(1)  Когда в Бе­ло­зер­ской школе пишут со­чи­не­ние о войне, учи­те­ля знают: у кого-⁠то в тет­рад­ке обя­за­тель­но по­явят­ся сы­но­вья Пе­ше­хо­до­ва  — Семён и Ва­си­лий. (2)  Сы­но­вья или ки­нут­ся под танк, или ока­жут­ся в го­ря­щем Ста­лин­гра­де, или спа­сут пол­ко­вое знамя. (3)  И, про­чи­тав, к при­ме­ру, о том, что Семён и Ва­си­лий пер­вы­ми та­ра­ни­ли фа­шист­ский «мес­сер», учи­те­ля не воз­му­ща­ют­ся и не дают волю крас­но­му ка­ран­да­шу. (4)  Они знают, в чём дело.

(5)  В вос­крес­ные дни в люд­ных ме­стах Бе­ло­зер­ска по­яв­ля­ет­ся ста­рик с вы­цвет­ши­ми гла­за­ми. (6)  Былой цвет опре­де­лить труд­но, слов­но глаза за­во­лок­ло дымом, а сквозь дым не видно цвета. (7)  На ста­ри­ке сол­дат­ская гим­настёрка.

(8)  Пе­ше­хо­дов не за­дер­жи­ва­ет­ся среди взрос­лых, его луч­шие при­я­те­ли и слу­ша­те­ли  — ре­бят­ня. (9)  Эти за­сы­па­ют во­про­са­ми, на ко­то­рые он от­ве­ча­ет с ве­ли­кой охо­той. (10)  Более того, он ждёт этих во­про­сов и, от­ве­чая на них, ис­пы­ты­ва­ет уди­ви­тель­ное чув­ство, зна­ко­мое лишь за­сы­ха­ю­ще­му де­ре­ву, когда на его уз­ло­ва­той мёртвой ветке не­ожи­дан­но за­зе­ле­не­ет ли­сток.

—  (11)  Де­душ­ка Пе­ше­хо­дов, верно, что ты на войне до Бер­ли­на пеш­ком дошёл?  — спра­ши­ва­ет ста­ри­ка кто-⁠то из ма­лень­ких со­бе­сед­ни­ков.

(12)  И ста­рик от­ве­ча­ет:

—  (13)  Прошёл до Бер­ли­на... пеш­ком. (14)  И фа­ми­лия моя по­то­му Пе­ше­хо­дов.

—  (15)  А ты не устал?

—  (16)  Устал. (17)  Что по­де­ла­ешь! (18)  Идёшь, идёшь, и конца не видно. (19)  Я своих сы­но­вей так и не до­гнал.

—  (20)  Они быст­ро шли?

—  (21)  Быст­ро.

—  (22)  Пеш­ком?

—  (23)  Пеш­ком. (24)  Они же у меня Пе­ше­хо­до­вы... (25)  Толь­ко сы­но­вья мо­ло­же. (26)  Ноги у них рез­вые. (27)  Я не по­спе­вал за ними.

(28)  По­сте­пен­но кру­жок слу­ша­те­лей уве­ли­чи­ва­ет­ся. (29)  При­хо­дят но­вич­ки и те, кто уже много раз слу­шал де­душ­ку Пе­ше­хо­до­ва. (30)  Эти за­ра­нее знают его от­ве­ты, но тер­пе­ли­во мол­чат. (31)  У них со ста­ри­ком как бы разыг­ры­ва­ет­ся спек­такль. (32)  И каж­дый хо­ро­шо знает свою роль.

—  (33)  Де­душ­ка Пе­ше­хо­дов,  — уже в ко­то­рый раз спра­ши­ва­ют ре­бя­та,  — а кто в пер­вый день войны встре­тил нем­цев под Бугом?

—  (34)  Мои сы­но­вья, Семён и Ва­си­лий,  — как бы впер­вые от­ве­ча­ет ста­рик.

—  (35)  А кто в Ста­лин­гра­де стоял до по­след­не­го ды­ха­ния?

—  (36)  Мои сы­но­вья, Семён и Ва­си­лий.

—  (37)  А кто гру­дью упал на вра­же­скую ам­бра­зу­ру?

—  (38)  Мои сы­но­вья…

(39)  И тут, как бы желая за­дать ста­ри­ку за­да­чу, кто-⁠ни­будь обя­за­тель­но спра­ши­ва­ет:

—  (40)  Как же они до Бер­ли­на дошли, если гру­дью на ам­бра­зу­ру, а там пулемёт?

(41)  Нет, не собьёшь ста­ри­ка!

—  (42)  Они под­ня­лись с ам­бра­зу­ры и за­ша­га­ли даль­ше,  — не­воз­му­ти­мо от­ве­ча­ет он, и в его гла­зах, за­сте­лен­ных дымом, про­сту­па­ет такая не­по­ко­ле­би­мая уве­рен­ность, что никто из слу­ша­те­лей уже не ре­ша­ет­ся усо­мнить­ся в сло­вах ста­ро­го сол­да­та.

(43)  А к тому вре­ме­ни уже го­то­вы новые во­про­сы, и ста­рик от­ве­ча­ет на них сдер­жан­но и до­стой­но.

—  (44)  А на Кур­ской дуге кто за­дер­жал «тиг­ров» и «фер­ди­нан­дов»?

—  (45)  Мои сы­но­вья...

—  (46)  А кто в Бер­ли­не Крас­ное знамя над рейхс­та­гом под­нял?

—  (47)  Мои сы­но­вья...

—  (48)  Везде по­спе­ва­ли?

—  (49)  Везде. (50)  Ноги у них мо­ло­дые. (51)  Шли, шли без от­ды­ха, а вер­нуть­ся с войны домой сил не хва­ти­ло.

—  (52)  Так и не вер­ну­лись?

—  (53)  Так и не вер­ну­лись. (54)  Спят в мо­ги­ле.

(55)  И тогда кто-⁠то из ребят ре­ша­ет­ся спро­сить:

—  (56)  Где их мо­ги­ла?

(57)  Ста­рик рас­прям­ля­ет­ся, и веч­ный дым, сто­я­щий в его гла­зах, раз­ве­и­ва­ет­ся. (58)  Он го­во­рит:

—  (59)  Мои сы­но­вья спят во всех сол­дат­ских мо­ги­лах. (60)  По всей род­ной земле.

(61)  И от­то­го, что сы­но­вья де­душ­ки Пе­ше­хо­до­ва спят во всех брат­ских мо­ги­лах, дет­ские го­ря­чие умы снова пре­вра­ща­ют их в бы­лин­ных ге­ро­ев, го­то­вых проснуть­ся, когда пробьёт час!

* Яко­влев Юрий Яко­вле­вич (1923–1996)  — пи­са­тель и сце­на­рист, автор книг для детей и юно­ше­ства.

(1)  В нашей паре я был ве­ду­щим, а Пав­лик ве­до­мым. (2)  Не­доб­ро­же­ла­те­ли счи­та­ли, что Пав­лик был при­ло­же­ни­ем ко мне. (3)  На пер­вый взгляд так оно и было. (4)  Меня нель­зя было при­гла­шать на день рож­де­ния без Пав­ли­ка. (5)  Я по­ки­нул фут­боль­ную дво­ро­вую ко­ман­ду, где счи­тал­ся луч­шим бом­бар­ди­ром, когда Пав­ли­ка от­ка­за­лись взять хотя бы за­пас­ным, и вер­нул­ся вме­сте с ним. (6)  Так воз­ник­ла ил­лю­зия на­ше­го не­ра­вен­ства. (7)  На самом деле ни один из нас не за­ви­сел от дру­го­го, но ду­шев­ное пре­вос­ход­ство было на сто­ро­не Пав­ли­ка. (8)  Его нрав­ствен­ный ко­декс был стро­же и чище моего. (9)  Пав­лик не при­зна­вал сде­лок с со­ве­стью, тут он ста­но­вил­ся бес­по­ща­ден.

(10)  Од­на­ж­ды я на своей шкуре ис­пы­тал, на­сколь­ко не­при­ми­ри­мым может быть мяг­кий, по­кла­ди­стый Пав­лик. (11)  На уро­ках не­мец­ко­го я чув­ство­вал себя прин­цем. (12)  Я с дет­ства хо­ро­шо знал язык, и наша «немка» Елена Фран­цев­на души во мне не чаяла и ни­ко­гда не спра­ши­ва­ла у меня уро­ков. (13)  Вдруг ни с того ни с сего она вы­зва­ла меня к доске. (14)  Как раз перед этим я про­пу­стил не­сколь­ко дней и не знал о до­маш­нем за­да­нии. (15)  По­на­ча­лу всё шло хо­ро­шо: я про­спря­гал какой-то гла­гол, от­ба­ра­ба­нил пред­ло­ги, прочёл текст и пе­ре­ска­зал его.

—  (16)  Пре­крас­но,  — под­жа­ла губы Елена Фран­цев­на.  —  (17)  Те­перь сти­хо­тво­ре­ние.

—  (18)  Какое сти­хо­тво­ре­ние?

—  (19)  То, ко­то­рое за­да­но!  — от­че­ка­ни­ла она ле­дя­ным тоном.

—  (20)  А вы разве за­да­ва­ли?

—  (21)  При­вык на уро­ках ворон счи­тать!  — за­ве­лась она с пол-⁠обо­ро­та.  —  (22)  Здо­ро­вен­ный па­рень, а дис­ци­пли­на...

—  (23)  Да я же болел!

—  (24)  Да, ты от­сут­ство­вал. (25)  А спро­сить у то­ва­ри­щей, что за­да­но, моз­гов не хва­ти­ло?

(26)  Взял бы да и ска­зал: не хва­ти­ло. (27)  Ну что она могла мне сде­лать? (28)  О до­маш­них за­да­ни­ях я спра­ши­вал у Пав­ли­ка, а он ни сло­вом не об­мол­вил­ся о сти­хо­тво­ре­нии. (29)  Забыл, на­вер­ное. (30)  Я так и ска­зал Елене Фран­цев­не.

—  (31)  Встань!  — при­ка­за­ла Пав­ли­ку немка.  —  (32)  Это прав­да?

(33)  Он молча на­кло­нил го­ло­ву. (34)  И я тут же понял, что это не­прав­да. (35)  Как раз о не­мец­ком я его не спра­ши­вал...

(36)  Елена Фран­цев­на пе­ре­нес­ла свой гнев на Пав­ли­ка. (37)  Он слу­шал её молча, не оправ­ды­ва­ясь и не огры­за­ясь, слов­но всё это ни­сколь­ко его не ка­са­лось. (38)  Спу­стив пары, немка уго­мо­ни­лась и пред­ло­жи­ла мне про­честь любое сти­хо­тво­ре­ние на выбор... (39)  Я по­лу­чил «от­лич­но».

(40)  Вот так всё и обо­ш­лось. (41)  Когда, до­воль­ный и счаст­ли­вый, я вер­нул­ся на своё место, Пав­ли­ка, к моему удив­ле­нию, не ока­за­лось рядом. (42)  Он сидел за пу­стой пар­той да­ле­ко от меня.

—  (43)  Ты чего это?..

(44)  Он не от­ве­тил. (45)  У него были какие-то стран­ные глаза  — крас­ные и на­ли­тые вла­гой. (46)  Я ни­ко­гда не видел Пав­ли­ка пла­чу­щим. (47)  Даже после самых же­сто­ких, не­рав­ных и не­удач­ных драк, когда и самые силь­ные ре­бя­та пла­чут, он не пла­кал.

—  (48)  Брось!  — ска­зал я.  —  (49)  Стоит ли из-⁠за учи­тель­ни­цы?

(50)  Он мол­чал и гля­дел мимо меня. (51)  Какое ему дело до Елены Фран­цев­ны, он и ду­мать о ней забыл. (52)  Его пре­дал друг. (53)  Спо­кой­но, обы­ден­но и пуб­лич­но, ради гро­шо­вой вы­го­ды пре­дал че­ло­век, за ко­то­ро­го он, не раз­ду­мы­вая, пошёл бы в огонь и в воду.

(54)  Ни­ко­му не хо­чет­ся при­зна­вать­ся в соб­ствен­ной ни­зо­сти. (55)  Я стал уго­ва­ри­вать себя, что по­сту­пил пра­виль­но. (56)  Ну по­кри­ча­ла на него немка, по­ду­ма­ешь, не­сча­стье! (57)  Стоит ли во­об­ще при­да­вать зна­че­ние по­доб­ной че­пу­хе?.. (58)  И всё же, ока­жись Пав­лик на моем месте, на­звал бы он меня? (59)  Нет! (60)  Он ско­рее про­гло­тил бы соб­ствен­ный язык. (61)  Когда про­зву­чал зво­нок, я по­да­вил же­ла­ние бро­сить­ся к нему, при­зна­вая тем самым свою вину и го­тов­ность при­нять кару.

(62)  Потом было не­ма­ло слу­ча­ев, когда мы могли бы вер­нуть­ся к преж­ней друж­бе, но Пав­лик не хотел этого: ему не нужен был тот че­ло­век, каким я вдруг рас­крыл­ся на уроке не­мец­ко­го.

* На­ги­бин Юрий Мар­ко­вич (1920–1994)  — рус­ский пи­са­тель-⁠про­за­ик, жур­на­лист и сце­на­рист.

(1)  Мы си­де­ли на май­ском бе­ре­гу, под щедро рас­пу­стив­шим­ся лет­ним солн­цем, у тон­кой реки и быст­рой воды. (2)  Вода на­зы­ва­лась Истье, а не­да­ле­кая де­рев­ня  — Истцы. (3)  Вдруг Корин, друг отца, вы­сту­пил с за­ман­чи­вой идеей:

—  Захар, а пом­нишь? (4)  Мы с тобой ка­та­лись на ве­ло­си­пе­дах через лес в ста­рые мо­на­сты­ри? (5)  Давай спла­вим­ся туда по реке? (6)  На ве­ло­си­пед­ных ко­ле­сах туда до­би­рать­ся пол­ча­са. (7)  А по речке часа за два, ну, за три спу­стим­ся. (8)  По­лю­бу­ем­ся мест­ны­ми кра­со­та­ми.

