(1)  Ста­рень­кий двух­этаж­ный дом с об­луп­лен­ной шту­ка­тур­кой стоял на краю го­ро­да. (2)  Над две­рью ви­се­ла синяя с бе­лы­ми бук­ва­ми вы­вес­ка: «Го­род­ской дом ребёнка». (3)  Ва­лен­тин, а за ним и Коля вошли в одну из ком­нат, где си­де­ла жен­щи­на-⁠на­чаль­ни­ца.

(4)  Ни­ко­лай при­мо­стил­ся на стуле возле стен­ки, и, пока Ва­лен­тин объ­яс­нял цель их ви­зи­та, маль­чик огля­дел­ся. (5)  Ком­на­та, в ко­то­рой вдоль стен сто­я­ли шкафы с не­пло­хи­ми иг­руш­ка­ми, сразу видно, ино­стран­но­го про­из­вод­ства, и на сте­нах ви­се­ли раз­но­цвет­ные ка­лен­да­ри и пла­ка­ты, была про­стор­ной и свет­лой. (6)  3а спи­ной у дет­ской на­чаль­ни­цы не­гром­ко гудел фин­ский хо­ло­диль­ник, а на окнах ко­лы­ха­лись ро­зо­вые за­на­вес­ки из кра­си­вой ткани.

—  (7)  Вы зна­е­те,  — за­го­во­ри­ла на­чаль­ни­ца,  — мы у себя до­ку­мен­ты не хра­ним, всё пе­ре­даётся даль­ше, в дет­ский дом, в ин­тер­нат. (8)  У тебя что со­хра­ни­лось,  — спро­си­ла, об­ра­ща­ясь к Коле,  — мет­ри­ка¹, это ясно, а ещё что?

—  (9)  Ни­че­го,  — ска­зал он в смя­те­нии.

—  (10)  А ты очень хо­чешь найти маму?

(11)  Он вздрог­нул и ото­ро­пел от глу­по­го во­про­са, сму­тил­ся, мот­нул го­ло­вой, потом про­го­во­рил:

—  (12)  Не очень...

—  (13)  Ну и ум­ни­ца!  — вос­клик­ну­ла на­чаль­ни­ца и вну­ши­тель­но про­из­нес­ла, раз­де­ляя слова:  —  (14)  Как! (15)  Пе­да­гог! (16)  Я утвер­ждаю! (17)  Что! (18)  Лучше! (19)  Не ис­кать!  —  (20)  И вдруг до­ба­ви­ла каким-⁠то не­ожи­дан­но че­ло­ве­че­ским тоном:  —  (21)  А то разо­ча­ру­ешь­ся. (22)  Ста­нешь ещё более... оди­нок. (23)  Но вы, ко­неч­но, за­ез­жай­те не­дель­ки через три-⁠че­ты­ре, я за­про­шу наш де­пар­та­мент, потом за­яв­ка уйдёт в архив, зна­е­те, всё те­перь не так про­сто...

—  (24)  Ни­ко­лай, сту­пай в ма­ши­ну,  — улы­ба­ясь, мягко по­про­сил Ва­лен­тин, и па­рень, веж­ли­во по­про­щав­шись, вышел в ко­ри­дор.

(25)  Он по­сто­ял в ко­ри­до­ре и уже хотел ухо­дить, но вдруг пошёл не к вы­хо­ду, а вдоль по ко­ри­до­ру, за­стлан­но­му крас­ной до­рож­кой. (26)  Дет­ский писк ста­но­вил­ся внят­нее, отчётли­вее, и Коля от­крыл белую дверь: в боль­шой и свет­лой ком­на­те вдоль стен сто­я­ли ря­да­ми де­ре­вян­ные кро­ват­ки, а в них ле­жа­ли мла­ден­цы. (27)  Взрос­лых нигде не было видно. (28)  Ни­ко­лай дви­нул­ся между ря­да­ми, осмат­ри­вая лица со­всем ма­лень­ких людей, гля­дев­ших на него кто с удив­ле­ни­ем, кто с без­раз­ли­чи­ем, как вдруг за спи­ной услы­шал чей-⁠то голос:

—  (29)  Вы как тут ока­за­лись?!

(30)  Он обер­нул­ся. Перед ним сто­я­ла жен­щи­на  — мед­сест­ра, на­вер­ное.

(31)  А Ни­ко­лая била в висок ужас­ная мысль. (32)  Он знал, был уве­рен, но ему тре­бо­ва­лось под­твер­жде­ние, и он спро­сил:

—  (33)  Их бро­си­ли?

(34)  Тётка усмех­ну­лась:

—  (35)  Ни­че­го страш­но­го. (36)  Вы­рас­тим. (37)  Вы­хо­дим. (38)  Вы­кор­мим.

—  (39)  А вы чего-⁠то хо­ро­шо живёте!  — вдруг ска­зал Ни­ко­лай.  —  (40)  Хо­ло­диль­ни­ки-⁠мо­ро­зиль­ни­ки, иг­руш­ки.

—  (41)  Как же,  — от­ве­ти­ла она,  — к нам вся­кие аме­ри­кан­цы пач­ка­ми едут, де­ти­шек усы­нов­ля­ют. (42)  Наши-⁠то бе­лень­кие, кре­пень­кие, прав­да, боль­ных много, да разве это для аме­ри­ка­нок-⁠то беда? (43)  У них вон всё есть, вся­кие ле­кар­ства. (44)  Вот наших и берут. (45)  И по­да­роч­ки везут, а как же, чего тут пло­хо­го? (46)  И дет­кам хо­ро­шо, и дому, где вы­рос­ли.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич (род. в 1935 г.)  — пи­са­тель, жур­на­лист. Осо­бое вни­ма­ние в своих про­из­ве­де­ни­ях пи­са­тель уде­ля­ет роли семьи и школы в вос­пи­та­нии ребёнка, в фор­ми­ро­ва­нии его ха­рак­те­ра.

----------

¹Мет­ри­ка  — сви­де­тель­ство о рож­де­нии.

(1)  Как-⁠то летом Лёвка, при­мо­стив­шись на за­бо­ре, по­ма­хал рукой Серёже.

—  (2)  Смот­ри-⁠ка... ро­гат­ка у меня. (З)  Сам сде­лал! (4)  Бьёт без про­ма­ха!

(5)  Ро­гат­ку ис­про­бо­ва­ли. (6)  Марья Пав­лов­на вы­гля­ну­ла из окна.

—  (7)  Это не­хо­ро­шая игра, ведь вы мо­же­те по­пасть в моего кота.

—  (8)  Так что же, из-⁠за ва­ше­го кота нам и по­иг­рать нель­зя?  — дерз­ко спро­сил Лёвка.

(9)  Марья Пав­лов­на при­сталь­но по­смот­ре­ла на него, взяла Мур­лыш­ку на руки, по­ка­ча­ла го­ло­вой и за­кры­ла окно.

—  (10)  Ну и на­пле­вать!  — ска­зал Лёвка.  —  (11)  Мне в во­до­сточ­ную трубу по­пасть хо­чет­ся.

(12)  Он долго вы­би­рал ка­ме­шек по­круп­нее, потом на­тя­нул длин­ную ре­зин­ку  — из окна Марьи Пав­лов­ны со зво­ном по­сы­па­лись стёкла. (13)  Маль­чи­ки за­мер­ли.

—  (14)  Бежим!  — крик­нул Лёвка, и ре­бя­та бро­си­лись наутёк.

(15)  На­ста­ли не­при­ят­ные дни ожи­да­ния рас­пла­ты.

—  (16)  Ста­ру­ха обя­за­тель­но по­жа­лу­ет­ся,  — го­во­рил Лёвка.  — (17)  Вот злю­щая какая! (18)  По­до­жди... я ей устрою штуку! (19)  Будет она знать...

(20)  Лёвка по­ка­зал на Мур­лыш­ку, ко­то­ро­го лю­би­ли все со­се­ди, по­то­му что он ни­ко­му не до­став­лял хло­пот, а це­лы­ми днями мирно спал за окном, под­толк­нул Серёжу и за­шеп­тал что-⁠то на ухо то­ва­ри­щу.

—  (21)  Да, хо­ро­шо бы,  — ска­зал Серёжа.

(22)  Про­шло не­сколь­ко дней.

(23)  ...Укрыв­шись с го­ло­вой шер­стя­ным оде­я­лом и осво­бо­див одно ухо, Серёжа при­слу­ши­вал­ся к раз­го­во­ру ро­ди­те­лей.

—  (24)  Как ты ду­ма­ешь, куда он мог деть­ся?

—  (25)  Ну что я могу ду­мать,  — усмех­нул­ся отец.  —  (26)  Может, пошёл кот по­гу­лять, вот и всё. (27)  А может, украл кто-⁠ни­будь? (28)  Есть такие под­ле­цы...

—  (29)  Не может быть,  — ре­ши­тель­но ска­за­ла мать,  — на этой улице все знают Марью Пав­лов­ну. (З0)  Никто так не оби­дит ста­рую, боль­ную жен­щи­ну... (31)  Ведь этот Мур­лыш­ка  — вся её жизнь!

(32)  На дру­гой день Марья Пав­лов­на по­до­шла к маль­чи­кам.

—  (ЗЗ)  Ре­бят­ки, вы не ви­де­ли Мур­лыш­ку?  —  (34)  голос у неё был тихий, глаза серые, пу­стые.

—  (35)  Нет,  — глядя в сто­ро­ну, ска­зал Серёжа.

(З6)  Марья Пав­лов­на вздох­ну­ла, про­ве­ла рукой по лбу и

мед­лен­но пошла домой. (37)  Лёвка скор­чил гри­ма­су.

—  (38)  Под­ли­зы­ва­ет­ся... (39)  А вред­ная всё-⁠таки,  — он по­кру­тил го­ло­вой.  —  (40)  И прав­да, сама ви­но­ва­та... (41)  Ду­ма­ет, если мы дети, так мы и по­сто­ять за себя не су­ме­ем!

—  (42)  Фи!  — свист­нул Лёвка.  —  (43)  Плак­са какая! По­ду­ма­ешь  — рыжий кот про­пал!

(44)  Так про­шло ещё не­сколь­ко дней. (45)  Все со­се­ди вклю­чи­лись в по­ис­ки кота, а не­счаст­ная Марья Пав­лов­на со­всем от­ча­я­лась и слег­ла с сер­деч­ным при­сту­пом.

(46)  И ре­бя­та не вы­дер­жа­ли.

—  (47)  Надо найти ста­руш­ку, ко­то­рой мы от­да­ли кота,  — ре­ши­ли они.

(48)  Но легко ска­зать «найти», а где её сы­щешь те­перь, когда столь­ко дней про­шло.

(49)  Не­ожи­дан­но им по­вез­ло: они уви­де­ли её на го­род­ском рынке и опро­ме­тью бро­си­лись к по­жи­лой жен­щи­не, ко­то­рая даже ис­пу­га­лась:

—  (50)  Да чего вам от меня на­доб­но-⁠то?

—  (51)  Ко­ти­ка ры­же­го, ба­буш­ка! (52)  Пом­ни­те, мы от­да­ли вам на улице.

—  (53)  Ишь ты... (54)  Назад, зна­чит, взять хо­ти­те? (55)  Кот ваш орёт днём и ночью. (56)  Со­всем не нра­вит­ся он мне.

(57)  Когда ста­руш­ка при­ве­ла их к сво­е­му до­ми­ку, Лёвка прыг­нул в па­ли­сад­ник, уце­пил­ся обе­и­ми ру­ка­ми за де­ре­вян­ную раму и при­жал­ся носом к окну:

—  (58)  Мур­лыш­ка! (59)  Уса­тень­кий...

(60)  Через ми­ну­ту маль­чиш­ки тор­же­ствен­но ша­га­ли по улице.

—  (61)  Толь­ко б не упу­стить те­перь,  — пых­тел Лёвка.  — (62)  Нашёлся-⁠таки! (6З)  Уса­тый-⁠по­ло­са­тый!

* Осе­е­ва-⁠Хмелёва Ва­лен­ти­на Алек­сан­дров­на (1902—1969)  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца. Са­мы­ми из­вест­ны­ми её про­из­ве­де­ни­я­ми стали по­ве­сти «Динка», «Динка про­ща­ет­ся с дет­ством».

(1)  Она воз­ник­ла перед взгля­дом Алек­сея как-⁠то ве­че­ром, в час бе­ше­но­го при­сту­па его боли, и мимо не про­шла, за­дер­жа­лась. (2)  Это уж потом узнал Пря­хин, что ра­бо­та­ет тётя Груня не са­ни­тар­кой, не мед­сест­рой, а вахтёршей, сидит при входе, а после смены об­хо­дит гос­пи­таль­ные па­ла­ты, чтобы кому во­дич­ки по­дать, кому по­до­ткнуть хо­лод­ное су­кон­ное оде­яль­це, хотя никто её об этом не про­сил. (3)  Толь­ко разве надо про­сить, когда война, когда люди нуж­да­ют­ся в со­стра­да­нии боль­ше, чем в хлебе? (4)  И не­гра­мот­ная ста­ру­ха бро­ди­ла ве­че­ра­ми между коек, взби­вая по­душ­ки, кладя ком­прес­сы на жаром пы­шу­щие лбы и при­го­ва­ри­вая, при­го­ва­ри­вая какие-⁠то сло­веч­ки, то ли уба­ю­ки­вая ими, то ли сказ­ку какую вол­шеб­ную рас­ска­зы­вая.

(5)  Вот так же вошла она в Алек­се­ев взгляд, в его рас­ши­рен­ные болью зрач­ки, при­ло­жи­ла ла­до­шку к щеке, как-⁠то удоб­но об­ло­ко­ти­лась, по­сто­я­ла ми­ну­точ­ку, вздох­ну­ла и на­кло­ни­лась к Пря­хи­ну, не­ожи­дан­но силь­но, но ак­ку­рат­но при­под­ня­ла одной рукой его го­ло­ву, а дру­гой взби­ла по­душ­ку.

(6)  Когда за­кан­чи­ва­лось её де­жур­ство, уса­жи­ва­лась те­перь тётя Груня на та­бу­рет возле Алек­сея, сма­чи­ва­ла угол­ком по­ло­тен­ца ссох­ши­е­ся, запёкши­е­ся его губы, и об­ти­ра­ла лицо, и под­но­си­ла во­дич­ки, и всё время гла­ди­ла она его хо­лод­ную, не­жи­вую руку и при­го­ва­ри­ва­ла, при­го­ва­ри­ва­ла, не жалея слов, мяг­ких, как хо­ро­шая по­вяз­ка.

(7)  И гла­ди­ла она и гла­ди­ла Алек­сея по хо­лод­ной руке и, ви­ди­мо, до­би­лась-⁠таки сво­е­го. (8)  Рука по­ро­зо­ве­ла, стала тёплой, и од­на­ж­ды Пря­хин по­смот­рел на тётю Груню осо­знан­но и за­пла­кал. (9)  И она за­пла­ка­ла тоже. (10)  Толь­ко её слёзы лёгкие были. (11)  3нала тётя Груня, что сво­е­го до­би­лась, что те­перь вы­жи­вет этот сол­дат, по­то­му что боль свою по­бе­дил, и ещё за­пла­ка­ла она от­то­го, что муж её и сын с фрон­та давно ве­сточ­ки не шлют и, может, вот так же, как этот бе­до­ла­га Алек­сей Пря­хин, в гос­пи­та­ле где-ни­будь ма­ют­ся, вот так же стра­дая и му­ча­ясь... (12)  Как же могла она, мать и жена, не хо­дить в па­ла­ты после де­жур­ства, как могла не при­го­ва­ри­вать своих лас­ко­вых слов, как могла не по­мочь Алек­сею?

(13)  После вы­пис­ки тётя Груня при­ве­ла Алек­сея в свой домик, чи­стень­кий и уют­ный.

(14)  В углу за за­на­вес­кой вроде от­дель­ной ком­нат­ки, и тётя Груня кив­ну­ла на неё:

—  (15)  Вон твоя ком­на­туш­ка.

—  (16)  Тётя Груня, как с тобой рас­счи­ты­вать­ся-⁠то стану?  — улыб­нул­ся Пря­хин.  —  (17)  Каким зла­том-⁠се­реб­ром?

—  (18)  И-⁠и, милай,  — от­ве­ти­ла тётя Груня сер­ди­то.  —  (19)  Кабы люди за всё друг с друж­кой рас­счи­ты­вать­ся при­ня­лись, весь бы мир в ма­га­зин пре­вра­ти­ли. (20)  Храни нас Бог от этого ма­га­зи­на! (21)  Тогда уж добро из­ни­что­жит­ся! (22)  Не ста­нет его.

—  (23)  По­че­му?  — уди­вил­ся Алек­сей.

(24)  Тётя Груня стро­го на него по­гля­де­ла.

—  (25)  По­то­му как добро без ко­ры­сти. (26)  Аль не знал?

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич (род. в 1935 г.)  — пи­са­тель, жур­на­лист. Осо­бое вни­ма­ние в своих про­из­ве­де­ни­ях пи­са­тель уде­ля­ет роли семьи и школы в вос­пи­та­нии ребёнка, в фор­ми­ро­ва­нии его ха­рак­те­ра.

(1)  Солн­це пле­щет­ся в со­цве­ти­ях черёмухи, сле­пит глаза ро­зо­вы­ми крас­ка­ми зари. (2)  Вот ми­но­ва­ла ночь. (3)  Ве­че­ром  — тор­же­ство, вру­че­ние ат­те­ста­тов, танцы. (4)  Вы­пуск­ной вечер моего клас­са...

(5)  Де­сять лет назад, когда я толь­ко при­ш­ла ра­бо­тать в школу-⁠ин­тер­нат после ин­сти­ту­та, мне дали пер­во­кла­шек из дет­ско­го дома, и я часто вспо­ми­наю ту суб­бо­ту, когда уви­де­ла своих «птен­цов» на лест­ни­це. (6)  На каж­дой сту­пень­ке сто­я­ли ма­лень­кие люди в серых ко­стюм­чи­ках и ко­рич­не­вых пла­тьи­цах. (7)  Нет, на­звать их ма­лы­ша­ми не по­во­ра­чи­вал­ся язык: это были пе­чаль­ные ма­лень­кие люди. (8)  Они сто­я­ли друг над друж­кой, го­ло­ва над го­ло­вой, руки по швам, они за­мер­ли, точно го­то­ви­лись сфо­то­гра­фи­ро­вать­ся. (9)  Толь­ко вот глаза, ко­неч­но, были не для фо­то­гра­фии: удивлённые, пе­чаль­ные, не­по­ни­ма­ю­щие глаза. (10)  Они на­блю­да­ли, как дру­гих детей род­ствен­ни­ки за­би­ра­ли на вы­ход­ные домой. (11)  Внизу царил смех, ки­пе­ла ра­дость, а там, на сту­пень­ках, дро­жа­ла обида. (12)  Помню то острое чув­ство вины, ко­то­рое прон­зи­ло меня, и при­шли про­стые мысли: у ма­лы­шей ни­ко­го нет, им нужен кто-то, очень близ­кий нужен. (13)  Им нужен дом. (14)  Род­ные люди.

(15)  И я со всей пыл­ко­стью и са­мо­на­де­ян­но­стью, ко­то­рые свой­ствен­ны мо­ло­дым, при­сту­пи­ла к делу. (16)  По­лу­чив со­гла­сие ди­рек­то­ра ин­тер­на­та, я на­пи­са­ла ста­тью в га­зе­ту, где рас­ска­за­ла про наших ре­бя­ти­шек. (17)  Ещё я на­пи­са­ла о том, что ре­бя­там нужны близ­кие кон­так­ты с дру­ги­ми лю­дь­ми, чтобы эти люди были дру­зья­ми детей на всю жизнь. (18)  Не род­ны­ми, так близ­ки­ми.

(19)  В день вы­хо­да га­зе­ты я очень вол­но­ва­лась. (20)  Но ре­зуль­тат не за­ста­вил себя ждать. (21)  В пят­ни­цу с ран­не­го утра школь­ный ве­сти­бюль был полон на­ро­ду: при­шли люди, ко­то­рые хо­те­ли взять наших пер­во­кла­шек на вы­ход­ные к себе домой. (22)  Выбор был велик, же­ла­ю­щих при­греть наших ребят ока­за­лось боль­ше чем до­ста­точ­но, но мы да­ва­ли раз­ре­ше­ние толь­ко после по­дроб­но­го раз­го­во­ра с каж­дым из при­шед­ших. (23)  И вот что из этого по­лу­чи­лось.

(24)  Пер­вый класс мы за­кон­чи­ли с таким ре­зуль­та­том: пя­те­рых де­ти­шек усы­но­ви­ли и удо­че­ри­ли. (25)  Де­сять маль­чи­ков и де­во­чек, как мы и пред­по­ла­га­ли, нашли хо­ро­ших дру­зей. (26)  Ше­сте­ро  — об­сто­я­тель­ства сло­жи­лись так  — в гости хо­дить пе­ре­ста­ли.

(27)  Можно счи­тать, бла­го­по­луч­ный исход. (28)  Счёт шесть-⁠пят­на­дцать. (29)  Но судь­ба ше­сте­рых, вер­нув­ших­ся в ин­тер­нат на­все­гда, му­чи­ла меня дол­гие-дол­гие годы. (30)  Ше­сте­ро моих детей, при­кос­нув­шись к се­мей­но­му огню, ли­ши­лись его тепла. (31)  В них, при­зна­юсь чест­но, вся эта ис­то­рия оста­ви­ла нелёгкий след, и мне часто ка­за­лось, что со вре­ме­нем боль не ути­ха­ла, а по­лу­ча­ла новое вы­ра­же­ние. (32)  Ничем не объ­яс­ни­мым не­по­ви­но­ве­ни­ем, кас­ка­дом двоек, гру­бо­стью. (33)  И целых де­вять сле­ду­ю­щих лет я пы­та­лась вы­ров­нять нити, рас­пу­тать узлы и свя­зать глад­кую ре­бя­чью судь­бу. (34)  И с точки зре­ния ре­зуль­та­тив­но­сти счёт пят­на­дцать-⁠шесть не так уж плох. (35)  Но я не про пят­на­дцать. (36)  Я про шесть...

