьём она бе­жа­ла от­ку­да-⁠то из­да­ли, про­са­чи­ва­лась сквозь пол и стены и, вол­нуя серд­це, вы­ма­ни­ва­ла не­по­нят­ное чув­ство, пе­чаль­ное и бес­по­кой­ное. (6)  Толь­ко са­мо­вар тихо пел, не мешая слу­шать жа­ло­бу ги­та­ры.

—  (7)  Прочь, грусть-⁠тоска! (8)  Вань­ка, ста­но­вись!  — ино­гда ухар­ски кри­чал му­зы­кант.

(9)  Охо­ра­ши­ва­ясь, одёрги­вая жёлтую ру­ба­ху, Цы­га­нок осто­рож­но, точно по гвоз­дям шагая, вы­хо­дил на се­ре­ди­ну кухни; его смуг­лые щёки крас­не­ли, и, скон­фу­жен­но улы­ба­ясь, он про­сил:

—  (10)  Толь­ко по­ча­ще, Яков Ва­си­льич!

(11)  Бе­ше­но зве­не­ла ги­та­ра, дроб­но сту­ча­ли каб­лу­ки, дре­без­жа­ла стек­лян­ная по­су­да; Цы­га­нок огнём пылал, реял кор­шу­ном, раз­мах­нув руки, точно кры­лья, не­за­мет­но пе­ре­дви­гая ноги. (12)  Гик­нув, он при­се­дал на пол и ме­тал­ся зо­ло­тым стри­жом, осве­щая всё во­круг блес­ком шёлка, а шёлк, со­дро­га­ясь и стру­ясь, слов­но горел и пла­вил­ся.

(13)  Цы­га­нок пля­сал не­уто­ми­мо, са­мо­заб­вен­но, и ка­за­лось, что если от­крыть дверь на волю, то он так и пойдёт пля­сом по улице, по го­ро­ду, не­из­вест­но куда...

(14)  Ма­стер вдруг по­кло­нил­ся ба­буш­ке и стал про­сить её не­обыч­но гу­стым го­ло­сом:

—  (15)  Аку­ли­на Ива­нов­на, сде­лай ми­лость, прой­дись разок! (16)  Утешь!

—  (17)  Что ты, свет, что ты, Гри­го­рий Ива­ныч?  — по­сме­и­ва­ясь и поёжи­ва­ясь, при­го­ва­ри­ва­ла ба­буш­ка.  —  (18)  Куда уж мне пля­сать? (19)  Людей сме­шить толь­ко...

(20)  Но когда все стали про­сить её, она вдруг мо­ло­до вста­ла, опра­ви­ла юбку, вы­пря­ми­лась, вски­нув тяжёлую го­ло­ву, и пошла по кухне, вскри­ки­вая:

—  (21)  Ну-ка, Яша, пе­ре­трях­ни му­зы­ку-⁠то!

(22)Дядя весь вски­нул­ся, вы­тя­нул­ся, за­крыл глаза и за­иг­рал мед­лен­нее; Цы­га­нок на ми­ну­ту оста­но­вил­ся и, под­ско­чив, пошёл впри­сяд­ку кру­гом ба­буш­ки, а она плыла по полу бес­шум­но, как по воз­ду­ху, раз­во­дя ру­ка­ми, под­няв брови, глядя куда-⁠то вдаль тёмными гла­за­ми.

(23)  Ба­буш­ка не пля­са­ла, а слов­но рас­ска­зы­ва­ла что-⁠то. (24)  Вот она идёт ти­хонь­ко, за­ду­мав­шись, по­ка­чи­ва­ясь, по­гля­ды­вая во­круг из-⁠под руки, всё её боль­шое тело ко­леб­лет­ся не­ре­ши­тель­но, ноги щу­па­ют до­ро­гу осто­рож­но.

(25)  Оста­но­ви­лась, вдруг ис­пу­гав­шись чего-⁠то, лицо дрог­ну­ло, на­хму­ри­лось и тот­час за­си­я­ло доб­рой, при­вет­ли­вой улыб­кой. (26)  От­кач­ну­лась в сто­ро­ну, усту­пая кому-⁠то до­ро­гу, от­во­дя рукой кого-⁠то; опу­стив го­ло­ву, за­мер­ла, при­слу­ши­ва­ясь, улы­ба­ясь всё ве­се­лее,  — и вдруг её со­рва­ло с места, за­кру­жи­ло вих­рем. (27)  Вся она стала строй­ней, выше ро­стом, и уже нель­зя было глаз от­ве­сти от неё  — так буйно кра­си­ва и мила ста­но­ви­лась она в эти ми­ну­ты чу­дес­но­го воз­вра­ще­ния к юно­сти!

(28)  И все за­сты­ва­ли, оча­ро­ван­ные пляс­кой и ба­буш­ки, и Цы­ган­ка. (29)  Вот тебе и празд­ник, и боле ни­че­го не надо!

* Мак­сим Горь­кий (Алек­сей Мак­си­мо­вич Пеш­ков, 1868–1936)  — рус­ский пи­са­тель, про­за­ик, дра­ма­тург. Пред­став­лен­ный фраг­мент взят из его ав­то­био­гра­фи­че­ской по­ве­сти «Дет­ство», в ко­то­рой рас­ска­зы­ва­ет­ся о ста­нов­ле­нии лич­но­сти под­рост­ка.