(9)  Вода в Истье была лас­ко­вой и смеш­ли­вой. (10)  Де­ре­вень вдоль реки не было.

—  (11)  Ты сплав­лял­ся туда?  — спро­сил отец.

—  (12)  В том-⁠то и дело, что ни­ко­гда, у меня и лодки нет. (13)  А ведь очень лю­бо­пыт­но было бы! (14)  У мо­на­сты­рей,  — про­дол­жал Корин,  — как раз нынче стоят ла­ге­рем зна­ко­мые ар­хео­ло­ги. (15)  Они, во-⁠пер­вых, об­ра­ду­ют­ся нам, не­ожи­дан­но спу­стив­шим­ся по реке, и, во-⁠вто­рых, легко до­ста­вят нас об­рат­но на ма­ши­не.

—  (16)  На чём по­плывём?  — спро­сил отец.

—  (17)  Ав­то­мо­биль­ные ка­ме­ры, чис­лом две!  — от­ве­тил Корин.

—  (18)  Спла­ва­ем, сынок?  — по­со­ве­то­вал­ся отец.

(19)  Мы спу­сти­ли чёрные ка­ме­ры в про­зрач­ную воду. (20)  Это было пре­крас­но: уже не­жар­кий, пя­ти­ча­со­вой, такой милый и ло­по­ухий день, блики на воде, стре­ми­тель­ное сколь­же­ние вперёд. (21)  Когда отец тол­кал ко­ле­со, я чуть по­виз­ги­вал от сча­стья, ко­то­рое пе­ре­пол­ня­ло меня.

(22)  Река пет­ля­ла, слов­но пы­та­лась сбе­жать и спря­тать­ся от кого-⁠то. (23)  Мо­на­сты­ри всё не по­ка­зы­ва­лись. (24)  На солн­це стали на­пол­зать ве­чер­ние тя­гу­чие тучи. (25)  По­яви­лись ко­ма­ры. (26)  Я стал за­мер­зать. (27)  Корин от­стал. (28)  Про­шло, на­вер­ное, часа три или боль­ше. (29)  На­ле­тел ветер, лес на­хму­рил­ся и навис над нами, втай­не живой, но ещё мол­ча­щий. (30)  Отец решил идти вперёд: в лесу без спи­чек с ребёнком де­лать не­че­го, а назад, поди, уже доб­рые шесть часов ходу.

(31)  Холод кло­ко­тал уже в груди. (32)  Отец на­кло­нял­ся ко мне и грел сво­и­ми ру­ка­ми, гру­дью, ды­ха­ни­ем.

(33)  Ещё не­сколь­ко часов мы дви­га­лись почти без­звуч­но, я ста­рал­ся не смот­реть на воз­вы­шав­ший­ся с обеих сто­рон лес, чтобы не встре­тить­ся с кем-ни­будь гла­за­ми. (34)  Мне было хо­лод­но и страш­но.

—  (35)  По­смот­ри-⁠ка, вон ви­дишь впе­ре­ди огонёк? (36)  И по­хо­же это на окош­ко,  — ска­зал отец.

(37)  Я вце­пил­ся в этот огонёк гла­за­ми, как в по­пла­вок. (38)  Может, толь­ко через пол­ча­са ого­нек стал яв­ствен­но раз­ли­чим. (39)  Он был впаян в чёрный дом, сто­яв­ший на вы­со­ком бе­ре­гу. (40)  Впер­вые за шесть или семь часов мы вышли на берег. (41)  Берег был остро-⁠ка­ме­ни­стый, идти по нему я не мог. (42)  Отец взял меня на руки и тихо пошёл вверх.

(43)  Хо­зя­и­ном избы ока­зал­ся дед, по­на­ча­лу смот­рев­ший на нас с опас­кой. (44)  Труд­но в ночи до­ве­рить­ся двум почти голым людям: маль­чи­ку, по груди и пле­чам ко­то­ро­го была ровно раз­ма­за­на кро­ва­вая кашка из ко­ма­рья и мош­ка­ры, и огром­но­му муж­чи­не.

—  (45)  Спус­ка­лись к ста­рым мо­на­сты­рям, ду­ма­ли, что по воде столь­ко же, сколь­ко по­су­ху,  — и не успе­ли за­свет­ло,  — по­яс­нил отец.

—  (46)  Вы из Ист­цов?  — до­га­дал­ся хо­зя­ин.  —  (47)  Здесь река пет­ля­ет так, что по воде до мо­на­сты­рей будет пять пеших дорог. (48)  За­хо­ди­те. (49)  Куда ж вам с ребёнком!

(50)  Меня уло­жи­ли в кро­вать, отец за­ку­тал меня в оде­я­ло. (51)  В кро­ва­ти было почти хо­ро­шо, мирно, сла­дост­но. (52)  Я всё ждал, что отец ляжет рядом и мир, от­сы­рев­ший, чужой и ше­ро­хо­ва­тый, как кора, на­ко­нец, ис­чез­нет вовсе, а на смену придёт мир сон­ный и тёплый. (53)  Рядом с папой ни­ка­кие беды были не страш­ны.

—  (54)  Сынок, надо мне Ко­ри­на ис­кать,  — ска­зал отец не­гром­ко.  —  (55)  Мало ли что с ним. (56)  А то лежит там дядя Олег, никто не по­мо­жет ему.

(57)  Корин нашёлся на бе­ре­гу, он под­вер­нул ногу. (58)  Отец разжёг ему костёр  — он взял у при­ютив­ше­го меня деда спи­чек и сала. (59)  Потом отец вер­нул­ся в нашу де­рев­ню, при­е­хал за мной на ве­ло­си­пе­де и отвёз домой. (60)  Снова спу­стил­ся по реке, за­брал Ко­ри­на.

(61)  Про­шли годы, а я до сих пор вспо­ми­наю тот слу­чай и будто слышу голос сво­е­го отца...

* При­ле­пин Захар (на­сто­я­щее имя  — Ев­ге­ний Ни­ко­ла­е­вич При­ле­пин, род. в 1975 г.)  — со­вре­мен­ный пи­са­тель.

(1)  Я что-то не слы­шал ни об одном маль­чиш­ке, ко­то­рый мог бы про­брать­ся на дро­вя­ной склад и по­дой­ти к Урсу. (2)  Но я знаю дев­чон­ку Кэт  — она может.

(3)  Урс огром­ный. (4)  У него шерсть сва­ля­лась со­суль­ка­ми. (5)  Со лба со­суль­ки спа­да­ют на глаза. (6)  Урс по­страш­нее лю­бо­го волка. (7)  У него хо­лод­ные глаза и влаж­ные клыки ве­ли­чи­ной с палец. (8)  Он с од­но­го жу­ли­ка со­рвал штаны и по­ку­сал его будь здо­ров. (9)  Страш­но злоб­ный пёс. (10)  Но Кэт го­во­рит, что он доб­ряк.

(11)  У Кэт не было своей со­ба­ки и не было на­деж­ды на со­ба­ку  — она стала при­смат­ри­вать­ся к Урсу. (12)  Рас­ха­жи­ва­ла у дро­вя­но­го скла­да и всё по­смат­ри­ва­ла на Урса. (13)  А он не об­ра­щал на неё вни­ма­ния. (14)  Тогда Кэт по­до­шла к рыжей про­во­ло­ке и дёрнула так, что раз­дал­ся звон. (15)  В два прыж­ка Урс очу­тил­ся рядом. (16)  Глаза бле­сте­ли из-⁠за шер­стя­ных со­су­лек, и жел­то­ва­тые клыки гроз­но об­на­жи­лись. (17)  Он хрип­ло за­ры­чал, но Кэт сто­я­ла на месте. (18)  Урс от­ры­ви­сто за­ла­ял и бро­сил­ся на про­во­ло­ку, ко­то­рая про­гну­лась и за­зве­не­ла. (19)  В своей злобе он не по­чув­ство­вал шипов. (20)  Кэт при­бли­зи­ла к нему по­си­нев­шее лицо и за­го­во­ри­ла.

(21)  Ока­зы­ва­ет­ся, со­ба­ку мало кор­мить. (22)  Не­об­хо­ди­мо, чтобы с ней раз­го­ва­ри­ва­ли. (23)  С Урсом никто не раз­го­ва­ри­вал. (24)  Пред­ставь­те себе, что мимо вас идёт мно­же­ство людей и никто вас не за­ме­ча­ет, никто с вами не раз­го­ва­ри­ва­ет. (25)  Это по­тя­же­лее го­ло­да. (26)  Чест­ное слово.

(27)  Кэт за­го­во­ри­ла с Урсом. (28)  Он рычал, рвал про­во­ло­ку, а она уго­ва­ри­ва­ла его, на­зы­ва­ла лас­ко­вы­ми име­на­ми, слов­но перед ней был бес­по­мощ­ный щенок, боль­ше­ла­пый, с шел­ко­ви­стой шер­стью, ещё не на­учив­ший­ся лаять.

(29)  Урс, ко­неч­но, не по­ни­мал, о чём го­во­рит Кэт: со­ба­ка, с ко­то­рой никто ни­ко­гда не раз­го­ва­ри­вал, не по­ни­ма­ет слов. (30)  Но он чув­ство­вал в го­ло­се длин­но­но­гой дев­чон­ки то, чего ему не­до­ста­ва­ло. (31)  Он по­ни­мал не слова, а голос. (32)  Её голос по­нра­вил­ся Урсу, пришёлся ему по душе. (33)  Он даже на­кло­нил го­ло­ву набок  — это пер­вый при­знак, что со­ба­ка слу­ша­ет, участ­ву­ет в раз­го­во­ре.

(34)  Злоб­ный пёс стал под­жи­дать Кэт у ко­лю­чей про­во­ло­ки. (35)  Когда она при­хо­ди­ла, Урс не­лов­ко махал хво­стом, ему это было не­при­выч­но.

(36)  Она, ко­неч­но, при­но­си­ла ему кое-что, но для та­ко­го здо­ро­во­го пса кусок кол­ба­сы с хле­бом  — ров­ным счётом ни­че­го. (37)  Он ждал её не из-⁠за кол­ба­сы.

(38)  Кэт по­дол­гу сто­я­ла на мо­ро­зе перед дро­вя­ным скла­дом, а Урс сидел на снегу и смот­рел на неё сквозь шер­стя­ные со­суль­ки. (39)  И вме­сто клы­ков вы­пус­кал кон­чик языка.

(40)  Потом Кэт про­тя­ну­ла ему руку. (41)  Он за­ры­чал по при­выч­ке и тут же под­жал хвост  — от стыда. (42)  Кэт не отдёрнула руку. (43)  Она была или очень сме­лой, или очень до­ве­ря­ла Урсу. (44)  Она за­пу­сти­ла руку в его гряз­ную нечёсаную шерсть. (45)  И он за­жму­рил глаза от сча­стья.

(46)  В один из вос­крес­ных дней, когда склад был за­крыт, Кэт под­лез­ла под ко­лю­чую про­во­ло­ку и дви­ну­лась нав­стре­чу Урсу. (47)  И люди, иду­щие мимо, за­вол­но­ва­лись, за­кри­ча­ли от стра­ха за глу­пую тон­ко­но­гую дев­чон­ку, ко­то­рая ока­за­лась лицом к лицу со страш­ным Урсом.

(48)  Но она-⁠то знала, что Урс доб­ряк. (49)  И он не разо­рвал её на части, а тёрся куд­ла­той мор­дой о её ногу. (50)  Кэт уса­ди­ла огром­но­го пса и стала расчёсы­вать его греб­нем. (51)  Она рвала гре­бень изо всех сил  — по­про­буй рас­че­ши та­ко­го!  — но Урс не рычал, не огры­зал­ся. (52)  Тер­пел. (53)  Ему даже было при­ят­но, и он с бла­го­дар­но­стью по­гля­ды­вал на де­воч­ку. (54)  Она дала Урсу какие-то ви­та­ми­ны для глаз. (55)  И он лиз­нул их язы­ком. (56)  Потом они пошли между шта­бе­лей дров, рядом, Урс и Кэт.

* Яко­влев Юрий Яко­вле­вич (1923–1996)  — пи­са­тель и сце­на­рист, автор книг для детей и юно­ше­ства.

(1)  Сол­неч­ные лучи, легко прон­зая белые за­на­ве­си, ве­е­ром раз­ле­та­ют­ся по ком­на­те.

(2)  Что сулит мне этот дол­го­ждан­ный вос­крес­ный день? (3)  Может, буду по­мо­гать маме со­би­рать­ся на дачу. (4)  На даче, в двух шагах от за­стеклённой ве­ран­ды, висит удоб­ный, глу­бо­кий гамак, в ко­то­рый так хо­чет­ся по­ско­рее за­лезть, что он мне снит­ся по ночам  — в виде ска­зоч­ной ладьи, плы­ву­щей над сос­но­вым лесом. (5)  А ещё на даче име­ет­ся сер­ди­тый мед­ный са­мо­вар. (6)  Он кор­мит­ся шиш­ка­ми и очень не­до­во­лен, когда их мало.

(7)  А может быть, се­год­ня пойдём гу­лять через Туч­ков мост, на Пет­ро­град­скую сто­ро­ну. (8)  За­бредём в Зоо­сад. (9)  Вот это будет здо­ро­во! (10)  Со­сед­ская Ироч­ка рас­ска­зы­ва­ла, что там с не­дав­них пор ка­та­ют не толь­ко на пони, но и на вер­блю­дах.