(37)  Раным-⁠рано. (38)  На улице тишь, толь­ко шар­ка­ет мет­лой двор­ник. (39)  День лишь за­ни­ма­ет­ся. (40)  И вдруг... (41)  Хор го­ло­сов  — маль­чи­ше­чьих и дев­ча­чьих  — скан­ди­ру­ет под моим окном:

—  (42)  Ма-⁠ма На-⁠дя! (43)  Ма-⁠ма На-⁠дя!

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич (род. в 1935 г.)  — пи­са­тель, жур­на­лист. Осо­бое вни­ма­ние в своих про­из­ве­де­ни­ях пи­са­тель уде­ля­ет роли семьи и школы в вос­пи­та­нии ребёнка, в фор­ми­ро­ва­нии его ха­рак­те­ра.

(1)  В вос­кре­се­нье отец раз­бу­дил меня, когда было ещё со­всем темно.

—  (2)  Вста­вай-⁠ка живо! (3)  Всю кра­со­ту про­спишь, соня. (4)  На те­те­ре­ви­ный ток опоз­да­ем!

(5)  Я с тру­дом оч­нул­ся от дрёмы, на­ско­ро умыл­ся, выпил круж­ку мо­ло­ка, и, когда я был готов, мы дви­ну­лись в путь.

(6)  По рых­ло­му снегу сту­па­ли на­у­гад, то и дело про­ва­ли­ва­ясь в кол­до­би­ны. (7)  Пря­мо­го пути не было, при­ш­лось сде­лать крюк  — обой­ти ни­зи­ну. (8)  И тут я вспом­нил, что ружьё-⁠то мы за­бы­ли...

—  (9)  Не беда,  — успо­ко­ил меня отец.  — Не за тем идём...

(10)  Я опу­стил го­ло­ву: что же де­лать в лесу без ружья?! (11)  Ми­но­ва­ли же­лез­но­до­рож­ное по­лот­но и через поле по узкой тропе за­спе­ши­ли к ещё сон­но­му, го­лу­бе­ю­ще­му вдали лесу.

(12)  Ап­рель­ский воз­дух тре­вож­но и свежо пах талой землёй. (13)  У до­ро­ги за­сты­ли вербы в се­реб­ря­ном пуху. (14)  Вне­зап­но отец оста­но­вил­ся, за­та­ил ды­ха­ние... (15)  Вдали, в бе­рез­ня­ке, кто-⁠то робко, не­уве­рен­но бор­мо­тал.

—  (16)  Кто-⁠то проснул­ся?  — спро­сил я.

—  (17)  Те­те­рев-⁠косач,  — от­ве­тил отец.

(18)  Я долго при­гля­ды­вал­ся и за­ме­тил на де­ре­вьях боль­ших чёрных птиц. (19)  Мы спу­сти­лись в овраг и по­до­шли к ним ближе.

(20)  Те­те­ре­ва не спеша поклёвы­ва­ли на берёзах почки, важно про­ха­жи­ва­лись по вет­кам. (21)  А одна птица си­де­ла на вер­ши­не берёзы, взду­ва­ла шею, вски­ды­ва­ла крас­но­бро­вую го­ло­ву, рас­пус­ка­ла ве­е­ром хвост и всё гром­че и силь­нее бор­мо­та­ла: «Чуф-⁠фых-⁠х, бу-⁠бу-⁠бу». (22)  Ей по оче­ре­ди, с рас­ста­нов­кой вто­ри­ли дру­гие птицы.

—  (23)  3наешь,  — ска­зал отец,  — это луч­шая песня. (24)  По­слу­ша­ешь её, и весь месяц на душе празд­ник!

—  (25)  Какой?

—  (26)  Ве­сен­ний... (27)  Конец зим­не­му цар­ству...

(28)  Отец вдох­нул пол­ной гру­дью воз­дух, снял шапку.

—  (29)  Скоро у ко­са­чей пляс­ки да иг­ри­ща на бо­ло­тах пой­дут. (30)  Му­зы­ка  — лес­ная ка­пель. (31)  А слова какие!

(32)  Тут он под­бо­че­нил­ся, охнул... да и запел впол­го­ло­са:

—  (ЗЗ)  Куплю ба­ла­хон, про­дам шубу...

(34)  С той поры про­шло более трид­ца­ти лет, но по сей день помню хо­лод­ную ап­рель­скую ночь, не­близ­кий путь к лесу, се­ребрёный бе­рез­няк, тёмные си­лу­эты птиц и песню...

* Бар­ков Алек­сандр Сер­ге­е­вич (1873—1953)  — из­вест­ный фи­зи­ко-⁠гео­граф, док­тор гео­гра­фи­че­ских наук. Яв­ля­ет­ся со­зда­те­лем учеб­ни­ков, по­со­бий по пре­по­да­ва­нию гео­гра­фии в школе.

(1)  Я сидел перед живым Ива­ном Бу­ни­ным, следя за его рукой, ко­то­рая мед­лен­но пе­ре­ли­сты­ва­ла стра­ни­цы моей общей тет­рад­ки...

(2)  Пи­сать стихи надо каж­дый день, по­доб­но тому, как скри­пач или пи­а­нист не­пре­мен­но дол­жен каж­дый день без про­пус­ков по не­сколь­ку часов иг­рать на своём ин­стру­мен­те. (3)  В про­тив­ном слу­чае ваш та­лант не­из­беж­но оску­де­ет, вы­сох­нет, по­доб­но ко­лод­цу, от­ку­да дол­гое время не берут воду. (4)  А о чём пи­сать? (5)  О чём угод­но. (6)  Если у вас в дан­ное время нет ни­ка­кой темы, идеи, то пи­ши­те про­сто обо всём, что уви­ди­те. (7)  Бежит со­ба­ка с вы­су­ну­тым язы­ком,  — ска­зал он, по­смот­рев в окно,  — опи­ши­те со­ба­ку. (8)  Одно, два чет­ве­ро­сти­шия. (9)  Но точно, до­сто­вер­но, чтобы со­ба­ка была имен­но эта, а не какая-ни­будь дру­гая. (10)  Опи­ши­те де­ре­во. (11)  Море. (12)  Ска­мей­ку. (13)  Най­ди­те для них един­ствен­но вер­ное опре­де­ле­ние... (14)  На­при­мер, опи­ши­те вью­щий­ся куст этих крас­ных цве­тов, ко­то­рые тя­нут­ся через огра­ду, хотят за­гля­нуть в ком­на­ту, по­смот­реть через стек­лян­ную дверь, что мы тут с вами де­ла­ем...

— (15)  На­ко­нец, опи­ши­те во­ро­бья,  — ска­зал Бунин,  — я знаю: вы при­шли в от­ча­я­ние от того, что всё уже ска­за­но, все стихи на­пи­са­ны до вас, новых тем и новых чувств нет, все рифмы давно ис­поль­зо­ва­ны и затрёпаны; раз­ме­ры можно пе­ре­честь по паль­цам; так что в ко­неч­ном итоге сде­лать­ся по­этом не­воз­мож­но. (16)  В юно­сти у меня тоже были по­доб­ные мысли, до­во­див­шие меня до су­ма­сше­ствия. (17)  Но это, ми­ло­сти­вый го­су­дарь, вздор. (18)  Каж­дый пред­мет из тех, какие окру­жа­ют вас, каж­дое ваше чув­ство есть тема для сти­хо­тво­ре­ния. (19)  При­слу­ши­вай­тесь к своим чув­ствам, на­блю­дай­те окру­жа­ю­щий вас мир и пи­ши­те. (20)  Но пи­ши­те так, как вы чув­ству­е­те, и так, как вы ви­ди­те, а не так, как до вас чув­ство­ва­ли и ви­де­ли дру­гие поэты, пусть даже самые ге­ни­аль­ные. (21)  Будь­те в ис­кус­стве не­за­ви­си­мы, при­не­си­те новое. (22)  Этому можно на­учить­ся. (23)  И тогда перед вами от­кро­ет­ся не­ис­чер­па­е­мый мир под­лин­ной по­э­зии. (24)  Вам ста­нет легче ды­шать.

(25)  Но я уже и без того дышал легко, жадно, но­вы­ми гла­за­ми рас­смат­ри­вая всё, что меня окру­жа­ло...

(26)  Я упи­вал­ся на­чав­шей­ся для меня новой счаст­ли­вой жиз­нью, су­лив­шей впе­ре­ди столь­ко пре­крас­но­го! (27)  Я понял, что по­э­зия была вовсе не то, что счи­та­лось по­э­зи­ей, а чаще всего была имен­но то, что никак не счи­та­лось по­э­зи­ей. (28)  Мне не надо было её разыс­ки­вать, от­ку­да-то вы­ко­вы­ри­вать. (29)  Она была тут, рядом, вся на виду, она сразу по­па­да­ла в руки  — сто­и­ло лишь внут­рен­не ощу­тить её по­э­зи­ей. (30)  И это внут­рен­нее ощу­ще­ние жизни как по­э­зии те­перь без­раз­дель­но вла­де­ло мною.

(31)  Лишь по­то­му, что я вдруг узнал, понял всей душой: веч­ное при­сут­ствие по­э­зии  — в самых про­стых вещах, мимо ко­то­рых я про­хо­дил рань­ше, не по­до­зре­вая, что они в любой миг могут пре­вра­тить­ся в про­из­ве­де­ние ис­кус­ства, стоит толь­ко вни­ма­тель­но в них всмот­реть­ся.

* Ка­та­ев Ва­лен­тин Пет­ро­вич (1897—1986)  — рус­ский пи­са­тель. Опре­де­ля­ют два глав­ных на­прав­ле­ния его твор­че­ства  — ге­ро­и­че­ская па­те­ти­ка и са­ти­ра.

(1)  Жил в ста­ни­це ста­рый-⁠пре­ста­рый дед. (2)  Все давно по­за­бы­ли его фа­ми­лию и имя, звали про­сто Гри­нич­ка...

(3)  Дед Гри­нич­ка любил петь песни. (4)  Сядет, бы­ва­ло, на за­ва­лин­ку, зажмёт от­по­ли­ро­ван­ный ру­ка­ми ко­стыль и на­чи­на­ет петь. (5)  Он пел хо­ро­шо, мо­ло­дым, со­всем не скри­пу­чим, как у его од­но­сель­чан, го­ло­сом, пел ста­рин­ные ка­за­чьи песни. (6)  За­крыв глаза, за­ки­нув про­сто­во­ло­сую белую го­ло­ву чуть назад, он мог вы­во­дить це­лы­ми днями, по­мо­гая песне плав­ны­ми взма­ха­ми руки.

(7)  Ре­бя­тиш­ки все­гда со­би­ра­лись во­круг него, ло­жи­лись на траву, под­пе­рев ку­лач­ка­ми непутёвые го­ло­вы и по­рас­крыв рты, слу­ша­ли, как сказ­ку. (8)  Песни плыли про уда­лых ка­за­ков, про во­ро­гов ока­ян­ных, про Дон-⁠ба­тюш­ку. (9)  Песен Гри­нич­ка зна­вал много и редко когда по­вто­рял одни и те же. (10)  Го­во­рят, что дед был лихим ка­за­ком-⁠ру­ба­кой в мо­ло­до­сти, за удаль на­граждён «Ге­ор­ги­ем», был за­пе­ва­лой в ка­за­чьей сотне от ста­ни­цы.

(11)  Он пел про­тяж­но, с над­ры­вом и какой-то не­че­ло­ве­че­ской гру­стью. (12)  При­хо­ди­ли его слу­шать не­ред­ко и взрос­лые: сядут во­круг деда, а Гри­нич­ка, ни­ко­го не за­ме­чая, как бы раз­го­ва­ри­вая с самим собой, пел и пел...

(13)  Его од­но­пол­ча­не почти все перемёрли, остав­ши­е­ся охали и бо­ле­ли, а он, к удив­ле­нию всех, ужил­ся со своей ста­ро­стью. (14)  Мно­гие счи­та­ли, что имен­но песни дер­жа­ли дух бод­рым, худое тело  — пря­мым, а глаза  — ост­ры­ми и мо­ло­ды­ми.

(15)  Жил Гри­нич­ка один в по­лу­раз­ва­лив­шей­ся, кры­той со­ло­мой хате. (16)  По­лу­чал пен­сию за уби­тых на войне сы­но­вей, из­ред­ка за­бе­га­ла при­брать­ся и по­сти­рать дочь, жи­ву­щая на дру­гом краю ста­ни­цы. (17)  Она, го­во­рят, не­сколь­ко раз уво­ди­ла к себе жить ста­ри­ка, но про­хо­ди­ло время, он опять воз­вра­щал­ся на свою за­ва­лин­ку.

(18)  Много ис­то­рий и ска­зок знал дед, но все сказы на­чи­нал и за­вер­шал уда­лой или груст­ной пес­ней. (19)  Ка­за­лось, сме­жив глаза, пред­став­лял он себя мо­ло­дым, чинно си­дя­щим за сто­лом за­по­лош­ной ка­за­чьей сва­дьбы, или летел он на коне в атаку. (20)  Тогда он вска­ки­вал и по­ка­зы­вал, как ру­ба­ли ав­стри­я­ков.

—  (21)  Шашки вон!  — ко­ман­до­вал ста­рик, тряс уз­ло­ва­ты­ми зем­ли­сты­ми паль­ца­ми свой ду­бо­вый ко­стыль и одним махом сру­бал метёлки жир­ной ле­бе­ды. (22)  Потом са­дил­ся, долго сидел бес­шум­ный, что-⁠то пе­ре­би­рая си­зы­ми гу­ба­ми, отыс­ки­вая, как на чётках, нуж­ный ка­му­шек, и как бы сама собой сна­ча­ла тихо, потом всё силь­ней и отчётли­вей, не­то­роп­ли­во и про­стор­но, как сама степь, с губ его текла песня, груст­ная, горь­кая, как по­лынь, о ка­зач­ке, не до­ждав­шей­ся мужа с войны, и си­ро­ти­нуш­ках дет­ках её, на­прас­но уби­той гор­ли­це, об уми­ра­ю­щем ям­щи­ке и на­ка­зе его или ещё о чём-⁠то таком, что серд­це сво­ди­ло пе­ча­лью, навёрты­ва­лась го­ря­чая слеза. (23)  Ре­бят­ня шмы­га­ет но­са­ми и вы­ти­ра­ет чу­ма­зы­ми ла­до­шка­ми боль­шие, ещё глу­пые глазёнки...

(24)  А Гри­нич­ка всё пел! (25)  По­сте­пен­но голос его креп, ста­рик вста­вал и, от­мах­нув ко­ря­вые руки назад, как бы при­гла­шал взгля­нуть на это про­шлое... (26)  Рас­ка­ти­сто, мо­гу­че пел о ка­за­чьих на­бе­гах и уда­лом Стень­ке Ра­зи­не.

(27)  Жгуч и прон­зи­те­лен взгляд из-под сивых и лох­ма­тых бро­вей! (28)  И не при­ве­ди Бог, если он отыс­ки­вал в ком-⁠то скры­тую чер­во­то­чи­ну! (29)  Хо­ди­ли к нему, как на ис­по­ведь, хо­ди­ли за не­глас­ным со­ве­том: как жить? (30)  Чего сто­ишь? (31)  Что мо­жешь оста­вить после себя?

(32)  Когда Гри­нич­ка пел, теп­ле­ла душа, и ухо­дил дур­ман су­ет­но­го дня, и каж­дый ста­но­вил­ся доб­рей и чище.

* Сер­ге­ев Юрий Ва­си­лье­вич (род. в 1948 г.)  — со­вре­мен­ный рус­ский пи­са­тель. Глав­ной темой твор­че­ства яв­ля­ет­ся тема Ро­ди­ны.

(1)  Сей­час я по­ни­маю, что это был пёс-⁠чудак. (2)  Стран­ный, не­обыч­ный и, можно ска­зать, вы­да­ю­щий­ся. (3)  Если бы он ро­дил­ся че­ло­ве­ком, то о нём обя­за­тель­но на­пи­са­ли бы книгу в серии «Жизнь за­ме­ча­тель­ных людей». (4)  Но тогда, в дет­стве, его не­су­раз­ные вы­ход­ки, на­ив­ная ре­бяч­ли­вость, не­сов­ме­сти­мая с гроз­ным зва­ни­ем сто­ро­же­во­го пса, сен­ти­мен­таль­ность меня порою до­во­ди­ли до бе­шен­ства.

(5)  Во-⁠пер­вых, клич­ка. (6)  Звали его Бо­ро­жай. (7)  Най­ди­те на земле ещё одну со­ба­ку, ко­то­рая имеет такое не­ле­пое имя! (8)  Во-⁠вто­рых, мой пёс был трус­лив до не­при­ли­чия. (9)  Сто­и­ло кому-то из ребят гроз­но за­ры­чать, как мой Бо­ро­жай по-⁠бабьи взвиз­ги­вал, низко при­се­дал и, пет­ляя, дра­пал со всех ног под на­смеш­ли­вое улю­лю­ка­нье. (10)  А я в этот мо­мент готов был про­ва­лить­ся сквозь землю. (11)  Вон у То­ли­ка Кар­бы­ше­ва пёс так пёс! (12)  3овут Гром, гля­нет  — так дрожь до самых пяток про­би­ра­ет.

(13)  В-⁠тре­тьих... (14)  Да что там, в-⁠тре­тьих... (15)  Всё у этого пса не поймёшь как. (16)  Иг­ра­ет с цып­ля­та­ми... (17)  Где это ви­да­но: со­ба­ка иг­ра­ет с цып­ля­та­ми?! (18)  Они с вос­тор­жен­ным пис­ком бе­га­ют по двору, мух го­ня­ют, и этот здо­ро­вен­ный бал­бес с ними но­сит­ся на­пе­ре­гон­ки. (19)  Тоже мне охот­ник! (20)  Кошка котят при­нес­ла, так он от этих котят не от­хо­дит, как будто это его род­ные дети. (21)  Ляжет перед ними, ще­ко­чет их жи­во­ти­ки своим мох­на­тым хво­стом, те при­кры­ва­ют глаз­ки, слад­ко жму­рят­ся, лапки под­ни­ма­ют и до­воль­но урчат. (22)  А двор я охра­нять буду?

(23)  Но од­на­ж­ды слу­чи­лось такое, о чём до сих пор рас­ска­зы­ва­ют в наших ме­стах. (24)  У со­се­дей за­го­рел­ся до­ща­тый сарай. (25)  Коров они успе­ли вы­ве­сти, а телёнок в самой даль­ней клети был за­крыт  — не под­берёшься. (26)  Жар, дым, он, бед­ня­га, уже не мычит, а сто­нет, всем жалко, но ведь в огонь не по­ле­зешь. (27)  А Бо­ро­жай но­сит­ся кру­гом, лает по-⁠бе­ше­но­му, людей зовёт, потом раз  — и си­га­нул в рас­пах­ну­тую дверь, от­ку­да лезли клубы чёрного дыма. (28)  Тут уж му­жи­ки не вы­дер­жа­ли, встре­пе­ну­лись, схва­ти­лись за то­по­ры, зад­нюю стену ото­дра­ли и телёнка вы­та­щи­ли. (29)  На­смерть пе­ре­пу­ган­но­го, уго­рев­ше­го, но жи­во­го. (30)  А Бо­ро­жай мой в дыму, ви­дать, вы­хо­да не нашёл, за­бил­ся в даль­ний угол и за­дох­нул­ся. (31)  Потом, когда огонь по­ту­ши­ли, его вы­та­щи­ли.

(32)  Стран­ный был пёс! (33)  Какая ещё со­ба­ка в огонь по­ле­зет?! (34)  Потом быв­шие хо­зя­е­ва, у кого мой отец Бо­ро­жая брал щен­ком, мне ска­за­ли, что мы имя не­ча­ян­но ис­ка­зи­ли. (35)  По-⁠на­сто­я­ще­му его звали По­ра­жай. (36)  От слова «по­ра­жать»! (37)  А отец, на­вер­ное, не рас­слы­шал, вот и по­лу­чи­лась ду­рац­кая клич­ка. (38)  После у нас жили дру­гие со­ба­ки. (39)  Нор­маль­ные. (40)  Они ле­ни­во си­де­ли на цепи, сви­ре­пым ры­ча­ни­ем про­го­ня­ли цып­лят, если те лезли в их миску.

* Лос­ку­тов Ми­ха­ил Пет­ро­вич (1906–1940)  — пи­са­тель и пуб­ли­цист, ра­бо­тал в жанре очер­ко­вой прозы, со­че­та­ю­щей до­ку­мен­таль­ность и ху­до­же­ствен­ность.

(1)  Когда ему было лет де­вять, он часто при­хо­дил в зоо­парк, где знал, ка­за­лось, каж­дую дырку в де­ре­вян­ном за­бо­ре, каж­дый за­ко­улок между клет­ка­ми. (2)  Здесь он по­зна­ко­мил­ся с Машей. (3)  Она была то ли сту­дент­кой, то ли прак­ти­кант­кой и ра­бо­та­ла с мед­ве­дя­ми. (4)  Маша поз­во­ля­ла Ти­мо­фею смот­реть, как она кор­мит ма­лень­ких мед­ве­жат. (5)  Од­на­ж­ды он принёс воды, когда мед­ве­жо­нок опро­ки­нул пол­ное ведро, и с тех пор она раз­ре­ши­ла Ти­мо­фею по­мо­гать ей.

(6)  Он видел всё в ро­зо­вом свете рядом с этой Машей. (7)  Он очень хотел сде­лать что-ни­будь такое не­ви­дан­ное, огром­ное, чтобы она была не про­сто удив­ле­на, а по­тря­се­на.

