(1)  Журка опять по­тя­нул­ся к пол­кам и взял самую проч­ную и новую на вид книгу с зо­ло­ты­ми узо­ра­ми на ко­реш­ке. (2)  Это ока­за­лись «Три муш­кетёра»  — ста­рые дру­зья, ко­то­рым Журка об­ра­до­вал­ся, он начал пе­ре­ли­сты­вать стра­ни­цы, раз­гля­ды­вая кар­тин­ки...

(3)  И вдруг уви­дел между стра­ни­ца­ми узкий белый кон­верт. (4)  Ви­ди­мо, де­душ­ка решил, что, если все дру­гие книги по­ка­жут­ся Журке не­ин­те­рес­ны­ми, то «Муш­кетёров» он всё равно про­ли­ста­ет до конца. (5)  Тем же пря­мым по­чер­ком, каким рань­ше дед писал ко­рот­кие по­здрав­ле­ния на от­крыт­ках, на кон­вер­те было вы­ве­де­но: Ю р и к у.

(6)  Журка спер­ва сам не знал, чего ис­пу­гал­ся, хотя нет, не ис­пу­гал­ся, а за­дро­жал от не­по­нят­ной тре­во­ги. (7)  Огля­нул­ся на при­кры­тую дверь, подошёл к окну и, су­ет­ли­во дёргая паль­ца­ми, ото­рвал у кон­вер­та край. (8)  Раз­вер­нул боль­шой тон­кий лист...

(9)  Дед писал чёткими, почти пе­чат­ны­ми бук­ва­ми:

«(10)  Жу­рав­лик! (11)  Книги на этих пол­ках  — тебе. (12)  Это ста­рые муд­рые книги, в них есть душа. (13)  Я их очень любил. (14)  Ты сбе­ре­ги их, род­ной мой, и придёт время, когда они ста­нут тво­и­ми дру­зья­ми. (15)  Я это знаю, по­то­му что помню, как ты слу­шал ис­то­рии о пла­ва­ни­ях Бе­рин­га и Кру­зен­штер­на и как од­на­ж­ды пы­тал­ся со­чи­нить стихи про Га­лак­ти­ку, пом­нишь?

(16)  Малыш мой кры­ла­тый, ты не зна­ешь, как я тебя люблю. (17)  Жаль, что из-⁠за раз­ных не­ле­по­стей мы ви­де­лись так редко. (18)  В эти дни я всё время вспо­ми­наю тебя. (19)  Чаще всего, как мы идём по бе­ре­гу Ка­мен­ки и я рас­ска­зы­ваю тебе про своё дет­ство и боль­шо­го змея. (20)  Про то, как он тащит меня в лёгкой те­леж­ке сквозь лу­го­вую траву, и я вот-⁠вот взле­чу за ним. (21)  Жаль, что так быст­ро обо­рва­лась тон­кая бе­че­ва...

(22)  В дет­стве я уте­шал себя, что змей не упал за лесом, а уле­тел в далёкие края и когда-⁠ни­будь вернётся. (23)  И его бу­ма­га будет пах­нуть солёными брыз­га­ми моря и соком тро­пи­че­ских рас­те­ний. (24)  На­вер­но, по­то­му я к ста­ро­сти и стал со­би­рать эти книги: мне ка­за­лось, что они пах­нут так же.

(25)  И сей­час я остав­ляю всё это тебе, как моему са­мо­му боль­шо­му и на­сто­я­ще­му другу. (26)  Может быть, эти книги по­мо­гут тебе взле­теть.

(27)  Журка, вспо­ми­най меня, ладно? (28)  Ты вспо­ми­най, как мы рас­кле­и­ва­ли в твоём аль­бо­ме марки, го­во­ри­ли о ко­раб­лях и со­звез­ди­ях, а ве­че­ра­ми смот­ре­ли на по­ез­да. (29)  И учись ле­тать вы­со­ко и смело! (30)  Ты су­ме­ешь. (31)  Если тя­же­ло будет  — вы­дер­жишь, если боль­но  — вы­тер­пишь, если страш­но  — пре­одо­ле­ешь. (32)  Самое труд­ное зна­ешь что? (33)  Когда ты счи­та­ешь, что надо де­лать одно, а тебе го­во­рят: делай дру­гое. (34)  И го­во­рят хором, го­во­рят самые спра­вед­ли­вые слова, и ты сам уже на­чи­на­ешь ду­мать: а ведь, на­вер­ное, они и в самом деле правы. (35)  Может слу­чить­ся, что правы. (36)  Но если будет в тебе хоть ка­пель­ка со­мне­ния, если в самой-самой глу­би­не души оста­лась крош­ка уве­рен­но­сти, что прав ты, а не они, делай по-⁠сво­е­му. (37)  Не оправ­ды­вай себя чу­жи­ми пра­виль­ны­ми сло­ва­ми.

(38)  Про­сти меня, я, на­вер­ное, длин­но и не­по­нят­но пишу... (39)  Нет, ты поймёшь, ведь ты у меня слав­ный, ум­ни­ца. (40)  Жаль, что я тебя, ка­жет­ся, боль­ше ни­ко­гда не увижу. (41)  Ни­ко­гда не писал длин­ных писем. (42)  Ни­ко­му. (43)  А те­перь не хо­чет­ся за­кан­чи­вать. (44)  Будто рвётся нить...

(45)  Ви­дишь, какое длин­ное пись­мо на­пи­сал тебе, мой на­сто­я­щий друг, твой дед Юрий Са­ве­льев».

(46)  Журка до­чи­тал пись­мо и сразу, не сдер­жи­ва­ясь, за­пла­кал. (47)  Его ре­за­ну­ли тоска и оди­но­че­ство, ко­то­рые рва­лись из этого пись­ма. (48)  И лю­бовь к нему, к Журке, о ко­то­рой он, ока­зы­ва­ет­ся, и не знал. (49)  И ни­че­го нель­зя уже было сде­лать: ни от­ве­тить лас­кой, ни раз­бить оди­но­че­ства...

* Кра­пи­вин Вла­ди­слав Пет­ро­вич (1938‒2020)  — со­вет­ский и рос­сий­ский дет­ский пи­са­тель.