(11)  А может, мы по­едем в боль­шой парк на ост­ро­вах. (12)  В парке папа берёт лодку и даёт мне не­мно­го по­гре­сти. (13)  Но это  — мечты. (14)  А по­ка­мест я ещё лежу в своей кро­ва­ти.

(15)  Вот скрип­ну­ла дверь. (16)  Ныряю с го­ло­вой под оде­я­ло. (17)  Пус­кай папа по­ду­ма­ет, что я куда-⁠то по­де­ва­лась. (18)  Я часто так от него пря­чусь, а он очень пу­га­ет­ся и дра­ма­ти­че­ским го­ло­сом взы­ва­ет к не­су­ще­ству­ю­щей пуб­ли­ке:

—  (19)  Про­пал ребёнок! (20)  Вот не­сча­стье! (21)  Куда же он у меня по­де­вал­ся? (22)  Надо сроч­но по­зво­нить в ми­ли­цию! (23)  Вы слу­чай­но не ви­де­ли, до­ро­гие граж­да­не, здесь одну про­тив­ную дев­чон­ку, ко­то­рая вечно про­па­да­ет? (24)  Ленка, Ленка, где ты?

(25)  Тут я вы­ска­ки­ваю и ору:

—  (26)  Не надо ми­ли­цию! (27)  Я на­шлась!

—  (28)  Ах, ты на­шлась,  — го­во­рит папа,  — вот я тебя сей­час!

(29)  И у нас на­чи­на­ет­ся раз­весёлая возня, бе­гот­ня по ком­на­те и швы­ря­ние по­ду­шек до тех пор, пока мама ре­ши­тель­но не пре­кра­ща­ет этот шум, ко­то­рый может по­тре­во­жить со­се­дей.

(30)  Лежу, при­та­ив­шись, и хи­хи­каю под оде­я­лом, но никто меня не ищет. (31)  Делаю ма­лень­кую щёлку и огля­ды­ваю ком­на­ту одним гла­зом. (32)  В чём дело? (33)  Мама стоит подле та­бу­рет­ки с моими ве­щич­ка­ми. (34)  Она на­кло­ня­ет­ся, берёт пла­тьи­це, пе­ре­би­ра­ет его ру­ка­ми, а сама смот­рит куда-⁠то в сто­ро­ну, в одну точку, и лицо у неё на­пряжённое и такое пе­чаль­ное, что мне ста­но­вит­ся не по себе.

(35)  Вы­сво­бож­да­юсь из-⁠под оде­я­ла  — мама слов­но не видит меня.

—  (36)  Ма­му­лень­ка, ви­дишь, я уже вста­ла...

—  (37)  Да, да...

(38)  Мама всё ещё от­сут­ству­ет, её нет со мной.

(39)  Ти­хонь­ко до­тра­ги­ва­юсь до ма­ми­ной руки, и вдруг она, обыч­но такая сдер­жан­ная, креп­ко-⁠креп­ко, до боли, об­ни­ма­ет меня, при­жи­ма­ет к себе, будто бо­ит­ся, что меня могут от­нять у неё, за­брать, уве­сти.

(40)  При­хо­дит папа. (41)  Он тоже какой-⁠то не­обыч­ный, невесёлый.

—  (42)  Лена,  — мед­лен­но го­во­рит он,  — се­год­ня война на­ча­лась. (43)  По­будь дома одна. (44)  Нам с мамой надо уйти.

(45)  ...Я встре­во­же­на. (46)  Война! (47)  Как это  — война? (48)  Что это  — война? (49)  От маль­чи­шек из на­ше­го двора я знаю, что война  — самая ин­те­рес­ная на свете игра, в ко­то­рую дев­чо­нок берут толь­ко в виде ис­клю­че­ния. (50)  Все бегут, стре­ля­ют из де­ре­вян­ных пи­сто­ле­тов, ро­га­ток, кри­чат «Ура!» и де­рут­ся. (51)  Но это игра... (52)  А как вы­гля­дит война вза­прав­даш­няя?

* Фо­ня­ко­ва Элла Еф­ре­мов­на (род. в 1934 г.)  — пе­тер­бург­ская пи­са­тель­ни­ца, чьи про­из­ве­де­ния по­свя­ще­ны ле­нин­град­ской бло­ка­де, с ко­то­рой сов­па­ло дет­ство ав­то­ра.

(1)  Стадо телят и быч­ков втя­ну­лось на ста­рую, за­ва­лен­ную де­ре­вья­ми про­се­ку. (2)  Бычки и те­ля­та, да и мы тоже, та­щи­лись мед­лен­но и уста­ло, с тру­дом пе­ре­би­ра­лись через суч­ко­ва­тый ва­леж­ник.

(3)  В одном месте на про­се­ку вы­дал­ся не­боль­шой бу­го­ро­чек, сплошь за­тя­ну­тый блед­но­ли­стым до­цве­та­ю­щим чер­нич­ни­ком. (4)  Зелёные пу­пы­рыш­ки бу­ду­щих чер­нич­ных ягод вы­пу­сти­ли чуть за­мет­ные серые бы­ли­ноч­ки-ле­пест­ки, и они как-⁠то не­за­мет­но осы­па­лись. (5)  Потом ягод­ка начнёт уве­ли­чи­вать­ся, баг­ро­веть, затем си­неть и, на­ко­нец, сде­ла­ет­ся чёрной с се­до­ва­тым налётом.

(6)  У чер­нич­но­го бу­гор­ка под­нял­ся шум. (7)  Я по­спе­шил к бу­гор­ку и уви­дел, как по нему с рас­пу­щен­ны­ми кры­лья­ми бе­га­ет кру­га­ми глу­хар­ка (охот­ни­ки на­зы­ва­ют её ка­па­лу­хой).

—  (8)  Гнез­до! (9)  Гнез­до!  — кри­ча­ли ре­бя­та.

(10)  Я стал ози­рать­ся по сто­ро­нам, ощу­пы­вать гла­за­ми чер­нич­ный бугор, но ни­ка­ко­го гнез­да не видел.

—  (11)  Да вот же, вот!  — по­ка­за­ли ре­бя­тиш­ки на зелёную ко­ря­гу, возле ко­то­рой я стоял.

(12)  Я гля­нул, и серд­це моё за­би­лось от ис­пу­га: чуть было не на­сту­пил на гнез­до. (13)  Нет, оно не на бу­гор­ке было свито, а по­сре­ди про­се­ки, под упру­го вы­дав­шим­ся из земли кор­нем. (14)  Об­рос­шая мхом со всех сто­рон и свер­ху тоже, за­тя­ну­тая се­ды­ми кос­ма­ми, эта не­при­мет­ная хатка была при­от­кры­та в сто­ро­ну чер­нич­но­го бу­гор­ка. (15)  В хатке утеплённое мхом гнез­до. (16)  В гнез­де че­ты­ре ря­бо­ва­тых свет­ло-ко­рич­не­вых яйца. (17)  Яйца чуть по­мень­ше ку­ри­ных. (18)  Я по­тро­гал одно яйцо паль­цем  — оно было тёплое, почти го­ря­чее.

—  (19)  Возьмём!  — вы­дох­нул маль­чиш­ка, сто­яв­ший рядом со мною.

—  (20)  Зачем?

—  (21)  Да так!

—  (22)  А что будет с ка­па­лу­хой? (23)  Вы по­гля­ди­те на неё!

(24)  Ка­па­лу­ха ме­та­лась в сто­ро­не. (25)  Кры­лья у неё всё ещё раз­бро­ше­ны, и она мела ими землю. (26)  На гнез­де она си­де­ла с рас­пу­щен­ны­ми кры­лья­ми, при­кры­ва­ла своих бу­ду­щих детей, со­хра­няя для них цен­ное тепло. (27)  По­то­му и за­ко­сте­не­ли от не­по­движ­но­сти кры­лья птицы. (28)  Она пы­та­лась и не могла взле­теть. (29)  На­ко­нец взле­те­ла на ветку ели, села над на­ши­ми го­ло­ва­ми. (30)  И тут мы уви­де­ли, что живот у неё голый вплоть до шейки и на голой, пу­пы­ри­стой груди часто-⁠часто тре­пе­щет кожа. (31)  Это от ис­пу­га, гнева и бес­стра­шия би­лось пти­чье серд­це.

—  (32)  А пух-⁠то она вы­щи­па­ла сама и яйца греет голым жи­во­том, чтобы каж­дую каплю сво­е­го тепла от­дать за­рож­да­ю­щим­ся пти­цам,  — ска­зал по­до­шед­ший учи­тель.

—  (33)  Это как наша мама. (34)  Она всё нам отдаёт. (35)  Всё, каж­дую ка­пель­ку...  — груст­но, по-⁠взрос­ло­му ска­зал кто-⁠то из ребят и, долж­но быть, за­стес­няв­шись этих неж­ных слов, про­из­несённых впер­вые в жизни, крик­нул: «А ну пошли стадо до­го­нять!»

(36)  И все ве­се­ло по­бе­жа­ли от ка­па­лу­хи­но­го гнез­да. (37)  Ка­па­лу­ха си­де­ла на сучке, вы­тя­нув вслед нам шею. (38)  Но глаза её уже не сле­ди­ли за нами. (39)  Они це­ли­лись на гнез­до, и, как толь­ко мы не­мно­го ото­шли, она плав­но сле­те­ла с де­ре­ва, за­полз­ла в гнез­до, рас­пу­сти­ла кры­лья и за­мер­ла.

(40)  Глаза её на­ча­ли за­тя­ги­вать­ся дрёмной плёнкой, но вся она была на­сто­ро­же, вся на­пру­жи­не­на. (41)  Серд­це ка­па­лу­хи би­лось силь­ны­ми толч­ка­ми, на­пол­няя теп­лом и жиз­нью че­ты­ре круп­ных яйца, из ко­то­рых через не­де­лю-⁠две, а может, и через не­сколь­ко дней по­явят­ся го­ло­ва­стые глу­ха­ря­та.

(42)  И когда они вы­рас­тут, когда звон­ким зо­ре­вым ап­рель­ским утром уро­нят свою первую песню в боль­шую и доб­рую тайгу, может быть, в песне этой будут слова, не­по­нят­ные нам пти­чьи слова о ма­те­ри, ко­то­рая отдаёт детям всё, иной раз даже жизнь свою.

* Аста­фьев Вик­тор Пет­ро­вич (1924–2001)  — вы­да­ю­щий­ся рус­ский со­вет­ский про­за­ик.

(1)  Утро ды­ша­ло све­же­стью. (2)  Над рекой висел про­зрач­ный туман, но сол­неч­ные лучи уже зо­ло­ти­ли тихую гладь. (3)  Под­ни­мав­ший­ся берег по­кры­ва­ла изу­мруд­ная трава, ис­пещрённая бес­чис­лен­ны­ми ис­кор­ка­ми росы. (4)  Воз­дух, на­сы­щен­ный пря­ны­ми аро­ма­та­ми диких цве­тов, за­стыл. (5)  Тихо  — лишь в за­рос­лях ка­мы­ша у самой воды ко­ло­коль­ца­ми зве­не­ли ко­ма­ры. (6)  Ва­дим­ка сидел на бе­ре­гу и смот­рел, как ста­рый то­поль ро­ня­ет бе­ло­снеж­ные, кру­жа­щи­е­ся в за­стыв­шем воз­ду­хе пу­шин­ки и как они бе­лы­ми ко­раб­ли­ка­ми плы­вут по реке. (7)  Тон­кое по­ску­ли­ва­ние на­ру­ши­ло спо­кой­ствие утра.

(8)  Маль­чик вздрог­нул  — вспом­нил, зачем пришёл сюда. (9)  Слёзы под­сту­пи­ли к горлу, стали ду­шить, но он сдер­жал­ся  — не за­пла­кал.

(10)  Вчера още­ни­лась Жучка: при­нес­ла чет­ве­рых. (11)  Мать уви­де­ла Жуч­кин живот и давай при­чи­тать на всю де­рев­ню! (12)  «Не угля­дел! (13)  Сколь­ко раз го­во­ри­ла: не пус­кай со­ба­ку со двора! (14)  Что при­ка­жешь с ними де­лать?»

(15)  Ви­но­ват Ва­дим­ка. (16)  И спрос те­перь с него. (17)  Мать при­ка­за­ла

к ве­че­ру от щенят из­ба­вить­ся  — уто­пить. (18)  Легко ска­зать, а вот по­про­буй, ис­пол­ни... (19)  Они хоть ма­лень­кие, сле­пые, а живые су­ще­ства!

(20)  Пред­ста­вить, как Жуч­ки­ных щенят то­пить будет, Ва­дим­ка не мог. (21)  Ка­за­лось, чего проще: оставь мешок у воды  — река сама сде­ла­ет своё дело  — и гуляй без хло­пот и забот...

(22)  Ва­дим­ка так не сумел бы. (23)  Раз­ма­зы­вая гряз­ны­ми ла­до­ня­ми слёзы, утёр лицо, сло­жил щенят об­рат­но и ре­ши­тель­но на­пра­вил­ся в де­рев­ню.

(24)  У сель­по в ожи­да­нии утрен­не­го хлеба тол­пил­ся народ  — всё боль­ше жен­щи­ны. (25)  Уви­дав зна­ко­мое лицо, Ва­дим­ка подошёл к кры­леч­ку.

—  (26)  Здрав­ствуй­те, тётя Маша,  — за­ли­ва­ясь крас­кой, об­ра­тил­ся к до­род­ной жен­щи­не.

—  (27)  Здо­ро­во! (28)  Чего в мешке?  — сразу за­ин­те­ре­со­ва­лась лю­бо­пыт­ная тётя Маша.