(8)  На длин­ной ро­га­той палке она пе­ре­во­ди­ла мед­ве­жат на пло­щад­ку мо­лод­ня­ка, а Ти­мо­фей шёл рядом и нёс мешок с хле­бом и мор­ков­кой и страш­но гор­дил­ся собой. (9)  Все во­круг про­во­жа­ли их гла­за­ми и по­ка­зы­ва­ли паль­ца­ми, а Ти­мо­фей важно шагал так, как будто имел на это право, как будто он не ху­ли­ган и мел­кий во­риш­ка, а с ними, с этой уди­ви­тель­ной храб­рой де­вуш­кой и её мед­ве­дя­ми. (10)  Он по­мо­га­ет их пе­ре­во­дить, ему до­ве­ри­ли важ­ное и почти опас­ное дело, и ни одна кон­тролёрша не по­сме­ет по­дой­ти и спро­сить у него билет, по­то­му что он  — с Машей, ко­то­рую в зоо­пар­ке все знали.

(11)  Де­вуш­ка как-то быст­ро по­ня­ла, что он всё время хочет есть. (12)  И стала под­карм­ли­вать его бу­тер­бро­да­ми с кол­ба­сой. (13)  У Ти­мо­фея была су­ма­сшед­шая гор­дость, но он ел по­то­му, что голод со­всем одо­лел, а кол­ба­са ка­за­лась не­обык­но­вен­ным, бо­же­ствен­ным на­сла­жде­ни­ем. (14)  Ни­ко­гда в жизни потом он не ел такой кол­ба­сы.

(15)  Од­на­ж­ды она ку­пи­ла ему мо­ро­же­ное, чем оскор­би­ла его ужас­но. (16)  По­есть  — да, по­есть не очень стыд­но, когда от го­ло­да под­во­дит худой гряз­ный живот и в гла­зах тем­не­ет. (17)  Но мо­ро­же­ное! (18)  Та­ко­го уни­же­ния Ти­мо­фей пе­ре­не­сти не мог. (19)  Если она хочет, он будет с ней дру­жить, а по­да­чек ему не надо.

(20)  Они быст­ро по­ми­ри­лись, и как-⁠то так вышло, что сразу же после этого съели это мо­ро­же­ное, раз­де­лив по­по­лам.

(21)  Потом она вышла замуж и уеха­ла.

(22)  «Я не могу взять тебя с собой,  — ска­за­ла она.  —  (23)  Ты по­ни­ма­ешь? (24)  Я очень хо­те­ла бы, но не могу».

(25)  При ней он не мог за­пла­кать. (26)  Чёрный от вне­зап­но сва­лив­ше­го­ся на него горя, он ушёл, решив боль­ше не при­хо­дить ни­ко­гда, но через три дня явил­ся снова в на­деж­де, что весь этот ужас про её отъ­езд  — не­прав­да.

(27)  Чужая тётка в тёплом ват­ни­ке чи­сти­ла клет­ки и по­кри­ки­ва­ла на мед­ве­жат. (28)  Маша ни­ко­гда ни на кого не кри­ча­ла. (29)  Вы­рос­шие за лето мед­ве­жа­та иг­ра­ли на кам­нях и даже не за­ме­ти­ли Ти­мо­фея, при­жав­ше­го­ся к сетке.

(30)  В зоо­пар­ке почти ни­ко­го не было: хо­лод­но, осень, буд­ний день. (31)  Он обошёл все клет­ки, про­ве­рил всех зве­рей. (32)  Всё было в по­ряд­ке. (33)  Устав бро­дить, он лёг под одним из гро­мад­ных де­ре­вьев.

(34)  Сна­ча­ла он про­сто лежал на куче ли­стьев, потом стал ти­хо­неч­ко под­вы­вать, за­со­вы­вая между колен замёрзшие гряз­ные руки.

(35)  Всё кон­чи­лось. (36)  Боль­ше в его жизни ни­че­го не будет. (37)  Он остал­ся со­всем один. (38)  Маши боль­ше не будет. (39)  И лета боль­ше не будет. (40)  Будут осень, дождь, ран­ние су­мер­ки, а к весне мед­ве­жа­та со­всем вы­рас­тут и боль­ше не узна­ют его.

(41)  Ма­лень­кий Ти­мо­фей долго жалел себя, лёжа на куче опав­ших ли­стьев и глядя в далёкое рав­но­душ­ное небо. (42)  Потом встал и ушёл из зоо­пар­ка.

(43)  На­все­гда.

* Усти­но­ва Та­тья­на Ви­та­льев­на (род. в 1968 г.)  — рос­сий­ская пи­са­тель­ни­ца, ра­бо­та­ю­щая в де­тек­тив­ном жанре.

(1)  Вот тут-то и по­явил­ся Лис.  —  (2)  Здрав­ствуй,  — ска­зал он.

—  (3)  Здрав­ствуй,  — веж­ли­во от­ве­тил Ма­лень­кий принц.  — (4)  Кто ты? (5)  Какой ты кра­си­вый!

—  (6)  Я  — Лис,  — ска­зал Лис.

—  (7)  По­иг­рай со мной,  — по­про­сил Ма­лень­кий принц.  — (8)  Мне так груст­но...

—  (9)  Не могу я с тобой иг­рать,  — ска­зал Лис.  —  (10)  Я не при­ручён.

—  (11)  А как это  — при­ру­чить?  — спро­сил Ма­лень­кий принц.

—  (12)  Это давно за­бы­тое по­ня­тие,  — объ­яс­нил Лис.  —  (13)  Ты для меня пока всего лишь ма­лень­кий маль­чик, точно такой же, как сто тысяч дру­гих маль­чи­ков. (14)  Я для тебя всего толь­ко ли­си­ца, точно такая же, как сто тысяч дру­гих лисиц. (15)  Но, если ты меня при­ру­чишь, мы ста­нем нужны друг другу. (16)  Ты бу­дешь для меня един­ствен­ным в целом свете, и я буду для тебя один в целом свете...

—  (17)  Я на­чи­наю по­ни­мать,  — ска­зал Ма­лень­кий принц.

—  (18)  Скуч­ная у меня жизнь, но, если ты меня при­ру­чишь, моя жизнь из­ме­нит­ся, солн­цем оза­рит­ся,  — про­дол­жал Лис.  —  (19)  Твои шаги я стану раз­ли­чать среди тысяч дру­гих. (20)  За­слы­шав люд­ские шаги, я все­гда убе­гаю и пря­чусь. (21)  Но твоя по­ход­ка позовёт меня, точно му­зы­ка, и я выйду из сво­е­го убе­жи­ща.

(22)  Лис за­мол­чал и долго смот­рел на Ма­лень­ко­го прин­ца. (23)  Потом ска­зал:

—  (24)  По­жа­луй­ста, при­ру­чи меня!

—  (25)  Я бы рад,  — от­ве­чал Ма­лень­кий принц,  — но у меня так мало вре­ме­ни. (26)  Мне ещё надо найти дру­зей и узнать раз­ные вещи.

—  (27)  Узнать можно толь­ко те вещи, ко­то­рые при­ру­чишь,  — ска­зал Лис.  —  (28)  У людей уже не хва­та­ет вре­ме­ни что-⁠либо узна­вать. (29)  Они по­ку­па­ют вещи го­то­вы­ми в ма­га­зи­нах. (30)  Но таких ма­га­зи­нов, где тор­го­ва­ли бы дру­зья­ми, ко­неч­но, нет, и по­то­му люди боль­ше не имеют дру­зей. (31)  Если хо­чешь, чтобы у тебя был друг, при­ру­чи меня!

—  (32)  А что для этого надо де­лать?  — спро­сил Ма­лень­кий принц.

—  (33)  Надо за­па­стись тер­пе­ни­ем,  — от­ве­тил Лис.  — (34)  Спервá сядь вон там, по­одаль. (35)  Но с каж­дым днём са­дись не­множ­ко ближе...

(36)  Так Ма­лень­кий принц при­ру­чил Лиса.

(37)  И вот на­стал час про­ща­ния.

—  (38)  Я буду пла­кать о тебе,  — вздох­нул Лис.

—  (39)  Я ведь не хотел, чтобы тебе было боль­но,  — ска­зал Ма­лень­кий принц.  —  (40)  Ты сам по­же­лал, чтобы я тебя при­ру­чил...

—  (41)  Да, ко­неч­но,  — ска­зал Лис.

(42)  Он умолк. (43)  Потом при­ба­вил:

—  (44)  Поди взгля­ни ещё раз на розы, а когда вернёшься, чтобы про­стить­ся со мной, я от­крою тебе один сек­рет. (45)  Это будет мой тебе по­да­рок.

(46)  Когда Ма­лень­кий принц воз­вра­тил­ся к Лису, тот ска­зал:

—  (47)  Вот мой сек­рет, он очень прост: зорко одно лишь серд­це. (48)  Са­мо­го глав­но­го гла­за­ми не уви­дишь.

—  (49)  Са­мо­го глав­но­го гла­за­ми не уви­дишь,  — по­вто­рил Ма­лень­кий принц, чтобы лучше за­пом­нить.

—  (50)  Твоя роза так до­ро­га тебе по­то­му, что ты от­да­вал ей всю душу.

—  (51)  По­то­му что я от­да­вал ей всю душу...  — по­вто­рил Ма­лень­кий принц, чтобы лучше за­пом­нить.

—  (52)  Люди за­бы­ли эту ис­ти­ну,  — ска­зал Лис,  — но ты не за­бы­вай: ты на­все­гда в от­ве­те за всех, кого при­ру­чил.

* Ан­ту­ан де Сент-⁠Эк­зю­пе­ри (1900–1944)  — фран­цуз­ский пи­са­тель, поэт и про­фес­си­о­наль­ный лётчик.

(1)  Город кон­чал­ся, и вско­ре по­ка­за­лось море.

(2)  Оно было мел­ким и плос­ким. (3)  Волны не об­ру­ши­ва­лись на низ­кий берег, а тихо и не­то­роп­ли­во на­пол­за­ли на песок и так же мед­лен­но и без­звуч­но от­ка­ты­ва­лись, остав­ляя на песке белую каёмку пены.

(4)  Коста шёл по бе­ре­гу, на­кло­ня­ясь вперёд  — про­тив ветра. (5)  Не­ожи­дан­но на самой кром­ке бе­ре­га воз­ник­ла со­ба­ка.

(6)  Она сто­я­ла не­по­движ­но, в стран­ном оце­пе­не­нии, боль­ше­го­ло­вая, с ост­ры­ми ло­пат­ка­ми, с опу­щен­ным хво­стом. (7)  Её взгляд был устремлён в море. (8)  Она ждала кого-⁠то.

(9)  Коста подошёл к со­ба­ке и по­гла­дил её по сва­ляв­шей­ся шер­сти.

(10)  Со­ба­ка едва за­мет­но ше­вель­ну­ла хво­стом. (11)  Маль­чик при­сел на кор­точ­ки и раз­ло­жил перед ней хлеб и остат­ки сво­е­го обеда, завёрну­то­го в га­зе­ту,  — со­ба­ка не ожи­ви­лась, не вы­ка­за­ла ни­ка­ко­го ин­те­ре­са к пище. (12)  Коста стал её по­гла­жи­вать и уго­ва­ри­вать:

—  (13)  Ну поешь... (14)  Ну поешь не­мно­го...

(15)  Со­ба­ка по­смот­ре­ла на него боль­ши­ми впа­лы­ми гла­за­ми и снова об­ра­ти­ла взгляд к морю.

(16)  Коста взял кусок хлеба и поднёс ко рту со­ба­ки. (17)  Та вздох­ну­ла глу­бо­ко и гром­ко, как че­ло­век, и при­ня­лась мед­лен­но же­вать хлеб.

(18)  Она ела без вся­ко­го ин­те­ре­са, как будто была сыта или при­вык­ла к луч­шей пище, чем хлеб, хо­лод­ная каша и кусок жи­ли­сто­го мяса из супа... (19)  Она ела для того, чтобы не уме­реть. (20)  Она ждала кого-⁠то с моря, и ей нужно было жить.

(21)  ...Когда всё было съе­де­но, Коста ска­зал:

—  (22)  Идём. (23)  По­гу­ля­ем.

(24)  Со­ба­ка снова по­смот­ре­ла на маль­чи­ка и по­слуш­но за­ша­га­ла рядом. (25)  У неё были тяжёлые лапы и не­то­роп­ли­вая, пол­ная до­сто­ин­ства льви­ная по­ход­ка.

(26)  В море пе­ре­ли­ва­лись неф­тя­ные раз­во­ды, будто где-⁠то за го­ри­зон­том про­изо­шла ка­та­стро­фа, рух­ну­ла ра­ду­га и её об­лом­ки при­би­ло к бе­ре­гу.

(27)  Маль­чик и со­ба­ка шли не спеша, и Коста го­во­рил со­ба­ке:

—  (28)  Ты хо­ро­ший... (29)  Ты вер­ный... (30)  Пойдём со мной. (31)  Он ни­ко­гда не вернётся. (32)  Он погиб.

(33)  Со­ба­ка не от­ры­ва­ла глаз от моря и в ко­то­рый раз не ве­ри­ла Косте. (34)  Она ждала.

—  (35)  Что же мне с тобой де­лать?  — спро­сил маль­чик.  —  (36)  Нель­зя же жить одной на бе­ре­гу моря. (37)  Когда-⁠ни­будь надо уйти.

(38)  Коста огля­нул­ся и уви­дел Же­неч­ку.

—  (39)  Что же с ней де­лать?  — рас­те­рян­но спро­си­ла она Косту.

—  (40)  Она не пойдёт,  — ска­зал маль­чик.  —  (41)  Она ни­ко­гда, на­вер­ное, не по­ве­рит, что хо­зя­ин погиб...

(42)  Же­неч­ка по­до­шла к со­ба­ке. (43)  Со­ба­ка глухо за­ры­ча­ла, но не за­ла­я­ла, не бро­си­лась на неё.

—  (44)  Я ей сде­лал дом из ста­рой лодки. (45)  Под­карм­ли­ваю. (46)  Она очень тощая...

(47)  Прой­дя ещё не­сколь­ко шагов, он ска­зал:

—  (48)  Со­ба­ки все­гда ждут. (49)  Даже по­гиб­ших... (50)  Со­ба­кам надо по­мо­гать.

(51)  Море по­туск­не­ло и стало как бы мень­ше раз­ме­ром. (52)  По­гас­шее небо плот­нее при­жа­лось к сон­ным вол­нам. (53)  Коста и Же­неч­ка про­во­ди­ли со­ба­ку до её бес­смен­но­го поста, где не­по­далёку от воды ле­жа­ла перевёрну­тая лодка, подпёртая чур­ба­ком, чтобы под неё можно было за­брать­ся. (54)  Со­ба­ка по­до­шла к воде, села на песок и снова за­сты­ла в своём веч­ном ожи­да­нии...

* Яко­влев Юрий Яко­вле­вич (1923–1996)  — пи­са­тель и сце­на­рист, автор книг для детей и юно­ше­ства.

(1)  Он вы­зы­ва­ю­ще зевал на уро­ках: за­жму­ри­вал глаза, мор­щил нос и ши­ро­ко ра­зе­вал рот! (2)  Потом энер­гич­но тряс го­ло­вой  — раз­го­нял сон  — и снова гля­дел на доску. (3)  А через не­сколь­ко минут снова зевал.

—  (4)  По­че­му ты зе­ва­ешь?!  — раз­дражённо спра­ши­ва­ла Же­неч­ка  — так за глаза ре­бя­та звали свою учи­тель­ни­цу Ев­ге­нию Ива­нов­ну  — ма­лень­кую, ху­день­кую, с длин­ны­ми во­ло­са­ми, со­бран­ны­ми на ма­куш­ке кон­ским хво­стом.

(5)  Она была уве­ре­на, что он зе­ва­ет от скуки. (6)  Рас­спра­ши­вать его было бес­по­лез­но: он был мол­чаль­ни­ком.

(7)  Од­на­ж­ды он принёс в класс не­сколь­ко тон­ких пру­ти­ков и по­ста­вил их в банку с водой. (8)  И все по­сме­и­ва­лись над пру­ти­ка­ми, кто-то даже пы­тал­ся под­ме­сти ими пол, как ве­ни­ком. (9)  Он отнял и снова по­ста­вил в воду. (10)  И каж­дый день менял воду.

(11)  Но од­на­ж­ды веник зацвёл. (12)  Пру­ти­ки по­кры­лись ма­лень­ки­ми свет­ло-⁠ли­ло­вы­ми цве­та­ми, по­хо­жи­ми на фи­ал­ки, про­ре­за­лись свет­ло-⁠зелёные ли­сточ­ки. (13)  А за окном ещё поблёски­ва­ли кри­стал­ли­ки ухо­дя­ще­го по­след­не­го снега.

(14)  Все тол­пи­лись у окна, ста­ра­ясь по­чув­ство­вать тон­кий слад­ко­ва­тый аро­мат, и ин­те­ре­со­ва­лись, что за рас­те­ние, по­че­му оно цветёт.

—  (15)  Ба­гуль­ник!  — бурк­нул он и пошёл прочь.

(16)  Люди не­до­вер­чи­во от­но­сят­ся к мол­чаль­ни­кам. (17)  Никто не знает, что у них на уме: пло­хое или хо­ро­шее. (18)  На вся­кий слу­чай ду­ма­ют, что пло­хое. (19)  Учи­те­ля тоже не любят мол­чаль­ни­ков: хотя они и тихо сидят на уроке, зато у доски каж­дое слово при­хо­дит­ся вы­тя­ги­вать из них кле­ща­ми.

(20)  Когда ба­гуль­ник зацвёл, все за­бы­ли, что Коста мол­чаль­ник. (21)  По­ду­ма­ли, что он вол­шеб­ник.

(22)  И Ев­ге­ния Ива­нов­на стала при­смат­ри­вать­ся к нему с не­скры­ва­е­мым лю­бо­пыт­ством.

(23)  Же­неч­ка об­ра­ти­ла вни­ма­ние, что зво­нок с по­след­не­го урока  — для Косты сиг­наль­ная ра­ке­та. (24)  Он вска­ки­вал с места и сломя го­ло­ву вы­бе­гал из клас­са, хва­тал паль­то и, на ходу по­па­дая в ру­ка­ва, скры­вал­ся за школь­ной две­рью. (25)  Куда он мчал­ся? (26)  В свою за­га­доч­ную жизнь, о ко­то­рой никто, ви­ди­мо, не имел пред­став­ле­ния.

(27)  Его ви­де­ли на улице с со­ба­кой, ог­нен­но-рыжей. (28)  Но через не­ко­то­рое время его встре­ча­ли с дру­гой со­ба­кой, боксёром. (29)  А позд­нее он вёл на по­вод­ке чёрную го­ло­веш­ку на ма­лень­ких кри­вых ногах.

(30)  Од­на­ж­ды Ев­ге­ния Ива­нов­на не вы­дер­жа­ла и ре­ши­ла про­ник­нуть в та­ин­ствен­ную жизнь сво­е­го уче­ни­ка. (31)  После звон­ка она вы­скольз­ну­ла из клас­са вслед за Ко­стой и, пря­чась за спины про­хо­жих, про­во­ди­ла его до дома. (32)  Коста исчез в подъ­ез­де и минут через пять по­явил­ся снова. (33)  Даже не за­ме­тив свою учи­тель­ни­цу, он пронёсся мимо, а Же­неч­ка по­спе­ши­ла за ним.

(34)  В со­сед­нем доме, на пер­вом этаже, болел пар­ниш­ка  — он был при­ко­ван к по­сте­ли. (35)Это у него была такса  — чёрная го­ло­веш­ка на четырёх нож­ках. (36)  Же­неч­ка сто­я­ла под окном и слы­ша­ла раз­го­вор Косты и боль­но­го маль­чи­ка.

—  (37)  Она тебя ждёт,  — го­во­рил боль­ной.

—  (38)  Ты болей, не вол­нуй­ся,  — слы­шал­ся голос Косты.

—  (39)  Мать хочет про­дать Лаптя. (40)  Ей не­ко­гда с ним гу­лять.

—  (41)  Приду утром,  — после не­ко­то­ро­го раз­ду­мья от­ве­чал Коста.  —  (42)  Толь­ко очень рано, до школы. (43)  Пошли, Ла­поть!

(44)  Таксу звали Лап­тем. (45)  Коста вышел, держа со­ба­ку под мыш­кой, и вско­ре они уже ша­га­ли по тро­туа­ру.

(46)  Ев­ге­ния Ива­нов­на шла за маль­чи­ком. (47)  Ей за­хо­те­лось за­го­во­рить с Ко­стой, рас­спро­сить его о со­ба­ках, ко­то­рых он кор­мил, вы­гу­ли­вал, под­дер­жи­вая в них веру в че­ло­ве­ка. (48)  Но она молча шла по сле­дам сво­е­го уче­ни­ка, ко­то­рый от­вра­ти­тель­но зевал на уро­ках и слыл мол­чаль­ни­ком. (49)  Те­перь он ме­нял­ся на её гла­зах, как ве­точ­ка ба­гуль­ни­ка.

* Яко­влев Юрий Яко­вле­вич (1923–1996)  — пи­са­тель и сце­на­рист, автор книг для детей и юно­ше­ства.

—  (1)  Ба­бу­ля, это к тебе,  — ска­за­ла Та­неч­ка, входя в квар­ти­ру в со­про­вож­де­нии двух де­во­чек и од­но­го серьёзного маль­чи­ка. (2)  Сле­пая Анна Фе­до­тов­на сто­я­ла на по­ро­ге кухни, не видя, но точно зная, что ре­бя­тиш­ки за­стен­чи­во жмут­ся у по­ро­га.

—  (3)  Про­хо­ди­те в ком­на­ту и рас­ска­зы­вай­те, по ка­ко­му делу при­шли,  — ска­за­ла она.

—  (4)  Ваша внуч­ка Таня рас­ска­за­ла, что у вас фа­ши­сты убили сына и что он вам писал пись­ма. (5)  А мы взяли почин: «Нет не­из­вест­ных ге­ро­ев». (6)  И ещё она ска­за­ла, что вы ослеп­ли от горя.

(7)  Маль­чик вы­па­лил всё одним духом и за­мол­чал.

(8)  Анна Фе­до­тов­на уточ­ни­ла:

—  (9)  Сын успел на­пи­сать всего одно пись­мо. (10)  А вто­рое на­пи­сал после его смер­ти его то­ва­рищ.

(11)  Она про­тя­ну­ла руку, взяла с при­выч­но­го места папку и от­кры­ла её. (12)  Дети не­дол­го по­шу­шу­ка­лись, и боль­шая де­воч­ка ска­за­ла с не­скры­ва­е­мым не­до­ве­ри­ем:

—  (13)  Это же всё не­на­сто­я­щее!

—  (14)  Пра­виль­но, это копии, по­то­му что на­сто­я­щи­ми пись­ма­ми я очень до­ро­жу,  — по­яс­ни­ла Анна Фе­до­тов­на, хотя ей не очень-⁠то по­нра­вил­ся тон.  —  (15)  От­крой­те верх­ний ящик ко­мо­да. (16)  До­стань­те де­ре­вян­ную шка­тул­ку и пе­ре­дай­те её мне.

(17)  Когда ей по­ло­жи­ли на руки шка­тул­ку, она от­кры­ла её, бе­реж­но до­ста­ла бес­цен­ные ли­сточ­ки. (18)  Дети долго раз­гля­ды­ва­ли до­ку­мен­ты, шеп­та­лись, а потом маль­чик не­ре­ши­тель­но ска­зал:

—  (19)  Вы долж­ны пе­ре­дать эти до­ку­мен­ты нам. (20)  По­жа­луй­ста.

—  (21)  Эти пись­ма ка­са­ют­ся моего сына, по­че­му же я долж­на пе­ре­дать их вам?  — почти ве­се­ло уди­ви­лась она.

—  (22)  По­то­му что у нас в школе со­зда­ют музей ко дню ве­ли­кой По­бе­ды.

—  (23)  Я с удо­воль­стви­ем отдам ва­ше­му музею копии этих писем.

—  (24)  А зачем нам ваши копии?  — с вы­зы­ва­ю­щей агрес­си­ей вдруг вкли­ни­лась в раз­го­вор стар­шая де­воч­ка, и Анна Фе­до­тов­на по­ди­ви­лась, каким офи­ци­аль­но-не­че­ло­ве­че­ским может стать голос ребёнка.  —  (25)  Музей не возьмёт копии.

—  (26)  Не возьмёт, и вы не бе­ри­те.  —  (27)  Анне Фе­до­тов­не очень не по­нра­вил­ся этот тон, вы­зы­ва­ю­щий, пол­ный не­по­нят­ной для неё пре­тен­зии.  —  (28)  И, по­жа­луй­ста, вер­ни­те мне все до­ку­мен­ты.

(29)  Они молча от­да­ли ей пись­ма и по­хо­рон­ку. (30)  Анна Фе­до­тов­на ощу­па­ла каж­дый ли­сток, удо­сто­ве­ри­лась, что они под­лин­ные, ак­ку­рат­но сло­жи­ла в шка­тул­ку и ска­за­ла:

—  (31)  Маль­чик, по­ставь шка­тул­ку на место. (32)  И за­двинь ящик плот­но, чтобы я слы­ша­ла.

(33)  Но слы­ша­ла она сей­час плохо, по­то­му что преды­ду­щий раз­го­вор силь­но обес­по­ко­ил её, уди­вил и оби­дел.

—  (34)  Трус не­счаст­ный,  — вдруг отчётливо, с не­ве­ро­ят­ным пре­зре­ни­ем ска­за­ла боль­шая де­воч­ка.  —  (35)  Толь­ко пикни у нас.

—  (36)  Всё равно нель­зя,  — го­ря­чо и не­по­нят­но за­шеп­тал маль­чик.

—  (37)  Молчи лучше!  — обо­рва­ла его де­воч­ка.  —  (38)  А то мы тебе такое устро­им, что на­пла­чешь­ся.

(39)  Но и этот гром­кий голос про­ле­тел, ви­ди­мо, мимо со­зна­ния Анны Фе­до­тов­ны. (40)  Она ждала скри­па за­дви­га­е­мо­го ящика, вся была со­сре­до­то­че­на на этом скри­пе и, когда на­ко­нец он раз­дал­ся, вздох­ну­ла с об­лег­че­ни­ем:

—  (41)  Сту­пай­те, дети. (42)  Я очень уста­ла.

(43)  Де­ле­га­ция молча уда­ли­лась.

(44)  Го­речь и не очень по­нят­ная обида скоро оста­ви­ли Анну Фе­до­тов­ну...

(45)  Ве­че­ром внуч­ка как обыч­но чи­та­ла ей пись­мо сына, но Анна Фе­до­тов­на вдруг про­го­во­ри­ла:

—  (46)  Он чего-⁠то не хотел, а они гро­зи­лись, пу­га­ли его. (47)  Таня! (48)  За­гля­ни в шка­тул­ку!

—  (49)  Нету,  — тихо ска­за­ла Таня.  —  (50)  По­хо­рон­ка на месте, фо­то­гра­фии, а писем нет.

(51)  Анна Фе­до­тов­на при­кры­ла сле­пые глаза, на­пряжённо при­слу­ша­лась, но душа её мол­ча­ла, и голос сына более не зву­чал в ней. (52)  Он угас, умер, погиб вто­рич­но, и те­перь уже погиб на­все­гда. (53)  Пись­ма, поль­зу­ясь её сле­по­той, вы­ну­ли не из шка­тул­ки  — их вы­ну­ли из её души, и те­перь ослеп­ла и оглох­ла не толь­ко она, но и её душа...

* Ва­си­льев Борис Льво­вич (1924)  — рус­ский пи­са­тель. Тема войны и судь­бы по­ко­ле­ния, для ко­то­ро­го война стала глав­ным со­бы­ти­ем в жизни, стала глав­ной в его твор­че­стве и нашла от­ра­же­ние во мно­гих про­из­ве­де­ни­ях, таких как «А зори здесь тихие...», «В спис­ках не зна­чил­ся», «Зав­тра была война» и др.

(1)  Ста­ри­чок с длин­ной седой бо­ро­дой сидел на ска­мей­ке и зон­ти­ком чер­тил что-⁠то на песке.

—  (2)  По­двинь­тесь,  — ска­зал ему Пав­лик и при­сел на край.

(3)  Ста­рик по­дви­нул­ся и, взгля­нув на крас­ное сер­ди­тое лицо маль­чи­ка, ска­зал:

—  (4)  С тобой что-⁠то слу­чи­лось?

—  (5)  Ну и ладно! (6)  А вам-⁠то что?  — по­ко­сил­ся на него Пав­лик.

—  (7)  Мне ни­че­го. (8)  А вот ты сей­час кри­чал, пла­кал, ссо­рил­ся с кем-⁠то…

—  (9)  Ещё бы!  — сер­ди­то бурк­нул маль­чик.  —  (10)  Я скоро со­всем убегу из дома. (11)  Из-⁠за одной Ленки убегу.  —  (12)  Пав­лик сжал ку­ла­ки.  —  (13)  Я ей сей­час чуть не под­дал хо­ро­шень­ко! (14)  Ни одной крас­ки не даёт! (15)  А у самой сколь­ко!

—  (16)  Не даёт? (17)  Ну, из-⁠за этого убе­гать не стоит.

—  (18)  Не толь­ко из-⁠за этого. (19)  Ба­буш­ка за одну мор­ков­ку из кухни меня про­гна­ла.

(20)  Пав­лик за­со­пел от обиды.

—  (21)  Пу­стя­ки!  — ска­зал ста­рик.  —  (22)  Один по­ру­га­ет, дру­гой по­жа­ле­ет.

—  (23)  Никто меня не жа­ле­ет!  — крик­нул Пав­лик.  —  (24)  Брат на лодке едет ка­тать­ся, а сам меня брать не хочет. (25)  Я ему го­во­рю: (26)  «Возь­ми лучше, всё равно я от тебя не от­ста­ну, вёсла утащу, в лодку за­ле­зу!»

(27)  Пав­лик стук­нул ку­ла­ком по ска­мей­ке и вдруг за­мол­чал.

—  (28)  А по­че­му вы всё спра­ши­ва­е­те?

(29)  Ста­рик раз­гла­дил длин­ную бо­ро­ду.

—  (30)  Я хочу тебе по­мочь. (31)  Есть такое вол­шеб­ное слово... (32)  Я скажу тебе это слово. (33)  Но помни: го­во­рить его надо тихим го­ло­сом, глядя прямо в глаза... (34)  Помни  — тихим го­ло­сом, глядя прямо в глаза тому, с кем го­во­ришь...

—  (35)  А какое слово?

(36)  Ста­рик на­кло­нил­ся к са­мо­му уху маль­чи­ка и про­шеп­тал что-то.

—  (37)  Я по­про­бую,  — усмех­нул­ся Пав­лик,  — я сей­час же по­про­бую.  —  (38)  Он вско­чил и по­бе­жал домой.

(39)  Лена си­де­ла за сто­лом и ри­со­ва­ла, но, уви­дев, что к ней при­бли­жа­ет­ся брат, она сей­час же сгреб­ла крас­ки в кучу и на­кры­ла рукой. (40)  «Разве такая поймёт вол­шеб­ное слово!»  — с до­са­дой по­ду­мал маль­чик, но всё же подошёл к сест­ре, по­тя­нул её за рукав и, глядя ей в глаза, тихим го­ло­сом ска­зал:

—  (41)  Лена, дай мне одну крас­ку... по­жа­луй­ста...

(42)  Лена ши­ро­ко рас­кры­ла глаза, паль­цы её раз­жа­лись, и, сни­мая руку со стола, она смущённо про­бор­мо­та­ла:

—  (43)  Какую тебе?

—  (44)  Мне синюю,  — робко ска­зал Пав­лик.

(45)  Он взял крас­ку, по­дер­жал её в руках, по­хо­дил с ней по ком­на­те и отдал сест­ре. (46)  Ему не нужна была крас­ка. (47)  Он думал те­перь толь­ко о вол­шеб­ном слове.

(48)  «Пойду к ба­буш­ке. (49)  Она как раз го­то­вит обед. (50)  Про­го­нит или нет?» (51)  Пав­лик от­во­рил дверь в кухню. (52)  Ста­руш­ка сни­ма­ла с про­тив­ня го­ря­чие пи­рож­ки.

(53)  Внук под­бе­жал к ней, обе­и­ми ру­ка­ми по­вер­нул к себе её лицо, за­гля­нул в глаза и про­шеп­тал:

—  (54)  Дай мне ку­со­чек пи­рож­ка... по­жа­луй­ста.

(55)  Ба­буш­ка вы­пря­ми­лась. (56)  Вол­шеб­ное слово так и за­си­я­ло в каж­дой мор­щин­ке, в гла­зах, в улыб­ке.

—  (57)  Го­ря­чень­ко­го за­хо­тел, го­луб­чик мой!  — при­го­ва­ри­ва­ла она, вы­би­рая самый луч­ший, ру­мя­ный пи­ро­жок.

(58)  Пав­лик под­прыг­нул от ра­до­сти и рас­це­ло­вал её в обе щеки.

(59)  «Вол­шеб­ник! Вол­шеб­ник!»  — по­вто­рял он про себя, вспо­ми­ная ста­ри­ка. (60)  За обе­дом Пав­лик сидел при­тих­ший и при­слу­ши­вал­ся к каж­до­му слову брата. (61)  Когда брат ска­зал, что по­едет ка­тать­ся на лодке, Пав­лик по­ло­жил руку на его плечо и ти­хонь­ко по­про­сил:

—  (62)  Возь­ми меня, по­жа­луй­ста.

(63)  За сто­лом все за­мол­ча­ли, а брат под­нял брови и усмех­нул­ся.

—  (64)  Возь­ми его,  — вдруг ска­за­ла сест­ра.  —  (65)  Что тебе стоит!

—  (66)  Ну, от­че­го же не взять?  — улыб­ну­лась ба­буш­ка.  — (67)  Ко­неч­но, возь­ми.

—  (68)  По­жа­луй­ста,  — по­вто­рил Пав­лик.

(69)  Брат гром­ко за­сме­ял­ся, по­тре­пал маль­чи­ка по плечу, взъеро­шил ему во­ло­сы:

—  (70)  Эх ты, пу­те­ше­ствен­ник! (71)  Ну ладно, со­би­рай­ся!

(72)  «По­мог­ло! (73)  Опять по­мог­ло!» (74)  Пав­лик вы­ско­чил из-⁠за стола и по­бе­жал на улицу. (75)  Ни на ска­мей­ке, ни во всём пу­стын­ном скве­ре ста­ри­ка не было. (76)  И толь­ко на песке оста­лись на­чер­чен­ные зон­ти­ком не­по­нят­ные знаки.

* Осе­е­ва-Хмелёва Ва­лен­ти­на Алек­сан­дров­на (1902–1969)  — дет­ская пи­са­тель­ни­ца. Шест­на­дцать лет про­ра­бо­та­ла с без­над­зор­ны­ми и труд­ны­ми детьми, для ко­то­рых и на­ча­ла пи­сать сказ­ки, стихи и рас­ска­зы. Са­мы­ми из­вест­ны­ми её про­из­ве­де­ни­я­ми стали по­ве­сти «Динка», «Динка про­ща­ет­ся с дет­ством».

(1)  Вспо­ми­ная все обиды, нанесённые ей, со­ба­ка не до­ве­ря­ла людям, ко­то­рые хо­те­ли её при­лас­кать, под­жав хвост, убе­га­ла, а ино­гда со зло­бой на­бра­сы­ва­лась на них, пы­та­ясь уку­сить.

(2)  При­е­хав­шие дач­ни­ки были очень доб­ры­ми лю­дь­ми, а то, что они были да­ле­ко от го­ро­да, ды­ша­ли хо­ро­шим воз­ду­хом, ви­де­ли во­круг себя всё зелёным, го­лу­бым и без­злоб­ным, де­ла­ло их ещё доб­рее. (3)  Теп­лом вхо­ди­ло в них солн­це и вы­хо­ди­ло сме­хом и рас­по­ло­же­ни­ем ко всему жи­ву­ще­му. (4)  Спер­ва они хо­те­ли про­гнать со­ба­ку, по­то­му что она ры­ча­ла при их при­бли­же­нии и пы­та­лась уку­сить, но потом при­вык­ли и ино­гда по утрам вспо­ми­на­ли:

—  (5)  А где же наша Ку­са­ка? (6)  И это новое имя «Ку­са­ка» так и оста­лось за ней.

(7)  С каж­дым днем Ку­са­ка на один шаг умень­ша­ла про­стран­ство, от­де­ляв­шее её от людей, при­смат­ри­ва­лась к их лицам и усва­и­ва­ла их при­выч­ки. (8)  Лёля окон­ча­тель­но ввела её в счаст­ли­вый круг от­ды­ха­ю­щих и ве­се­ля­щих­ся людей.

(9)  Де­воч­ка звала со­ба­ку к себе:

— (10)  Ку­сач­ка, пойди ко мне! (11)  Ну, хо­ро­шая, ну, милая, пойди! (12)  Са­ха­ру хо­чешь? (13)  Ну, пойди же!

(14)  Но Ку­са­ка не шла: бо­я­лась. (15)  И осто­рож­но, го­во­ря так лас­ко­во, как это можно было, Лёля по­дви­га­лась к со­ба­ке и сама бо­я­лась: вдруг уку­сит.

—  (16)  Я тебя люблю, Ку­сач­ка, я тебя очень люблю. (17)  У тебя такой хо­ро­шень­кий носик и такие вы­ра­зи­тель­ные глаз­ки. (18)  Ты не ве­ришь мне, Ку­сач­ка?

(19)  И Ку­сач­ка по­ве­ри­ла: вто­рой раз в своей жизни пе­ре­вер­ну­лась на спину и за­кры­ла глаза, не зная, уда­рят её или при­лас­ка­ют. (20)  Но её при­лас­ка­ли. (21)  Ма­лень­кая тёплая рука при­кос­ну­лась не­ре­ши­тель­но к шер­ша­вой го­ло­ве и, слов­но это было зна­ком не­от­ра­зи­мой вла­сти, сво­бод­но и смело за­бе­га­ла по всему шер­сти­сто­му телу, тор­мо­ша, лас­кая и ще­ко­ча.

—  (22)  Мама, дети! (23)  Гля­ди­те: я лас­каю Ку­са­ку!

(24)  Когда при­бе­жа­ли дети, шум­ные, звон­ко­го­ло­сые, быст­рые и свет­лые, как ка­пель­ки раз­бе­жав­шей­ся ртути, Ку­са­ка за­мер­ла от стра­ха и бес­по­мощ­но­го ожи­да­ния: она знала, что, если те­перь кто-⁠ни­будь уда­рит её, она уже не в силах будет впить­ся в тело обид­чи­ка сво­и­ми ост­ры­ми зу­ба­ми: у неё от­ня­ли её не­при­ми­ри­мую злобу. (25)  И когда все на­пе­ре­рыв стали лас­кать её, она долго ещё вздра­ги­ва­ла при каж­дом при­кос­но­ве­нии лас­ка­ю­щей руки, и ей боль­но было от не­при­выч­ной ласки, слов­но от удара.

(26)  Но те­перь не про­хо­ди­ло часа, чтобы кто-ни­будь из под­рост­ков или детей не кри­чал:

—  (27)  Ку­сач­ка, милая Ку­сач­ка, по­иг­рай! (28)  И Ку­сач­ка вер­те­лась, ку­выр­ка­лась и па­да­ла при не­смол­ка­е­мом весёлом хо­хо­те. (29)  Её хва­ли­ли и жа­ле­ли толь­ко об одном, что при по­сто­рон­них людях, при­хо­див­ших в гости, она не хочет по­ка­зать своих штук и убе­га­ет в сад или пря­чет­ся под де­ре­вян­ной тер­ра­сой.

(30)  Всею своею со­ба­чьей душою рас­цве­ла Ку­са­ка, и это из­ме­ни­ло её до не­узна­ва­е­мо­сти. (31)  У неё было имя, на ко­то­рое она стре­мглав не­с­лась из зелёной глу­би­ны сада; она при­над­ле­жа­ла людям и могла им слу­жить. (32)  Разве не­до­ста­точ­но этого для сча­стья со­ба­ки? (33)  Длин­ная шерсть, пре­жде ви­сев­шая ры­жи­ми, су­хи­ми кос­ма­ми и на брюхе вечно по­кры­тая за­сох­шею гря­зью, очи­сти­лась, по­чер­не­ла и стала лос­нить­ся, как атлас.

(34)  Но страх, на­вер­ное, не со­всем ещё вы­па­рил­ся огнём ласк из её серд­ца, и вся­кий раз при виде людей, при их при­бли­же­нии, она те­ря­лась и ждала по­бо­ев. (35)  И долго ещё вся­кая ласка ка­за­лась ей не­ожи­дан­но­стью, чудом, ко­то­ро­го она не могла по­нять и на ко­то­рое она не могла от­ве­тить, по­то­му что не умела лас­кать­ся. (36)  Един­ствен­ное, что могла Ку­са­ка, это упасть на спину, за­крыть глаза и слег­ка за­виз­жать. (37)  Но этого было мало, это не могло вы­ра­зить её вос­тор­га, бла­го­дар­но­сти и любви.

* Ан­дре­ев Лео­нид Ни­ко­ла­е­вич (1871–1919)  — рус­ский пи­са­тель, пред­ста­ви­тель Се­реб­ря­но­го века рус­ской ли­те­ра­ту­ры.

(1)  Од­на­ж­ды ве­сен­ним днём пас­са­жир­ский поезд с гро­хо­том и ляз­гом нёсся по при­го­ро­ду Токио. (2)  Наш вагон был от­но­си­тель­но пуст  — в нём ехали не­сколь­ко до­мо­хо­зя­ек с детьми и по­жи­лые люди.

(3)  На оче­ред­ной стан­ции двери ва­го­на от­кры­лись, и не­ожи­дан­но спо­кой­ствие было на­ру­ше­но муж­чи­ной, ко­то­рый бук­валь­но вва­лил­ся в наш вагон, вы­кри­ки­вая ру­га­тель­ства. (4)  Он был круп­но­го те­ло­сло­же­ния, одет в ра­бо­чий ком­би­не­зон. (5)  Вы­крик­нув что-⁠то, он с во­ин­ствен­ным видом на­пра­вил­ся к жен­щи­не с ребёнком.

(6)  Поезд тро­нул­ся, на­хо­див­ши­е­ся в ва­го­не пас­са­жи­ры за­мер­ли от стра­ха. (7)  Я встал. (8)  Тогда, два­дцать лет назад, я был молод и в хо­ро­шей спор­тив­ной форме. (9)  По­след­ние три года я ре­гу­ляр­но за­ни­мал­ся ай­ки­до  — япон­ской борь­бой. (10)  Мне нра­ви­лась эта борь­ба, но моя вы­уч­ка не была про­ве­ре­на в на­сто­я­щем бою.

—  (11)  Вот оно!  — ска­зал я себе, под­ни­ма­ясь.  —  (12)  Люди в опас­но­сти. (13)  Если я быст­ро не пред­при­му что-⁠ни­будь, кто-⁠то может по­стра­дать.

(14)  Видя, что я встал на ноги, муж­чи­на понял, что ему есть на кого на­пра­вить свой гнев.

—  (15)  Ага!  — за­орал он.  —  (16)  Ино­стра­нец! (17)  Тебе нужно по­учить­ся япон­ским ма­не­рам! (18)  Сей­час я про­учу тебя!  —  (19)  Он при­го­то­вил­ся на­бро­сить­ся на меня.

(20)  За какую-⁠то долю се­кун­ды до того, как он дви­нул­ся с места, кто-⁠то крик­нул: «Эй!» (21)  Мы уста­ви­лись на ма­лень­ко­го по­жи­ло­го япон­ца. (22)  Ему явно было за семь­де­сят; этот не­боль­шо­го роста джентль­мен сидел в своем без­уко­риз­нен­но чи­стом ки­мо­но. (23)  Он не об­ра­тил ни­ка­ко­го вни­ма­ния на меня, но его лицо лу­чи­лось нав­стре­чу ра­бо­тя­ге, слов­но у него был какой-⁠то очень важ­ный сек­рет, ко­то­рым он со­би­рал­ся, ви­ди­мо, с ним по­де­лить­ся.