—  (29)  Сей­час по­ка­жу!  —  за­су­е­тил­ся Ва­дим­ка.  —  (30)  Щенки Жуч­ки­ны. (31)  Может, возьмёте?

—  (32)  Разве щенки? (33)  Кры­ся­та какие-⁠то,  — сост­ри­ла жен­щи­на. (34)  Со­брав­ши­е­ся во­круг прыс­ну­ли.

—  (35)  Ма­лень­кие ещё  — вчера ро­ди­лись...

—  (36)  Раз вчера, то неси-⁠ка их к мамке. (37)  Вона раз­ре­ве­лись  — жрать хотят.

—  (38)  Не могу. (39)  Мать за­пре­ти­ла с ними домой воз­вра­щать­ся... (40)  Может, всё-⁠таки возьмёте?

(41)  Но жен­щи­ны, по­те­ряв к мешку ин­те­рес, одна за дру­гой рас­хо­ди­лись. (42)  Сель­по от­кры­ли, и тётя Маша де­ло­ви­то на­пра­ви­лась к две­рям. (43)  Вздох­нув, маль­чик уныло поплёлся прочь.

—  (44)  Вадик, по­стой!

(45)  Ва­дим­ка обер­нул­ся: Ни­ко­лай Его­рыч  — кол­хоз­ный ве­те­ри­нар, дав­ний при­я­тель отца.

—  (46)  Ты вот что, сту­пай к деду Бо­ри­су  — охот­ни­ку. (47)  У него Силь­ва, между про­чим, още­ни­лась, во­семь штук при­нес­ла. (48)  Может, возьмёт ста­рик твоих-⁠то.

(49)  Окрылённый, мчал­ся Ва­дим­ка к дому охот­ни­ка...

* Ни­коль­ская Анна (род. в 1979 г.)  — со­вре­мен­ная рос­сий­ская дет­ская пи­са­тель­ни­ца.

(1)  Уж если кого Серый и вы­де­лял из клас­са, так это На­та­лью Лос­ку­ти­ко­ву. (2)  В первую го­ло­ву  — за ум и от­лич­ные успе­хи.

(3)  О самом Сером учи­те­ля го­во­ри­ли, что он спо­соб­ный, но учить­ся не хочет. (4)  Вер­сию эту Сер­гей пол­но­стью не от­ри­цал, она всё-⁠таки уте­ша­ла его, но цену себе он знал точ­ную. (5)  Что верно, то верно: за­да­чи он решал не то чтобы с лёту, но с еди­но­го взгля­да. (6)  А вот по ли­те­ра­ту­ре и по всем дру­гим мно­го­ре­чи­вым пред­ме­там он не мог учить­ся хо­ро­шо. (7)  Суть всех этих рас­ска­зов, по­ве­стей, сти­хов укла­ды­ва­лась в одной фразе, а учи­те­ля тре­бо­ва­ли развёрну­то­го от­ве­та. (8)  Ко­неч­но, Се­ро­му слов было не жалко, од­на­ко не хотел он ради «пятёрки» го­во­рить столь­ко, сколь­ко тя­ну­ло на эту самую «пятёрку». (9)  Ну что рас­ска­зы­вать про Та­ра­са Буль­бу? (10)  За­по­ро­жец он! (11)  А судь­ба ему до­ста­лась  — зло­дей­ка. (12)  Серый семь раз читал по­весть и все семь раз пла­кал.

(13)  Ко­ро­че го­во­ря, школь­ная жизнь ше­сти­класс­ни­ка Чу­ма­ка была очень даже не­про­стой. (14)  А На­та­лью Лос­ку­ти­ко­ву вы­де­лял он не толь­ко за ум и за глаза её не­бес­ной ра­до­сти. (15)  Глав­ное, что жизнь у неё в школе была ясная, по­то­му что за от­мет­ка­ми На­та­лья не го­ня­лась, они сами к ней липли, как мухи на слад­кое.

(16)  Вот и нынче урок был «Мор­ские ки­шеч­но­по­лост­ные».

(17)  В учеб­ни­ке даны по­ли­пы, ко­рал­ло­вые рифы и ме­ду­зы. (18)  А На­та­лья ещё и про иг­ло­ко­жих до­ло­жи­ла. (19)  И не про­сто сло­веч­ка­ми за­ки­да­ла, взяла мел да и на­ри­со­ва­ла всё на доске.

(20)  Ко­неч­но, «пятёрка»!

(21)  Учи­тель­ни­ца Клара Ни­лов­на го­во­рит:

—  (22)  Вижу, по­нра­вил­ся вам ответ ва­ше­го то­ва­ри­ща. (23)  Но кто же вам ме­ша­ет так учить­ся? (24)  По­че­му Лос­ку­ти­ко­вой ин­те­рес­на жизнь моря, а вам, людям, ро­див­шим­ся на море, до этой жизни слов­но бы и дела нет?

(25)  После урока Серый подошёл к Лос­ку­ти­ко­вой:

—  (26)  На­та­лья, хо­чешь одну вещь по­ка­жу?

—  (27)  По­ка­жи!  — уди­ви­лась Лос­ку­ти­ко­ва.

(28)  Они вы­ско­чи­ли из школы, за­бе­жа­ли за угол. (29)  Серый при­оста­но­вил­ся возле сту­пе­нек в под­вал, огля­дел­ся.

—  (30)  На­та­лья, ле­бе­ди у меня там,  — при­знал­ся Сер­гей,  — на озере лёд, по­гиб­нуть они могут.

(31)  Свет в под­вал про­ни­кал через за­ре­ше­чен­ное окош­ко, и глаза к тем­но­те при­вык­ли не сразу.

—  (32)  Тут вода!  — поёжи­лась Лос­ку­ти­ко­ва воз­мущённо.

(33)  Серый взял На­та­лью за руку, вывел на сухое место, и тут она уви­де­ла: в су­мра­ке ма­я­чи­ли ле­бе­ди­ные шеи. (34)  Серый до­стал из кар­ма­нов хлеб, растёр в ла­до­нях, кинул ле­бе­дям.

—  (35)  Это и есть белые ле­бе­ди?!  — усмех­ну­лась Лос­ку­ти­ко­ва.

—  (36)  Самые на­сто­я­щие,  — по­гор­дил­ся Серый.

—  (37)  Да они у тебя не белые, а гряз­ные. (38)  Фу, а пах­нет-⁠то как!

(39)  И Лос­ку­ти­ко­ва, пе­ре­бе­жав на каб­луч­ках воду, вы­ско­чи­ла из под­ва­ла. (40)  Серый стоял, не­до­умённо глядя де­воч­ке вслед, и по­че­му-⁠то не хо­те­лось ему боль­ше вы­де­лять Лос­ку­ти­ко­ву ни за ум, ни за глаза её не­бес­ной ра­до­сти...

* Вла­ди­слав Ана­то­лье­вич Бахрев­ский (род. в 1936 г.)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, поэт, клас­сик дет­ской ли­те­ра­ту­ры.

(1)  В этом доме по­сто­ян­но оста­нав­ли­ва­ют­ся и дают свои пред­став­ле­ния все при­ез­жа­ю­щие в наш город фо­кус­ни­ки и дру­гие за­ез­жие ар­ти­сты. (2)  Се­год­ня около подъ­ез­да висят пла­ка­ты: «Чудо-⁠ху­дож­ник ри­су­ет но­га­ми». (3)  Ко­неч­но, я жа­лоб­но прошу:

—  (4)  Ма-⁠а-⁠ма...

(5)  И ко­неч­но, мы под­ни­ма­ем­ся по лест­ни­це. (6)  В боль­шой ком­на­те  —  это зал пред­став­ле­ний  —  перед ма­лень­ки­ми под­мост­ка­ми стоят в три ряда сту­лья. (7)  На­ро­ду не­мно­го. (8)  Раздаётся зво­нок. (9)  Кто-⁠то иг­ра­ет на пи­а­ни­но. (10)  Пуб­ли­ка рас­са­жи­ва­ет­ся на сту­льях. (11)  На под­мост­ки, где стоит боль­шой моль­берт и стул, вы­хо­дит че­ло­век с из­мя­той фи­зио­но­ми­ей, он гром­ко про­каш­ли­ва­ет­ся и на­чи­на­ет го­во­рить:

—  (12)  По­чтен­ней­шая пуб­ли­ка, сей­час вы, без со­мне­ния, уви­ди­те ве­ли­чай­шее чудо, не­объ­яс­ни­мую за­гад­ку при­ро­ды, ху­дож­ни­ка, ли­шив­ше­го­ся обеих рук. (13)  Ху­дож­ник этот на­учил­ся ри­со­вать но­га­ми, и вы сей­час убе­ди­тесь в этом сами.

(14)  На под­мост­ки вы­хо­дит вы­со­кий, строй­ный че­ло­век с сим­па­тич­ным лицом. (15)  Оба ру­ка­ва его пи­джа­ка со­вер­шен­но пусты свер­ху до­ни­зу, и концы ру­ка­вов за­ло­же­ны в оба кар­ма­на. (16)  Это и есть без­ру­кий ху­дож­ник. (17)  Он кла­ня­ет­ся зри­те­лям без улыб­ки, с до­сто­ин­ством. (18)  Ху­дож­ник са­дит­ся на стул перед моль­бер­том. (19)  Че­ло­век с мятым лицом встав­ля­ет кусок угля в паль­цы ноги ху­дож­ни­ка. (20)  И ху­дож­ник на­чи­на­ет ри­со­вать ногой. (21)  Спер­ва на моль­бер­те по­яв­ля­ет­ся что-то вроде из­ви­ли­стой речки. (22)  По обе сто­ро­ны её воз­ни­ка­ют де­ре­вья. (23)  Нет, это не речка, а до­рож­ка в лесу. (24)  Потом из-⁠за де­ре­вьев по­яв­ля­ет­ся солн­це. (25)  Всё.

—  (26)  «До­ро­га ухо­дит вдаль...»,  — объ­яс­ня­ет ху­дож­ник,  — это пей­заж.

(27)  Потом он ри­су­ет ещё не­сколь­ко ка­ри­ка­тур. (28)  Зри­те­ли сме­ют­ся, хло­па­ют. (29)  Ху­дож­ник встаёт, на­ша­ри­ва­ет но­га­ми туфли. (30)  По­мощ­ник, по­ка­зы­вая на ри­сун­ки, сде­лан­ные толь­ко что ху­дож­ни­ком, пред­ла­га­ет же­ла­ю­щим при­об­ре­сти их. (31)  Же­ла­ю­щих не ока­зы­ва­ет­ся.

—  (32)  Не­до­ро­го... (33)  Ку­пи­те!  — пред­ла­га­ет по­мощ­ник ху­дож­ни­ка. (34)  Ху­дож­ник стоит не­по­движ­но. (35)  Глаза его опу­ще­ны. (36)  Губы креп­ко сжаты.

—  (37)  А сколь­ко?  — вдруг взвол­но­ван­но спра­ши­ваю я.

(38)  Мама очень ре­ши­тель­но берёт меня за руку. (39)  По­мощ­ник бро­са­ет­ся к нам:

—  (40)  Дёшево...

(41)  Я смот­рю на маму умо­ля­ю­щи­ми гла­за­ми.

—  (42)  Ма­моч­ка!..

(43)  Мама пла­тит трид­цать ко­пе­ек. (44)  Ху­дож­ник под­хо­дит к краю под­мост­ков, он го­во­рит очень сер­деч­но и про­сто:

—  (45)  Пусть ма­лень­кая ба­рыш­ня возьмёт ри­су­нок «До­ро­га ухо­дит вдаль...». (46)  Когда я ещё был ху­дож­ни­ком (а я был на­сто­я­щим ху­дож­ни­ком, прошу мне по­ве­рить!), это была моя лю­би­мая тема: «Все  — вперёд, все  — вдаль! Идёшь  — не падай, упал  — встань, рас­шиб­ся  — не хнычь. Все  —  вперёд! Все  — вдаль!..»

(47)  Ри­су­нок ху­дож­ни­ка углем на бу­ма­ге «До­ро­га ухо­дит вдаль...», за­де­лав в стек­лян­ную рамку, по­ве­си­ли в моей ком­на­те. (48)  В те­че­ние ряда лет, когда я от­кры­ва­ла глаза, я ви­де­ла до­ро­гу среди де­ре­вьев, из-за ко­то­рых вста­ва­ло солн­це, и вспо­ми­на­ла слова ху­дож­ни­ка: «Упал  — встань. Рас­шиб­ся  — не хнычь. До­ро­га ухо­дит вдаль, до­ро­га идёт вперёд!» (49)  Это были му­же­ствен­ные слова му­же­ствен­но­го че­ло­ве­ка. (50)  Уве­чье не по­бе­ди­ло его  —  он по­бе­дил своё уве­чье. (51)  Он не рас­те­рял­ся, не пал духом, он не про­сил ми­ло­сты­ню, как про­сят ка­ле­ки, он ра­бо­тал как мог. (52)  Ху­дож­ник ска­зал мне свои за­ме­ча­тель­ные слова как на­пут­ствие, а я за­пом­ни­ла их на всю жизнь как завет воли к со­про­тив­ле­нию. (53)  Ох, как при­го­ди­лись мне в жизни эти слова!

* Алек­сандра Яко­влев­на Бру­ш­тейн (1884–1968)  — рус­ская со­вет­ская пи­са­тель­ни­ца и дра­ма­тург.