—  (24)  Иди-⁠ка сюда,  — об­ра­тил­ся ста­рик к за­би­я­ке и по­ма­хал ему рукой.  —  (25)  Иди сюда и по­го­во­ри со мной.

(26)  Муж­чи­на встал перед ста­рым че­ло­ве­ком, во­ин­ствен­но рас­ста­вив ноги, его крик за­глу­шал стук колёс.

—  (27)  С какой это стати я стану с тобой раз­го­ва­ри­вать?

(28)  Ста­рик про­дол­жал лу­че­зар­но улы­бать­ся.

—  (29)  Ты едешь домой?  — спро­сил он, и его глаза за­све­ти­лись лю­бо­пыт­ством.

—  (30)  Тебя это не ка­са­ет­ся!  — про­ры­чал тот в ответ.

—  (31)  О, это пре­крас­но,  — от­ве­тил ста­рик.  —  (32)  Каж­дый вечер мы с женой (ей семь­де­сят шесть) идём в сад и са­дим­ся на де­ре­вян­ную ска­мей­ку. (33)  Мы на­блю­да­ем за за­ка­том и смот­рим, как по­жи­ва­ет наша хурма. (34)  Это де­ре­во по­са­дил ещё мой пра­де­душ­ка, и жена с удо­воль­стви­ем уха­жи­ва­ет за ним, толь­ко бес­по­ко­ит­ся, опра­вит­ся ли оно от про­шло­год­них мо­ро­зов. (35)  Од­на­ко наше де­ре­во пе­ре­нес­ло всё даже лучше, чем я ожи­дал. (36)  Очень при­ят­но на­блю­дать за ним, и мы с удо­воль­стви­ем про­во­дим ве­че­ра на улице, даже если идёт дождь!  —  (37)  Он взгля­нул на ра­бо­тя­гу, в гла­зах его горел озор­ной огонёк.

(38)  Когда муж­чи­на вслу­ши­вал­ся в слова ста­ри­ка, его лицо на­ча­ло по­сте­пен­но смяг­чать­ся, а ку­ла­ки мед­лен­но раз­жа­лись.

—  (39)  Да,  — ска­зал он.  —  (40)  Я тоже люблю хурму...  —  (41)  Его голос стих.

—  (42)  По­ни­маю,  — ска­зал ста­рик,  — и я уве­рен, что у тебя пре­крас­ная жена.

—  (43)  Нет,  — от­ве­тил тру­дя­га.  —  (44)  Моя жена умер­ла.  —  (45)  Тихо по­ка­чи­ва­ясь вме­сте с по­ез­дом, огром­ный де­ти­на начал ры­дать.  —  (46)  У меня нет жены, у меня нет дома, у меня нет ра­бо­ты. (47)  Мне так горь­ко и стыд­но за себя.  —  (48)  По его щекам ка­ти­лись слёзы, спазм от­ча­я­ния про­бе­жал по телу.

—  (49)  Да,  — го­во­рил ста­рик,  — ты дей­стви­тель­но ока­зал­ся в тяжёлом по­ло­же­нии. (50)  При­сядь сюда и рас­ска­жи мне всё.

(51)  Поезд подошёл к моей стан­ции, и я вышел из ва­го­на. (52)  То, чего я хотел до­стичь ку­ла­ка­ми, было со­вер­ше­но доб­ры­ми сло­ва­ми.

¹Ки­мо­но  — тра­ди­ци­он­ная муж­ская и жен­ская одеж­да япон­цев.

* Терри Доб­сон (1937–1992)  — аме­ри­кан­ский спе­ци­а­лист-⁠прак­тик ай­ки­до, на­пи­сал не­сколь­ко книг, по­свящённых этому ис­кус­ству.

(1)  Толик по­смот­рел на небо. (2)  Низко над го­ро­дом пла­ва­ли чёрные тучи. (3)  Толик вгля­дел­ся по­луч­ше. (4)  Это был дым, ко­то­рый под­ни­мал­ся всё выше и выше.

—  (5)  Что это?  — спро­сил Толик, и серд­це его дрог­ну­ло.

—  (6)  Горит,  — рас­се­ян­но от­ве­тил отец, думая о своём.

—  (7)  Что горит?

—  (8)  Как будто вы­се­лен­ная де­рев­ня за го­ро­дом.

—  (9)  Что?  — вски­нул­ся Толик.  —  (10)  Тёмка! (11)  Там Тёмка!

(12)  Толик ри­нул­ся вперёд, вы­ско­чил на мо­сто­вую и по­бе­жал изо всех сил. (13)  Он нёсся сломя го­ло­ву так, как не бегал ни­ко­гда в жизни. (14)  Он мчал­ся как бе­ше­ный, не думая ни о чём, кроме Тёмки. (15)  Рядом по­ка­за­лась чья-⁠то тень, ко­то­рая вы­рва­лась вперёд. (16)  Он узнал отца.

(17)  Го­ре­ло с той сто­ро­ны, где ещё утром были дома. (18)  Там гу­де­ло бе­ше­ное пламя, вы­ры­ва­лись ог­нен­ные плащи с чёрной дым­ной кай­мой, гул­ки­ми зал­па­ми взле­та­ли ввысь ог­нен­ные угли. (19)  Пламя стре­ми­лось ввысь, и кру­ти­лось крас­ны­ми смер­ча­ми, и пе­ре­бе­га­ло с крыши на крышу, а де­ре­вян­ные до­миш­ки, про­сох­шие на­сквозь за много лет жизни, вспы­хи­ва­ли, как спи­чеч­ные ко­роб­ки, один за дру­гим.

(20)  По­жар­ные впу­стую ме­та­ли в огонь ост­рые во­дя­ные стре­лы: вода ис­па­ря­лась, не до­ле­тая до крыш.

—  (21)  Там маль­чик!  — кри­чал отец.  —  (22)  Там маль­чик!

(23)  Толик раз­гля­дел, как в дыму, оку­тав­шем окрест­но­сти, к дому ри­ну­лись, рас­кру­чи­вая на ходу шлан­ги, двое по­жар­ных в кас­ках и подъ­е­ха­ла ещё одна ма­ши­на. (24)  Но по­жар­ные бе­жа­ли мед­лен­нее, по­то­му что их за­дер­жи­вал тяжёлый шланг, и Толик с отцом обо­гна­ли их.

(25)  Рядом с Тёмки­ным домом стоял сухой то­поль. (26)  Он уже горел вовсю, слов­но факел. (27)  Сго­рев­шие ветки крас­ны­ми чер­вяч­ка­ми па­да­ли на крышу, и крыша вспых­ну­ла на гла­зах у То­ли­ка, за­ня­лась в одно мгно­ве­нье.

—  (28)  Назад!  — крик­нул отец.  —  (29)  Не­мед­лен­но назад!

(30)  Но Толик мот­нул го­ло­вой. (31)  Со­брав силы, он ки­нул­ся вперёд и, обо­гнав отца, вско­чил в дом. (32)  Ды­шать стало нечем, и горло разъ­едал едкий дым. (33)  Толик на ощупь про­брал­ся к кро­ва­ти, по­тро­гал мат­рас. (34)  Тёмки не было.

(35)  Каш­ляя, маль­чик вы­ско­чил из из­буш­ки и тут же уви­дел Тёмку.

(36)  На­ки­нув на го­ло­ву курт­ку, тот пол­зал по земле, хва­тал что-то и пря­тал за па­зу­ху  — он ловил цып­лят, спа­сая их от огня.

(37)  В это время на нём вспых­ну­ла курт­ка. (38)  Тёмка сбро­сил её, но тут же крас­ный уголёк  — сго­рев­шая то­по­ли­ная ветка  — упал ему на ру­баш­ку, и ру­баш­ка за­го­ре­лась.

(39)  Отец стре­ми­тель­но ки­нул­ся на Тёмку и при­да­вил его к земле. (40)  Потом отец под­нял­ся, схва­тил Тёмку на руки и по­бе­жал к ма­ши­не ско­рой по­мо­щи.

(41)  То­ли­ку стало страш­но. (42)  Он уви­дел ма­ши­ну с крас­ным кре­стом, со­гну­тую, мок­рую спину отца и но­сил­ки. (43)  На но­сил­ках лежал Тёмка. (44)Он лежал как-⁠то стран­но, будто хотел от­жать­ся от но­си­лок.

—  (45)  Ло­жись! (46)  Ло­жись!  — го­во­рил ему отец, но Тёмка не­по­слуш­но тряс го­ло­вой, и Толик понял его. (47)  Он под­бе­жал к Тёмке и стал вы­тас­ки­вать у него из-⁠за па­зу­хи жёлтых пе­ре­пу­ган­ных цып­лят. (48)  Он пря­тал их к себе за ру­баш­ку, раз­гля­ды­вая рану на Тёмки­ной спине, и плача ру­гал­ся:

—  (49)  Что же ты на­де­лал, юный на­ту­ра­лист!

(50)  Толик вгля­ды­вал­ся в Тёмкино осу­нув­ше­е­ся лицо и всё думал: сумел бы он так, не на сло­вах по­жа­леть, как это часто бы­ва­ет, а на самом деле?

(51)  Толик за­ви­до­вал Тёме, сво­е­му ге­рой­ско­му то­ва­ри­щу, и гля­дел на него ува­жи­тель­но, будто на взрос­ло­го.

(52)  В самом деле, этот пожар как бы раз­де­лил их. (53)  Толик остал­ся таким же маль­чиш­кой, как был, а Тёмка сразу стал взрос­лым.

* Ли­ха­нов Аль­берт Ана­то­лье­вич (1935 г. р.)  — пи­са­тель, жур­на­лист, пред­се­да­тель Рос­сий­ско­го дет­ско­го фонда. Осо­бое вни­ма­ние в своих про­из­ве­де­ни­ях пи­са­тель уде­ля­ет роли семьи и школы в вос­пи­та­нии ребёнка, в фор­ми­ро­ва­нии его ха­рак­те­ра.

(1)  Между двумя де­ре­вень­ка­ми рас­ки­нул­ся мо­гу­чий ко­со­гор.

(2)  Од­на­ж­ды по­се­ли­лась в ча­що­бе ко­со­го­ра, по­жа­луй, одна из самых скрыт­ных зве­ру­шек  — бе­ло­гру­дая ку­ни­ца. (3)  Вско­ре у неё по­яви­лись детки. (4)  Мать грела их своим телом, об­ли­зы­ва­ла каж­до­го до блес­ка и, когда ма­лы­ши чуть под­рос­ли, стала до­бы­вать для них еду. (5)  Она была за­бот­ли­вой ма­те­рью и вдо­сталь снаб­жа­ла едой кунят.

(6)  Но как-⁠то Бе­ло­груд­ку вы­сле­ди­ли мест­ные маль­чиш­ки, спу­сти­лись за нею по ко­со­го­ру, при­та­и­лись. (7)  Бе­ло­груд­ка долго пет­ля­ла по лесу, пе­ре­ма­хи­вая с де­ре­ва на де­ре­во, потом ре­ши­ла, что люди ушли, и вер­ну­лась к гнез­ду.

(8)  Но за ней сле­ди­ло не­сколь­ко че­ло­ве­че­ских глаз. (9)  Бе­ло­груд­ка не по­чув­ство­ва­ла при­сут­ствия людей, по­то­му что кор­ми­ла ма­лы­шей и ни на что не об­ра­ща­ла вни­ма­ния.

(10)  Корм до­бы­вать ста­но­ви­лось всё труд­ней. (11)  Вб­ли­зи гнез­да его уже не было, и ку­ни­ца пошла к боль­шо­му бо­ло­ту за озе­ром. (12)  Там она пой­ма­ла сойку и, ра­дост­ная, по­мча­лась к сво­е­му гнез­ду.

(13)  Гнез­до было пу­стое. (14)  Бе­ло­груд­ка вы­ро­ни­ла из зубов птицу, что до­бы­ла с таким тру­дом, мет­ну­лась вверх по ели, потом вниз, потом опять к гнез­ду, хитро упря­тан­но­му в гу­стом ело­вом лап­ни­ке. (15)  Детёнышей не было. (16)  Если бы она умела кри­чать  — за­кри­ча­ла бы.

(17)  К ве­че­ру Бе­ло­груд­ка вы­сле­ди­ла, что её детёнышей унес­ли в де­рев­ню, и нашла дом, где их дер­жа­ли. (18)  До рас­све­та она ме­та­лась возле дома, ча­са­ми си­де­ла на черёмухе, под окном, слу­ша­ла, не за­пи­щат ли ма­лы­ши.

(19)  На сле­ду­ю­щий день Бе­ло­груд­ка про­кра­лась на се­но­вал и оста­лась там до рас­све­та, а днём уви­де­ла своих ма­лы­шей. (20)  Маль­чиш­ка вынес их в ста­рой шапке на крыль­цо и стал иг­рать с ними, пе­ре­во­ра­чи­вая квер­ху брюш­ка­ми, щёлкая их по носу. (21)  При­шли ещё маль­чиш­ки, стали кор­мить ма­лы­шей сырым мясом. (22)  На крыль­цо вышел хо­зя­ин и, по­ка­зы­вая на кунят, ска­зал:

—  (23)  Зачем му­ча­е­те зве­ру­шек? (24)  От­не­си­те в гнез­до. (25)  Про­па­дут.

(26)  Потом был тот страш­ный день, когда Бе­ло­груд­ка снова за­та­и­лась на сарае и снова ждала маль­чи­шек. (27)  Они по­яви­лись на крыль­це и о чём-⁠то спо­ри­ли. (28)  Один из них вынес ста­рую шапку, за­гля­нул в неё:

—  (29)  Э, подох один...

(30)  В ту же ночь на селе было при­ду­ше­но осо­бен­но много цып­лят и кур, а в край­них домах, рас­по­ло­жен­ных ближе к лесу, птица вовсе вы­ве­лась.

(31)  Долго не могли узнать на селе, кто это раз­бой­ни­ча­ет но­ча­ми. (32)  Но Бе­ло­груд­ка стала по­яв­лять­ся у домов даже днём  — её вы­сле­ди­ли и ра­ни­ли из ружья. (33)  Ку­ни­ца вре­мен­но ис­чез­ла, но когда она по­пра­ви­лась и окреп­ла, то снова при­ш­ла к тому дому, куда её будто на по­во­де тя­ну­ло. (34)  Она ещё, ко­неч­но, не знала, что взрос­лые ве­ле­ли детям от­не­сти кунят об­рат­но в гнез­до, но без­за­бот­ные маль­чиш­ки по­ле­ни­лись лезть в лес­ную ча­що­бу, бро­си­ли ма­лы­шей возле леса и ушли.

(35)  Бе­ло­груд­ка со­всем рас­сви­ре­пе­ла и стала по­яв­лять­ся у домов даже днём и рас­прав­лять­ся со всем, что было ей под силу. (36)  Её всё же из­ло­ви­ли и по­са­ди­ли в ящик, где она грыз­ла доски, кро­ши­ла щепу. (37)  Но мест­ный охот­ник ска­зал:

—  (38)  Ку­ни­ца не ви­но­ва­та. (39)  Её оби­де­ли,  — и вы­пу­стил зверь­ка на волю.

(40)  До сих пор пом­нят в де­рев­не Бе­ло­груд­ку. (41)  До сих пор здесь стро­го велят ре­бя­там, чтобы не смели тро­гать детёнышей зве­ру­шек и птиц. (42)  Спо­кой­но живут вб­ли­зи от жилья, на кру­том ле­си­стом ко­со­го­ре белки, лисы, раз­ные птицы и зве­руш­ки. (43)  И когда я бываю в этом селе, думаю одно и то же: «Вот если бы таких ко­со­го­ров было по­боль­ше возле наших сёл и го­ро­дов!»

* Аста­фьев Вик­тор Пет­ро­вич (1924–2001)  — рус­ский пи­са­тель. Во время Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны ушел на фронт доб­ро­воль­цем, во­е­вал про­стым сол­да­том, по­лу­чил тяжёлое ра­не­ние. В твор­че­стве Аста­фье­ва в рав­ной мере во­пло­ти­лись две важ­ные темы оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры  — во­ен­ная и де­ре­вен­ская.

(1)  По воз­вра­ще­нии домой из краёв далёких за­са­жи­вал я свой ого­род в де­рев­не ря­би­на­ми. (2)  Одну ря­бин­ку, рос­шую возле обо­чи­ны со­вре­мен­ной бе­тон­ной до­ро­ги, на кру­том по­во­ро­те да­ви­ло колёсами машин, ца­ра­па­ло, мяло. (3)  Каж­дый пут­ник её бра­нил за то, что в не­удач­ном месте вы­рос­ла. (4)  И решил я: увезу де­рев­це в свой оди­чав­ший ого­род и по­са­жу рядом с дру­ги­ми ря­бин­ка­ми из пи­том­ни­ка.

(5)  Два года спу­стя дичка моя со­всем взрос­лая и весёлая сде­ла­лась. (6)  Одной осе­нью осо­бен­но уж много круп­ных гроз­дей с яр­ки­ми яго­да­ми на ней по­яви­лось.

(7)  И вдруг стая сви­ри­сте­лей на неё свер­ху сва­ли­лась, друж­но на­ча­ли птицы ла­ко­мить­ся яго­дой. (8)  И пе­ре­го­ва­ри­ва­ют­ся, пе­ре­го­ва­ри­ва­ют­ся: вот какую ря­би­ну мы сыс­ка­ли, экую вкус­ня­ти­ну нам лето при­пас­ло. (9)  Минут за де­сять, на­вер­ное, хох­ла­тые на­ряд­ные ра­бот­ни­цы об­чи­сти­ли де­рев­це. (10)  Об­ра­бо­та­ли де­ло­вые птахи дикую ря­бин­ку, а на те, что рядом росли, даже и не при­се­ли. (11)  Думал я, что птицы не­пре­мен­но при­ле­тят позже, когда корма мень­ше по лесам и садам оста­нет­ся. (12)  Нет, не при­ле­те­ли.

(13)  В сле­ду­ю­щие осени, коли слу­ча­лось сви­ри­сте­лям за­ле­тать в мой раз­рос­ший­ся по ого­ро­ду лес, они уж при­выч­но рас­са­жи­ва­лись на ря­бин­ке-⁠дичке, а на де­рев­ца, при­везённые из пи­том­ни­ка, так ни разу и не по­за­ри­лись.

(14)  Есть, есть душа вещей, есть, есть душа рас­те­ний. (15)  Дикая ря­бин­ка со своей бла­го­дар­ной и тихой душой услы­ша­ла, при­ма­ни­ла и на­кор­ми­ла при­хот­ли­вых ла­ко­мок-⁠пти­чек, да и я од­на­ж­ды по­щи­пал с веток ярких пло­дов. (16)  Креп­ки, терп­ки, тай­гою от­да­ют  — со­хра­ни­ло де­рев­це в жилах своих сок таёжный.

(17)  А во­круг ря­би­ны цветы рас­тут  — ме­ду­ни­ца-⁠вес­нян­ка. (18)  После дол­гой зимы пер­вой из цве­тов на­чи­на­ет ра­до­вать глаз. (19)  Пер­вое время густо её цвело по ого­ро­ду, даже на гряд­ках кое-⁠где вы­рас­та­ло по не­сколь­ко бар­хат­ных ку­сти­ков, ко­то­рые сразу же на­чи­на­ли цве­сти. (20)  Сле­дом ка­лен­ду­ла по­яв­ля­ет­ся и всё-⁠то лето све­тит­ся го­ря­чи­ми уго­лья­ми ярко-⁠жёлтых со­цве­тий.

(21)  Тётка моя не­воз­дер­жан­на на слово была, взя­лась по­лоть в ого­ро­де и ну от­ча­ян­но бра­нить ме­ду­ни­цу с ка­лен­ду­лой. (22)  Я  — доб­лест­ный хо­зя­ин  — к тётке под­со­еди­нил­ся и раз-дру­гой об­ру­гал сво­бод­ные не­при­хот­ли­вые рас­те­ния.

(23)  При­ез­жаю сле­ду­ю­щей вес­ной  — в ого­ро­де у меня пусто, скорб­ная земля в про­шло­год­ней траве и пле­се­ни, ни ме­ду­ни­цы, ни ка­лен­ду­лы нет, и дру­гие рас­те­ния как-⁠то ис­пу­ган­но рас­тут, к за­бо­ру жмут­ся, под стро­е­ни­я­ми пря­чут­ся.

(24)  По­скуч­нел мой ого­род, впору его уж участ­ком на­звать. (25)  Лишь позд­ней порой где-⁠то в бо­роз­де, под за­бо­ром, уви­дел я уни­жен­но пря­чу­щу­ю­ся, скром­но си­не­ю­щую не­круп­ны­ми цве­та­ми ме­ду­нич­ку. (26)  Встал я на ко­ле­ни, разгрёб мусор и ста­рую траву во­круг цвет­ка, взрых­лил паль­ца­ми землю и по­про­сил у рас­те­ния про­ще­ния за бран­ные слова.

(27)  Ме­ду­нич­ка имела ми­ло­сти­вую душу, про­сти­ла хо­зя­и­на и растёт ныне по всему ого­ро­ду ши­ро­ко и при­воль­но. (28)  Но ка­лен­ду­лы, уголёчков этих ра­дост­ных, нигде нет... (29)  Про­бо­вал са­жать  — одно лето по­цве­тут, а на сле­ду­ю­щее уже нигде не всхо­дят.

(30)  Вот тут и гляди во­круг, думай, пре­жде чем худое слово уро­нить на землю, пре­жде чем оскор­бить рас­те­ние и бла­го­дать вся­кую.

¹Не­боль­шая птица от­ря­да во­ро­бьи­ных, име­ю­щая мяг­кое шел­ко­ви­стое опе­ре­ние, крас­ные на­ко­неч­ни­ки пе­рьев на кры­льях и пыш­ный хо­хо­лок на го­ло­ве.