(1)  В дет­стве я не­на­ви­де­ла утрен­ни­ки, по­то­му что к нам в садик при­хо­дил отец. (2)  Он са­дил­ся на стул возле ёлки, долго пи­ли­кал на своём баяне, пы­та­ясь по­до­брать нуж­ную ме­ло­дию, а наша вос­пи­та­тель­ни­ца стро­го го­во­ри­ла ему: «Ва­ле­рий Пет­ро­вич, по­вы­ше!» (3)  Все ре­бя­та смот­ре­ли на моего отца и да­ви­лись от смеха. (4)  Он был ма­лень­кий, тол­стень­кий, рано начал лы­сеть, и, хотя ни­ко­гда не пил, нос у него по­че­му-⁠то все­гда был све­коль­но-крас­но­го цвета, как у кло­у­на. (5)  Дети, когда хо­те­ли ска­зать про кого-⁠то, что он смеш­ной и не­кра­си­вый, го­во­ри­ли так: «Он похож на Ксюш­ки­но­го папу!»

(6)  И я сна­ча­ла в са­ди­ке, а потом в школе несла тяж­кий крест от­цов­ской не­су­раз­но­сти. (7)  Всё бы ни­че­го (мало ли у кого какие отцы!), но мне было не­по­нят­но, зачем он, обыч­ный сле­сарь, ходил к нам на утрен­ни­ки со своей ду­рац­кой гар­мош­кой. (8)  Играл бы себе дома и не по­зо­рил ни себя, ни свою дочь! (9)  Часто сби­ва­ясь, он то­нень­ко, по-жен­ски, ойкал, и на его круг­лом лице по­яв­ля­лась ви­но­ва­тая улыб­ка. (10)  Я го­то­ва была про­ва­лить­ся сквозь землю от стыда и вела себя подчёрк­ну­то хо­лод­но, по­ка­зы­вая своим видом, что этот не­ле­пый че­ло­век с крас­ным носом не имеет ко мне ни­ка­ко­го от­но­ше­ния.

(11)  Я учи­лась в тре­тьем клас­се, когда силь­но про­сты­ла. (12)  У меня на­чал­ся отит. (13)  От боли я кри­ча­ла и сту­ча­ла ла­до­ня­ми по го­ло­ве. (14)  Мама вы­зва­ла ско­рую по­мощь, и ночью мы по­еха­ли в рай­он­ную боль­ни­цу. (15)  По до­ро­ге по­па­ли в страш­ную ме­тель, ма­ши­на за­стря­ла, и во­ди­тель визг­ли­во, как жен­щи­на, стал кри­чать, что те­перь все мы замёрзнем. (16)  Он кри­чал прон­зи­тель­но, чуть ли не пла­кал, и я ду­ма­ла, что у него, на­вер­ное, тоже болят уши. (17)  Отец спро­сил, сколь­ко оста­лось до рай­цен­тра. (18)  Но во­ди­тель, за­крыв лицо ру­ка­ми, твер­дил: «Какой я дурак!» (19)  Отец по­ду­мал и тихо ска­зал маме: «Нам по­тре­бу­ет­ся всё му­же­ство!» (20)  Я на всю жизнь за­пом­ни­ла эти слова, хотя дикая боль кру­жи­ла меня, как ме­тель сне­жин­ку. (21)  Он от­крыл двер­цу ма­ши­ны и вышел в ре­ву­щую ночь. (22)  Двер­ца за­хлоп­ну­лась за ним, и мне по­ка­за­лось, будто огром­ное чу­до­ви­ще, лязг­нув че­лю­стью, про­гло­ти­ло моего отца. (23)  Ма­ши­ну ка­ча­ло по­ры­ва­ми ветра, по за­ин­де­вев­шим стёклам с шур­ша­ни­ем осы­пал­ся снег. (24)  Я пла­ка­ла, мама це­ло­ва­ла меня хо­лод­ны­ми гу­ба­ми, мо­ло­день­кая мед­сест­ра обречённо смот­ре­ла в не­про­гляд­ную тьму, а во­ди­тель в из­не­мо­же­нии качал го­ло­вой.

(25)  Не знаю, сколь­ко про­шло вре­ме­ни, но вне­зап­но ночь оза­ри­лась ярким све­том фар, и длин­ная тень ка­ко­го-⁠то ве­ли­ка­на легла на моё лицо. (26)  Я при­кры­ла глаза и сквозь рес­ни­цы уви­де­ла сво­е­го отца. (27)  Он взял меня на руки и при­жал к себе. (28)  Шёпотом он рас­ска­зал маме, что дошёл до рай­цен­тра, под­нял всех на ноги и вер­нул­ся с вез­де­хо­дом.

(29)  Я дре­ма­ла на его руках и сквозь сон слы­ша­ла, как он каш­ля­ет. (30)  Тогда этому не при­да­ли зна­че­ния. (31)  А он долго потом болел дву­сто­рон­ним вос­па­ле­ни­ем лёгких. (32)  Эта ночь пе­ре­вер­ну­ла моё пред­став­ле­ние об отце.

(33)  ...Мои дети не­до­уме­ва­ют, по­че­му, на­ря­жая ёлку, я все­гда плачу. (34)  Из тьмы ми­нув­ше­го ко мне при­хо­дит отец, он са­дит­ся под ёлку и кладёт го­ло­ву на баян, как будто украд­кой хочет уви­деть среди на­ря­жен­ной толпы детей свою дочку и ве­се­ло улыб­нуть­ся ей. (35)  Я гляжу на его си­я­ю­щее сча­стьем лицо и тоже хочу ему улыб­нуть­ся, но вме­сто этого на­чи­наю пла­кать.

* Аксёнова Нина  — со­вре­мен­ный дет­ский поэт и про­за­ик.

(1)  Ан­дрю­ша Ру­да­ков был креп­ким и сме­лым маль­чи­ком. (2)  Он все­гда за­щи­щал тех, кто по­сла­бее, и за это все в клас­се лю­би­ли его.

(3)  Рядом с Ан­дрю­шей за пар­той си­де­ла ма­лень­кая ху­день­кая де­воч­ка Ася. (4)  То, что она была ма­лень­кая и сла­бень­кая, ещё можно было про­стить, но то, что Ася была трус­ли­ва,  — с этим Ан­дрю­ша никак не мог при­ми­рить­ся. (5)  Асю можно было ис­пу­гать, сде­лав ей страш­ные глаза; она бо­я­лась каж­дой встреч­ной со­ба­чон­ки, убе­га­ла от гусей.

(6)  Очень не­при­ят­но было Ан­дрю­ше си­деть с такой тру­си­хой, и он вся­че­ски ста­рал­ся из­ба­вить­ся от Аси. (7)  По­это­му он од­на­ж­ды принёс в стек­лян­ной банке боль­шо­го паука. (8)  Уви­дев стра­ши­ли­ще, Ася по­блед­не­ла и тут же пе­ре­бе­жа­ла на дру­гую парту.

(9)  С этого и на­ча­лось... (10)  Два дня Ася си­де­ла одна, и учи­тель­ни­ца Анна Сер­ге­ев­на будто бы со­вер­шен­но не за­ме­ча­ла этого, а на тре­тий день она по­про­си­ла Ан­дрю­шу остать­ся после уро­ков.

(11)  Ан­дрю­ша сразу до­га­дал­ся, в чём дело, и, когда все ушли из клас­са, он, чув­ствуя себя ви­но­ва­тым, смущённо ска­зал учи­тель­ни­це:

—  (12)  Я ведь не зря принёс паука. (13)  Я хотел при­учить Асю ни­че­го не бо­ять­ся, а она опять ис­пу­га­лась.

—  (14)  Что ж, я верю тебе,  — ска­за­ла Анна Сер­ге­ев­на.  —  (15)  Кто как умеет, тот так и по­мо­га­ет расти своим то­ва­ри­щам, а я тебя по­зва­ла, чтобы рас­ска­зать одну ма­лень­кую ис­то­рию. (16)  Много лет назад в этом же клас­се си­де­ли маль­чик и де­воч­ка. (17)  Маль­чи­ка звали Вова, а де­воч­ку  — Аня. (18)  Од­на­ж­ды Аня по­ра­ни­ла гвоздём ногу, да так силь­но, что не могла при­хо­дить в школу: ни баш­мак нель­зя на­деть, ни ва­ле­нок. (19)  А шла уже вто­рая чет­верть. (20)  И как-⁠то Вова пришёл к Ане и ска­зал: «Аня, я тебя буду во­зить в школу на сан­ках», но Аня за­про­ти­ви­лась: «Что ты, что ты, Вова! (21)  Над нами будет хо­хо­тать вся школа...» (22)  Но на­стой­чи­вый Вова ска­зал: «Ну и пусть хо­хо­чут!» (23)  С этого дня Вова еже­днев­но при­во­зил и от­во­зил на сан­ках Аню. (24)  Сна­ча­ла ре­бя­та сме­я­лись над ним, а потом сами стали по­мо­гать. (25)  К весне Аня по­пра­ви­лась и смог­ла вме­сте со всеми ре­бя­та­ми пе­рей­ти в сле­ду­ю­щий класс. (26)  На этом я могу за­кон­чить рас­сказ, если тебе не за­хо­чет­ся узнать, кем стали Вова и Аня.

—  (27)  А кем?  — не­тер­пе­ли­во спро­сил Ан­дрю­ша.

—  (28)  Вова стал пре­крас­ным лётчи­ком-⁠ис­пы­та­те­лем. (29)  Это твой отец, Вла­ди­мир Пет­ро­вич Ру­да­ков. (30)  А де­воч­ка Аня те­перь твоя учи­тель­ни­ца Анна Сер­ге­ев­на.

(31)  Ан­дрю­ша опу­стил глаза. (32)  Так про­си­дел он за своей пар­той долго. (33)  Он живо пред­став­лял са­ноч­ки, де­воч­ку Аню, ко­то­рая те­перь стала его учи­тель­ни­цей, и маль­чи­ка Вову, сво­е­го отца, на ко­то­ро­го ему так хо­те­лось по­хо­дить.

(34)  На­ут­ро Ан­дрю­ша, ко­неч­но же, стоял у крыль­ца дома, где жила Ася. (35)  Ася, как все­гда, по­яви­лась со своей ба­буш­кой.

—  (36)  Доб­рое утро,  — ска­зал Ан­дрю­ша Аси­ной ба­буш­ке.

(37)  Потом по­здо­ро­вал­ся с Асей.

—  (38)  Если хо­чешь, Ася, пойдём в школу вме­сте.

(39)  Де­воч­ка ис­пу­ган­но по­смот­ре­ла на Ан­дрю­шу. (40)  Это он на­роч­но го­во­рит так при­вет­ли­во, от него можно ожи­дать всего. (41)  Но ба­буш­ка за­гля­ну­ла в глаза маль­чи­ку и ска­за­ла:

—  (42)  С ним тебе, Асень­ка, будет спод­руч­нее, чем со мной: он и от собак отобьётся, и маль­чиш­кам в обиду не даст.

—  (43)  Да,  — тихо, но очень твёрдо ска­зал Ан­дрю­ша.

(44)  И они пошли вме­сте. (45)  Они шли мимо не­зна­ко­мых собак и ши­пя­щих гусей, не усту­пи­ли до­ро­гу бод­ли­во­му козлу-⁠за­ди­ре. (46)  И Асе не было страш­но.

* Пер­мяк Ев­ге­ний Ан­дре­евич (1902–1982)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, автор сбор­ни­ков ска­зок и на­уч­но-по­пу­ляр­ных книг для детей и юно­ше­ства.

—  (1)  Маш, Маш, а мы но­вень­кую вы­бра­ли...

—  (2)  Куда вы­бра­ли?  —  (3)  Уже не­де­лю она в от­ря­де, а всё «но­вень­кая»...

—  (4)  В кон­кур­се кра­со­ты участ­во­вать!  —  (5)  Бес­хит­рост­ный ра­дост­ный Герка пре­поднёс мне но­вость, как пи­рож­ное на блю­деч­ке.

(6)  Я схва­ти­лась за серд­це и по­смот­ре­ла на сто­я­ще­го рядом Ромку.

—  (7)  Рома... (8)  Ну зачем вы так уж?

—  (9)  Так ей и надо! (10)  Пусть не задаётся!

(11)  Я бро­си­лась к Ан­то­ни­не Мар­ков­не и Олегу.

—  (12)  Ну как вы могли до­пу­стить? (13)  Куда вы смот­ре­ли?

—  (14)Маша, я не по­ни­маю...  — рас­те­ря­лась Ан­то­ни­на Мар­ков­на.  —  (15)  На планёрке ска­за­ли вы­брать одну де­воч­ку от от­ря­да, что это глав­ный кон­курс...

—  (16)Вот имен­но!

—  (17)Мы стали вы­би­рать, а они все хором: (18)  «Алёну, Алёну! (19)  Она самая кра­си­вая!» (20)  Я бы не ска­за­ла, но раз они так счи­та­ют...

(21)  Я живо пред­ста­ви­ла, как они кри­чат, какие у них ехид­ные, злые глаза. (22)  В нашем от­ря­де почти все ста­ро­жи­лы, они знают, что такое кон­курс кра­со­ты! (23)  Будь ты три­жды рас­кра­са­ви­ца, не вы­пол­нить тебе ни од­но­го за­да­ния без под­держ­ки от­ря­да и зре­лищ­ных но­ме­ров. (24)  Но на сцене-⁠то сто­ять толь­ко ей, позор, свист и улю­лю­ка­нье зала при­ни­мать тоже ей одной. (25)  Про­сла­вит­ся сразу на весь ла­герь! (26)  Как самая «класс­ная» дев­чон­ка или как самая... сами по­ни­ма­е­те.

—  (27)  Если у участ­ни­цы нет под­держ­ки, она будет вы­гля­деть... ну как пол­ная дура! (28)  А её, ду­ма­е­те, наши под­дер­жат? (29)  Под­ста­ви­ли дев­чон­ку!

—  (30)  Но, Маша, она сама со­гла­си­лась! (31)  По­мол­ча­ла с ми­нут­ку, огля­де­ла всех по оче­ре­ди и го­во­рит спо­кой­но так: «Я со­глас­на».

(32)  Пред­став­ляю, ка­ки­ми гла­за­ми она «огля­де­ла всех»! (33)  А ведь могла бы от­ка­зать­ся! (34)  За­про­сто! (35)  Но она всё по­ня­ла, гор­дая де­воч­ка Алёна Аки­ни­ро­ва, и назло им не от­ка­за­лась.

—  (36)  Зна­чит, так,  — ска­за­ла я ре­ши­тель­но.  —  (37)  По­нят­но, что от ребят мы по­мо­щи не дождёмся  — они будут вся­че­ски ей вре­дить. (38)  По­это­му мы долж­ны при­ло­жить мак­си­мум уси­лий, чтобы по­мочь че­ло­ве­ку.

—  (39)  Да, Маша,  — ска­за­ла Ан­то­ни­на Мар­ков­на по­слуш­но.

—  (40)  Хо­ро­шо, Маш,  — серьёзно кив­нул Олег.

(41)  На столе в стек­лян­ной банке мед­лен­но вяли пионы.

—  (42)  Она, на­вер­ное, ду­ма­ет, что она такая не­от­ра­зи­мая,  — хи­хи­ка­ли дев­чон­ки,  — вый­дет на сцену и всех по­ко­рит своей кра­со­той!

—  (43)  Все сразу по­па­да­ют и дадут ей пер­вое место!

—  (44)  Ни­че­го по­доб­но­го она не ду­ма­ет,  — вдруг всту­пил­ся за Алёнку Вась­ка.  —  (45)  И во­об­ще... (46)  Она, может, даже не знает, что надо го­то­вить номер, и танец, и груп­пу под­держ­ки? (47)  Она же пер­вый раз в ла­ге­ре.

(48)  После этого слу­чай­но услы­шан­но­го раз­го­во­ра я по­пы­та­лась объ­яс­нить Алёнке, что такое кон­курс кра­со­ты в нашем ла­ге­ре, что от неё тре­бу­ет­ся, но она слу­ша­ла не­тер­пе­ли­во и рас­се­ян­но и на­ко­нец ска­за­ла:

—  (49)  Маша, вы хо­ти­те кого-⁠ни­будь дру­го­го по­ста­вить? (50)  Ну, по­жа­луй­ста, мне всё равно...

(51)  Но по­ста­вить дру­го­го  — зна­чит под­дер­жать бой­кот.

(52)  Потом вдруг Алёнкины глаза на­пол­ни­лись сле­за­ми, и она ска­за­ла сер­ди­то, с вы­зо­вом:

—  (53)  Ду­ма­ешь, я без них не справ­люсь? (54)  Очень надо! (55)  Справ­люсь и без них! (56)  Вот уви­ди­те.

(57)  И я по­ня­ла: надо спра­вить­ся во что бы то ни стало.

* Ми­хе­е­ва Та­ма­ра (род. в 1979 г.)  — со­вре­мен­ная пи­са­тель­ни­ца, ла­у­ре­ат ли­те­ра­тур­ных пре­мий.

(1)  Был ок­тябрь, на лугах гу­ля­ло стадо, и до­но­си­ло дымом с кар­то­фель­ных полей. (2)  Я шёл мед­лен­но, по­смат­ри­вая на пе­ре­ле­ски, на де­ре­вень­ку за ло­щи­ной, и вдруг ясно пред­ста­вил жи­во­го Не­кра­со­ва. (3)  Ведь он в этих ме­стах охо­тил­ся, бро­дил с ружьём. (4)  Может, у этих ста­рых дуп­ли­стых берёзок и он оста­нав­ли­вал­ся, от­ды­хая на при­гор­ке, бе­се­до­вал с де­ре­вен­ски­ми ре­бя­тиш­ка­ми, думал, сла­гал стро­ки своих сти­хов. (5)  Может, по­то­му как живой и ви­дит­ся на этих до­ро­гах Не­кра­сов, что он со­здал, бывая здесь, много по­э­ти­че­ских про­из­ве­де­ний, вос­пел кра­со­ту верх­не­волж­ской при­ро­ды.

(6)  Сама по себе при­ро­да вечна и почти не­из­мен­на. (7)  Пройдёт сто лет, люди при­ду­ма­ют новые ма­ши­ны, по­бы­ва­ют на Марсе, а леса будут та­ки­ми же, и так же будет при­горш­ня­ми раз­бра­сы­вать ветер зо­ло­той берёзовый лист. (8)  И так же, как сей­час, при­ро­да будет бу­дить в че­ло­ве­ке по­ры­вы твор­че­ства. (9)  И так же будет стра­дать, не­на­ви­деть и лю­бить че­ло­век...

(10)  Плыли мы как-⁠то вниз по Вет­лу­ге на ста­рой де­ре­вян­ной барже. (11)  Ра­бо­чие лес­пром­хо­за, их было че­ло­век де­сять, иг­ра­ли в карты, ле­ни­во пе­ре­го­ва­ри­ва­лись и ку­ри­ли. (12)  А две по­ва­ри­хи и жен­щи­на из рай­о­на си­де­ли на корме и ели яб­ло­ки. (13)  Река сна­ча­ла была узкой, бе­ре­га унылы, с лоз­ня­ком и оль­хой, с ко­ря­га­ми на белом песке. (14)  Но вот баржа обо­гну­ла от­мель и вышла на ши­ро­кий про­стор. (15)  Глу­бо­кая и тихая вода ла­ки­ро­ван­но бле­сте­ла, слов­но в реку вы­ли­ли масло, и в это чёрное зер­ка­ло смот­ре­лись с об­ры­ва за­дум­чи­вые ели, тон­кие берёзки, тро­ну­тые жел­тиз­ной. (16)  Ра­бо­чие от­ло­жи­ли карты, а жен­щи­ны пе­ре­ста­ли есть. (17)  Не­сколь­ко минут сто­я­ла ти­ши­на. (18)  Толь­ко катер по­стре­ли­вал глу­ши­те­лем да за кор­мой вски­па­ла пена.

(19)  Вско­ре мы вышли на самую се­ре­ди­ну реки, и, когда за из­ги­бом по­ка­зал­ся ху­то­рок с убе­га­ю­щей в поле до­ро­гой, жен­щи­на скло­ни­ла го­ло­ву набок и за­пе­ла тихо:

Куда бе­жишь, тро­пин­ка милая,

Куда зовёшь, куда ведёшь...

(20)  По­ва­ри­хи тоже стали гля­деть на до­ро­гу и, пока жен­щи­на де­ла­ла паузу, как бы забыв что-то, по­вто­ри­ли пер­вые слова песни, а потом уж все вме­сте ладно и со­глас­но за­кон­чи­ли:

Кого ждала, кого лю­би­ла я,

Уж не во­ро­тишь, не вернёшь...

(21)  Они не­ко­то­рое время мол­ча­ли, не от­ры­вая серьёзных лиц от бе­ре­га, и, вздох­нув, по­пра­вив пла­точ­ки, про­дол­жа­ли петь, смот­ря друг на друга и как бы чув­ствуя род­ство душ.

(22)  А муж­чи­ны, сдви­нув брови и под­жав губы, тоже уста­ви­лись на ху­то­рок, и кое-кто из них не­воль­но под­тя­ги­вал, не зная слов или стес­ня­ясь петь в голос. (23)  И целый час все вме­сте пели они эту песню, по не­сколь­ку раз по­вто­ряя одни и те же строч­ки, а баржа ка­ти­ла себе вниз по Вет­лу­ге, по лес­ной дикой реке. (24)  Я смот­рел на них, вдох­новлённых, и думал о том, что вот все они раз­ные, а сей­час вдруг они как бы оди­на­ко­вы­ми стали, что-то за­ста­ви­ло их сбли­зить­ся, за­быть­ся, по­чув­ство­вать веч­ную кра­со­ту. (25)  Ещё по­ду­мал я и о том, что кра­со­та, видно, живёт в серд­це каж­до­го че­ло­ве­ка и очень важно су­меть раз­бу­дить её, не дать ей уме­реть, не проснув­шись.

* Гри­бов Юрий Та­ра­со­вич  — со­вре­мен­ный пи­са­тель, член ред­кол­ле­гии серии книг «Живая па­мять», автор книг «Со­ро­ко­вой бор», «Ржа­ной хлеб», «Пе­ре­лом лета» и др.

—  (1)  Няня, где Жучка?  — спра­ши­ва­ет Тёма.

—  (2)  Жучку в ста­рый ко­ло­дец бро­сил какой-то ирод,  — от­ве­ча­ет няня.  — (3)  Весь день, го­во­рят, виз­жа­ла, сер­деч­ная...

(4)  Маль­чик с ужа­сом вслу­ши­ва­ет­ся в слова няни, и мысли роем тес­нят­ся в его го­ло­ве. (5)  У него мель­ка­ет масса пла­нов, как спа­сти Жучку, он пе­ре­хо­дит от од­но­го не­ве­ро­ят­но­го про­ек­та к дру­го­му и не­за­мет­но для себя за­сы­па­ет. (6)  Он про­сы­па­ет­ся от ка­ко­го-⁠то толч­ка среди пре­рван­но­го сна, в ко­то­ром он всё вы­тас­ки­вал Жучку, но она сры­ва­лась и вновь па­да­ла на дно ко­лод­ца.

(7)  Решив не­мед­лен­но идти спа­сать свою лю­би­ми­цу, Тёма на цы­поч­ках под­хо­дит к стек­лян­ной двери и тихо, чтобы не про­из­ве­сти шума, вы­хо­дит на тер­ра­су. (8)  На дворе све­та­ет.

(9)  Под­бе­жав к от­вер­стию ко­лод­ца, он впол­го­ло­са зовёт:

—  (10)  Жучка, Жучка!

(11)  Жучка, узнав голос хо­зя­и­на, ра­дост­но и жа­лоб­но виз­жит.

—  (12)  Я сей­час тебя выз­во­лю,  — кри­чит он, точно со­ба­ка по­ни­ма­ет его.

(13)  Фо­нарь и два шеста с пе­ре­кла­ди­ной внизу, на ко­то­рой ле­жа­ла петля, на­ча­ли мед­лен­но спус­кать­ся в ко­ло­дец. (14)  Но этот так хо­ро­шо об­ду­ман­ный план не­ожи­дан­но лоп­нул: как толь­ко при­спо­соб­ле­ние до­стиг­ло дна, со­ба­ка сде­ла­ла по­пыт­ку схва­тить­ся за него, но, по­те­ряв рав­но­ве­сие, сва­ли­лась в грязь.

(15)  Мысль, что он ухуд­шил по­ло­же­ние дела, что Жучку можно было ещё спа­сти и те­перь он сам ви­но­ват в том, что она по­гиб­нет, за­став­ля­ет Тёму ре­шить­ся на вы­пол­не­ние вто­рой части сна  — са­мо­му спу­стить­ся в ко­ло­дец.

(16)  Он при­вя­зы­ва­ет верёвку к одной из стоек, под­дер­жи­ва­ю­щих пе­ре­кла­ди­ну, и лезет в ко­ло­дец. (17)  Он сознаёт толь­ко одно: вре­ме­ни те­рять нель­зя ни се­кун­ды.

(18)  На мгно­ве­нье в душу за­кра­ды­ва­ет­ся страх, как бы не за­дох­нуть­ся, но он вспо­ми­на­ет, что Жучка сидит там уже целые сутки. (19)  Это успо­ка­и­ва­ет его, и он спус­ка­ет­ся даль­ше.

(20)  Жучка, опять усев­ша­я­ся на преж­нее место, успо­ко­и­лась и весёлым по­пис­ки­ва­ни­ем вы­ра­жа­ет со­чув­ствие безум­но­му пред­при­я­тию. (21)  Это спо­кой­ствие и твёрдая уве­рен­ность Жучки пе­ре­да­ют­ся маль­чи­ку, и он бла­го­по­луч­но до­сти­га­ет дна.

(22)  Не теряя вре­ме­ни, Тёма об­вя­зы­ва­ет вож­жа­ми со­ба­ку, затем по­спеш­но ка­раб­ка­ет­ся на­верх. (23)  Но под­ни­мать­ся труд­нее, чем спус­кать­ся! (24)  Нужен воз­дух, нужны силы, а того и дру­го­го у Тёмы уже мало. (25)  Страх охва­ты­ва­ет его, но он под­бад­ри­ва­ет себя дро­жа­щим от ужаса го­ло­сом:

—  (26)  Не надо бо­ять­ся, не надо бо­ять­ся! (27)  Стыд­но бо­ять­ся! (28)  Трусы толь­ко бо­ят­ся! (29)  Кто де­ла­ет дур­ное  — бо­ит­ся, а я дур­но­го не делаю, я Жучку вы­тас­ки­ваю, меня мама с папой за это по­хва­лят.

(30)  Тёма улы­ба­ет­ся и снова спо­кой­но ждёт при­ли­ва сил. (31)  Таким об­ра­зом, не­за­мет­но его го­ло­ва вы­со­вы­ва­ет­ся на­ко­нец над верх­ним сру­бом ко­лод­ца. (32)  Сде­лав по­след­нее уси­лие, он вы­би­ра­ет­ся сам и вы­тас­ки­ва­ет Жучку. (33)  Но те­перь, когда дело сде­ла­но, силы быст­ро остав­ля­ют его, и он па­да­ет в об­мо­рок.

* Гарин-Ми­хай­лов­ский Ни­ко­лай Ге­ор­ги­е­вич (1852–1906)  — рус­ский пи­са­тель. Самым из­вест­ным его про­из­ве­де­ни­ем стала по­весть «Дет­ство Тёмы», с ко­то­рой он начал своё ли­те­ра­тур­ное твор­че­ство.