* Аста­фьев Вик­тор Пет­ро­вич (1924–2001)  — рус­ский про­за­ик, один из не­мно­гих пи­са­те­лей, кого ещё при жизни на­зы­ва­ли клас­си­ком. В его твор­че­стве в рав­ной мере во­пло­ти­лись две важ­ней­шие темы оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры — во­ен­ная и де­ре­вен­ская.

—  (1)  Ба­бу­ля, это к тебе,  — ска­за­ла Та­неч­ка, входя в квар­ти­ру в со­про­вож­де­нии двух де­во­чек и од­но­го серьёзного маль­чи­ка. (2)  Сле­пая Анна Фе­до­тов­на сто­я­ла на по­ро­ге кухни, не видя, но точно зная, что ре­бя­тиш­ки за­стен­чи­во жмут­ся у по­ро­га.

—  (3)  Про­хо­ди­те в ком­на­ту и рас­ска­зы­вай­те, по ка­ко­му делу при­шли,  — ска­за­ла она.

—  (4)  Ваша внуч­ка Таня рас­ска­за­ла, что у вас фа­ши­сты убили сына и что он вам писал пись­ма. (5)  А мы взяли почин: «Нет не­из­вест­ных ге­ро­ев». (6)  И ещё она ска­за­ла, что вы ослеп­ли от горя.

(7)  Маль­чик вы­па­лил всё одним духом и за­мол­чал.

(8)  Анна Фе­до­тов­на уточ­ни­ла:

—  (9)  Сын успел на­пи­сать всего одно пись­мо. (10)  А вто­рое на­пи­сал после его смер­ти его то­ва­рищ.

(11)  Она про­тя­ну­ла руку, взяла с при­выч­но­го места папку и от­кры­ла её. (12)  Дети не­дол­го по­шу­шу­ка­лись, и боль­шая де­воч­ка ска­за­ла с не­скры­ва­е­мым не­до­ве­ри­ем:

—  (13)  Это же всё не­на­сто­я­щее!

—  (14)  Пра­виль­но, это копии, по­то­му что на­сто­я­щи­ми пись­ма­ми я очень до­ро­жу,  — по­яс­ни­ла Анна Фе­до­тов­на, хотя ей не очень-⁠то по­нра­вил­ся тон.  —  (15)  От­крой­те верх­ний ящик ко­мо­да. (16)  До­стань­те де­ре­вян­ную шка­тул­ку и пе­ре­дай­те её мне.

(17)  Когда ей по­ло­жи­ли на руки шка­тул­ку, она от­кры­ла её, бе­реж­но до­ста­ла бес­цен­ные ли­сточ­ки. (18)  Дети долго раз­гля­ды­ва­ли до­ку­мен­ты, шеп­та­лись, а потом маль­чик не­ре­ши­тель­но ска­зал:

—  (19)  Вы долж­ны пе­ре­дать эти до­ку­мен­ты нам. (20)  По­жа­луй­ста.

—  (21)  Эти пись­ма ка­са­ют­ся моего сына, по­че­му же я долж­на пе­ре­дать их вам?  — почти ве­се­ло уди­ви­лась она.

—  (22)  По­то­му что у нас в школе со­зда­ют музей ко дню ве­ли­кой По­бе­ды.

—  (23)  Я с удо­воль­стви­ем отдам ва­ше­му музею копии этих писем.

—  (24)  А зачем нам ваши копии?  — с вы­зы­ва­ю­щей агрес­си­ей вдруг вкли­ни­лась в раз­го­вор стар­шая де­воч­ка, и Анна Фе­до­тов­на по­ди­ви­лась, каким офи­ци­аль­но-не­че­ло­ве­че­ским может стать голос ребёнка.  —  (25)  Музей не возьмёт копии.

—  (26)  Не возьмёт, и вы не бе­ри­те.  —  (27)  Анне Фе­до­тов­не очень не по­нра­вил­ся этот тон, вы­зы­ва­ю­щий, пол­ный не­по­нят­ной для неё пре­тен­зии.  —  (28)  И, по­жа­луй­ста, вер­ни­те мне все до­ку­мен­ты.

(29)  Они молча от­да­ли ей пись­ма и по­хо­рон­ку. (30)  Анна Фе­до­тов­на ощу­па­ла каж­дый ли­сток, удо­сто­ве­ри­лась, что они под­лин­ные, ак­ку­рат­но сло­жи­ла в шка­тул­ку и ска­за­ла:

—  (31)  Маль­чик, по­ставь шка­тул­ку на место. (32)  И за­двинь ящик плот­но, чтобы я слы­ша­ла.

(33)  Но слы­ша­ла она сей­час плохо, по­то­му что преды­ду­щий раз­го­вор силь­но обес­по­ко­ил её, уди­вил и оби­дел.

—  (34)  Трус не­счаст­ный,  — вдруг отчётливо, с не­ве­ро­ят­ным пре­зре­ни­ем ска­за­ла боль­шая де­воч­ка.  —  (35)  Толь­ко пикни у нас.

—  (36)  Всё равно нель­зя,  — го­ря­чо и не­по­нят­но за­шеп­тал маль­чик.

—  (37)  Молчи лучше!  — обо­рва­ла его де­воч­ка.  —  (38)  А то мы тебе такое устро­им, что на­пла­чешь­ся.

(39)  Но и этот гром­кий голос про­ле­тел, ви­ди­мо, мимо со­зна­ния Анны Фе­до­тов­ны. (40)  Она ждала скри­па за­дви­га­е­мо­го ящика, вся была со­сре­до­то­че­на на этом скри­пе и, когда на­ко­нец он раз­дал­ся, вздох­ну­ла с об­лег­че­ни­ем:

—  (41)  Сту­пай­те, дети. (42)  Я очень уста­ла.

(43)  Де­ле­га­ция молча уда­ли­лась.

(44)  Го­речь и не очень по­нят­ная обида скоро оста­ви­ли Анну Фе­до­тов­ну...

(45)  Ве­че­ром внуч­ка как обыч­но чи­та­ла ей пись­мо сына, но Анна Фе­до­тов­на вдруг про­го­во­ри­ла:

—  (46)  Он чего-⁠то не хотел, а они гро­зи­лись, пу­га­ли его. (47)  Таня! (48)  За­гля­ни в шка­тул­ку!

—  (49)  Нету,  — тихо ска­за­ла Таня.  —  (50)  По­хо­рон­ка на месте, фо­то­гра­фии, а писем нет.

(51)  Анна Фе­до­тов­на при­кры­ла сле­пые глаза, на­пряжённо при­слу­ша­лась, но душа её мол­ча­ла, и голос сына более не зву­чал в ней. (52)  Он угас, умер, погиб вто­рич­но, и те­перь уже погиб на­все­гда. (53)  Пись­ма, поль­зу­ясь её сле­по­той, вы­ну­ли не из шка­тул­ки  — их вы­ну­ли из её души, и те­перь ослеп­ла и оглох­ла не толь­ко она, но и её душа...

* Ва­си­льев Борис Льво­вич (1924)  — рус­ский пи­са­тель. Тема войны и судь­бы по­ко­ле­ния, для ко­то­ро­го война стала глав­ным со­бы­ти­ем в жизни, стала глав­ной в его твор­че­стве и нашла от­ра­же­ние во мно­гих про­из­ве­де­ни­ях, таких как «А зори здесь тихие...», «В спис­ках не зна­чил­ся», «Зав­тра была война» и др.

(1)  Не­да­ле­ко от ска­ли­сто­го бе­ре­га рез­ви­лись на по­верх­но­сти оке­а­на дель­фи­ны. (2)  Вдруг один из них от­де­лил­ся, гром­ко фырк­нул, как бы от­ве­чая на при­зыв­ный сиг­нал трубы, и быст­ро по­плыл к скале. (3)  Вско­ре ловцы жем­чу­га снова уви­де­ли этого дель­фи­на, толь­ко те­перь на его спине си­де­ло, как на ло­ша­ди, стран­ное су­ще­ство. (4)  Чу­до­ви­ще об­ла­да­ло телом че­ло­ве­ка, а на лице его вид­не­лись пре­огром­ные, как ста­рин­ные часы-⁠лу­ко­ви­цы, глаза, свер­кав­шие в лучах солн­ца по­доб­но фо­на­рям ав­то­мо­би­ля. (5)  Кожа, ка­за­лось, от­ли­ва­ла неж­ным го­лу­бым се­реб­ром, а кисти рук по­хо­ди­ли на ля­гу­ше­чьи  — тёмно-⁠зелёные, с длин­ны­ми паль­ца­ми и пе­ре­пон­ка­ми между ними. (6)  Стран­ное су­ще­ство дер­жа­ло в руке длин­ную витую ра­ко­ви­ну и тру­би­ло, затем оно за­сме­я­лось весёлым че­ло­ве­че­ским сме­хом, что-⁠то крик­ну­ло, по­хло­па­ло ля­гу­ше­чьей рукой по лос­ня­щей­ся спине дель­фи­на, и они вме­сте по­нес­лись по во­дя­ной глади оке­а­на.

(7)  Ловцы не­воль­но вскрик­ну­ли.

(8)  Не­обыч­ный на­езд­ник обер­нул­ся, уви­дел людей, с быст­ро­той яще­ри­цы со­скольз­нул с дель­фи­на и скрыл­ся в воде.

(9)  Весь этот не­обыч­ный выезд занял не более ми­ну­ты, но зри­те­ли долго не могли прий­ти в себя от изум­ле­ния.

(10)  Скоро лодки рас­се­я­лись по за­ли­ву. (11)  На каж­дой было два ловца: один нырял, дру­гой вы­тас­ки­вал ны­ряль­щи­ка, а потом они ме­ня­лись ро­ля­ми.

(12)  Вода была очень тёплая и про­зрач­ная: на дне отчётливо был виден каж­дый ка­ме­шек. (13)  Ближе к бе­ре­гу со дна под­ни­ма­лись ко­рал­лы  — не­по­движ­но за­стыв­шие кусты под­вод­ных садов. (14)  Мел­кие рыбёшки, от­ли­вав­шие зо­ло­том и се­реб­ром, шны­ря­ли между этими ку­ста­ми.

(15)  Ны­ряль­щик опу­стил­ся на дно и, со­гнув­шись, начал быст­ро со­би­рать ра­ко­ви­ны и класть в при­вя­зан­ный на боку ме­шо­чек. (16)  Его то­ва­рищ по ра­бо­те, мест­ный ин­де­ец, дер­жал в руках конец верёвки и, пе­ре­гнув­шись через борт лодки, смот­рел в воду.

(17)  Вдруг он уви­дел, что ны­ряль­щик вско­чил на ноги так быст­ро, как толь­ко мог. (18)  Взмах­нул ру­ка­ми, ухва­тил­ся за верёвку и дер­нул её так силь­но, что едва не стя­нул на­пар­ни­ка в воду. (19)  Лодка кач­ну­лась. (20)  Ны­ряль­щик ловко взо­брал­ся на неё, глаза его были рас­ши­ре­ны. (21)  Ши­ро­ко рас­крыв рот, он с ис­пу­гом вы­мол­вил:

—  (22)  Акула. (23)  Нам конец.

(24)  В воде тво­ри­лось что-⁠то не­лад­ное. (25)  Ма­лень­кие рыбки, как птицы, за­ви­дев­шие кор­шу­на, спе­ши­ли укрыть­ся в гу­стых за­рос­лях под­вод­ных лесов.

(26)  И вдруг ин­де­ец уви­дел, как из-⁠за вы­сту­пав­шей под­вод­ной скалы по­ка­за­лось что-⁠то по­хо­жее на баг­ро­вый дым, ко­то­рый мед­лен­но рас­пол­зал­ся во все сто­ро­ны, окра­ши­вая воду в ро­зо­вый цвет. (27)  По­яви­лась акула, мед­лен­но по­вер­ну­лась, затем ис­чез­ла за вы­сту­пом скалы. (28)  Баг­ро­вый под­вод­ный дым мог быть толь­ко кро­вью, раз­ли­той на дне оке­а­на. (29)  Что там про­изо­шло? (30)  Ин­де­ец по­смот­рел на сво­е­го то­ва­ри­ща, но тот не­по­движ­но лежал на спине, ловя воз­дух ши­ро­ко рас­кры­тым ртом, и бес­смыс­лен­но гля­дел в небо. (31)  Про­шло не­сколь­ко минут, и ны­ряль­щик на­ко­нец пришёл в себя, но как будто по­те­рял дар речи  — толь­ко мычал, качал го­ло­вой и от­ду­вал­ся, вы­пя­чи­вая губы.

—  (32)  Го­во­ри!  — крик­нул ин­де­ец, с силой трях­нув на­пар­ни­ка.

(33)  Тот по­кру­тил го­ло­вой и ска­зал глу­хим го­ло­сом:

—  (34)  Видал мор­ско­го дья­во­ла, он спас меня от акулы.

—  (35)  Да го­во­ри же!  — кри­ча­ли изо всех сил ловцы, со­брав­ши­е­ся возле лодки.

—  (36)  Смот­рю  — акула, плывёт прямо на меня. (37)  Конец мне! (38)  Боль­шая, чёрная, уже пасть от­кры­ла, сей­час есть меня будет. (39)  Вижу: ещё кто-⁠то плывёт.

—  (40)  Дру­гая акула?

—  (41)  Дья­вол! (42)  Тот самый, ко­то­рый играл с дель­фи­ном. (43)  Лапы, как у ля­гуш­ки. (44)  Сам бле­стит, как рыба чешуёй. (45)  По­плыл к акуле, сверк­нул лапой  — шарк! (46)  Кровь из брюха акулы...

—  (47)  Чу­де­са! (48)  Чу­до­ви­ще спа­са­ет че­ло­ве­ка!

—  (49)  Это мор­ской бог при­хо­дит на по­мощь бед­ным,  — по­пра­вил ны­ряль­щи­ка ста­рый ин­де­ец.

(50)  Весть быст­ро раз­ле­те­лась по лод­кам, пла­вав­шим в за­ли­ве.

* Алек­сандр Ро­ма­но­вич Бе­ля­ев (1884–1942)  — пи­са­тель-⁠фан­таст. Среди наи­бо­лее из­вест­ных его про­из­ве­де­ний  — на­уч­но-⁠фан­та­сти­че­ский роман «Че­ло­век-ам­фи­бия», в ко­то­ром со­че­та­ют­ся на­уч­ность и за­ни­ма­тель­ность. Это про­из­ве­де­ние не толь­ко об уди­ви­тель­ном Их­ти­ан­дре, ко­то­ро­го молва окре­сти­ла «мор­ским дья­во­лом», оно также о любви и пре­да­тель­стве, бла­го­род­стве и ко­ры­сти людей.

(1)  Ещё ночь, но скоро рас­свет. (2)  Их­ти­андр идёт по пес­ча­ной до­рож­ке сада, ко­то­рая еле видна, под но­га­ми по­трес­ки­ва­ет ра­ку­шеч­ный песок. (3)  Он ду­ма­ет о на­став­ле­ни­ях отца, док­то­ра Саль­ва­то­ра, ко­то­рый когда-⁠то, спа­сая боль­но­го Их­ти­андра от смер­ти, пе­ре­са­дил ему жабры мо­ло­дой акулы. (4)  С тех пор юноша мог жить и на земле, и под водою, но о жизни моря знал боль­ше, чем о жизни людей.

(5)  Он не спеша на­де­ва­ет боль­шие очки с тол­сты­ми стёклами, затем вы­ды­ха­ет из лёгких воз­дух и пры­га­ет в воду. (6)  Не­сколь­ко силь­ных дви­же­ний ру­ка­ми, и Их­ти­андр, че­ло­век-рыба, ока­зы­ва­ет­ся в род­ной вод­ной сти­хии. (7)  Он видит, как в глу­би­не мель­ка­ют го­лу­бо­ва­тые искры рыбок-⁠но­че­све­ток, как туск­ло-крас­ные ме­ду­зы легко, как в танце, опус­ка­ют­ся на дно. (8)  При­бли­жа­ет­ся рас­свет, и све­тя­щи­е­ся жи­вот­ные мед­лен­но тушат свои фо­на­ри­ки.

(9)  Вот луч солн­ца упал на воду, и она сразу по­зе­ле­не­ла, за­свер­ка­ли мел­кие во­дя­ные пу­зырь­ки, за­ши­пе­ла пена. (10)  Не­да­ле­ко от юноши рез­вят­ся его дру­зья, дель­фи­ны, по­гля­ды­вая на него весёлыми, хит­ры­ми, лю­бо­пыт­ны­ми гла­за­ми. (11)  Они все­гда, как бы не­взна­чай, ока­зы­ва­ют­ся рядом, где бы Их­ти­андр ни по­явил­ся. (12)  Их лос­ня­щи­е­ся тёмные спины мель­ка­ют среди волн. (13)  Че­ло­век-⁠ам­фи­бия смеётся, ловит дель­фи­нов, пла­ва­ет вме­сте с ними. (14)  Ему ка­жет­ся, что и этот океан, и эти дель­фи­ны, и это небо и солн­це со­зда­ны толь­ко для него.

(15)  Од­на­ко без­дей­ствие скоро на­до­еда­ет, и юноша устрем­ля­ет­ся к от­ме­ли, где гиб­нут бес­по­мощ­ные крабы, ме­ду­зы, мор­ские звёзды. (16)  Их­ти­андр любит спа­сать вы­бро­шен­ных на берег жи­вот­ных.

(17)  Вы­ныр­нув на по­верх­ность, юноша за­ме­тил на вол­нах какой-⁠то пред­мет, по­хо­жий на кусок бе­ло­го па­ру­са с ры­ба­чьей лодки. (18)  Под­плыв по­бли­же, он с удив­ле­ни­ем уви­дел мо­ло­дую жен­щи­ну, при­вя­зан­ную к доске. (19)  Не­уже­ли эта кра­си­вая де­вуш­ка мерт­ва? (20)  Че­ло­век-⁠ам­фи­бия был так взвол­но­ван своей на­ход­кой, что у него впер­вые по­яви­лось враж­деб­ное чув­ство к оке­а­ну.

(21)  Быть может, де­вуш­ка толь­ко по­те­ря­ла со­зна­ние? (22)  Он ухва­тил­ся за доску и быст­ро на­пра­вил­ся к бе­ре­гу.

(23)  Их­ти­андр плыл, на­пря­гая все свои силы, толь­ко ино­гда делал ко­рот­кие оста­нов­ки, чтобы по­пра­вить го­ло­ву де­вуш­ки, и нежно шеп­тал ей, как рыбке, по­пав­шей в беду: (24)  «По­тер­пи, бед­ная, не­мно­го!»

(25)  Он хотел, чтобы де­вуш­ка от­кры­ла глаза, но бо­ял­ся ис­пу­гать её. (26)  Не снять ли очки и пер­чат­ки? (27)  Но на это уйдёт время, а плыть без пер­ча­ток будет труд­нее.

(28)  Вот и по­ло­са при­боя. (29)  Че­ло­век-⁠ам­фи­бия вынес де­вуш­ку на при­бреж­ный песок, от­вя­зал от доски, перенёс в тень раз­рос­ших­ся ку­стар­ни­ков и начал де­лать ис­кус­ствен­ное ды­ха­ние.

(30)  Ему по­ка­за­лось, что веки её дрог­ну­ли и рес­ни­цы ше­вель­ну­лись. (31)  Она жива! (32)  Те­перь он дол­жен уйти, чтобы не ис­пу­гать не­зна­ком­ку. (33)  Но можно ли оста­вить её одну, такую бес­по­мощ­ную? (34)  Пока юноша раз­ду­мы­вал, по­слы­ша­лись чьи-⁠то тяжёлые шаги. (35)  Он вдруг вспом­нил наказ отца не по­па­дать­ся людям на глаза. (36)  Ко­ле­бать­ся нель­зя, и Их­ти­андр бро­сил­ся в воду, ныр­нул, по­плыл под водой к скале и, скры­ва­ясь между об­лом­ка­ми кам­ней, стал на­блю­дать за бе­ре­гом.

(37)  Вот де­вуш­ка от­кры­ва­ет глаза, при­под­ни­ма­ет го­ло­ву. (38)  Муж­чи­на о чём-⁠то го­ря­чо го­во­рит, по­мо­га­ет де­вуш­ке встать.

—  (39)  Так это вы спас­ли меня?

—  (40)  Да,  — от­ве­ча­ет он.

(41)  Де­вуш­ка будто не слы­ха­ла этих слов, она по­мол­ча­ла, а потом ска­за­ла:

—  (42)  Стран­но. (43)  А мне по­чу­ди­лось, будто возле меня было какое-⁠то стран­ное доб­рое чу­до­ви­ще.

—  (44)  Воз­мож­но, вам по­ка­за­лось,  — от­ве­тил её спут­ник.

(45)  Они вста­ли и пошли  — чу­дес­ная де­вуш­ка и этот не­хо­ро­ший смуг­лый че­ло­век, уве­рив­ший де­вуш­ку, будто он спас её. (46)  Но Их­ти­андр не мог изоб­ли­чить смуг­ло­го во лжи. (47)  На душе стало как-⁠то не­при­ют­но.

(48)  Де­вуш­ка и её спут­ник скры­лись за дю­на­ми, а че­ло­век-ам­фи­бия всё ещё смот­рел им вслед. (49)Серд­це учащённо би­лось: юноша те­перь точно знал, что он найдёт пре­крас­ную не­зна­ком­ку во что бы то ни стало.

* Алек­сандр Ро­ма­но­вич Бе­ля­ев (1884–1942)  — пи­са­тель-⁠фан­таст. Среди наи­бо­лее из­вест­ных его про­из­ве­де­ний — на­уч­но-фан­та­сти­че­ский роман «Че­ло­век-⁠ам­фи­бия», в ко­то­ром со­че­та­ют­ся на­уч­ность и за­ни­ма­тель­ность. Это про­из­ве­де­ние не толь­ко об уди­ви­тель­ном Их­ти­ан­дре, ко­то­ро­го молва окре­сти­ла «мор­ским дья­во­лом», оно также о любви и пре­да­тель­стве, бла­го­род­стве и ко­ры­сти людей.