(1)  Я не лю­би­ла эту куклу. (2)  Её рост и внеш­ние до­сто­ин­ства срав­ни­ва­ли с моими. (3)  Взрос­лые на­ив­но по­ла­га­ли, что до­став­ля­ют мне удо­воль­ствие, когда с де­жур­но-⁠уми­ли­тель­ны­ми ин­то­на­ци­я­ми вос­хи­ща­лись мною.

—  (4)  Кто из вас де­воч­ка, а кто кукла  — труд­но по­нять!  — вос­кли­ца­ли они.

(5)  Я была хруп­кой и ма­ло­рос­лой. (6)  И от­то­го что все, вос­хи­ща­ясь этой хруп­ко­стью, име­но­ва­ли её «изя­ще­ством», а меня  — «ста­ту­эт­кой», мне не было легче. (7)  Я была са­мо­лю­би­ва, и мне ка­за­лось, что «ста­ту­эт­ка»  — этo лишь вещь, укра­ше­ние, а не че­ло­век, тем более что ста­ту­эт­ка­ми на­зы­ва­ли и трёх фар­фо­ро­вых собак, оце­пе­нев­ших на нашем бу­фе­те. (8)  Вос­пи­та­тель­ни­ца в дет­ском саду, слов­но ста­ра­ясь под­черк­нуть мою хлип­кость, вы­стро­и­ла нас всех по росту, на­чи­ная с самых вы­со­ких и кон­чая мною. (9)  Вос­пи­та­тель­ни­ца так и опре­де­ля­ла моё место в общем строю: «за­мы­ка­ю­щая».

—  (10)  Не огор­чай­ся: конец  — делу венец!  — услы­ша­ла я от отца. (11)  Венца на моей го­ло­ве, увы, не было, а вен­це­нос­ные за­маш­ки име­лись, и ко­ман­до­вать я очень лю­би­ла.

(12)  Цар­ство иг­ру­шек по-сво­е­му от­ра­жа­ло ре­аль­ный мир, ни­ко­го не уни­жая, а меня воз­вы­шая. (13)  Ми­ни­а­тюр­но­стью своей иг­руш­ки подчёрки­ва­ли, что со­зда­ны как бы для под­чи­не­ния мне. (14)  А без­раз­дель­но хо­зяй­ни­чать  — я со­об­ра­зи­ла уже тогда  — очень при­ят­но. (15)  Я рас­по­ря­жа­лась марш­ру­та­ми ав­то­мо­би­лей и по­ез­дов, по­вад­ка­ми и дей­стви­я­ми зве­рей, ко­то­рых в жизни бо­я­лась. (16)  Я власт­во­ва­ла, по­ве­ле­ва­ла  — они были бес­сло­вес­ны, без­молв­ны, и я втай­не по­ду­мы­ва­ла, что хо­ро­шо было бы и впредь об­ра­щать­ся с окру­жа­ю­щи­ми по­доб­ным об­ра­зом.

(17)  Но вдруг, когда мне ис­пол­ни­лось шесть лет, по­яви­лась огром­ная кукла с круг­лым лицом и рус­ским, хотя и не­обыч­ным для иг­руш­ки, име­нем Ла­ри­са. (18)  Отец привёз куклу из Япо­нии, где был в ко­ман­ди­ров­ке. (19)  Я долж­на была бы об­ра­до­вать­ся за­мор­ской иг­руш­ке. (20)  Но она была выше меня ро­стом, и я, бо­лез­нен­но на это от­ре­а­ги­ро­вав, сразу же её не­взлю­би­ла.

(21)  Мама не­ред­ко втор­га­лась в мои вза­и­мо­от­но­ше­ния с иг­руш­ка­ми.

—  (22)  Лю­бишь на­ка­зы­вать?  — впо­лу­шут­ку спро­си­ла как-⁠то она. (23)  И впо­лу­серьёз до­ба­ви­ла:  —  (24)  С бес­сло­вес­ны­ми так по­сту­пать нель­зя. (25)  Они же не могут от­ве­тить ни на добро, ни на зло.

—  (26)  На зло от­ве­ча­ют,  — воз­ра­зи­ла я.

—  (27)  Чем?

—  (28)  Под­чи­ня­ют­ся.

—  (29)  Это оскор­би­тель­но. (30)  Не для них... (31)  Для тебя!  — уже со­всем серьёзно ска­за­ла мама.

(32)  Она, по­хо­же, хо­те­ла, чтоб я от­ка­за­лась от аб­со­лют­ной вла­сти над сво­и­ми иг­руш­ка­ми. (33)  Она во­об­ще была про­тив са­мо­вла­стия. (34)  Но я к этому от­вра­ще­ния не пи­та­ла.

(35)  С по­яв­ле­ни­ем Ла­ри­сы мно­гое из­ме­ни­лось. (36)  Иг­ру­шеч­ное цар­ство, ка­за­лось, по­слуш­но за­дра­ло го­ло­ву и взи­ра­ло на неё снизу вверх. (37)  Так смот­ре­ла на Ла­ри­су и я. (38)  Как кукла она была более не­обыч­ной, по­ра­жа­ю­щей во­об­ра­же­ние, чем я как че­ло­век. (39)  Мы и кук­лой-⁠то её на­зы­вать не ре­ша­лись, а име­но­ва­ли толь­ко Ла­ри­сой.

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и дру­гие, по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.

(1)  Вес­ной 1942 года по ле­нин­град­ским ули­цам мед­лен­но шли две де­воч­ки  — Нюра и Рая Ива­но­вы. (2)  Впер­вые после дол­гой бло­кад­ной зимы oни от­пра­ви­лись пеш­ком с Пет­ро­град­ской сто­ро­ны на Нев­ский про­спект, ко Двор­цу пи­о­не­ров. (3)  Они об­хо­ди­ли перевёрну­тые трам­ваи, пря­та­лись от взры­вов в под­во­рот­нях, про­би­ра­лись по гру­дам раз­ва­лин на тро­туа­рах. (4)  3имой де­воч­ки по­хо­ро­ни­ли мать, умер­шую от го­ло­да, и оста­лись одни в за­копчённой квар­ти­ре с об­ле­де­нев­ши­ми сте­на­ми. (5)  Чтобы со­греть­ся, сжи­га­ли ме­бель, одеж­ду, книги. (6)  Осла­бев­шую Нюру, до войны со­лист­ку зна­ме­ни­то­го ан­сам­бля, ко­то­рым ру­ко­во­дил Исаак Оси­по­вич Ду­на­ев­ский, на сан­ках от­вез­ли в дет­ский дом де­вуш­ки  — бойцы от­ря­да про­ти­во­воз­душ­ной обо­ро­ны. (7)  Рая Ива­но­ва по­сту­пи­ла в ре­мес­лен­ное учи­ли­ще. (8)  На ис­хо­де пер­вой бло­кад­ной зимы их разыс­ка­ла ру­ко­во­ди­тель сту­дии Р. А. Вар­шав­ская. (9)  Как и дру­гие ра­бот­ни­ки Двор­ца пи­о­не­ров, она, толь­ко не­дав­но вы­пи­сан­ная из гос­пи­та­ля, шла по со­хра­нив­шим­ся ад­ре­сам, чтобы найти своих пи­том­цев. (10)  До войны Анич­ков дво­рец был ска­зоч­ным дет­ским цар­ством, и вот те­перь он снова го­то­вил­ся встре­чать детей.

(11)  Из уст в уста пе­ре­да­ва­лась ка­зав­ша­я­ся не­ве­ро­ят­ной весть: «Дво­рец пи­о­не­ров ждёт нас!» (12)  Об этой но­во­сти нель­зя было узнать ни из газет, ни из со­об­ще­ний по радио. (13)  Дво­рец пи­о­не­ров был по­ме­чен на гит­ле­ров­ских кар­тах как во­ен­ный объ­ект. (14)  Как были по­ме­че­ны и Эр­ми­таж, и Рус­ский музей.

(15)  Из рай­о­на в район, из дома в дом пе­ре­да­ва­ли как па­роль: «Со­брать­ся в на­зна­чен­ный час...», и по ули­цам осаждённого го­ро­да дви­га­лись дети  — так на­чал­ся по­двиг пе­да­го­гов и вос­пи­тан­ни­ков ле­нин­град­ско­го Двор­ца пи­о­не­ров.

(16)  Дети, ко­неч­но, были глу­бо­ко по­тря­се­ны вой­ной. (17)  Они ви­де­ли, как ру­шат­ся дома от взры­вов, как па­да­ют в го­лод­ном бес­па­мят­стве люди. (18)  Вера Бо­ро­ду­ли­на по­те­ря­ла отца, Витя Пан­фи­лов пе­ре­жил смерть се­ме­рых род­ных... (19)  В каж­дом доме было горе. (20)  Впе­ре­ди было ещё почти два года бло­ка­ды...

(21)  А в мае 1942 года во Двор­це пи­о­не­ров ра­бо­та­ли мно­го­чис­лен­ные круж­ки: тан­це­валь­ные, во­каль­ные, фор­те­пьян­ные, ру­ко­де­лия, ри­со­ва­ния, ху­до­же­ствен­но­го слова. (22)  Ис­кус­ство по­мо­га­ло детям вы­жить, но они ещё не знали о его под­лин­ной силе.

(23)  Летом 1942 года ребят впер­вые при­гла­си­ли на во­ен­ный крей­сер. (24)  Они по­еха­ли на гру­зо­вой ма­ши­не, за­хва­тив му­зы­каль­ные ин­стру­мен­ты и тан­це­валь­ные ко­стю­мы. (25)  На па­лу­бе ко­раб­ля играл ме­ло­дии Чай­ков­ско­го Витя Пан­фи­лов, тан­це­ва­ла Рая Ива­но­ва, чи­та­ла стихи Вера Бо­ро­ду­ли­на. (26)  По щекам мо­ря­ков, не раз смот­рев­ших смер­ти в лицо, текли слёзы. (27)  3нав­шие цену му­же­ству, мо­ря­ки ви­де­ли силу духа ле­нин­град­ских школь­ни­ков. (28)  Крей­сер го­то­вил­ся идти в бой, из ко­то­ро­го вер­нут­ся не все, и в этих ре­бя­тах была сама оду­хо­творённая на­деж­да. (29)  Про­ща­ясь с детьми, ко­ман­да по­стро­и­лась. (30)  Ре­бя­та стали вру­чать по­дар­ки, ко­то­рые при­вез­ли с собой. (31)  Взяв ма­тер­ча­тый кисет из рук де­воч­ки, стар­ши­на, на груди ко­то­ро­го было два бо­е­вых ор­де­на, ска­зал: «При­ни­маю тре­тью на­гра­ду Ро­ди­ны». (32)  Мо­ря­ки знали цену му­же­ству.

* Л. Ов­чин­ни­ко­ва  — со­вре­мен­ная рос­сий­ская пи­са­тель­ни­ца.

(1)  Меня часто спра­ши­ва­ют, по­че­му я, че­ло­век впол­не су­хо­пут­ный, так при­вя­зан к Се­ва­сто­по­лю, к мо­ря­кам и ко­раб­лям, я го­во­рю:

—  (2)  По­то­му что море я по­лю­бил в дет­стве.

(3)  И се­год­ня мне хо­чет­ся вспом­нить по­дроб­но­сти тех дней, когда я впер­вые ощу­тил тоску по Се­ва­сто­по­лю.

(4)  Это слу­чи­лось в на­ча­ле июня. (5)  Я от не­че­го де­лать зашёл к Ша­ли­мо­вым. (6)  Лёшка сер­ди­то ма­сте­рил из за­гну­той мед­ной труб­ки и гвоз­дя пугач-⁠хло­пуш­ку. (7)  На меня он толь­ко гля­нул с хму­рым рав­но­ду­ши­ем. (8)  В те дни, о ко­то­рых я рас­ска­зы­ваю, он драз­нил меня не­по­нят­ным про­зви­щем Кна­бель. (9)  Впро­чем, Лёшкины драз­нил­ки были без­злоб­ные, а

по-на­сто­я­ще­му злил­ся он, если к нему лезли под руку во время важ­ной ра­бо­ты. (10)  По­это­му я не стал со­вать­ся и раз­гля­ды­вать пугач, а смир­но при­сел на укры­тую су­кон­ным оде­я­лом койку.

(11)  На ко­рич­не­вом сукне ле­жа­ла книга, на ко­то­рой были раз­ла­пи­стые якоря, па­рус­ные ко­раб­ли и слова: «С. Гри­го­рьев. Ма­ла­хов кур­ган».

(12)  Всё, что было свя­за­но с морем и па­ру­са­ми, при­во­ди­ло меня в вол­не­ние. (13)  Книгу я тихо от­крыл и стал чи­тать, как де­ся­ти­лет­ний маль­чик Вень­ка стоит на крыше сво­е­го дома и смот­рит на вхо­дя­щую в бухту эс­кад­ру, как бле­стит на солн­це оран­же­вая реб­ри­стая че­ре­пи­ца на белых до­ми­ках.

(14)  Я ли­стал стра­ни­цы не­слыш­но и сидел не ше­ве­лясь, боясь лиш­ним дви­же­ни­ем на­пом­нить о себе.

(15)  Ви­ди­мо, с пу­га­чом ла­ди­лось: Лёшка, не ска­зав ни слова, ушёл, а через ми­ну­ту на дворе грох­ну­ло. (16)  Вы­стрел встрях­нул меня  — надо было при­ни­мать ре­ше­ние. (17)  По­про­сить Лёшку, чтобы дал по­чи­тать? (18)  Он может от­ве­тить «бери», а может и бурк­нуть «сам читаю» или «не моя». (19)  Я не­по­слуш­ны­ми паль­ца­ми рас­стег­нул на жи­во­те оло­вян­ные пу­гов­ки, за­пи­хал книгу и боком скольз­нул на кухню. (20)  Щёлкнул на двери крюч­ком и замер с книж­кой у стола...