(1)  Стёпка из бес­тол­ко­во­го ма­лы­ша-хны­кал­ки по­сте­пен­но пре­вра­тил­ся во впол­не со­зна­тель­ную лич­ность. (2)  Он уже бегло читал книж­ки про Бу­ра­ти­но и Вол­шеб­ни­ка Изу­мруд­но­го го­ро­да, вы­ска­зы­вал здра­вые суж­де­ния о взрос­лых и знал не­ма­ло анек­до­тов про со­вре­мен­ную жизнь. (3)  К Феде те­перь Стёпка стал от­но­сить­ся как по­ла­га­ет­ся  — без из­лиш­ней ли­пу­че­сти, со сдер­жан­ной пре­дан­но­стью, но порой и с ду­раш­ли­вой рез­во­стью млад­ше­го бра­тиш­ки.

(4)  В общем, хо­ро­ший был пле­мян­ник Стёпка. (5)  Но...

(6)  Спер­ва разик, потом дру­гой по­про­си­ла Ксе­ния брата Федю от­ве­сти Стёпу в дет­ский сад, а ве­че­ром схо­дить за ним. (7)  И с тех пор так и по­ве­лось, по­то­му что ра­бо­та­ла Ксе­ния в своём ате­лье в пол­то­ры смены  — день­ги-⁠то нужны... (8)  Федя на­ко­нец не вы­дер­жал:

—  (9)  Хо­ро­шо, что пле­мян­ник у меня толь­ко один, а то хоть разо­рвись!..

(10)  Мама на­ла­ди­лась дать ему по шее (ин­тел­ли­гент­ный че­ло­век, ра­бот­ник гу­ман­но­го ме­ди­цин­ско­го учре­жде­ния!), но Федя в кра­си­вом витке ушёл от не­спра­вед­ли­во­го воз­мез­дия.

—  (11)  По­сты­дил­ся бы!

—  (12)  А чего? (13)  Он уже боль­шой  — вон скоро семь лет стук­нет! (14)  Мог бы и сам из дет­ско­го сада домой то­пать, здесь всего че­ты­ре квар­та­ла, да и пе­ре­ул­ки тихие...

—  (15)  Тебя-⁠то до тре­тье­го клас­са в школу про­во­жа­ли!

—  (16)  А я про­сил, да?!

(17)  Впро­чем, вор­чал и спо­рил Федя так, из упрям­ства. (18)  На самом деле ни за что бы он не поз­во­лил Стёпке хо­дить од­но­му. (19)  По­то­му что нет-нет да и по­явят­ся в га­зе­те объ­яв­ле­ния: «Про­сим по­мочь в по­ис­ках маль­чи­ка...», «По­те­ря­лась де­воч­ка...». (20)  А ещё чаще  — по те­ле­ви­де­нию. (21)  Жуть такая: ви­дишь на экра­не фо­то­гра­фию маль­чиш­ки или дев­чон­ки, живое, весёлое лицо, и по­ни­ма­ешь, что, может быть, в это время его уже нет на белом свете.

(22)  Ну, бы­ва­ет, ко­неч­но, что кто-⁠то сам убе­жал из дома или в лесу за­блу­дил­ся и потом его оты­щут жи­во­го. (23)  Но ведь не сек­рет, что есть на свете гады, для ко­то­рых самая боль­шая ра­дость  — за­му­чить че­ло­ве­ка. (24)  Осо­бен­но ма­лень­ко­го, без­за­щит­но­го. (25)  При мысли, что такое может слу­чить­ся и со Стёпкой, ужас про­ка­лы­вал Федю ле­дя­ной иглой.

(26)  В общем, за Стёпку Федя очень бо­ял­ся, и порой сни­лось даже, что Стёпка исчез. (27)  Причём сны были двух раз­но­вид­но­стей. (28)  Ино­гда Стёпка те­рял­ся в Го­ро­де. (29)  В том Го­ро­де Фе­ди­ных снов, где по­лу­зна­ко­мые улицы при­во­ди­ли вдруг на оке­ан­ские на­бе­реж­ные, а обык­но­вен­ные дома пе­ре­ме­жа­лись с фан­та­сти­че­ски­ми со­ору­же­ни­я­ми звёздных при­шель­цев. (30)  Федя шёл по этому Го­ро­ду со Стёпкой, и Стёпка вдруг не­по­сти­жи­мо, в одну се­кун­ду, ис­че­зал. (31)  Шаг­нул в сто­ро­ну  — и нет его. (32)  И Федя ме­тал­ся по тро­туа­рам, и лест­ни­цам, и эс­та­ка­дам, и ка­мен­ным сред­не­ве­ко­вым ко­ри­до­рам. (33)  В то­ми­тель­ной тре­во­ге и жгу­чем не­тер­пе­нии  — найти, спа­сти и боль­ше не от­пус­кать... (34)  Но было в этой тре­во­ге что-то от при­клю­че­ний, от игры, и в глу­би­не души Федя знал, что в Го­ро­де его снов нет на­сто­я­щей опас­но­сти и он не при­несёт ма­лы­шу зла. (35)  И по­сто­ян­но грела на­деж­да  — вот за этим по­во­ро­том, за той две­рью Стёпка най­дет­ся... (36)  Чаще всего Федя про­сы­пал­ся, так и не отыс­кав его. (37)  Но стра­ха и го­ре­чи от та­ко­го сна, как пра­ви­ло, не оста­ва­лось. (38)  Будто обя­за­тель­но будет про­дол­же­ние, где он Стёпку найдёт...

(39)  Но были и дру­гие сны, до жути по­хо­жие на ре­аль­ность. (40)  О том, что Стёпка ушёл из дет­ско­го сада и вот уже не­сколь­ко дней его нет, нет, нет... (41)  И самую страш­ную пытку  — пытку не­из­вест­но­стью  — Федя ощу­щал всеми нер­ва­ми, как наяву. (42)  По­то­му что Федя сам был ви­но­ват: не пришёл за Степ­кой во­вре­мя... (43)  А те­ле­ви­зор, как заведённый, бес­страст­но вещал: «По­те­рял­ся маль­чик...» (44)  Уси­ли­ем воли Федя сжи­мал страш­ное сно­ви­де­ние в комок и, от­крыв глаза, с об­лег­че­ни­ем мыс­лен­но про­из­но­сил: «Слава Богу! Это сон!» (45)  И в такие мо­мен­ты Федя не­из­мен­но жалел, что ино­гда вот так, из упрям­ства, ведёт себя так, будто Стёпка ему в тя­гость. (46)  Нет, не в тя­гость. (47)  Ни­чуть. (48)  Лишь бы был здо­ров. (49)  Лишь бы был рядом.

* Вла­ди­слав Пет­ро­вич Кра­пи­вин (род. в 1938 году)  — со­вет­ский и рос­сий­ский дет­ский пи­са­тель, автор книг о детях и для детей. Книги Вла­ди­сла­ва Кра­пи­ви­на не­од­но­крат­но пе­ре­из­да­ва­лись в Поль­ше, Че­хо­сло­ва­кии, Бол­га­рии, Гер­ма­нии, Япо­нии, Вен­грии, пе­ре­во­ди­лись на ан­глий­ский, ис­пан­ский, пер­сид­ский и дру­гие языки.

(1)  Маль­чик со­всем не хотел встре­чать­ся с че­ло­ве­ком, ко­то­ро­го видел сей­час на ска­мей­ке, что сто­я­ла возле же­лез­но­до­рож­ной стан­ции. (2)  Это был физ­рук ла­ге­ря Ста­ни­слав Ан­дре­евич. (3)  Ко­неч­но, ока­зал­ся он здесь не­спро­ста.

(4)  Физ­рук пока не видел маль­чи­ка, но всё равно нель­зя было ни спря­тать­ся, ни убе­жать. (5)  Убе­га­ет и пря­чет­ся тот, кто ви­но­ват, или тот, кто бо­ит­ся. (6)  А маль­чик знал, что не ви­но­ват, и, сле­до­ва­тель­но, не бо­ял­ся. (7)  При­дер­жи­вая пса, маль­чик мед­лен­но пошёл к ска­мей­ке.

—  (8)  А-⁠га...  — рас­тя­ну­то ска­зал Ста­ни­слав Ан­дре­евич.  —  (9)  Ну как?

(10)  На­бе­гал­ся?

—  (11)  Я не бегал.

—  (12)  Ну... на­гу­лял­ся, зна­чит,  — ска­зал физ­рук при­ми­ри­тель­но.

—  (13)  Я не гулял. (14)  Я по­ехал домой, вы зна­е­те.

—  (15)  Смот­ри-⁠ка ты, домой!  — вос­клик­нул Ста­ни­слав Ан­дре­евич почти ве­се­ло.  —  (16)  Ладно, друг, кон­чай ду­ра­ка ва­лять. (17)  И давай то­пать в ла­герь, а то к обеду, ве­ро­ят­но, не по­спе­ем. (18)  Да не бойся, ни­че­го тебе не будет, это я тебе по сек­ре­ту могу ска­зать.

—  (19)  Не вер­нусь я... (20)  Те­перь я уж со­всем не могу, даже если бы и хотел. (21)  Ви­ди­те, у меня со­ба­ка. (22)  Куда её де­вать? (23)  В ла­герь ведь не пу­сти­ли бы... (24)  Ну-⁠ка, ле­жать!  —  (25)  Он ла­до­нью нажал лох­ма­то­му, в кло­чьях псу, ко­то­ро­го по­до­брал здесь, на стан­ции, се­год­ня утром, на за­гри­вок, и тот не­охот­но, но по­кор­но лёг.

(26)  Физ­рук с усмеш­кой спро­сил:

—  (27)  Где ты по­до­брал эту зве­рю­гу?

—  (28)  По­да­ри­ли,  — от­ве­тил Серёжа. (29)  Рас­ска­зы­вать о том, что это без­дом­ный пёс, маль­чик не хотел: его всё равно бы не по­ня­ли.

—  (30)  Ну и по­да­ро­чек!.. (31)  За вер­сту видно, что он самый на­сто­я­щий трус.

—  (32)  Мне и такой хорош,  — сдер­жан­но ска­зал маль­чик.

—  (33)  Да ладно тебе,  — кисло ска­зал Ста­ни­слав Ан­дре­евич.  —  (34)  Ты много о себе во­об­ра­жа­ешь. (35)  Ну, а те­перь по­еха­ли!  — тут Ста­ни­слав Ан­дре­евич по-ко­ша­чьи шаг­нул к ска­мей­ке, левой рукой под­хва­тил че­мо­дан и курт­ку, а пра­вой взял маль­чи­ка за ло­коть.

(36)  В первую се­кун­ду маль­чик замер от не­ожи­дан­но­сти: ни­ко­гда в жизни ему не при­хо­ди­лось ещё ис­пы­ты­вать на себе злую силу взрос­ло­го че­ло­ве­ка  — папа ни­ко­гда не под­ни­мал руку на сына. (37)  В сле­ду­ю­щий миг он на­пряг­ся, чтобы рва­нуть­ся со всей оби­дой и яро­стью, но тут же по­чув­ство­вал: на­прас­но. (38)  Паль­цы физ­ру­ка, силь­ные, за­го­ре­лые, с бе­лы­ми во­ло­син­ка­ми и ко­рот­ки­ми ног­тя­ми, охва­ти­ли тон­кую руку маль­чи­ка с ка­мен­ной проч­но­стью. (39)  И, ощу­тив это, Серёжа отчётливо понял, что вы­хо­да нет. (40)  Сей­час он, этот че­ло­век, в самом деле уведёт, ута­щит его от­сю­да, и никто не за­сту­пит­ся. (41)  Если кто-⁠ни­будь и встре­тит­ся по до­ро­ге, то по­ве­рит, ко­неч­но, взрос­ло­му, а не маль­чиш­ке, у ко­то­ро­го якобы сто гре­хов: на­ру­шил дис­ци­пли­ну, сбе­жал из пи­о­нер­ско­го ла­ге­ря, не слу­ша­ет стар­ших...

«(42)  Но это же не­прав­да! (43)  Как вы сме­е­те! (44)  Вы не име­е­те права!» (45)  Маль­чик хотел крик­нуть эти слова, но по­ме­ша­ли за­ки­па­ю­щие слёзы. (46)  Без­дна от­ча­ян­ных слёз го­то­ва была про­рвать­ся вме­сто слов. (47)  Но в этот миг сзади раз­дал­ся ко­рот­кий хрип­ло­ва­то-гор­ло­вой звук.

(48)  Маль­чик и физ­рук разом обер­ну­лись.

(49)  Пёс уже не лежал. (50)  Он стоял на ши­ро­ко рас­став­лен­ных лапах. (51)  Это был со­вер­шен­но не­зна­ко­мый пёс  — с вы­со­ко вздыб­лен­ным за­грив­ком и гла­за­ми хищ­ни­ка. (52)  Верх­няя губа у него не­кра­си­во смор­щи­лась и от­кры­ла очень белые зубы.

(53)  Маль­чик опом­нил­ся пер­вым. (54)  И то­роп­ли­вым шёпотом ска­зал:

—  (55)  От­пу­сти­те меня не­мед­лен­но, он же бро­сит­ся. (56)  Ка­мен­ные паль­цы слов­но от­та­я­ли, стали мяг­ки­ми и скольз­ну­ли с локтя. (57)  Ра­дость маль­чи­ка была мгно­вен­ной. (58)  Он ко­рот­ко за­сме­ял­ся.

—  (59)  Нок,  — ска­зал он.  —  (60)  Ни­че­го, Нок. (61)  Спо­кой­но, Нок...

(62)  Пёс ше­вель­нул хво­стом, но по-преж­не­му не­от­рыв­но смот­рел на Ста­ни­сла­ва Ан­дре­еви­ча, и шерсть на за­грив­ке не опус­ка­лась.

(63)  Маль­чик подошёл и взял Нока за ошей­ник. (64)  Ста­ни­слав Ан­дре­евич мед­лен­но от­сту­пил на три шага. (65)  И про­го­во­рил:

—  (66)  Бе­ше­ный... (67)  Вот на­ка­та­ют тебе в школу такую ха­рак­те­ри­сти­ку, что всю жизнь вспо­ми­нать бу­дешь.

(68)  Он от­сту­пил ещё на не­сколь­ко шагов. (69)  Потом осто­рож­но по­вер­нул­ся и за­ша­гал по тро­пин­ке к шоссе. (70)  А Серёжа знал: те­перь у него по­явил­ся на­сто­я­щий друг.

* Вла­ди­слав Пет­ро­вич Кра­пи­вин (род. в 1938 году)  — со­вет­ский и рос­сий­ский дет­ский пи­са­тель, автор книг о детях и для детей. Книги Вла­ди­сла­ва Кра­пи­ви­на не­од­но­крат­но пе­ре­из­да­ва­лись в Поль­ше, Че­хо­сло­ва­кии, Бол­га­рии, Гер­ма­нии, Япо­нии, Вен­грии, пе­ре­во­ди­лись на ан­глий­ский, ис­пан­ский, пер­сид­ский и дру­гие языки.

(1)  После ин­ци­ден­та с под­рост­ка­ми, ко­то­рые чуть не от­ня­ли у юных ки­но­опе­ра­то­ров бес­цен­ную ка­ме­ру, Оля со­крушённо ска­за­ла:

—  (2)  Толпа не­го­дя­ев... (3)  И ни­ку­да от них не спря­чешь­ся  — везде они есть.

(4)  Нилка, чем-⁠то рас­тре­во­жен­ный, про­изнёс тихо и не­при­ми­ри­мо:

—  (5)  На­все­гда не спря­чешь­ся, но в нашем го­ро­де не надо, чтобы толпа была.

—  (6)  Куда же де­нешь­ся, раз она есть,  — про­бор­мо­тал Борис.

—  (7)  Я же не во­об­ще про город, а про ко­то­рый со­всем наш. (8)  Тот, ко­то­рый мы… де­ла­ем…  — Нилка имел в виду тот ска­зоч­ный город, ко­то­рый они пы­та­лись со­здать в своём филь­ме.

(9)  Но на этом Нилка не кон­чил раз­го­вор про толпу. (10)  Видно, что-⁠то его за­це­пи­ло, раз­бе­ре­ди­ло ста­рую рану. (11)  Он про­го­во­рил с бо­лез­нен­ной нот­кой, будто тро­гал язы­ком боль­ной зуб:

—  (12)  В толпе или не за­ме­ча­ют ни­ко­го, или все прут куда-⁠ни­будь ста­дом... (13)  Папа го­во­рит, что это син­дром толпы; он мне это ска­зал после од­но­го про­ис­ше­ствия...

—  (14)  Ка­ко­го?  — спро­сил Федя. (15)  Было по­че­му-⁠то жаль Нилку.

—  (16)  Стыд­но вспо­ми­нать…

—  (17)  Ну, Нил, не вспо­ми­най тогда,  — по­кла­ди­сто ска­за­ла Оля.

—  (18)  Нет, я скажу. (19)  По­то­му что... мне так легче ста­нет... (20)  Это было, когда я жил ещё в ста­ром доме, ко­то­рый на улице Тур­ге­не­ва…

(21)  И пока брели они вот такие, при­уныв­шие, Нилка рас­ска­зал про то, что слу­чи­лось два года назад.

(22)  Рядом с их пя­ти­этаж­кой тя­нул­ся ста­рый квар­тал, и там, в по­ко­сив­шем­ся до­миш­ке, жил ста­рик. (23)  Род­ствен­ни­ки у него или умер­ли, или разъ­е­ха­лись, так что он один хо­зяй­ни­чал как мог. (24)  Жил на пен­сию, ого­род не вска­пы­вал: ви­дать, не было сил и охоты. (25)  Зато од­на­ж­ды  — то ли была это па­мять о дет­стве, то ли про­сто чу­да­че­ство  — начал он среди за­бро­шен­ных гря­док стро­ить иг­ру­шеч­ный город. (26)  Из глины, из гипса, из че­реп­ков и стек­лян­ных оскол­ков. (27)  Ра­бо­тал каж­дый день: кле­пал из про­во­ло­ки узор­ные решётки, лепил и сушил на солн­це кир­пи­чи­ки, скла­ды­вал из них до­ми­ки и кре­пост­ные стены...

(28)  Видно, он, ста­рик этот, был с та­лан­том и кое-что по­ни­мал в ар­хи­тек­ту­ре. (29)  Город  — с при­чуд­ли­вы­ми зда­ни­я­ми, с ры­цар­ским зам­ком по­се­ре­ди­не, с мо­ста­ми через овраг  — вы­рас­тал на за­бро­шен­ном ого­ро­де, как ма­лень­кое чудо. (30)  Спер­ва люди по­сме­и­ва­лись, потом стали сто­ять у низ­кой из­го­ро­ди по­дол­гу, смот­ре­ли уже серьёзно, лю­бу­ясь этой ру­ко­твор­ной кра­со­той, на­шлись и по­мощ­ни­ки из ребят. (31)  Вы­кла­ды­ва­ли же­стя­ны­ми бу­ты­лоч­ны­ми проб­ка­ми свер­ка­ю­щую мо­сто­вую, со­би­ра­ли цвет­ные стёклыш­ки для мо­за­ик, ре­за­ли из крас­но­го пла­сти­ка ку­соч­ки для че­ре­пи­цы...

(32)  И не знал Нилка, не по­ни­мал, от­ку­да у мест­ных маль­чи­шек по­явил­ся «за­го­вор». (33)  В том числе и у тех, кто днём, бы­ва­ло, по­мо­гал ста­ри­ку. (34)  И со­вер­шен­но не­по­сти­жи­мо, по­че­му в этом за­го­во­ре ока­зал­ся Нилка.

—  (35)  При­шли они ко мне в су­мер­ках, по­зва­ли. (36)  Го­во­рят, «тай­ная опе­ра­ция», чтобы ото­мстить за кого-⁠то. (37)  Го­во­рят, ста­рик этот кого-⁠то из ребят оби­дел, на двор не пу­стил... (38)  Все со­бра­лись, сек­рет­но так, будто раз­вед­чи­ки. (39)  Ин­те­рес­но... (40)  Фо­на­ри­ки от­ку­да-то взяли... (41)  К ого­ро­ду под­кра­лись, фо­на­ри­ки вклю­чи­ли  — и давай по го­ро­ду кам­ня­ми, как бом­ба­ми...

(42)  Они то­ро­пят­ся, ки­да­ют, и я тоже начал, будто со мной что-⁠то сде­ла­лось, а потом от моего камня одна башня по­сы­па­лась. (43)  Зна­е­те, будто меня са­мо­го по го­ло­ве! (44)  И тут у меня слов­но глаза от­кры­лись, я как заору: «(45)  Вы что де­ла­е­те, гады!» (46)  За­ре­вел  — и домой... (47)  Папа вы­ско­чил, а там уже ни­ко­го нет. (48)  И по­ло­ви­ны го­ро­да нет... (49)  Папа меня потом всё спра­ши­вал: «(50)  Ну а ты-⁠то зачем пошёл? (51)  Зачем кидал? (52)  Ты же этот город так любил...» (53)  А я толь­ко реву, по­то­му что сам не знаю. (54)  Вот тогда он и рас­ска­зал про син­дром толпы...

—  (55)  А тебя потом ре­бя­та не били?  — не­ре­ши­тель­но спро­сил Федя.  —  (56)  За то, что выдал.

—  (57)  Не-⁠а... (58)  Лучше бы уж били. (59)  А то я мимо того ого­ро­да хо­дить не мог. (60)  Мимо раз­ва­лин... (61)  По­то­му что как пре­да­тель...

—  (62)  Ты же ма­лень­кий был,  — по­пы­та­лась уте­шить его Оля.

—  (63)  Ну да, ма­лень­кий. (64)  Семь с по­ло­ви­ной!..

—  (65)  А ста­рик город не вос­ста­но­вил?  — спро­сил Борис.