(21)  Через какое-⁠то время Лёшка задёргал дверь.

—  (22)  Кна­бель, это ты сты­рил книгу?

—  (23)  Всё равно не дам, пока не до­чи­таю!  — от­ча­ян­но ска­зал я, по­то­му что рас­стать­ся с по­ве­стью о Се­ва­сто­по­ле было, ка­за­лось, выше моих сил.

—  (24)  Ну, толь­ко выйди,  — не­хо­ро­шим го­ло­сом пре­ду­пре­дил Лёшка.

(25)  К се­ре­ди­не сле­ду­ю­ще­го дня я до­чи­тал «Ма­ла­хов кур­ган» и, ви­но­ва­тый, го­то­вый к за­слу­жен­ной каре, но всё равно счаст­ли­вый, понёс книгу Лёшке. (26)  Лёшка встре­тил меня впол­не ми­ро­лю­би­во, улыб­нул­ся и ска­зал:

—  (27)  Да ладно, у меня сей­час «Во­семь­де­сят дней во­круг света» есть, а эту читай ещё, если охота...

(28)  И я читал ещё. (29)  Не спеша. (30)  Про Вень­ку и про На­хи­мо­ва, про ги­бель ко­раб­лей, за­топ­лен­ных у входа в бухту, и про мат­ро­сов на ба­сти­о­нах. (31)  А ещё в книге был Се­ва­сто­поль. (32)  Я читал о жут­ких не­пре­кра­ща­ю­щих­ся бом­бар­ди­ров­ках, о раз­ва­ли­нах и по­жа­рах, но сквозь дым во­ен­но­го раз­ру­ше­ния про­дол­жал ви­деть мир­ный и сол­неч­ный город у не­обо­зри­мо­го моря. (33)  Тот, ко­то­рый нужен был мне...

* Кра­пи­вин Вла­ди­слав Пет­ро­вич (род. в 1938 г.)  — дет­ский пи­са­тель. Его книги были вклю­че­ны в «Зо­ло­тую биб­лио­те­ку из­бран­ных про­из­ве­де­ний для детей и юно­ше­ства», «Биб­лио­те­ку при­клю­че­ний и на­уч­ной фан­та­сти­ки», «Биб­лио­те­ку ми­ро­вой ли­те­ра­ту­ры для детей». Не­ко­то­рые про­из­ве­де­ния пи­са­те­ля экра­ни­зи­ро­ва­ны.

(1)  Вы когда-⁠ни­будь сто­я­ли под ок­на­ми му­зы­каль­но­го учи­ли­ща на мок­ром ас­фаль­те, в ко­то­ром от­ра­жа­ет­ся свет боль­ших пря­мо­уголь­ных окон? (2)  Идёт не­ви­ди­мый мел­кий дождь. (3)  А из освещённых празд­нич­ных окон му­зы­каль­но­го учи­ли­ща до­но­сят­ся при­глушённые звуки раз­ных ин­стру­мен­тов, и дом похож на ор­кестр, ко­то­рый на­стра­и­ва­ет­ся перед кон­цер­том.

(4)  Маль­чик шёл из бу­лоч­ной, а хлеб спря­тал от дождя под паль­то. (5)  На улице было сквер­но. (6)  Люди меч­та­ли по­ско­рее до­брать­ся до крыши, очу­тить­ся в сухом месте. (7)  А он раз­гу­ли­вал под ок­на­ми му­зы­каль­но­го учи­ли­ща.

(8)  Маль­чик искал скрип­ку. (9)  И нашёл её. (10)  Она зву­ча­ла в окне вто­ро­го этажа. (11)  Он при­слу­шал­ся. (12)  Скрип­ка пла­ка­ла и сме­я­лась, она ле­та­ла по небу и уста­ло брела по земле. (13)  Все окна как бы умолк­ли и по­гас­ли.

(14)  Све­ти­лось толь­ко одно. (15)  Маль­чик стоял под ним, а дождь тёк за во­рот­ник. (16)  Не­ожи­дан­но кто-⁠то по­ло­жил ему руку на плечо. (17)  Он вздрог­нул и обер­нул­ся. (18)  На тро­туа­ре сто­я­ла круг­ло­ли­цая де­воч­ка с двумя ко­рот­ки­ми тол­сты­ми ко­сич­ка­ми. (19)  В руке де­воч­ка дер­жа­ла огром­ный ви­о­лон­чель­ный фу­тляр.

—  (20)Опять ждёшь Диану?  — спо­кой­но спро­си­ла де­воч­ка.

(21)  Её голос за­глу­шил скрип­ку. (22)  Маль­чик не­до­воль­но по­мор­щил­ся и про­бур­чал:

—  Ни­ко­го я не жду.

—  (23)  Не­прав­да,  — не от­сту­па­ла де­воч­ка,  — чего ради сто­ять на дожде, если ни­ко­го не ждёшь.

—  (24)  Я ходил за хле­бом,  — от­ве­тил маль­чик,  — вот ви­дишь... хлеб.

—  (25)  Пойдём,  — уве­рен­но ска­за­ла де­воч­ка.  —  (26)  Что мок­нуть.

(27)  Ему ни­че­го не оста­ва­лось, как пойти рядом с ней. (28)  Ярко освещённый дом му­зы­каль­но­го учи­ли­ща рас­тво­рил­ся в дожде.

—  (29)  Зна­ешь что,  — пред­ло­жи­ла она,  — пойдём ко мне. (30)  Я сыг­раю тебе нок­тюрн. (31)  Мы будем пить чай.

(32)  Он ни­че­го не от­ве­тил. (33)  Он вдруг по­ду­мал, как было бы хо­ро­шо, если бы вме­сто этой круг­ло­ли­цей рядом была Диана. (34)  И если бы она ска­за­ла: «Я сыг­раю тебе нок­тюрн. (35)  Мы будем пить чай».

—  (36)  Так пойдём ко мне?  — робко по­вто­ри­ла де­воч­ка.

—  (37)  Всё равно,  — ска­зал он.

—  (38)  Вот и хо­ро­шо!

(39)  Дождь не про­хо­дил. (40)  Он об­во­ла­ки­вал фо­на­ри, зда­ния, си­лу­эты де­ре­вьев. (41)  Все пред­ме­ты те­ря­ли форму, рас­плы­ва­ясь. (42)  Город обмяк от дождя. (43)  А по­че­му он дол­жен гордо сто­ять под ок­на­ми му­зы­каль­но­го учи­ли­ща и ждать Диану? (44)  Она про­бе­га­ет мимо легко и сво­бод­но, слов­но никто не стоит под ок­на­ми и не ждёт её. (45)  Ко­неч­но, ей всё равно, стоит он или не стоит. (46)  Есть он или его нет. (47)  А эта круг­ло­ли­цая, на­про­тив, сама за­го­ва­ри­ва­ет, и не убе­га­ет, и зовёт его слу­шать нок­тюрн и пить чай.

(48)  Всё скла­ды­ва­лось очень хо­ро­шо. (49)  Круг­ло­ли­цая уже не ка­за­лась ему такой круг­ло­ли­цей и во­об­ще была слав­ная дев­чон­ка. (50)  Она уво­ди­ла его от нуд­но­го дождя, от не­до­ступ­ной скрип­ки, от хо­лод­ной Дианы. (51)  Боль­ше он не будет ис­кать окно со скрип­кой, а будет при­слу­ши­вать­ся к го­ло­су ви­о­лон­че­ли.

(52)  Вдруг маль­чик как бы за­пнул­ся. (53)  Ему по­ка­за­лось, что это не он ша­га­ет по дождю с боль­шой тяжёлой ви­о­лон­че­лью, что это кто-то дру­гой. (54)  И этот дру­гой не имеет ни­ка­ко­го от­но­ше­ния к не­при­ступ­но­му зда­нию му­зы­каль­но­го учи­ли­ща, к его та­ин­ствен­ной жизни, к ярким окнам, у ко­то­рых свои раз­ные го­ло­са. (55)  Всё про­па­ло. (56)  И его са­мо­го уже нет...

(57)  В сле­ду­ю­щее мгно­ве­ние он оста­но­вил­ся. (58)  Он по­ста­вил боль­шой чёрный фу­тляр на мок­рый ас­фальт и при­сло­нил его к стене дома. (59)  Потом он крик­нул:

—  Пока!

(60)  И по­бе­жал.

—  (61)  Куда ты?.. (62)  А как же нок­тюрн?  — крик­ну­ла ему вслед круг­ло­ли­цая де­воч­ка.

(63)  Но он не огля­нул­ся и ни­че­го не от­ве­тил. (64)  Он бежал об­рат­но к му­зы­каль­но­му учи­ли­щу, к скрип­ке, к са­мо­му себе.

* Яко­влев Юрий Яко­вле­вич (1923–1996)  — пи­са­тель и сце­на­рист, автор книг для детей и юно­ше­ства.

(1)  Толя осени не любил. (2)  Не любил за то, что опа­да­ли ли­стья и «реже сол­ныш­ко бли­ста­ло», а боль­ше всего за то, что осе­нью часто дожди не пус­ка­ли его на улицу.

(3)  Но вот на­сту­пи­ло такое утро, когда все окна были в из­ви­ли­стых во­дя­ных до­рож­ках, а дождь за­ко­ла­чи­вал и за­ко­ла­чи­вал что-⁠то в крышу... (4)  Но мама не удер­жи­ва­ла Толю дома, а даже по­то­рап­ли­ва­ла. (5)  И Толя по­чув­ство­вал, что те­перь он со­всем боль­шой: папа тоже ходил на ра­бо­ту

в любую по­го­ду!

(6)  Мама вы­ну­ла из шкафа зон­тик и белый плащ, ко­то­рый Толя тай­ком на­де­вал вме­сто ха­ла­та, когда они с ре­бя­та­ми иг­ра­ли в док­то­ров.

—  (7)  Ты куда?  — уди­вил­ся Толя.

—  (8)  Тебя про­во­жу.

—  (9)  Меня... про­во­жать? (10)  Что ты?

(11)  Мама вздох­ну­ла и по­ло­жи­ла при­го­тов­лен­ные вещи об­рат­но в шкаф.

(12)  Толе очень нра­ви­лось бе­жать в школу под дождём. (13)  Один раз он обер­нул­ся и вдруг на дру­гой сто­ро­не улицы уви­дел маму. (14)  На улице было много пла­щей и зон­ти­ков, но маму он узнал сразу. (15)  А она, за­ме­тив, что Толя обер­нул­ся, спря­та­лась за углом ста­ро­го двух­этаж­но­го дома.

(16)  «Пря­чет­ся!»  — сер­ди­то по­ду­мал Толя. (17)  И по­бе­жал ещё быст­рей, чтоб мама не взду­ма­ла до­го­нять его.

(18)  Возле самой школы он обер­нул­ся ещё раз, но мамы уже не было.

(19)  «Вер­ну­лась»,  — с об­лег­че­ни­ем по­ду­мал он.

(20)  На тор­же­ствен­ной ли­ней­ке уче­ни­ки стро­и­лись по клас­сам. (21)  Мо­ло­дая учи­тель­ни­ца про­вор­но сма­хи­ва­ла с лица мок­рые пряд­ки волос и кри­ча­ла:

—  (22)  Пер­вый «В»! (23)  Пер­вый «В»!

(24)  Толя знал, что пер­вый «В»  — это он. (25)  Учи­тель­ни­ца по­ве­ла ребят на четвёртый этаж.

(26)  Ещё дома Толя решил, что ни за что не сядет за парту с дев­чон­кой. (27)  Но учи­тель­ни­ца, слов­но шутя, спро­си­ла его:

—  (28)  Ты, на­вер­ное, хо­чешь сесть с Чер­но­вой, да?

(29)  И Толе по­ка­за­лось, будто он и прав­да все­гда меч­тал си­деть рядом с Чер­но­вой.

(30)  Учи­тель­ни­ца рас­кры­ла жур­нал и на­ча­ла пе­ре­клич­ку. (31)  После пе­ре­клич­ки она ска­за­ла:

—  (32)  Орлов, при­крой, по­жа­луй­ста, окно.

(33)  Толя сразу вско­чил и подошёл к окну, но до­тя­нуть­ся до ручки ему было не­лег­ко. (34)  Он при­под­нял­ся и вдруг замер на цы­поч­ках: за окном он не­ожи­дан­но уви­дел маму. (35)  Она сто­я­ла, держа в руках сло­жен­ный зон­тик, не об­ра­щая вни­ма­ния на дождь, ко­то­рый сте­кал с плаща, и мед­лен­но во­ди­ла гла­за­ми по окнам школы: мама, на­вер­но, хо­те­ла уга­дать, в каком клас­се сидит её Толя.

(36)  И тут он не смог рас­сер­дить­ся. (37)  На­о­бо­рот, ему за­хо­те­лось вы­су­нуть­ся на улицу, по­ма­хать маме и гром­ко, чтобы не за­глу­шил дождь, крик­нуть: (38)  «Не вол­нуй­ся! (39)  Не вол­нуй­ся, ма­моч­ка... (40)  Всё хо­ро­шо!» (41)  Но крик­нуть он не мог, по­то­му что на уроке кри­чать не по­ла­га­ет­ся.

* Алек­син Ана­то­лий Ге­ор­ги­е­вич (род. в 1924 г.)  — пи­са­тель, дра­ма­тург. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Мой брат иг­ра­ет на клар­не­те», «Дей­ству­ю­щие лица и ис­пол­ни­те­ли», «Тре­тий в пятом ряду» и др., по­вест­ву­ют глав­ным об­ра­зом о мире юно­сти.