—  (66)  Он чинил кое-⁠что. (67)  Но как-⁠то уже не­охот­но. (68)  А та башня, ко­то­рую я… она так и оста­лась… (69)  Потом мы уеха­ли, а ста­рик, го­во­рят, скоро умер... (70)  Может, из-⁠за этого... (71)  И я до сих пор от стыда сго­раю, что был в этой толпе маль­чи­шек, раз­ру­ша­ю­щих чу­дес­ный город, что вёл себя, как они...

* Вла­ди­слав Пет­ро­вич Кра­пи­вин (род. в 1938 году)  — со­вет­ский и рос­сий­ский дет­ский пи­са­тель, автор книг о детях и для детей. Книги Вла­ди­сла­ва Кра­пи­ви­на не­од­но­крат­но пе­ре­из­да­ва­лись в Поль­ше, Че­хо­сло­ва­кии, Бол­га­рии, Гер­ма­нии, Япо­нии, Вен­грии, пе­ре­во­ди­лись на ан­глий­ский, ис­пан­ский, пер­сид­ский и дру­гие языки.

(1)  Федя Кроев и Борис узна­ли друг друга в не­за­па­мят­ные вре­ме­на. (2)  Когда им было по пять лет. (3)  Кро­е­вы пе­ре­еха­ли тогда в ко­опе­ра­тив­ную квар­ти­ру, а Федю пе­ре­ве­ли в дру­гой дет­сад, по­бли­же к но­во­му дому. (4)  Садик ока­зал­ся со­всем не такой, как преж­ний. (5)  Тот был в де­ре­вян­ном доме, уют­ный, с за­кут­ка­ми, где можно было в слу­чае чего по­быть од­но­му. (6)  А здесь  — гро­мад­ные стёкла вме­сто стен, бле­стя­щие жёлтые полы и мно­же­ство вся­ких «нель­зя».

(7)  Ох, как не хо­те­лось Феде идти сюда на сле­ду­ю­щий день. (8)  До горь­ких слёз. (9)  И быть бы этому Фе­ди­но­му дню, по­жа­луй, горше пер­во­го, если бы не новый вопль толпы:

—  (10)  Ре­бя­та, Борь­ка вер­нул­ся!  — и за­пля­са­ли во­круг щуп­ло­го, с ко­лю­чей стриж­кой, маль­чи­ка в ру­баш­ке с яко­ря­ми. (11)  Кто-⁠то про­сто орал и ра­до­вал­ся, кто-⁠то, осме­лев, дал Бо­ри­су щелч­ка. (12)  Борь­ки­ны ко­рич­не­вые глаза бес­по­мощ­но ме­та­лись и на­ко­нец встре­ти­лись со взгля­дом Феди. (13)  И что-⁠то сдви­ну­лось тогда в Фе­ди­ной душе. (14)  Он под­нял с пола за хвост на­дув­но­го уве­си­сто­го кро­ко­ди­ла и, как па­ли­цей, прошёлся по во­пя­щей толпе. (15)  Про­бил­ся к Бо­ри­су, рядом с ним при­жал­ся ло­пат­ка­ми к стене. (16)  И они с Борь­кой молча, без слёз, от­би­ва­лись от друж­но­го кол­лек­ти­ва сред­ней груп­пы. (17)  После этого слу­чая Федя и Борис все­гда дер­жа­лись ря­дыш­ком, вме­сте. (18)  Но на­сто­я­щи­ми дру­зья­ми они в ту пору не сде­ла­лись. (19)  Не успе­ли: в Борь­ки­ну семью при­е­ха­ла с Укра­и­ны на­со­всем ба­буш­ка, и ро­ди­те­ли за­бра­ли Бо­ри­са из дет­са­да.

(20)  Потом Федя и Борис встре­ти­лись, когда уже стали пер­во­класс­ни­ка­ми. (21)  Ока­за­лись они в раз­ных клас­сах, но всё равно быст­рень­ко при­ле­пи­лись друг к другу и ста­ра­лись быть вме­сте на пе­ре­ме­нах. (22)  И даже домой хо­ди­ли вдво­ем, хотя Бо­ри­су при­хо­ди­лось де­лать боль­шой крюк, чтобы про­во­дить Федю.

(23)  В общем, стали они не раз­лей вода: они с Бо­ри­сом жили рядом, хотя каж­дый в своём мире. (24)  Не знали тогда, что мир этот  — один на двоих, Федин и Бо­ри­са. (25)  Имен­но такой, как есть,  — с книж­кой, жуж­жа­ни­ем мо­тор­чи­ков, на­столь­ной лам­пой и ран­ни­ми су­мер­ка­ми в окне... (26)  А потом по­явил­ся слон...

(27)  Слон, сто­я­щий на полке в уни­вер­ма­ге, был раз­ме­ром с котёнка. (28)  Он был кро­шеч­ный, но вы­гля­дел со­вер­шен­но на­сто­я­щим. (29)  Живой ка­за­лась каж­дая скла­доч­ка серой ше­ро­хо­ва­то-⁠зам­ше­вой кожи. (30)  Осмыс­лен­но бле­сте­ли чёрные глаз­ки.

(31)  Федя при­ду­мал слону имя  — Буби. (32)  Иметь Буби у себя ка­за­лось ему не­обык­но­вен­ным сча­стьем. (33)  А сто­и­ло-⁠то сча­стье не такие уж ве­ли­кие день­ги. (34)  Но ро­ди­те­ли еди­но­душ­но объ­яви­ли Фе­ди­но же­ла­ние стран­ной бла­жью.

(35)  И од­на­ж­ды Федя не вы­дер­жал  — без­утеш­но раз­ры­дал­ся при ро­ди­те­лях и при Бо­ри­се. (36)  Ну что же это такое?! (37)  Не­уже­ли со­вер­шен­но никто не может по­нять, как ему нужен этот ма­лень­кий живой слон! (38)  За­бе­ри­те назад, про­дай­те же­лез­ную до­ро­гу, по­да­рен­ную когда-⁠то, возь­ми­те всё, что у него есть, и ку­пи­те Буби! (39)  Ну, не кор­ми­те целый месяц, чтобы сэко­но­мить день­ги...

(40)  Ну, ремнём так ремнём, по­жа­луй­ста... (41)  А потом ку­пи­те Буби?

(42)  Борис во время этого крика и плача, горь­ко­го, без­утеш­но­го, по­ти­хонь­ку исчез. (43)  И по­явил­ся под вечер, когда уже остыв­ший от слёз, но тос­ку­ю­щий Федя сжал­ся в пе­чаль­ном угол­ке между тах­той и кад­кой с фи­ку­сом. (44)  Борис на­хму­рен­но и де­ло­ви­то ска­зал:

—  (45)  Вот, принёс тебе слона...  — и стал раз­во­ра­чи­вать га­зет­ный свер­ток.

(46)  Федя, не веря сво­е­му сча­стью, не­до­вер­чи­во по­дал­ся вперёд. (47)  И... чуть опять не за­ре­вел от об­ма­на. (48)  Борь­кин слон, стран­ное со­зда­ние, по­хо­дил на Буби лишь раз­ме­ром. (49)  Это было су­ще­ство из пла­сти­ли­на, с но­га­ми из берёзовых круг­ляш­ков, с хо­бо­том из ре­зи­но­вой труб­ки, со стек­лян­ны­ми пу­го­ви­ца­ми вме­сто глаз... (50)  Федя гля­нул на это не­ле­пое тво­ре­ние, потом на Бо­ри­са  — даже без обиды, толь­ко с новой го­ре­чью. (51)  Борис всё понял. (52)  Ви­но­ва­то пожал пле­ча­ми:

—  (53)  Я думал, ну хоть такой... (54)  Зато у него глаза горят... (55)  Вот...  —  (56)  Пу­го­ви­цы за­све­ти­лись огонь­ка­ми.  —  (57)  Там лам­поч­ки и ба­та­рей­ка.

—  (58)Дай,  — вдруг со всхли­пом по­про­сил Федя. (59)  От Борь­ки­но­го го­ло­са, от взгля­да что-⁠то сдви­ну­лось у него в душе. (60)  Это было как при пер­вом зна­ком­стве, когда Федя схва­тил кро­ко­ди­ла и они с Бо­ри­сом вдвоём от­ма­хи­ва­лись от толпы... (61)  Он по­са­дил пла­сти­ли­но­во­го зверя себе на ко­ле­ни и стал гла­дить ла­до­нью. (62)  И Борь­ка сел рядом. (63)  И они долго мол­ча­ли в углу за тах­той, глядя, как ми­га­ют жёлтые глаза ма­лень­ко­го слона. (64)  И Федя  — без отчётли­вых мыс­лей, но глу­бо­ким без­оши­боч­ным по­ни­ма­ни­ем  — осо­знал, что преж­нее их при­я­тель­ство с Бо­ри­сом было до этого ве­че­ра лишь вступ­ле­ни­ем к не­раз­рыв­ной друж­бе, ко­то­рая по-⁠на­сто­я­ще­му на­ча­лась толь­ко сей­час, се­год­ня.

* Вла­ди­слав Пет­ро­вич Кра­пи­вин (род. в 1938 году)  — со­вет­ский и рос­сий­ский дет­ский пи­са­тель, автор книг о детях и для детей. Книги Вла­ди­сла­ва Кра­пи­ви­на не­од­но­крат­но пе­ре­из­да­ва­лись в Поль­ше, Че­хо­сло­ва­кии, Бол­га­рии, Гер­ма­нии, Япо­нии, Вен­грии, пе­ре­во­ди­лись на ан­глий­ский, ис­пан­ский, пер­сид­ский и дру­гие языки.

(1)  Костя знал, где ис­кать Чечек. (2)  По хру­стя­щей, под­та­яв­шей тро­пин­ке он прошёл через сад, где ста­рые берёзы и черёмухи по­зва­ни­ва­ли хру­сталь­ны­ми об­ле­де­не­лы­ми вет­ка­ми. (3)  Бур­ный ручей, бе­гу­щий с гор, ни­ко­гда не за­мер­за­ю­щий, шумел и свер­кал среди мол­ча­ли­вых бе­ре­гов. (4)  На вы­со­ком бе­ре­гу ручья, на по­ва­лен­ном бурей де­ре­ве, си­де­ла Чечек. (5)  Костя из­да­ли уви­дел её ша­поч­ку с ма­ли­но­вой ки­сточ­кой. (6)  Она си­де­ла, угрю­мо съёжив­шись, в своём ов­чин­ном по­лу­шуб­ке и, на­су­пив тон­кие брови, со­сре­до­то­чен­но гля­де­ла на отдалённые, го­лу­бе­ю­щие в небе вер­ши­ны. (7)  «Как сне­гирь сидит»,  — усмех­нул­ся Костя; он подошёл и сел на де­ре­во рядом с Чечек.

(8)  Не­сколь­ко се­кунд они молча, без улыб­ки смот­ре­ли друг на друга.

—  (9)  Кен­скин, ты что?  — ска­за­ла Чечек. (10)  И, вспом­нив, как Ко­стин отец при каж­дой встре­че спра­ши­ва­ет: «Ну, Чечек, как твои дела?»  — она, ста­ра­ясь быть веж­ли­вой, спро­си­ла:

—  (11)  Как твои дела, Кен­скин?

—  (12)  Мои дела ни­че­го,  — от­ве­тил Костя, су­ро­во по­гля­ды­вая на неё,  — а вот твои, од­на­ко, ни­ку­да не го­дят­ся.

—  (13)  Ну, а что я сде­ла­ла?  — за­кри­ча­ла Чечек, и смуг­лые щёки её густо по­ро­зо­ве­ли.

—  (14)  Ну, а что? (15)  По­ду­ма­ешь  — со­чи­не­ние! (16)  Что, я его у Лиды укра­ла, что ли?

—  (17)  Укра­ла.

—  (18)  Нет, я её тет­рад­ку об­рат­но по­ло­жи­ла.

—  (19)  Тет­рад­ку по­ло­жи­ла, а её труд, её мысли взяла. (20)  И не при­тво­ряй­ся, будто не по­ни­ма­ешь!

—  (21)  Её мысли?..  — рас­те­рян­но по­вто­ри­ла Чечек.

—  (22)  Да, её мысли. (23)  А зачем? (24)  Разве у тебя своих нет? (25)  У тебя и своих полно. (26)  И вот сей­час Марфа Пет­ров­на чи­та­ет два оди­на­ко­вых со­чи­не­ния! (27)  Придёт в класс, спро­сит: (28)  «Кто у кого спи­сал?» (29)  Ну, что ты тогда ска­жешь? (30)  Вот и придётся перед всем клас­сом при­зна­вать­ся.

—  (31)  При­зна­вать­ся?

—  (32)  Ну да! (33)  И при­зна­ешь­ся. (34)  А как же? (35)  Од­на­ко хо­ро­шо ли это тебе будет?

—  (36)  Со­всем плохо...  — про­шеп­та­ла Чечек.

—  (37)  Ко­неч­но, со­всем плохо,  — ска­зал Костя.  —  (38)  Но то, что ты сде­ла­ла, ещё хуже. (39)  Ну, да ни­че­го, умела спо­ткнуть­ся  — умей и на ноги встать.

(40)  По­мол­чав, Чечек ска­за­ла:

—  (41)  Если бы никто не знал, тогда бы по­луч­ше было. (42)  Прав­да, Кен­скин?

—  (43)  Нет,  — от­ве­тил Костя,  — всё равно так же плохо: со­чи­не­ние-то ведь кра­де­ное. (44)  Чечек опу­сти­ла го­ло­ву и, от­то­пы­рив пух­лые губы, молча пе­ре­би­ра­ла шёлко­вую ма­ли­но­вую ки­сточ­ку, ко­то­рая спа­да­ла ей на плечо.

—  (45)  Зна­ешь что,  — по­ду­мав, ска­зал Костя,  — зайди к Марфе Пет­ров­не и всё ей объ­яс­ни. (46)  И со­всем не­че­го тут си­деть одной: по­дру­ги тебя ищут, так что вста­вай, беги!

(47)  Костя встал, и Чечек вско­чи­ла, хва­тая порт­фель:

—  (48)  Кен­скин, я к Марфе Пет­ров­не пойду и всё рас­ска­жу! (49)  А потом возь­му да новое со­чи­не­ние на­пи­шу  — прав­да, Кен­скин?

(50)  Костя ис­ко­са по­гля­дел на её по­ве­се­лев­шее лицо и чуть-⁠чуть усмех­нул­ся:

—  (51)  Эх ты, бу­рун­дук!

—  (52)  Хо, бу­рун­дук!  — за­сме­я­лась Чечек.  —  (53)  А что, у меня разве на спине по­лос­ки есть? (54)  Меня мед­ведь не гла­дил!

(55)  Чечек, под­пры­ги­вая, по­бе­жа­ла по до­рож­ке. (56)  А Костя шёл мед­лен­но и тёплыми го­лу­бы­ми гла­за­ми за­дум­чи­во гля­дел на синие ку­соч­ки неба, све­тя­щи­е­ся среди об­ла­ков, на скло­ны гор с об­на­жив­ши­ми­ся кам­ня­ми, на тихие лист­вен­ни­цы, ко­то­рые, слов­но творя ве­ли­кую тайну, уже гнали к вер­ши­нам живые соки и го­то­ви­ли ма­те­ри­ал для своих пур­пу­ро­вых ши­ше­чек, чтобы успеть во­вре­мя на­ря­дить­ся и тор­же­ствен­но встре­тить весну.

* Лю­бовь Фёдо­ров­на Во­рон­ко­ва (1906−1976)  — со­вет­ская пи­са­тель­ни­ца, автор мно­гих дет­ских книг и цикла ис­то­ри­че­ских по­ве­стей для детей.

(1)  Три по­дру­ги тесно шли рядом, ка­са­ясь пле­ча­ми друг друга. (2)  При­тих­шие и уми­ро­творённые, они слов­но про­ща­лись с де­ре­вья­ми и по­лян­ка­ми, с лес­ной ти­ши­ной.

(3)  Зина гля­де­ла на жёлтые и крас­ные де­ре­вья, на зелёную гу­стую хвою ёлок, на ко­рич­не­вые и серые ство­лы. (4)  Серд­це было полно без­отчётной, не­яс­ной ра­до­сти. (5)  Как это хо­ро­шо, что они идут по лесу в такой тихий за­кат­ный час! (6)  Хо­ро­шо, что по­дру­ги идут рядом с ней! (7)  И во­об­ще, как всё хо­ро­шо на свете!

(8)  Мысли её пре­рва­ла Маша.

—  (9)  Де­воч­ки,  — ска­за­ла она,  — да­вай­те все­гда дру­жить, а? (10)  Вот так  — креп­ко дру­жить, по­мо­гать друг другу во всём... (11)  И в уро­ках, и в жизни.

—  (12)  Да, и в жизни,  — по­вто­ри­ла Зина.

—  (13)  А как узна­ешь, что слу­чит­ся в жизни?  — за­дум­чи­во, будто глядя куда-то в своё бу­ду­щее, ска­за­ла Фатьма.  —  (14)  Сей­час я вас очень люблю, де­воч­ки.

(15)  А что даль­ше, когда мы вы­рас­тем? (16)  Я не знаю... (17)  Не знаю...

—  (18)  Зна­чит, ты не обе­ща­ешь все­гда дру­жить с нами?  — огорчённо спро­си­ла Зина, всмат­ри­ва­ясь в лицо по­дру­ги.  —  (19)  Ну, так и скажи: не обе­щаю.

(20)  Фатьма, смущённо опу­стив глаза, снова не­ре­ши­тель­но по­вто­ри­ла:

—  (21)  Не знаю. (22)  Сей­час очень вас люблю. (23)  А пока буду лю­бить, до тех пор и дру­жить буду.

—  (24)  А я обе­щаю,  — ска­за­ла Зина.  —  (25)  Ведь мы вось­мой год вме­сте  — в одной школе, в одном клас­се... (26)  И не можем обе­щать?

—  (27)  Я обе­щаю,  — ска­за­ла Маша.

—  (28)  Я обе­щаю тоже!  — раз­дал­ся вдруг сзади голос Та­ма­ры Бе­ло­ку­ро­вой.

(29)  Де­воч­ки удивлённо огля­ну­лись, а Та­ма­ра, раз­няв руки Зины и Фатьмы, втис­ну­лась в се­ре­ди­ну.

—  (30)  Я всё слы­ша­ла,  — ска­за­ла она,  — и я хочу тоже быть с вами.

(31)  Зина не ожи­да­ла этого и не­множ­ко рас­те­ря­лась, по­то­му что Бе­ло­ку­ро­вы при­е­ха­ли в их посёлок не­дав­но, Та­ма­ра пер­вый год учи­лась в их клас­се и по­дру­ги ещё очень мало знали её. (32)  Зине не со­всем нра­ви­лась Та­ма­ра  — де­воч­ка сме­лая в об­ра­ще­нии с лю­дь­ми, не­множ­ко раз­вяз­ная не толь­ко с по­дру­га­ми, но и со взрос­лы­ми. (33)  Чув­ство не­до­ве­рия мельк­ну­ло в душе, од­на­ко Зина тот­час ото­гна­ла это чув­ство: не от­тал­ки­вать же че­ло­ве­ка из-⁠за пу­стя­ков, если этот че­ло­век обе­ща­ет тебе быть дру­гом на всю жизнь!

—  (34)  Де­воч­ки, вы при­ни­ма­е­те меня?  — спро­си­ла Та­ма­ра, глядя по оче­ре­ди на по­друг сво­и­ми быст­ры­ми, чёрными, как уголь­ки, гла­за­ми.

—  (35)  Ра­зу­ме­ет­ся, при­ни­ма­ем!  — живо ото­зва­лась Маша.  —  (36)  Мы очень рады!

—  (37)  Мы рады...  — тихо по­вто­ри­ла Зина.

(38)  А Фатьма про­мол­ча­ла. (39)  Она не знала, рада ли Та­ма­ре, и не ска­за­ла ни­че­го, чтобы не ска­зать не­прав­ды.

(40)  По сто­ро­нам тро­пин­ки под­ни­ма­лись не­по­движ­ные де­ре­вья, среди их ство­лов уже сгу­щал­ся зелёный су­мрак, и ка­за­лось, что лес при­умолк и вни­ма­тель­но слу­ша­ет, о чём го­во­рят де­воч­ки.

—  (41)  Ты всё-⁠таки не обе­ща­ешь?  — на­хму­ри­лась Зина, обер­нув­шись к Фатьме. (42)  Она, как и Фатьма, при­ни­ма­ла всерьёз обе­ща­ние по­друг и сама, также всерьёз, обе­ща­ла быть им вер­ной и по­мо­гать всю жизнь.

—  (43)  Нет,  — по­ка­ча­ла го­ло­вой Фатьма и опу­сти­ла свои гу­стые, изо­гну­тые рес­ни­цы.

—  (44)  Хо­ро­шо, не дружи,  — ска­за­ла Та­ма­ра,  — а мы втроём будем. (45)  Мы обе­ща­ли и будем креп­ко дру­жить, на всю жизнь, прав­да, де­воч­ки?

(46)  Зина была глу­бо­ко огор­че­на, её и Машу за­де­ло по­ве­де­ние Фатьмы: зна­чит, она со­всем не любит своих по­друг и может в любую ми­ну­ту от них от­сту­пить­ся?

—  (47)  Да, прав­да!  — от­ве­ти­ли они Та­ма­ре в один голос.

(48)  Они все три до самой стан­ции шли, дер­жась за руки, а Фатьма шла с ними рядом и ду­ма­ла: пра­виль­но она по­сту­пи­ла или не­пра­виль­но? (49)  И от­ве­ча­ла сама себе: «(50)  Да, пра­виль­но: может быть, я не смогу с кем-ни­будь дру­жить всю жизнь  — надо по­сту­пать чест­но». (51)  Но хоть и чув­ство­ва­ла Фатьма, что по­сту­пи­ла чест­но, на серд­це у неё было тя­же­ло.

* Лю­бовь Фёдо­ров­на Во­рон­ко­ва (1906−1976)  — со­вет­ская пи­са­тель­ни­ца, автор мно­гих дет­ских книг и цикла ис­то­ри­че­ских по­ве­стей для детей.